Жанр: Биография
Биография
...ке, внуку,- тринадцать. Дед был сухой и
нервный и страдал глухотой. Петька, не по возрасту самостоятельный и
длинный, был стыдлив и упрям. Они дружили.
Больше всего на свете они любили кино. Половина дедовой пенсии уходила
на билеты. Обычно, подсчитав к концу месяца деньги, дед горько и весело
объявлял Петьке:
- Ухайдакали мы с тобой пять рубликов!
Петька для приличия делал удивленное лицо.
- Ничего, прокормит, - говорил дед (имелись в виду отец и мать
Петьки. Дед Петьке доводился по отцу). - А нам с тобой это для пользы.
Садились всегда в первый ряд: дешевле, и потом там дед лучше слышал.
Но все равно половину слов он не разбирал, а догадывался по губам актеров.
Иногда случалось, что дед вдруг ни с того ни с сего начинал хохотать.
А в зале никто не смеялся. Петька толкал его в бок и сердито шипел:
- Ты чего? Как дурак...
- А как он тут сказал? -" спрашивал дед.
Петька шепотом пересказывал деду в самое ухо:
- Не снижая темпов.
- Хе-хе-хе, - негромко смеялся дед уже над собой.- А мне не так показалось.
Иногда дед плакал, когда кого-нибудь убивали невинного.
- Эх вы... люди! - горько шептал он и сморкался в платок. Вообще он
любил высказаться по поводу того, что видел на экране. Когда там горячо
целовались, например, он усмехался и шептал:
- От черти!.. Ты гляди, гляди... Хэх!
Если дрались, дед, вцепившись руками в стул, напряженно и внимательно
следил за дракой (в молодости, говорят, он охотник был подраться. И
умел).
- Нет, вон тот не... это... слабый. А этот ничего, верткий.
Впрочем, фальшь чуял.
- Ну-у,- обиженно говорил он,- это они понарошке.
- Так кровь же идет,- возражал Петька.
- Та-а... кровь. Ну и что? Нос, он же слабый: дай потихоньку, и то
кровь пойдет. Это не в том дело,
- Ничего себе не в том!
- Конечно, не в том.
На них шикали сзади, и они умолкали.
Спор основной начинался, когда выходили из клуба. Особенно в отношении
деревенских фильмов дед был категоричен до жестокости.
- Хреновина,- заявлял он.- Так не бывает.
- Почему не бывает?
- А что, тебе разве этот парень глянется?
- Какой парень?
- С гармошкой-то. Который в окно-то лазил.
- Он не лазил в окно,- поправлял Петька; он точно помнил все, что
происходило в фильме, а дед путал, и это раздражало Петьку,- Он только к
окну лез, чтобы спеть песню.
- Ну, лез. Я вон один раз, помню, полез было...
- А что, он тебе не глянется?
- Кто?
- Кто-кто!.. Ну парень-то, который лез-то. Сам же заговорил про него.
- Ни вот на столько,- дед показывал кончик мизинца.- Ваня-дурачок какой-то.
Поет и поет ходит... У нас Ваня-дурачок такой был - все пел ходил.
- Так он же любит! - начинал нервничать Петька.
- Ну и что, что любит?
- Ну и поет.
- А?
- Ну и поет, говорю!
- Да его бы давно на смех подняли, такого! Ему бы проходу не было. Он
любит... Когда любят, то стыдятся. А этот трезвонит ходит по всей деревне...
Какая же дура пойдет за него! Он же несурьезный парень. Мы вон,
помню: поглянется девка, так ты ее за две улицы обходишь - потому что
совестно. Любит... Ну и люби на здоровье, но зачем же...
- Чего - зачем?
- Зачем же людей-то смешить? Мы вон, помню...
- Опять "мы, мы". Сейчас же люди-то другие стали!
- Чего это они другие-то стали? Всегда люди одинаковые. Ты у нас много
видел таких дурачков?
- Это же кино все-таки. Нельзя же сравнивать.
- Я и не сравниваю. Я говорю, что парень непохожий, вот и все,- стоял
на своем дед.
- Так всем же глянется! Смеялись же! Я даже и то смеялся.
- Ты маленький ишо, поэтому тебе все смешно. Я вот небось не засмеюсь
где попало.
Со взрослыми дед редко спорил об искусстве - не умел. Начинал сразу
нервничать, обзывался.
Один раз только крепко схлестнулся он со взрослыми, и этот-то
единственный раз и навлек на его голову беду.
Дело было так.
Посмотрели они с Петькой картину - комедию, вышли из клуба и дружно
разложили ее по косточкам.
- И ведь что обидно: сами ржут, черти (актеры), а тут сидишь - хоть
бы хны, даже усмешки нету! - горько возмущался дед. - У тебя была усмешка?
- Нет,- признался Петька.- Один раз только, когда они с машиной перевернулись.
- Ну вот! А ведь мы же деньги заплатили - два рубля по-старому! А они
сами посмеялись и все.
- Главное, пишут "Комедия".
- Комедия!.. По зубам за такую комедию надавать.
Пришли домой злые.
А дома в это время смотрели по телевизору какую-то деревенскую картину.
К ним в гости приехала Петькина тетя, сестра матери Петьки. С мужем.
Из города. И вот все сидят и смотрят телевизор. (Дед и Петька не переваривали
телевизор. "Это я, когда еще холостым был, а брат, Микита, женился,
так вот я любил к ним в горницу через щелочку подглядывать. Так и
телевизор ихний: все вроде как подглядываешь",- сказал дед, посмотрев
пару раз телевизионные передачи.)
Вот, значит, сидят все, смотрят,
Петька сразу ушел в прихожую учить уроки, а дед остановился за всеми,
посмотрел минут пять на телевизорную мельтешню и заявил:
- Хреновина. Так не бывает.
Отец Петьки обиделся:
- Помолчи, тять, не мешай.
- Нет, это любопытно,- сказал городской вежливый мужчина.- Почему так
не бывает, дедушка? Как не бывает?
- А?
- Он недослышит у нас,- пояснил Петькин отец.
- Я спросил: почему так не бывает? А как бывает? - громко повторил
городской мужчина, заранее почему-то улыбаясь.
Дед презрительно посмотрел на него:
- Вот так и не бывает. Ты вот смотришь и думаешь, что он правда плотник,
а я, когда глянул, сразу вижу: никакой он не плотник. Он даже топор
правильно держать не умеет.
- Они у нас критики с Петькой,- сказал Петькин отец, желая немного
смягчить резкий дедов тон.
- Любопытно,- опять заговорил городской.- А почему вы решили, что он
топор неправильно держит?
- Да потому, что я сам всю жизнь плотничал. "Почему решили?"
- Дедушка,- встряла в разговор Петькина тетя,- а разве в этом дело?
- В чем?
- А мне вот гораздо интереснее сам человек. Понимаете? Я знаю, что
это не настоящий плотник - это актер, но мне инте... мне гораздо интереснее...
- Вот такие и пишут на студии,- опять с улыбкой сказал муж Петькиной
тети.
Они были очень умные и все знали - Петькина тетя и ее муж. Они улыбались,
когда разговаривали с дедом. Деда это обозлило.
- Тебе не важно, а мне важно,- отрезал он,- Тебя им надуть - пара
пустяков, а меня не надуют,
- Ха-ха-ха,- засмеялся городской человек.- Получила?
Петькина тетя тоже усмехнулась,
Петькиному отцу и Петькиной матери было очень неудобно за деда.
- Тебе ведь трудно угодить, тять,- сказал Петькин отец.- Иди лучше к
Петьке, помоги ему.- Склонился к городскому человеку и негромко пояснил:
- Помогает моему сыну уроки учить, а сам - ни в зуб ногой. Спорят друг с
другом. Умора!
- Любопытный старик,- согласился городской человек.
Все опять стали смотреть картину, про деда забыли. Он стоял сзади как
оплеванный. Постоял еще немного и пошел к Петьке.
- Смеются,- сказал он Петьке.
- Кто?
- Вон...- Дед кивнул в сторону горницы.- Ничего, говорят, ты не понимаешь,
старый хрен. А они понимают!
- Не обращай внимания, - посоветовал Петька.
Дед присел к столу, помолчал. Потом опять заговорил.
- Ты, говорят, дурак, из ума выжил...
- Что, так и сказали'
- А?
- Так и сказали на тебя - дурак?
- Усмехаются сидят. Они шибко много понимают! - Дед постепенно "заводился",
как выражался Петька.
- Не обращай внимания,- опять посоветовал Петька.
- Приехали... Грамотеи! - Дед встал, покопался у себя в сундуке, взял
деньги и ушел.
Пришел через час пьяный.
- О-о! - удивился Петька (дед редко пил).- Ты чего это?
- Смотрют? - спросил дед,
- Смотрют. Не ходи к ним. Давай я тебя раздену. Зачем напился-то?
Дед грузно опустился на лавку.
- Они понимают, а мы с тобой не понимаем! - громко заговорил он.- Ты,
говорят, дурак, дедушка! Ты ничего в жизни не понимаешь. А они понимают!
Денег много?! - Дед уже кричал.- Если и много, то не подымай нос! А я
честно всю жизнь горбатился!.. И я же теперь сиди помалкивай. А ты сроду
топора в руках не держал! - Дед разговаривал с дверью, за которой смотрели
телевизор.
Петька растерялся.
- Не надо, не надо, - успокаивал он деда. - Давай я тебя разую. Ну
их!..
- Нет, постой, я ему скажу... - Дед хотел встать, но Петька удержал
его:
- Не надо, деда!
- Финтифлюшки городские. - Дед как будто успокоился, притих.
Петька снял с него один сапог.
Но тут дед опять чего-то вскинул голову.
- Ты мне усмешечки строишь? - Опять глаза его безрассудно заблестели.-
А я тебе одно слово могу сказать!..- Взял сапог и пошел в горницу.
Петька не сумел удержать его.
Вошел дед в горницу, размахнулся и запустил сапогом в телевизор:
- Вот вам!.. И плотникам вашим!
Экран - вдребезги.
Все повскакали с мест. Петькина тетя даже взвизгнула.
- Усмешечки строить! - закричал дед.- А ты когда-нибудь топор держал
в руках?!
Отец Петькин хотел взять деда в охапку, но тот оказал сопротивление.
С грохотом полетели стулья. Петькина тетя опять взвизгнула и вылетела на
улицу.
Петькин отец все-таки одолел деда, заломил ему руки назад и стал связывать
полотенцем.
- Удосужил ты меня, удосужил, родитель,- зло говорил он, накрепко
стягивая руки деда.- Спасибо тебе.
Петька перепугался насмерть, смотрел на все это широко открытыми глазами.
Городской человек стоял в сторонке и изредка покачивал головой.
Мать Петьки подбирала с пола стекла.
- Удосужил ты меня... - все приговаривал отец Петьки и нехорошо скалился.
Дед лежал на полу вниз лицом, терся бородой о крашеную половицу и
кричал:
- Ты мне усмешечки, а я тебе - одно слово!.. Слово скажу тебе, и ты
замолкнешь. Если я дурак, как ты говоришь...
- Да разве я так говорил? - спросил городской мужчина.
- Не говорите вы с ним,- сказала мать Петьки.- Он сейчас совсем оглох.
Бессовестный.
- Вы меня с собой за стол сажать не хочете - ладно! Но ты мне... Это
- ладно, пускай! - кричал дед.- Но ты мне тогда скажи: ты хоть один сруб
срубил за свою жизнь? А-а!.. А ты мне же говоришь, что я в плотниках не
понимаю! А я половину этой деревни своими руками построил!..
- Удосужил, родимчик тебя возьми, удосужил,- приговаривал отец
Петьки.
И тут вошли Петькина тетя и милиционер, здешний мужик, Ермолай Кибяков.
- Ого-го! - воскликнул Еромолай, широко улыбаясь.- Ты чего это, дядя
Тимофей? А?
- Удосужил меня на радостях-то,- сказал отец Петьки, поднимаясь.
Милиционер хмыкнул, почесал ладонью подбородок и посмотрел на отца
Петьки. Тот согласно кивнул головой и сказал:
- Надо. Пусть там переночует.
Ермолай снял фуражку, аккуратно повесил ее на гвоздик, достал из
планшета лист бумаги, карандаш и присел к столу.
Дед притих.
Отец Петьки стал рассказывать, как все было. Ермолай пригладил заскорузлой
темной ладонью жидкие волосы на большой голове, кашлянул и стал
писать, навалившись грудью на стол и наклонив голову влево.
"Гражданин Новоскольцев Тимофей Макарыч, одна тысяча..."
- Он с какого года рождения?
- С девяностого.
"...Одна тысяча девяностого года рождения, плотник в бывшем, сейчас
сидит на пенсии. Особых примет нету.
Вышеуказанный Тимофей двадцать пятого сентября сего года заявился домой
в состоянии крепкого алкоголя. В это время семья смотрела телевизор.
И гости еще были..."
- Как кинофильм назывался?
- Не знаю. Мы включили, когда там уже шло,- пояснил отец.- Про колхоз.
"...Заглавие фильма не помнят, Знают одно: про колхоз.
Тимофей тоже стал смотреть телевизор. Потом он сказал: "Таких плотников
не бывает". Все попросили Тимофея оправиться. Но он продолжал возбужденное
состояние. Опять сказал, что таких плотников не бывает,
вранье, дескать. "Руки, говорит, у плотников совсем не такие". И стал
совать свои руки, Его еще раз попросили оправиться. Тогда Тимофей снял с
ноги правый сапог (размер 43-45, яловый) и произвел удар по телевизору.
Само собой, вышеб все на свете, то есть там, где обычно бывает видно.
Старший сержант милиции КИБЯКОВ".
Ермолай встал, сложил протокол вдвое, спрятал в планшет.
- Пошли, дядя Тимофей!
Петька до последнего момента не понимал, что происходит. Но когда Кибяков
и отец стали поднимать деда, он понял, что деда сейчас поведут в
каталажку. Он громко заплакал и кинулся защищать его:
- Куда вы его?! Деда, куда они тебя!.. Не надо, тять, не давай!..
Отец оттолкнул Петьку, а Кибяков засмеялся:
- Жалко дедушку-то? Сча-ас мы его в тюрьму посадим. Сча-ас...
Петька заплакал еще громче.
Мать увела его в уголок и стала уговаривать:
- Ничего не будет с ним, что ты плачешь-то? Переночует там ночь и
придет. А завтра стыдно будет. Не плачь, сынок,
Деда обули и повели из избы. Петька заплакал навзрыд. Городская тетя
подошла к ним и тоже стала уговаривать Петьку:
- Что ты, Петенька? В отрезвитель ведь его повели-то, в отрезвитель!
Он же придет скоро, У нас в Москве знаешь сколько водят в отрезвитель!.,
Петька вспомнил, что это она, тетя, привела милиционера, грубо оттолкнул
ее от себя, залез на печку и там долго еще горько плакал, уткнувшись
лицом в подушку.
Василий Шукшин. Заревой дождь
Был конец апреля. С карнизов домов срывались крупные капли, теплый
ветер сдувал их, они мягко шлепались в стекла окон и медленно стекали
светлыми слезами. Ефим Бедарев лежал в районной больнице, в маленькой
палате, на плоской койке.
Он почернел от болезни. Устал.
Часто заходил врач, молодой парень.
- Ну, как дела?
- Как сажа бела,- с трудом отвечал Ефим; в темных провалившихся глазах
его на миг вспыхивала странная веселость.- Подвожу баланс.
- Бросьте вы!..
- Я шутейно,- успокаивал Ефим. Ему нравился доктор: он был до смешного
молодой и застенчивый, этот доктор.
- Лекарство пили?
- А как же! Лучше стало - чую.
Доктор пытливо смотрел на больного. Тот спокойно выдерживал его
взгляд.
- Не веришь? Хэх, доктор!.. До чего же ты молодой еще. Прямо завидки
берут.
Доктор краснел:
- Как это не верю! Зачем вы так?..
Ефим легонько хлопал его по руке:
- Все в порядке, сынок: я понимаю. Я не жалуюсь... Мне бы только
дочь...
- Ей послали телеграмму.
- Вот хорошо! - Ефим хотел увидеть единственную дочь Нину. - Это хорошо.
В полдень, когда в палате никого не было, в открытое окно, с улицы,
заглянул человек в белом полушубке. Оглядел палату, снял с огромной головы
мерлушковую шапку и лег грудью на подоконник. В палате запахло талой
землей и овчиной.
- Здорово, Ефим.
Больной повернул голову и от удивления округлил глаза. Пошевелился -
хотел приподняться, но человек в полушубке замахал рукой:
- Лежи!
Ефим внимательно смотрел на пришельца.
- Зашел попроведать,- заговорил тот, глядя раскосыми глазами не то на
больного, не то мимо.- Как делишки, Ефим?
Ефим усмехнулся:
- Хорошо.
Большеголовый понимающе кивнул. Вылез из окна, высморкался на землю и
снова влез и лег на подоконник. Некоторое время смотрели друг на друга.
- Значит, как я понимаю, плохо дело,- сказал большеголовый и опять
понимающе кивнул.
- Ты для чего приполз сюда? - спросил Ефим,
- А приехал в гости к зятю,- охотно заговорил большеголовый,- ну, узнал,
что ты, значит, прихворнул. Ага. Ну, сидел на крылечке, и так меня
разморило. Вот, думаю, весна, хорошо, солнышко светит. Да-а... А помирать
все одно надо.- Он полез в карман полушубка за кисетом.- И опять же
так подумал: вот живем мы, живем - вроде так и надо. О смертыньке-то и
не думаем. А она - раз! - тут как тут. Здрасте, говорит, забыли про меня?
- Большеголовый посмотрел прямо на Ефима.- Взять хоть тебя, Ефим...-
Он долго слюнявил край газетной самокрутки.
- Ну?
- Ну, жил, думаю, человек... активничал там, раскулачивал... э-э... и
все такое.- Большеголовый прикурил, заботливо отмахнул от окна белое облачко
дыма.- Крест с церкви тогда своротил. Помнишь?
- Помню, как же.
- Во-от. Я к чему это: там есть бог или нету - это ладно. Не про то
счас. Я хочу узнать: как вобче-то?
- Что?
- Мучаешься?
- Хочешь знать: мучает меня совесть, что я вас раскулачивал? Это, што
ли?
- Ага, вот это самое.
- Нет, Кирилл, не мучает. Нисколько. А бога ты зря приплел. Ты ж сам
не веришь. Хоть бы сейчас-то не вилял душой.
Кирилл усмехнулся:
- Богу не верю - это правда. Ему, как я понимаю, никто не верит,
притворяются только.
- Молодец. Хоть на старости лет за ум взялся.
- Не радуйся шибко-то.- Большеголовый назидательно посерьезнел.- Я
тебя не пужаю, Ефим, но хочу сказать: кто в жизни обижал людей, тот легко
не умирает.
- Ой, как я испугался, прямо трясусь весь. Дурак ты, Кирька, и всегда
дураком был. Хэх, блаженненький явился...
- Это ты передо мной веселишься,- продолжал Кирька.- А самому страшно.
- А я не помру. Откуда ты взял, что я помираю?
- Ничего, ничего,- значительно сказал Кирька и затянулся трескучим
самосадом.
Вошел доктор.
- Это еще что такое? - нахмурился он, увидев Кирьку.
- Это... сосед мой, - сказал Ефим. - Пусть постоит.
- Бросьте курить-то! И лучше бы уйти...
- Нет,- запротестовал Ефим,- пусть побудет.
Кирька сполз с подоконника, старательно затоптал окурок.
Врач заставил Ефима выпить лекарство, посидел немного рядом с ним и
ушел.
Кирька снова лег на подоконник.
- Хороший уход здесь,- сказал он.
- "Хороший уход здесь",- передразнил его Ефим, неожиданно почему-то
рассердившись.- Оглоеды.
- Не шуми. Это тебе не сельсовет, а больница.
Помолчали.
- Гляжу я на тебя, Ефим,- заговорил вдруг Кирька задумчиво и негромко,-
и не могу понять: ведь сколько ты мне вреда сделал! Хозяйство отобрал,
по тайге гонял, как зверя какого, сослал вон куда - к черту на кулички...
Так? А зла у меня на тебя нету большого. Не то, что совсем нету:
подвернись тогда в тайге, я ба, конечно, хлопнул. Но такого, чтоб
света белого не видеть, такого нету. Один раз, помню, караулил у твоей
избы чуть не до света. Сидел ты с бумажками прямо наспроть окна. Раз десять
прицеливался - и не мог. Не поверишь, наверно? В тайге мог ба, а
дома нет. Сижу, ругаю себя последними словами, а стрельнуть не могу.
Ефим скатил по подушке голову в сторону Кирьки, с любопытством слушал.
- Ты какой-то все-таки ненормальный был, Ефим. Не серчай - не по злобе
говорю. Я не лаяться пришел. Мне понять охота: почему ты таким винтом
жил - каждой бочке затычка? Ну, прятал я хлеб, допустим. А почему у тебя-то
душа болела? Он ведь мой, хлеб-то.
- Дурак,- сказал Ефим.
- Опять дурак! - обозлился Кирька.- Ты пойми - я ж сурьезно с тобой
разговариваю. Чего нам с тобой теперь делить-то? Насобачились на свой
век, хватит.
- Чего тебе понять охота?
- Охота понять: чего ты добивался в жизни? - терпеливо пытал Кирька.-
Каждый человек чего-то добивается в жизни. Я, к примеру, богатым хотел
быть. А ты?
- Чтоб дураков было меньше, Вот чего я добивался.
- Тьфу!.. - Кирька полез за кисетом. - Я ему одно, он - другое.
- Богатым он хотел быть!.. За счет кого? Дурак, дурак, а хитрый.
- Сам ты дурак. Трепач. Новая жись!.. Сам не жил как следует и другим
не давал.
Ошибся ты в жизни, Ефим.
Ефим закашлялся. Высохшее тело его долго содрогалось и корчилось от
удушающих приступов. Он смотрел на Кирьку опаляющим взглядом, пытался
что-то сказать. Вошел доктор и бросился к больному.
Кирька слез с окна и пошел из ограды.
К вечеру, когда больничные окна неярко пламенели в лучах уходящего
солнца, Ефиму Бедареву стало хуже.
Он лежал на спине, закинув руки назад. Время от времени тихо стонал,
сжимал непослушными пальцами тонкие прутья кровати, напрягался - хотел
встать. Но болезнь не выпускала его из своих цепких объятий, жгла губительным
огнем; жаром дышала в лицо, жарко, мучительно жарко было под
одеялом, в жарком тумане качались стены и потолок...
Над Ефимом стояли врач и дочь Нина, женщина лет тридцати, только что
приехавшая их города.
- Что сейчас?.. Ночь? - спрашивал Ефим, очнувшись.
- Вечер, солнце заходит.
- Закурить бы...
- Нельзя, что вы!
- Ну, пару раз курнуть, я думаю, можно?
- Да нельзя, нельзя! Как же можно, папа?!
Ефим обиженно умолкал... И снова терял сознание, и снова хотел встать
- упорно и безнадежно. Один раз в беспамятстве ему удалось сесть в кровати.
Дочь и доктор хотели уложить его обратно, но он уперся рукой в подушку,
а другой торопливо рвал ворот рубашки и тихонько, горячо, со
свистом в горле шептал:
- Да к чему же?.. К чему?.. Я же знаю! Я все знаю!..- В сухих, воспаленный
глазах его мерцал беспокойный, трепетный свет горькой какой-то
мысли.
Кое-как уложили его... Дочь припала к отцу на грудь, затряслась в рыданиях:
- Папа! Папочка мой хороший!.. Папа!..
Доктор увел женщину из палаты и остался с больным один.
Ефим притих.
Врач сидел на кровати, смотрел на него.
- Кирька! - позвал Ефим, не открывая глаз.
- Чего? - откликнулся чей-то голос.
Врач вздрогнул и обернулся - у окна стоял Кирька и глядел на Ефима.
Он давно уж наблюдал за непосильной борьбой человека со смертью,
- Вы что тут?
- Смотрю...
- Это кто? Кирька? - спросил Ефим.
- Я.
- Пришел?
- Ага.
- Ничего, Кирька..,- Ефим жадно дышал.- Я потом с тобой потолкую...
Конечно, жалко малость...
- Ничего, Лежи, Ефим.
Врач ничего не понял из этого странного разговора. Он решил, что Ефим
опять бредит, и сделал знак Кирьке, чтобы тот ушел: больной волновался.
Кирькина голова исчезла.
Ночь кончалась. Заревая сторона неба нахмурилась тучами. Повеяло
затхлым теплом болотистых низин - собирался дождь.
Где-то прогудела машина; несколько кобелей-цепняков простуженно забухали
в рассветную ттишину.
Над Ефимом склонились врач и дочь.
- Все? - спросил Ефим одними губами.
У женщины запрыгал подбородок. Врач воскликнул:
- Что это вы, Ефим Назарыч! Глупости какие...
- Открой окно.
- Оно открыто.
- Тяжко... Нина, дочка... ребятешек... м-м...-Ефим повел потускневший
взгляд в сторону, потянулся под одеялом... Лицо покрылось мучнистой
бледностью. Он закашлялся... Изо рта на подушку протянулся тонкий ручеек
сукровицы. Последним усилием рванулся он с койки... сел.
Доктор и дочь подхватили его.
В горле у Ефима кипело. Он хотел что-то сказать, но только мычал. Он
плохо держал голову... пачкал белый халат дочери теплой кровью и мычал -
хотел что-то сказать.
- Что, Ефим, плохо? - с искренней участливостью спросил вдруг посторонний
голос - это Кирька опять стоял у окна. Ему никто не ответил. Его
даже, наверно, не услышали.
Ефим сразу отяжелел в руках дочери, обвис... Его бережно положили на
койку. Стало тихо.
Женщина окаменела у койки. Смотрела на отца большими глазами. В стекла
окон сыпанули первые крупные капли дождя; деревья в больничном саду
встрепенулись, закачали ветвями, зашумели.
Порывом ветра в окно палаты закинуло клочок бумаги; он упал к ногам
женщины, тихо шаркнув по полу. Она вздрогнула, опустилась перед отцом на
колени... Кирька медленно пошел прочь от больницы. Шапку забыл надеть -
нес в руках. Теплый обильный дождь полоскал голову, стекал по лицу, по
шее, за ворот, барабанил по полушубку. Это был желанный дождь - первый в
этом году,
Шел Кирька и грустно смотрел в землю. Жалко было Ефима Бедарева. Сейчас
он даже не хотел понять: почему жалко? Грустно было и жалко, и все.
Дождь шумел, отплясывал на дороге тысячью длинных сверкающих ножек.
Кипело, булькало в канавках и в лужицах... Хлюпало.
Василий Шукшин. Горе
Бывает летом пора: полынь пахнет так, что сдуреть можно. Особенно почему-то
ночами. Луна светит тихо. Неспокойно на душе, томительно. И думается
в такие огромные, светлые, ядовитые ночи вольно, дерзко, сладко.
Это даже - не думается, что-то другое: чудится, ждется, что ли. Притаишься
где-нибудь на задах огородов, в лопухах,- сердце замирает от необъяснимой
тайной радости. Жалко, мало у нас в жизни таких ночей.
Одна такая ночь запомнилась мне на всю жизнь.
Было мне лет двенадцать. Сидел я в огороде, обхватив руками колени,
упорно, до слез смотрел на луну. Вдруг услышал: кто-то невдалеке тихо
плачет. Я оглянулся и увидел старика Нечая, соседа нашего.
Это он шел, маленький, худой, в длинной холщовой рубахе. Плакал и
что-то бормотал неразборчиво.
У дедушки Нечаева три дня назад умерла жена, тихая, безответная старушка.
Жили они вдвоем, дети разъехались.
Старушка Нечаева, бабка Нечаиха, жила незаметно и умерла незаметно.
Узнали поутру: "Нечаиха-то... гляди-ко, сердешная",-сказали люди. Вырыли
могилку, опустили бабку Нечаиху, зарыли - и все. Я забыл сейчас, как она
выглядела. Ходила по ограде, созывала кур: "Цып-цып-цып". Ни с кем не
ругалась, не заполошничала по деревне. Была - и нету, ушла.
...Узнал я в ту светлую, хорошую ночь, как тяжко бывает одинокому человеку.
Даже когда так прекрасно вокруг, и такая теплая, родная земля, и
совсем не страшно на ней.
Я притаился.
Длинная, ниже колен, рубаха старика ослепительно белела под луной. Он
шел медленно, вытирал широким рукавом глаза. Мне его было хорошо видно.
Он сел неподалеку.
- Ничо... счас маленько уймусь... мирно побеседуем, - тихо говорил
старик и все не мог унять слезы.- Третий день маюсь - не знаю, куда себя
деть. Руки опустились... хошь што делай.
Помаленьку он успокоился.
- Шибко горько, Парасковья: пошто напоследок-то ничо не сказала? Обиду,
што ль, затаила какую? Сказала бы - и то легше. А то-думай теперь...
Охо-хо... - Помолчал. - Ну, обмыли тебя, нарядили - все, как у добрых
людей. Кум Сергей гроб сколотил. Поплакали, Народу, правда, не шибко
много было. Кутью варили. А положили тебя с краешку, возле Давыдовны.
Место хорошее, сухое. Я и себе там приглядел. Не знаю вот, што теперь
одному-то делать? Может, уж заколотить избенку да к Петьке уехать?..
Опасно: он сам ничо бы, да бабенка-то у его... сама знаешь: и сказать не
скажет, а кусок в горле застрянет. Вот беда-то!.. Чего посоветуешь?
Молчание.
Я струсил. Я ждал, вот-вот заговорит бабка Нечаиха своим ласковым,
терпеливым голосом.
- Вот га
...Закладка в соц.сетях
