Жанр: Биография
Биография
Василий Шукшин.
Рассказы
Чередниченко и цирк
Приезжий
В профиль и анфас
Беседы при ясной луне
Критики
Заревой дождь
Горе
Хозяин бани и огорода
Космос, нервная система и шмат сала
Крепкий мужик
Мастер
Материнское сердце
Мой зять украл машину дров
Одни
Осенью
Срезал
Солнце, старик и девушка
Степка
Сураз
Упорный
Вянет, пропадает
Верую!
Волки!
Жена мужа в Париж провожала
Алеша Бесконвойный
Василий Шукшин. Чередниченко и цирк
В южный курортный городок приехал цирк.
Плановик Чередниченко отдыхал в том городке, устроился славно,
чувствовал себя вольготно, даже слегка обнаглел - делал выговор продавщицам
за теплое пиво. В субботу вечером Чередниченко был в цирке.
На следующий день, в воскресенье, в цирке давали три представления, и
Чередниченко ходил на все три.
Он от души смеялся, когда смуглый длинноволосый клоун с нерусской фамилией
выкидывал разные штуки, тревожился, когда молодой паренек в красной
рубахе гонял по арене, отгороженной от зрителей высокой клеткой,
семь страшных львов, стегал их бичом... Но не ради клоуна и не ради
страшных львов ухлопал Чередниченко шесть рублей, нет, не ради львов.
Его глубоко взволновала девушка, которая открывала программу. Она взбиралась
по веревке высоко вверх и там под музыку крутилась, вертелась,
кувыркалась...
Никогда еще в своей жизни Чередниченко так не волновался, как волновался,
наблюдая за гибкой, смелой циркачкой. Он полюбил ее. Чередниченко
был холост, хоть разменял уже пятый десяток. То есть он был когда-то женат,
но что-то такое получилось у них с женой - разошлись. Давно это было,
но с тех пор Чередниченко стал - не то что презирать женщин,- стал
спокоен и даже несколько насмешлив с ними. Он был человек самолюбивый и
честолюбивый, знал, что к пятидесяти годам станет заместителем директора
небольшой мебельной фабрики, где теперь работал плановиком. Или, на худой
конец, директором совхоза. Он заканчивал сельхозинститут заочно и
терпеливо ждал. У него была отличная репутация... Время работало на него.
"Буду замдиректора, будет все - и жена в том числе".
В ночь с субботы на воскресенье Чередниченко долго не мог заснуть,
курил, ворочался... Забывался в полусне, и мерещилось черт знает что -
маски какие-то, звучала медная музыка циркового оркестрика, рычали
львы... Чередниченко просыпался, вспоминая циркачку, и сердце болело,
ныло, точно циркачка была уже его женой и изменяла ему с вертлявым клоуном.
В воскресенье циркачка доконала плановика. Он узнал у служителя цирка,
который не пускал посторонних к артистам и львам, что та циркачка -
из Молдавии, зовут Ева, получает сто десять рублей, двадцать шесть лет,
не замужем.
С последнего представления Чередниченко ушел, выпил в ларьке два стакана
красного вина и пошел к Еве. Дал служителю два рубля, тот рассказал,
как найти Еву. Чередниченко долго путался под брезентовой крышей в
каких-то веревках, ремнях, тросах... Остановил какую-то женщину, та сказала,
что Ева ушла домой, а где живет, она не знала. Знала только, что
где-то на частной квартире, не в гостинице. Чередниченко дал служителю
еще рубль, попросил, чтобы он узнал у администратора адрес Евы. Служитель
узнал адрес. Чередниченко выпил еще стакан вина и пошел к Еве на
квартиру. "Адам пошел к Еве",- пошутил сам с собой Чередниченко. Он был
человек не очень решительный, знал это и сознательно подгонял себя куда-то
в гору, в гору, на улицу Жданова - так, ему сказали, надо идти.
Ева устала в тот день, готовилась ко сну.
- Здравствуйте! - приветствовал ее Чередниченко, ставя на стол бутылку
"Кокура". Он за дорогу накрутил себе хвоста - заявился смелый и решительный.-
Чередниченко Николай Петрович. Плановик. А вас зовут Ева. Правильно?
Ева была немало удивлена. Обычно поклонники ее не баловали. Из всей
их труппы поклонники осаждали троих-четверых: смуглого клоуна, наездницу
и - реже - сестер Геликановых, силовых акробаток.
- Я не помешал?
- Вообще-то, я спать готовлюсь... Устала сегодня. А что? Я немножко
не понимаю...
- Да, сегодня у вас денек... Скажите, а вот этот оркестр ваш, он не
мешает вам?
- Нет.
- Я бы все-таки несколько поубавил его: на нервы действует. Очень
громко, куда к шутам...
- Нам ничего... Привыкли.
Чередниченко отметил, что вблизи циркачка не такая уж красавица, и
это придало ему храбрости. Он серьезно задумал отвезти циркачку к себе
домой, жениться.
Что она была циркачкой, они скроют, никто знать не будет.
- Вы не позволите предложить вам?..- Чередниченко взялся за бутылку.
- Нет, нет,- твердо сказала Ева.- Не пью.
- Совсем?
- Совсем.
- Нисколько-нисколько?
- Нисколько.
Чередниченко оставил бутылку в покое.
- Проба пера,- к чему-то сказал он.- Я сам выпиваю очень умеренно. У
меня есть сосед, инженер-конструктор... Допивается до того, что опохмелиться
утром рубля нет. Идет чуть свет в одних тапочках, стучит в ворота.
У меня отдельный дом из четырех комнат, ну, калитку, естественно, на
ночь закрываю на запор, "Николай Петрович, дай рубль".- "Василий,- говорю,-
Мартыныч, дорогой, не рубля жалко - тебя жалко. Ведь на тебя смотреть
тяжело - с высшим образованием человек, талантливый инженер, говорят...
До чего же ты себя доведешь!"
- Но рубль-то даете?
- А куда денешься? Он, вообще-то, всегда отдает. Но действительно, не
денег этих жалко, я достаточно зарабатываю, у меня оклад сто шестьдесят
рублей да премиальные... вообще, находим способы. Не в рубле дело, естественно.
Просто тяжело глядеть на человека. В чем есть, в том и в магазин
идет... Люди смотрят... У меня у самого скоро высшее образование
будет - это же должно как-то обязывать, так я понимаю. У вас высшее?
- Училище.
- Мгм.- Чередниченко не понял - высшее это или не высшее. Впрочем,
ему было все равно. По мере того как он излагал сведения о себе, он все
больше убеждался, что тут не надо долго трясти кудрями - надо переходить
к делу.А родители у вас есть?
- Есть. Зачем вам все это?
- Может быть, все-таки пригубите? С наперсток?.. Мм? А то мне неловко
одному.
- Наливайте - с наперсток.
Выпили. Чередниченко выпил полстаканчика. "Не перебрать бы",- подумал.
- Видите ли, в чем дело, Ева... Ева?..
- Игнатьевна.
- Ева Игнатьевна.- Чередниченко встал и начал ходить по крошечной
комнате - шаг к окну, два шага к двери и обратно.- Сколько вы получаете?
- Мне хватает,
- Допустим. Но в один прекрасный... простите, как раз наоборот - в
один какой-нибудь трагичный день вы упадете оттуда и разобьетесь...
- Слушайте, вы...
- Нет, послушайте вы, голубушка, я все это прекрасно видел и знаю,
чем все это кончится - эти аплодисменты, цветы...- Ужасно понравилось
Чередниченко вот так вот ходить по комнатке и спокойно, убедительно доказывать:
нет, голубушка, ты еще не знаешь жизни. А мы ее, матушку,
как-нибудь изучили - со всех сторон. Вот кого ему не хватало в жизни -
такой вот Евы - Кому вы потом будете нужна? Ни-ко-му.
- Зачем вы пришли? И кто вам дал адрес?
- Ева Игнатьевна, я буду с вами напрямик - такой характер. Я человек
одинокий, положение в обществе занимаю хорошее, оклад, я вам уже сказал,
до двухсот в целом. Вы тоже одиноки... Я второй день наблюдаю за вами -
вам надо уходить из цирка. Знаете, сколько вы будете получать по инвалидности?
Могу прикинуть...
- Вы что? - спросила Ева Игнатьевна.
- У меня большой дом из лиственницы... Но я в нем один. Нужна хозяйка...
То есть нужен друг, нужно кому-то согреть этот дом. Я хочу, чтобы
в этом доме зазвенели детские голоса, чтобы в нем поселился мир и покой.
У меня четыре с половиной тысячи на книжке, сад, огород... Правда, небольшой,
но есть где отвести душу, покопаться для отдыха. Я сам из деревни,
люблю в земле копаться. Я понимаю, что говорю несколько в резонанс
с вашим искусством, но, Ева Игнатьевна... поверьте мне; это же не
жизнь, как вы живете. Сегодня здесь, завтра там... ютитесь вот в таких
комнатушках, питаетесь тоже... где всухомятку, где на ходу. А годы
идут...
- Вы что, сватаете меня, что ли? - никак не могла понять циркачка.
- Да, я предлагаю вам поехать со мной.
Ева Игнатьевна засмеялась.
- Хорошо! - воскликнул Чередниченко.- Не надо мне верить на слово.
Хорошо. Возьмите на неделю отпуск за свой счет, поедемте со мной - посмотрите.
Посмотрите, поговорите с соседями, сходите на работу... Если я
хоть в чем-нибудь обманул вас, я беру свои слова назад. Расходы - туда и
обратно - беру на себя. Согласны?
Ева Игнатьевна долго, весело смотрела на Чередниченко. Тот открыто,
тоже весело, даже игриво принял ее взгляд... Ему нравилось, как он
действует: деловито, обстоятельно и честно.
- Мне сорок второй год, забыл вам сказать. Кончаю сельхозинститут заочно.
Родни мало осталось, никто докучать не будет. Подумайте, Ева. Я не
с бухты-барахты явился к вам... Не умею я говорить красивые слова, но
жить будем душа в душу. Я уже не мальчишка, мне теперь - спокойно трудиться
и воспитывать детей. Обещаю окружить вас заботой и вниманием.
Ведь надоела вам эта бездомная жизнь, эта багема...
- Богема.
- А?
- Бо-ге-ма. Через "о",
- Ну, какая разница? Суть-то одна. Разная, так сказать, по форме, но
одинаковая по содержанию. Мне хочется уберечь вас от такой жизни, хочется
помочь.... начать жизнь морально и физически здоровую.- Чередниченко
сам проникался к себе уважением - за высокое, хоть негромкое благородство,
за честность, за трезвый, умный взгляд на жизнь свою и чужую.
Он чувствовал себя свободно.- Допустим, что вы нашли себе какого-нибудь
клоуна - помоложе, возможно, поинтересней... Что дальше? Вот так вот кочевать
из города в город? О детях уже говорить не приходится! Им что!..-
Чередниченко имел в виду зрителей.- Посмеялись и разошлись по домам - к
своим очагам. Они все кому-то нужны, вы - снова в такую вот, извините,
дыру - никому вы больше не нужны. Устали вы греться у чужого огня! (Эту
фразу он заготовил заранее.) Я цитирую. И если вы ищете сердце, которое
бы согрело вас,- вот оно.- Чередниченко прижал левую руку к груди. Он
чуть не заплакал от нахлынувших чувств и от "Кокура". Долго было бы
рассказывать, какие это были чувства... Было умиление, было чувство превосходства
и озабоченности сильного, герой, и жертва, и учитель жили в
эти минуты в одном Чередниченко. Каким-то особым высшим чутьем угадал
он, что больше так нельзя, дальше будет хуже или то же самое... Надо
уходить.- Не буду больше утомлять вас - ухожу. Ночь вам на размышления.
Завтра вы оставите записку вашему служителю... такой, с бородавкой, в
шляпе...
- Знаю.
- Вот, оставьте ему записку - где мы встретимся.
- Хорошо, оставлю.
Чередниченко пожал крепкую ладонь циркачки, улыбнулся, ласково и
ободряюще тронул ее за плечо:
- Спокойной... простите, наоборот, - неспокойной ночушки.
Циркачка тоже улыбалась:
- До свидания.
"Не красавица, но очень, очень миловидная,- подумал Чередниченко.-
Эти усики на губе, черт их возьми).. пушочек такой... в этом что-то
есть. Говорят -темпераментные".
Чередниченко вышел на улицу, долго шел какими-то полутемными переулками
- наугад. Усмехался, довольный. "Лихо работаешь, мужик,- думал о
себе.Раз-два - и в дамки".
Потом, когда вышел на освещенную улицу, когда вдосталь налюбовался
собой, своей решительностью (она просто изумила его сегодня, эта решительность),
он вдруг ни с того ни с сего подумал: "Да, но как-то все
ужасно легко получилось. Как-то уж очень... Черт ее знает, конечно, но
не оказаться бы в дурацком положении. Может, она у них на самом плохом
счету, может, ее... это... того... Не узнал ничего, полетел сватать.
Хоть бы узнал сперва!" С одной стороны, его обрадовало, что он с таким
блеском сработал, с другой... очень вдруг обеспокоила легкость, с какой
завоевалось сердце женщины. То обстоятельство, что он, оказывается, умеет
действовать, если потребуется, навело его на мысль: а не лучше ли - с
такой-то напористостью - развернуться у себя дома? Ведь есть же и там
женщины... не циркачки. Есть одна учительница, вдова, красавица, степенная,
на хорошем счету. Почему, спрашивается, так же вот не прийти к ней
вечерком и не выложить все напрямик, как сегодня? Ведь думал он об этой
учительнице, думал, но страшился. А чего страшился? Чего страшиться-то?
"Так-так-так...- Чередниченко прошел вдоль приморской улицы до конца,
до порта, повернул назад. Хуже нет, когда в душу вкралось сомнение!
Тем-то, видно, и отличаются истинно сильные люди: они не знают сомнений.
Чередниченко грызло сомнение.- Скрыть, что она циркачка, конечно, можно,
только... А характер-то куда деваешь? Его же не скроешь. Замашки-то циркаческие,
они же останутся. Ведь он у нее уже сложился, характер,совершенно
определенный, далекий от семейных забот, от материнства, от уюта.
Ну, обману я людей, скажу, что она была, допустим, администраторша в
гостинице... Но себя-то я не обману! На кой черт себя-то обманывать?!
Ведь она, эта преподобная Ева, столько, наверно, видела-перевидела этих
Адамов, сколько я в уме не перебрал баб за всю жизнь. Она, наверно, давала
жизни... с этим своим пушком на губе.- Уже теперь не сомнение, а
раскаяние и злость терзали Чередниченко. Он ходил вдоль приморской улицы,
сжав кулаки в карманах пиджака, долго ходил, не глазел на встречных
женщин, весь ушел в думы. "Так, так, так... Значит, обрадовался - сразу
покорил! А она, наверно, счас богу молится: нашелся один дурак, замуж
взять хочет. А то - будь она на хорошемто счету - не нашелся бы никто до
двадцати шести лет! Эка... Вывез Николай Петрович царевну из-за синих
морей, елки зеленые! Все с ней: "поматросил да бросил", а один долдон в
жены себе определил. А потом выяснится, что она рожать не может. Или хуже:
переспит с кем-нибудь, забеременеет, а скажет - от меня. И нечего ее
винить, у нее это как алкоголизм: потребность выработалась - обновлять
ощущения. А начни потом разводиться, она потребует полдома... Иди доказывай
потом судьям, что я ее... с канатов снял. Можно сказать, разгреб
кучу-мала и извлек из-под самого низа... сильно помятую драгоценность,-
Опять вспомнилась Чередниченко вдовая учительница в их городке... И он
чуть не взялся за голову: каких глупостей мог наворотить! Ведь вывез бы
я эту Еву домой, вывез, она бы мне там устроила парочку концертов, и
тогда - завязывай глаза от стыда и беги на край света. Насмешил бы я городок,
ай, насмешил! Да приехай ты домой, дурак ты фаршированный, возьми
такую же бутылочку винца или лучше коньяку, хороших конфет и иди к учительнице.
Поговори обстоятельно, тем более она тебя знает, что ты не
трепач какой-нибудь, не забулдыга, а на хорошем счету... Поговори с человеком.
Ведь умеешь! Ведь скоро диплом в карман положишь - чего же
ждатьто? Страдатель, елки зеленые!"
Опять долго не мог заснуть Чередниченко - думал о вдовой учительнице.
Мысленно жил уже семейной жизнью... Приходил с работы, говорил весело:
"Мать-порубать!" Так всегда говорил главный инженер мебельной фабрики,
получалось смешно. Ездил на маевку с женой-учительницей, фотографировал
ее... Воровато, в кустах, выпивал с сослуживцами "стременную", пел в автобусе
"Ревела буря, гром гремел...". Думал о детях - как они там с бабкой?
Но он - то еще ничего, базланил с мужиками про Ермака, а вот жена-учительница,
он видел краем глаза, уже вся давно дома - с детьми, ей
уже не до веселья - скорей домой! Да нет, черт побери, можно устроить
славную жизнь! Славнецкую жизнь можно устроить.
Он так усладился воображением, что и циркачку вспомнил как далекий
неприятный грех. Попробовал посадить на маевке вместо жены-учительницы
жену-циркачку... Нет, циркачка там никак не на месте. Чужая она там.
Начнет глазами стрелять тудасюда... Нет!
"Как же быть завтра? Не ходить совсем к цирку? Неудобно. Явился, наговорил
сорок бочек - и нету. Нет, схожу увижусь... Скажу, что срочно
отзывают на работу, телеграмму получил. Уеду - спишемся, мол. И все. И
постараться не попасть ей на глаза в эти дни на улице. Они скоро уедут".
С тем и заснул Чередниченко. И крепко спал до утра. Во сне ничего не
видел. На другой день Чередниченко загорал на пляже... Потом, когда
представление в цирке началось, пошел к цирку.
Служитель встретил Чередниченко, как родного брата.
- Вам письмишко! - воскликнул он, улыбаясь шире своей шляпы. И погрозил
пальцем: - Только наших не обижа-ать.
Наверно, еще хотел получить трешку.
"фигу тебе,- подумал Чередниченко.- Жирный будешь. И так харя-то
треснет скоро".
Письмецо было положено в конверт, конверт заклеен. Чередниченко не
спеша прошел к скамеечке, сел, закурил...
Под брезентовым куполом взвизгивала отвратительная музыка, временами
слышался дружный смех: наверно, длинноволосый выкомаривает.
Чередниченко, облокотившись на спинку скамьи, немного посвистел...
Конверт держал кончиками пальцев и слегка помахивал им. Поглядеть со
стороны, можно подумать, что он, по крайней мере, раза три в неделю получает
подобные конверты и они ему даже надоели. Нет, Чередниченко волновался.
Немного. Там где-то, внутри, дрожало. Неловко все-таки. Если,
положим, ему пришла такая блажь в голову - идти сватать женщину, то при
чем здесь сама эта женщина, что должна будет, согласившись, остаться с
носом?
Чередниченко вскрыл конверт.
На листке бумаги было написано немного... Чередниченко прочитал. Оглянулся
на цирк... Еще раз прочитал. И сказал вслух, негромко, с облегчением:
- Ну вот и хорошо.
На листке было написано:
"Николай Петрович, в сорок лет пора быть умнее. Ева".
А ниже другим почерком - помельче, торопливо: "А орангутанги в Турции
есть?"
Чередниченко еще раз прочитал вторую фразу, засмеялся:
- Хохмач.- Он почему-то решил, что это написал клоун.- Ну, хохмач!..
У меня совесть есть, дорогой мой, совесть. Вам этого не понять.
Чередниченко встал и пошел по улице - в сторону моря. Мысленно отвечал
Еве: "Умнее, говоришь? Да как-нибудь постараемся, как-нибудь уж будем
стремиться, Игнатий Евович. Все мы хочем быть умными, только находит
порой такая вот... Как говорят, и на старуху бывает проруха. Вот она,
проруха, и вышла. Советуешь, значит, быть умнее Николаю Петровичу? Ах,
дорогуша ты моя усатая! Хотя, конечно, ты же по веревке умеешь лазить,
кому же и советовать, как не тебе - "мне сверху видно все"! Ты лучше посоветуй
длинноволосому, чтоб он с другой какой-нибудь не ушлепал сегодня.
А то ушлепает, будешь одна куковать вечер. А тебе вечер просидеть
одной никак нельзя. Как же! Жизнь-то дается один раз, тело пока еще
гнется, не состарилось. Как же вам можно вечер дома посидеть! Нет, это
никак невозможно. Вам надо каждый день урывать - "ловите миг удачи"! Ловите,
ловите... Черти крашеные".
Чередниченко опустил конверт в мусорную урну, вышел на набережную,
выпил в ларьке стаканчик сухого вина, сел на лавочку, закурил, положил
ногу на ногу и стал смотреть на огромный пароход "Россия". Рядом с ним
негромко говорили парень с девушкой.
- Куда-нибудь бы поплыть... Далеко-далеко! Да?
- На таком, наверно, и не чувствуешь, что плывешь. Хотя в открытом
море...
"Давайте, давайте - плывите,- машинально подхватил их слова Чередниченко,
продолжая разглядывать пароход.- Плывите!.. Молокососы".
Ему было очень хорошо на скамеечке, удобно. Стаканчик "сухаря" приятно
согреваА грудь. Чередниченко стал тихонько, себе под нос, насвистывать
"Амурские волны".
Василий Шукшин. Приезжий
Против председателя сельсовета, боком к столу, утонув в новеньком необъятном
кресле (председатель сам очень удивился, когда к нему завезли
эти мягкие, пахучие громадины - три штуки! "Прям как бабы хорошие", -
сказал он тогда) сидел не старый еще, седой мужчина в прекрасном светлом
костюме, худощавый, чуть хмельной, весело отвечал на вопросы.
- Как это? - не мог понять председатель.- Просто - куда глаза глядят?
- Да. Взял подробную карту области, ткнул пальцем - Мякишево. Мгм,
Мякишево... Попробовал на вкус - ладно. Приезжаю, узнаю: речка - Мятла.
О господи!.. еще вкуснее. Спрашивается, где же мне отдыхать, как не в
Мякишеве, что на речке Мятле?
- Ну, а на юг, например? В санаторий...
- В санаториях - нездорово,
- Вот те раз!..
- Вы бывали?
- Бывал, мне нравится.
- А мне не нравится. Мне нравится, где не подстрижено, не заплевано...
Словом, у вас возражений нет, если я отдохну в вашем селе? Паспорт
у меня в порядке...
- Не нужен мне ваш паспорт. Отдыхайте на здоровье. Вы что, художник?
- Председатель кивнул на этюдник.
- Так, для себя.
- Я понимаю, что не на базар. Для выставки?
Приезжий улыбнулся, и улыбка его вспыхнула ясным золотом вставных зубов.
- Для выставки - это уже не для себя.- Ему нравилось отвечать на вопросы.
Наверно, он с удовольствием отвечал бы даже на самые глупые.- Для
себя - это в печь.
- Для чего же тогда рисовать?
- Для души. Вот я стою перед деревом, положим, рисую, и понимаю: это
глупо. Меня это успокаивает, я отдыхаю. То есть я с удовольствием убеждаюсь,
что дерево, которое я возымел желание перенести на картон, никогда
не будет деревом...
- Но есть же - умеют.
- Никто не умеет.
"Здорово поддавши, но держится хорошо",- отметил председатель.
- Мда...
- Вы не подскажите, у кого бы я мог пока пожить? Пару недель, не
больше.
Председатель подумал... И не заметил, что, пока соображал, успел отметить
прекрасный костюм художника, золотые зубы, седину его, умение
держаться...
- Пожить-то? Если, допустим, у Синкиных?.. Дом большой, люди приветливые...
Он у нас главным инженером работает на РТСе... Дом-то как раз
над рекой, там прямо с террасы рисовать можно.
- Прекрасно!
- Только, знаете, он насчет этого - не любитель. Выпивает, конечно,
по праздникам, а так... это... не любитель.
- Да что вы, бог с вами! - воскликнул приезжий.- Это я ведь так - с
дороги... Не побрит вот еще...- А так я ни-ни! Тоже по праздникам: первое
января, Первое мая, седьмое ноября, День шахтера, День железнодорожника...
- Ну, это само собой,
- Вы тоже в День железнодорожника?
Председатель засмеялся: ему нравился этот странный человек - наивный,
простодушный и очень не глупый,
- У нас свой есть - день борозды. А вы что, железнодорожник?
- Да. Знаете, проектирую безмостовую систему железнодорожного сообщения.
- Как это - безмостовую?
- А так. Вот идет поезд - нормально, по рельсам. Впереди - река. А
моста нет. Поезд идет полным ходом...
Председатель пошевелился в кресле:
- Ну?
- Что делает поезд? Он пла-авненько поднимается в воздух, перелетает,приезжий
показал рукой,- через реку, снова становится на рельсы и
продолжает путь.
Председатель готов посмеяться вместе с приезжим, только ждет, чтобы
тот пригласил.
- Представляете, какая экономия? - серьезно спрашивает приезжий.
- Это как же он, простите, перелетает? - Председатель все готов посмеяться
и знает, что сейчас они посмеются.
- Воздушная подушка! Паровоз пускает под себя мощную струю отработанного
пара, вагоны делают то же самое - каждый под себя,- паровоз подает
им пар по тормозным шлангам... Весь состав пла-авненько перелетает реченьку...
Председатель засмеялся; приезжий тоже озарил свое продолговатое лицо
ясной золотой улыбкой.
- Представляете?
- Представляю. Этак мы через месяц-другой пла-авненько будем в коммунизме.
- Давно бы уж там были! - смеется приезжий.- Но наши бюрократы не утверждают
проект.
- Действительно, бюрократы. Проект-то простой. Вы как насчет рыбалки?
Не любитель?
- При случае могу посидеть...
- Ну вот, с Синкиным сразу общий язык найдете. Того медом не корми,
дай посидеть с удочкой.
Приезжий скоро нашел большой дом Синкина, постучал в ворота,
- Да! - откликнулись со двора. - Входите!.. - В голосе женщины (откликнулась
женщина) чувствовалось удивление - видно, здесь не принято было
стучать.
Приезжий оторопел... Голос женщины показался ему знакомым. Он вошел...
Прямо перед ним на крыльце с тазом в руках стояла женщина... Лет,
наверно, пятидесяти, красивая в прошлом, ныне полная - очень. Она тоже
оторопела.
- Игорь... - сказала она тихо, с ужасом.
- Вот это да,- тоже тихо сказал приезжий.- Как в кино...- Он пытался
улыбаться.
- Ты что?.. Как ты нашел?
- Я не искал.
- Но как же ты нашел?.. Как ты попал сюда?
- Случайность...
- Игорь, господи!..
Женщина говорила негромко. И смотрела, смотрела, не отрываясь, смотрела
на мужчину. Тот тоже смотрел на нее, но на лице у него не было и
следа насмешливого, иронического выражения.
- Я знала, что ты вернулся... Инга писала...
- Ольга жива? - чувствовалось, что этот вопрос дался мужчине нелегко.
Он - или боялся худого ответа, или так изождался этого момента и так хотел
знать хоть чтонибудь - он побледнел. И женщина, заметив это, поспешила:
- Ольга - хорошо, хорошо!.. Она - в аспирантуре. Но, Игорь, она ничего
не знает, для нее отец - Синкин... Я ей ничего...
- Понимаю. Синкин дома?
- Нет, но с минуты на минуту может прийти на обед... Игорь!..
- Я уйду, уйду. Ольга красивая?
- Ольга?.. Да. У меня еще двое детей. Ольга здесь... на каникулах.
Но, Игорь... нужно ли встречаться?
Мужчина прислонился к воротному столбу. Молчал. Женщина ждала. Долго
молчали.
- Валя...- Голос мужчины дрогнул,- Я только посмотрю. Я ничем себя не
выдам. Клянусь тебе, клянусь, чем хочешь...
- Не в этом дело, Игорь...
- Я был у вашего председателя, он меня направил сюда... к Синкину. Я
так и скажу. Потом скажу, что мне не понравилось здесь. Умоляю... Я же
только посмотрю!
- Не знаю, Игорь... Она скоро придет. Она на реке. Но, Игорь...
- Клянусь тебе!
- Поздно все возвращать.
- Я не собираюсь возвращать. У меня тоже семья...
- Инга писала, что нету.
- Господи, прошло столько!.. У меня тепе
...Закладка в соц.сетях
