Жанр: Биография
Биография
...дко.
- Вот жуликов-то, наверно, где! - воскликнул один простодушный парень.Друг
у дружки воруют, наверно?..
Степан засмеялся. И все посмеялись, но с любопытством посмотрели на
Степана.
- Там у нас строго за это,- пояснил Степан.- Там если кого заметют,
враз решку наведут...
Мать и немая тем временем протопили баню на скорую руку, отец сбегал
в лавочку... Кто принес сальца в тряпочке, кто пирожков, оставшихся со
дня, кто пивца-медовухи в туеске - праздник случился нечаянно, хозяева
не успели подготовиться. Сели к столу затемно.
И потихоньку стало разгораться неяркое веселье. Говорили все сразу,
перебивали друг друга, смеялись... Степан сидел во главе стола, поворачивался
направо и налево, хотел еще рассказывать, но его уже плохо слушали.
Он, впрочем, и не шибко старался. Он рад был, что людям сейчас хорошо,
что он им доставил удовольствие, позволил им собраться вместе, поговорить,
посмеяться... И чтоб им было совсем хорошо, он запел трогательную
песню тех мест, откуда только что прибыл:
Прости мне, ма-ать,
За все мои поступки,
Что я порой не слушалась тебя-а!..
На минуту притихли было; Степана целиком захватило чувство содеянного
добра и любви к людям. Он заметно хмелел.
Эх, я думала-а, что тюрьма д это шутка,
И этой шуткой сгубила д я себя-а! -
пел Степан.
Песня не понравилась - не оценили чувства раскаявшейся грешницы, не
тронуло оно их...
- Блатная! - с восторгом пояснил тот самый простодушный парень, который
считал, что в тюрьме - сплошное жулье.- Тихо вы!
- Чо же, сынок, баб-то много сидит? - спросила мать с другого конца
стола.
- Хватает.
И возник оживленный разговор о том, что, наверно, бабам-то там несладко.
- И вить дети небось пооставались.
- Детей - в приюты...
- А я бы баб не сажал! - сурово сказал один изрядно подвыпивший мужичок.Я
бы им подолы на голову - и ремнем!
- Не поможет,- заспорил с ним Ермолай.- Если ты ее выпорол - так? -
она только злей станет. Я свою смолоду поучил раза два вожжами - она мне
со зла немую девку принесла.
Кто-то поднял песню. Свою. Родную,
Оте-ец мой был природный пахарь,
А я работал вместе с им...
Песню подхватили. Заголосили вразнобой, а потом стали помаленьку выравниваться.
...Три дня, три ноченьки старался -
Сестру из плена выруча-ал...
Увлеклись песней - пели с чувством, нахмурившись, глядя в стол перед
собой.
Злодей пустил злодейку пулю,
Уби-ил красавицу сестру-у.
Взошел я на гору крутую,
Село-о родное посмотреть:
Гори-ит, горит село родное,
Гори-ит вся родина-а моя-а!..
Степан крепко припечатал кулак в столешницу.
- Ты меня не любишь, не жалеешь! - сказал он громко.- Я вас всех уважаю,
черти драные! Я сильно без вас соскучился.
У порога, в табачном дыму, всхлипнула гармонь - кто-то предусмотрительный
смотался за гармонистом. Взревели... Песня погибла. Вылезали
из-за стола и норовили сразу попасть в ритм "подгорной". Старались покрепче
дать ногой в половицу.
Бабы образовали круг и пошли и пошли с припевом. И немая пошла и помахивала
над головой платочком. На нее показывали пальцем, смеялись... И
она тоже смеялась - она была счастлива.
- Верка! Ве-ерк! - кричал изрядно подпивший мужичок.- Ты уж тогда
спой, ты спой, чо же так ходить-то! - Никто его не слышал, и он сам смеялся
своей шутке - просто закатывался.
Мать Степана рассказывала какой-то пожилой бабе:
- Кэ-эк она на меня навалится, матушка, у меня аж в грудях сперло. Я
насилу насилу вот так голову-то приподняла да спрашиваю: "К худу или к
добру?" А она мне в самое ухо дунула: "К добру!"
Пожилая баба покачала головой:
- К добру?
- К добру, к добру. Ясно так сказала: к добру, говорит.
- Упредила.
- Упредила, упредила, А я ишо подумай вечером-то: "К какому добру,думаю,-
мне суседка-то предсказала?" Только так подумала, а дверь-то открывается
- и он вот он, на пороге,
- Господи, господи,- прошептала пожилая баба и вытерла концом платка
повлажневшие глаза.- Надо же!
Бабы втащили на круг Ермолая. Ермолай недолго думая пошел вколачивать
одной ногой, а второй только каблуком пристукивал... И приговаривал:
"Оп-па, ат-та, оп-па, ат-та". И вколачивал и вколачивал ногой так, что
посуда в шкафу вздрагивала.
- Давай, Ермил! - кричали Ермолаю,- У тя седня радость большая - шевелись!
- Ат-та, оп-па,- приговаривал Ермолай, а рабочая спина его, ссутулившаяся
за сорок лет работы у верстака, так и не распрямилась, и так он и
плясал - слегка сгорбатившись, и большие узловатые руки его тяжело висели
вдоль тела. Но рад был Ермолай и забыл все свои горести - долго ждал
этого дня, без малого пять лет.
В круг к нему протиснулся Степан, сыпанул тяжкую, нечеткую дробь:
- Давай, тять...
- Давай - батька с сыном! Шевелитесь!
- А Степка-то не изработался - взбрыкивает.
- Он же говорит: им там хорошо было. Жрать давали...
- Там дадут - догонют да еще дадут.
- Ат-та, оп-па!..-приговаривал Ермолай, приноравливаясь к сыну.
Плясать оба не умели, но работали ладно - старались. Людям нравилось,
смотрели на них с удовольствием,
Так гуляли.
Никто потом не помнил, как появился в избе участковый милиционер. Видели
только, что он подошел к Степану и что-то сказал ему. Степан вышел
с ним на улицу. А в избе продолжали гулять: решили, что так надо, наверно,
явиться Степану в сельсовет - оформить всякие там бумаги. Только немая
что-то забеспокоилась, замычала тревожно, начала тормошить отца. Тот
спьяну отмахнулся.
- Отстань, ну тя! Пляши вон.
Вышли за ворота. Остановились.
- Ты что, сдурел, парень? - спросил участковый, вглядываясь в лицо
Степана.
Степан прислонился спиной к воротному столбу, усмехнулся:
- Чудно? Ничего... Бывает.
- Тебе же три месяца сидеть осталось!
- Знаю не хуже тебя... Дай закурить.
Участковый дал ему папиросу, закурил сам.
- Пошли.
- Пошли.
- Может, скажешь дома-то?.. А то хватятся...
- Сегодня не надо - пусть погуляют. Завтра скажешь.
- Три месяца не досидеть и сбежать!.. - опять изумился милиционер. -
Прости меня, но я таких дураков еще не встречал, хотя много повидал всяких.
Зачем ты это сделал?
Степан шагал, засунув руки в карманы брюк, узнавал в сумраке знакомые
избы, ворота, прясла... Вдыхал знакомый с детства терпкий весенний холодок,
задумчиво улыбался.
- А?
- Чего?
- Зачем ты это сделал-то?
- Сбежал-то? А вот-пройтись разок... Соскучился. Сны замучили.
- Так ведь три месяца осталось! - почти закричал участковый.- А теперь
еще пару лет накинут.
- Ничего... Я теперь подкрепился. Теперь можно сидеть. А то меня сны
замучили -каждую ночь деревня снится... Хорошо у нас весной, верно?
- Н-да...- раздумчиво сказал участковый.
Долго шли молча, почти до самого сельсовета.
- И ведь удалось сбежать!.. Один бежал?
- Трое.
- А те где?
- Не знаю. Мы сразу по одному разошлись.
- И сколько же ты добирался?
- Две недели.
- Тьфу!.. Ну, черт с тобой, сиди.
В сельсовете участковый сел писать протокол. Степан задумчиво смотрел
в темное окно. Хмель прошел.
- Оружия нет? - спросил участковый, отвлекаясь от протокола.
- Сроду никакой гадости не таскал с собой,
- Чем же ты питался в дороге?
- Они запаслись-те двое-то...
- А им по сколько оставалось?
- По много...
- Но им-то хоть был смысл бежать, а тебя-то куда черт дернул?
- Ладно, надоело! - обозлился Степан. - Делай свое дело, я ж тебе не
мешаю.
Участковый качнул головой, склонился опять к бумаге. Еще сказал:
- А я, честно говоря, не поверил, когда мне позвонили. Думаю: ошибка
какая-нибудь - не может быть, чтоб на свете были такие придурки. Оказывается,
правда.
Степан смотрел в окно, спокойно о чем-то думал.
- Небось смеялись над тобой те двое-то? - не вытерпел и еще спросил
словоохотливый милиционер.
Степан не слышал его.
Милиционер долго, с любопытством смотрел на него. Сказал:
- А по лицу не скажешь, что дурак.- И продолжал сочинять протокол.
В это время в сельсовет вошла немая. Остановилась на пороге, посмотрела
испуганными глазами на милиционера, на брата...
- Мэ-мм? - спросила брата.
Степан растерялся:
- Ты зачем сюда?
- Мэ-мм?! - замычала сестра, показывая на милиционера.
- Это сестра, что ли? - спросил тот.
- Ну...
Немая подошла к столу, тронула участкового за плечи и, показывая на
брата, руками стала пояснять свой вопрос: "Ты зачем увел его?!"
Участковый понял.
- Он... он,- показал на Степана, - сбежал из тюрьмы! Сбежал! Вот
так!..Участковый показал на окно и показал, как сбегают.- Нормальные люди
в дверь выходят, а он в окно - раз, и ушел. И теперь ему будет...-
Милиционер сложил пальцы в решетку и показал немой на Степана.- Теперь
ему опять вот эта штука будет! Два! - Растопырил два пальца и торжествующе
потряс ими.Два года еще!
Немая стала понимать... И когда она совсем все поняла, глаза ее, синие,
испуганные, загорелись таким нечеловеческим страданием, такая в них
отразилась боль, что милиционер осекся. Немая смотрела на брата. Тот
побледнел и замер - тоже смотрел на сестру.
- Вот теперь скажи ему, что он дурак, что так не делают нормальные
люди...
Немая вскрикнула гортанно, бросилась к Степану, повисла у него на
шее...
- Убери ее, - хрипло попросил Степан. - Убери!
- Как я ее уберу?..
- Убери, гад! - заорал Степан не своим голосом,- Уведи ее, а то я тебе
расколю голову табуреткой!
Милиционер вскочил, оттащил немую от брата... А она рвалась к нему и
мычала. И трясла головой.
- Скажи, что ты обманул, пошутил... Убери ее!
- Черт вас!.. Возись тут с вами, - ругался милиционер, оттаскивая немую
к двери.- Он придет сейчас, я ему дам проститься с вами! - пытался
он втолковать ей.- Счас он придет!..- Ему удалось наконец подтащить ее к
двери и вытолкнуть.- Ну, здорова! - Он закрыл дверь на крючок.- Фу-у...
Вот каких ты делов натворил - любуйся теперь.
Степан сидел, стиснув руками голову, смотрел в одну точку.
Участковый спрятал недописанный протокол в полевую сумку, подошел к
телефону.
- Вызываю машину - поедем в район, ну вас к черту... Ненормальные какие-то.
А по деревне серединой улицы бежала, спотыкаясь, немая и горько плакала.
Она торопилась всем сказать, закричать всем, которые пляшут и не
знают, что брата опять зачем-то хотят увезти. Она торопилась.
Василий Шукшин. Сураз
Спирьке Расторгуеву - тридцать шестой, а на вид - двадцать пять, не
больше. Он поразительно красив: в субботу сходит в баню, пропарится,
стащит с недельную шоферскую грязь, наденет свежую рубаху - молодой бог!
Глаза ясные, умные... Женственные губы ало цветут на смуглом лице. Сросшиеся
брови, как вороньго крыла, размахнулись в капризном изгибе. Черт
его знает!.. Природа, тоже иногда шутит. Ну зачем ему? Он и сам говорит:
"Это мне - до фени". Ему все фени. Тридцать шесть лет - ни семьи, ни хозяйства
настоящего. Знает свое - машинничать да к одиноким бабам по ночам
шастать. Шастает ко всем подряд, без разбора. Ему это - тоже "до фени".
Как назло кому: любит постарше и пострашнее.
- Спирька, дурак ты, дурак, хоть рожу свою пожалей! К кому поперся -
к Лизке корявой, к терке!.. Неужели не совестно?
- С лица воду не пить,- резонно отвечает Спирька.- Она - терка, а душевней
всех вас.
Жизнь Спирьки скособочилась рано. Еще он только был в пятом классе, а
уж начались с ним всякие истории. Учительница немецкого языка, тихая
обидчивая старушка из эвакуированных, пристально рассматривая Спирьку,
говорила с удивлением:
- Байрон!.. Это поразительно, как похож!
Спирька возненавидел старушку.
Только подходило "Анна унд Марта баден", у него болела душа - опять
пойдет: "Нет, это поразительно!.. Вылитый маленький Байрон". Спирьке это
надоело. Однажды старушка завела по обыкновению:
- Невероятно, никто не поверит: маленький Бай...
- Да пошла ты к... - И Спирька загнул такой мат, какого постеснялся
бы пьяный мужик.
У старушки глаза полезли на лоб. Она потом говорила:
- Я не испугалась, нет, я была санитаркой в четырнадцатом году, я
много видела и слышала... Но меня поразило: откуда он-то знает такие
слова?! А какое прекрасное лицо!.. Боже, какое у него лицо - маленький
Байрон!
"Байрона" немилосердно выпорола мать. Он отлежался и двинул на фронт.
В Новосибирске его поймали, вернули домой. Мать опять жестоко избила
его... А ночью рвала на себе волосы и выла над сыном; она прижила
Спирьку от "проезжего молодца" и болезненно любила и ненавидела в нем
того молодца: Спирька был вылитый отец, даже характером сшибал, хоть в
глаза не видал его.
В школу он больше не пошел, как мать ни билась и чем только ни лупила.
Он пригрозил, что прыгнет с крыши на вилы. Мать отступилась. Спирька
пошел работать в колхоз.
Рос дерзким, не слушался старших, хулиганил, дрался... Мать вконец
измучилась с ним и махнула рукой:
- Давай, может, посадют.
И правда, посадили. После войны. С дружком, таким же отпетым чухонцем,
перехватили на тракте сельповскую телегу из соседнего села, отняли
у возчика ящи водки... Справились с мужиком! Да еще всыпали ему. Сутки
гуляли напропалую у Спирькиной "марухи"... И тут их накрыла милиция.
Спирька успел схватить ружье, убежал в баню, и его почти двое суток не
могли взять - отстреливался. К нему подсылали "маруху" его, Верку-тараторку,
- уговорить сдаться добром. Шалаболка Верка, тайком, под подолом,
отнесла ему бутылку водки и патронов. Долго была там с ним.. Вышла и
объявила гордо:
- Не выйдет к вам!
Спирька стрелял в окошечко и пел:
Врагу не сдается наш гордый "Варяг",
Пощады никто не желает!
- Спирька, каждый твой выстрел - лишний год! - кричали ему.
- Считайте - сколько?! - отвечал Спирька. И из окошечка брызгал стремительный
длинный огонь, гремело. Потом он протрезвился, смертельно захотел
спать... Выкинул ружье и вышел.
Пять лет "пыхтел".
Пришел - такой же размашисто-красивый, дерзкий и такой же неожиданно
добрый. Добротой своей он поражал, как и красотой. Мог снять с себя последнюю
рубаху и отдать - если кому нужна. Мог в свой выходной поехать в
лес, до вечера пластаться там, а к ночи привезти машину дров каким-нибудь
одиноким старикам. Привезет, сгрузит, зайдет в избу.
- Да чего бы тебе, Спиренька, андел ты наш?.. Чего бы тебе за это? -
суетятся старики.
- Стакан водяры.- И смотрит с любопытством.- Что, ничего я мужик.
Пришел Спирька из тюрьмы... Дружков - никого, разъехались, "марухи"
замуж повыходили. Думали, уедет и он. Он не уехал. Малость погулял, отдал
деньги матери, пошел шоферить. Так жил Спирька.
В село Ясное приехали по весне два новых человека, учителя: Сергей
Юрьевич и Ирина Ивановна Зеленецкие - муж и жена. Сергей Юрьевич - учитель
физкультуры, Ирина Ивановна - пения.
Сергей Юрьевич - невысокий, мускулистый, широченный в плечах... Ходил
упружисто, легко прыгал, кувыркался; любо глядеть, как он серьезно, с
увлечением проделывал упражнения на турнике, на брусьях, на кольцах... У
него был необычайно широкий добрый рот, толстый, с нашлепкой нос и редкие,
очень белые, крупные зубы.
Ирина Ивановна - маленькая, бледненькая, по-девичьи стройная. Ничего
вроде бы особенного, а скинет в учительской плащик, пройдет, привстанет
на цыпочки, чтобы снять со шкафа тяжелый аккордеон,- откуда ладность
явится, изящность. Невольно засматривались на нее.
Такая-то пара (было им по тридцать - тридцать два года) приехала в
Ясное в хорошие теплые дни в конце апреля. Их поселили в большом доме, к
старикам Прокудиным.
Первым, кто пришел навестить приезжих, был Спирька, Он и раньше всегда
ходил к новым людям. Придет, посидит, выпьет с хозяевами (кстати сказать,
Спирька, хоть пил, допьяна напивался редко), поговорит и уйдет.
Было под вечер. Спирька умылся, побрился, надел выходной костюм и пошел
к Прокудиным.
- Пойду гляну, что за люди,- сказал матери.
Старики Прокудины вечеряли.
- Садись, Спиридон, похлебай.- Спирька иногда помогал старикам, они
любили его и жалели.
- Спасибо, я из-за стола. Дома ваши квартиранты?
- Там.- Старик кивнул на дверь горницы.- Укладываются.
- Как они?
- Ничо, уважительные. Сыру с колбасой вот дали. Садись, попробуй?
Спирька качнул головой, пошел в горницу. Стукнул в дверь:
- Можно?
- Войдите! - пригласили за дверью.
Спирька вошел,
- Здравствуйте!
- Здравствуйте! - сказали супруги. И невольно засмотрелись на
Спирьку. Так было всегда.
Спирька пошел знакомиться.
- Спиридон Расторгуев.
- Сергей Юрьевич.
- Ирина Ивановна. Садитесь, пожалуйста.
Пожимая теплую маленькую ладошку Ирины Ивановны, Спирька открыто, с
любо пытством оглядел всю ее, Ирина Ивановна чуть поморщилась от рукопожатия,
улыбнулась, почему-то поспешно отняла руку, поспешно повернулась,
пошла за стулом.. Несла стул, смотрела на Спирьку не то что удивленная -
очень заинтересованная
Спирька сел.
Сергей Юрьевич смотрел на него.
- С приездом,- сказал Спирька.
- Спасибо.
- Пришел попроведать,- пояснил гость.- А то пока наш народ раскачается,
засохнуть можно.
- Необщительный народ?
- Как везде: больше по своим углам.
- Вы здешний?
- Здешний. Чалдон.
- Сережа, я сготовлю чего-нибудь?
- Давай! - охотно откликнулся Сережа и опять весело посмотрел на
Спирьку.- Вот со Спиридоном и отпразднуем наше новоселье.
- Стаканчик можно пропустить,- согласился Спирька.- Откуда будете?
- Не очень далеко.
Ирина Ивановна пошла в комнату стариков; Спирька проводил ее взглядом.
- Как жизнь здесь? - спросил Сергей Юрьевич.
- Жизнь...- Спирька помолчал, но не искал слова, а жалко вдруг стало,
что не будет слышать, как он скажет про жизнь, эта маленькая женщина,
хозяйка.Человек, он ведь как: полосами живет. Полоса хорошая, полоса
плохая...- Нет, не хотелось говорить.- А зачем она пошла-то? Сказать
старикам, они сделают, что надо.
- Зачем же? Она сама хозяйка. Так какая же у вас теперь полоса?
- Так-середка на половинке. Ничего вообще-то... - Ну решительно не
хотелось говорить, пока она там готовит эту дурацкую закуску.- Закурить
можно?
- Курите,
- Учительствовать?
- Да.
- Она по кому учитель?
- По пению.
- Что, поет хорошо? - оживился Спирька.
- Поет...
- Может, споет нам?
- Ну... попросите, может, споет.
- Пойду скажу старикам... Зря она там!
И Спирька вышел из горницы.
Вернулись вместе - Ирина Ивановна и Спирька, Ирина Ивановна несла на
тарелочке сыр, колбасу, сало...
- Я согласилась не делать горячего,- сказала она.
- Хорошо, что согласилась.
- Да на кой оно!..- чуть не сорвался Спирька на привычное определение.Милое
дело - огурец да кусок сала! Верно? - Спирька глянул на хозяина.
- Тебе лучше знать,- резковато сказал Сергей Юрьевич,
Спирьку обрадовало, что хозяин перешел на "ты" - так лучше. Он не заметил,
как переглянулись супруги: ему стало хорошо. Сейчас - стаканчик
водки, а там видно будет.
Вместо водки на столе появился коньяк.
- Я сразу себе стакан, потом - ша: привык так. Можно?
Спирьке любезно разрешили.
Спирька выпил коньяк, взял маленький кусочек колбасы...
- Вот... - поежился, - Достали слой вечной мерзлоты, как говорят.
Супруги выпили по рюмочке. Спирька смотрел, как вздрагивало нежное
горлышко женщины. И - то ли коньяк так сразу, то ли кровь - кинулось
что-то тяжелое, горячее к сердцу. До зуда в руках захотелось потрогать
это горлышко, погладить. Взгляд Спирьки посветлел, поумнел... На душе
захорошело.
- Мечтяк коньячишко,- похвалил он.- Дорогой только.
Сергей Юрьевич засмеялся; Спирька не замечал его.
- Милое дело - самогон, да? - спросил Сергей Юрьевич.- Дешево и сердито.
"Что бы такое рассказать веселое?" - думал Спирька.
- Самогон теперь редко,- сказал он,- Это в войну...- И вспомнились
далекие трудные годы, голод, непосильная, недетская работа на пашне... И
захотелось обо всем этом рассказать весело. Он вскинул красивую голову,
в упор посмотрел на женщину, улыбнулся:
- Рассказать, как я жил?
Ирина Ивановна поспешно отвела от него взгляд, посмотрела на мужа.
- Расскажи, расскажи, Спиридон,- попросил Сергей Юрьевич.- Это интересно
- как ты жил.
Спирька закурил.
- Я - сураз,- начал он.
- Как это? - не поняла Ирина Ивановна.
- Мать меня в подоле принесла. Был в этих местах один ухарь. Кожи по
краю ездил собирал, заготовитель. Ну, заодно и меня заготовил,
- Вы знаете его?
- Ни разу не видал, Как мать забрюхатела, он к ней больше глаз не казал.
А потом его за что-то арестовали - и ни слуху ни духу, Наверно,
вышку навели. Ну, и стал я, значит, жить-поживать...- И так же резко,
как захотелось весело рассказать про свою жизнь, так-сразу-расхотелось,
Мало веселого... Про лагерь, что ли? Спирька посмотрел на Ирину Ивановну,
и в сердце опять толкнулось неодолимое желание: потрогать горлышко
женщины, погладить.
Он поднялся.
- Мне в рейс. Спасибо за угощение.
- Ночью в рейс? - удивилась Ирина Ивановна.
- У нас бывает. До свиданья. Я к вам еще приду.
Спирька, не оглянувшись, вышел из горницы,
- Странный парень,- сказала жена после некоторого молчания.
- Красивый, ты хотела сказать?
- Красивый, да.
- Красивый... Знаешь, он влюбился в тебя.
- Да?
- И тебя, кажется, поскребло по сердцу. Поскребло?
- С чего ты взял?
- По скребло-о.
- Тебе хочется, чтобы поскребло?
- А что?.. Только... не получится у тебя.
Женщина посмотрела на мужа.
- Испугаешься,- сказал тот.- Для этого нужно мужество.
- Перестань,- сказала жена серьезно.- Чего ты?
- Мужество и, конечно, сила,- продолжал муж,- Надо, так сказать, быть
в фс ме. Вот он - сумеет. Между прочим, он сидел в тюрьме.
- Почему ты решил?
- Не веришь? Иди спроси у стариков.
- Если тебе нужно, иди спрашивай,
- А что?
Муж вышел к старикам.
Через пять минут вернулся... И с наигранной торжественностью объявил:
- Пять лет! В лагерях строгого режима. За грабеж.
Отсыревший к вечеру, прохладный воздух хорошо свежил горячее лицо.
Спирька шел, курил. Захотелось вдруг, чтоб ливанул дождь - обильный,
чтоб резалось небо огневыми зазубринами, гремело сверху... И тогда бы -
заорать, что ли.
Спирька направился в очередное "логово" - к Нюре Завьяловой.
Стукнул в окно.
- Ну? - недовольно спросила заспанная Нюра, смутно, белым пятном маяча
окном.
Спирька молчал, думал про Нюру: один раз, в войну, когда Нюре было
двадцать три и она была вдовой с двумя маленькими ребятишками, Спирька
(ему тогда шел четы надцатый) ночью сбросил с воза в огород к ней мешок
зерна (ехали обозом в город молоть). Нюре стукнул вот в это, кажется,
окно и сказал торопливо;
- Найди в огороде, у бани... Спрячь подальше!
А когда через два дня, тоже ночью, пришел к Нюре, она накинулась на
него:
- Ты што, Спирька, змей полосатый, в тюрьму меня захотел посадить?!
Сам хочешь сытый ходить, а к другим подбрасываешь?..
Спирька опупел.
- Да не себе я, чего ты разоралась-то!
- Кому же?
- Тебе. Им же исть надо! - Про детей Нюриных. - Голодные же сидят...
Нюра заревела коровой, бросилась обнимать Спирьку. Спирька, расстроенный,
матерился.
- Ну, и вот!.. Будешь им в ступке толочь да лепешки в золе печь -
вкуснятина, сил нет...
Вот что вспомнилось вдруг.
- Чего стоишь-то? - спросила Нюра. - Дверь открыта... Стариков не
разбуди.
Спирька стоял. Было в его характере какое-то жестокое любопытство:
что она сейчас будет делать?
- Спирька!.. Ну, чего ты?
Молчание,
- Иди, что ли?
Молчание.
- Дурак заполошный... Разбудит, а потом начинает... Ну и иди к черту!
- Нюра пошла к кровати,
Спирька неслышно прокрался по прихожей избе, где храпели старики Нюрины,
и очутился в горнице,
- Чего выкобениваешься-то?
Спирьке нестерпимо стало жаль Нюру... Какого черта, действительно?
Лучше не приходить тогда.
- Все, Нюрок, спим.
Через три дня, вечером, Спирька пошел к Прокудиным. Квартирантов не
было дома. Спирька побеседовал пока со стариками. Рассказал, что одному
солдату явилась земная божья мать...
Пришла Ирина Ивановна. Одна. Свеженькая: внесла в избу прохладу вечерней
весенней улицы. Удивилась и, как показалось Спирьке, обрадовалась.
Спокойный, решительный, Спирька прошел в горницу.
- Букетик,- предложил он, И подал женщине кроваво-красный пылающий
букетик жарков.
- Ах!.. - обрадовалась женщина, - Ах, какие они! Как они называются?
Я таких никогда не видела...
- Жарки. - В груди у Спирьки весело зазвенело. Так бывало, когда
предстояло драться или обнимать желанную женщину, Он не скрывал любви,-
Я вам теперь часто буду такие привозить.
- Да нет, зачем же?.. Это ведь труд лишний...
- Ох,- скокетничал Спирька,- труд! Мимо езжу, их там хоть литовкой
коси...- Спирька подумал, что хорошо все-таки, что он красивый. Другого
давно бы уж поперли, и все. Он улыбался, ему было легко.
Женщина тоже засмеялась и смутилась, Спирька наслаждался: как в знойный-знойный
день пил из ключа студеную воду, погрузив в нее все лицо.
Пил и пил - и по телу огоньком разливался томительный жар. Он взял женщину
за руку... Как во сне! - только бы не просыпаться.
Женщина хотела отнять руку... Спирька не выпустил.
- Зачем вы?.. Не нужно.
- Почему не нужно? - Все, что умел Спирька, все, что безотказно всегда
действовало на других женщин, все хотел бы он обрушить сейчас на это
дорогое, слабое существо. Он молил в душе; "Господи, помоги! Пусть она
не брыкается!" Он повлек к себе женщину... Он видел, как расширились ее
близкие удивленные глаза. Теперь - чтоб не дрогнула, не ослабла рука...
"Господи, мне больше пока ничего не надо - поцелую, и все". И поцеловал.
И погладил белое нежное горлышко... И еще поцелова мягкие податливые
губы. И тут вошел муж... Спирька не слышал, как он вошел. Увидел,
как вскинулась голова женщины и испуг плеснулся в ее глазах... Спирька
услышал за спиной насмешливый голос:
- Те же. И муж.
Спирька отпустил женщину. Не было ни стыдно, ни страшно. Жалко было.
Такая досада взяла на этого опрятного, подтянутого, уверенного человека...
Хозяин пришел. И все у них есть, у дьяволов, везде
...Закладка в соц.сетях
