Жанр: Приключения
История Сэмюела Титмарша и знаменитого бриллианта Хогга
...путь на небо? Но агрессивность... истерика
доступна всем, склонность к разрушению... сегодня он ударит об стену
любимую игрушку, завтра взорвет себя передозом героина. В этот миг своего
отчаянного безразличия, а значит - величия, он разрушает игрушки творца.
Ведь те по инерции всякого несовершенства обречены на распад в его
нетерпеливых руках. Он постоянно ощущает свою уязвимость и компенсирует ее
уязвимостью других. И только разрушая себя - он неуязвим.
- Взяв в руки автомат. Взяв, как женщину.
- Айрем! - воскликнул я в ответ на эту нежданную пакостную реплику, - что ж
за похабство? Я же играю сейчас, неужели вы не поняли? И что это за
неприлично пафосные сравнения... Вот я однажды имел девушку сотовым
телефоном, а вы автоматом, уверен - никогда...
- Верно, сэр Дэй. Но значит, я способен на большее. Нереализованные
фантазии сильнее наркотиков.
Я отвернулся от него, не удостаивая ответом.
- Мир этот живет бессмысленным насилием и в то же время печалью
обреченности всего, что лишь может быть... Метагалактика божественности -
это созвездие бессмысленности и красоты, бессмысленности красоты.
Метагалактика Даэмона (я улыбнулся) - это почти безнадежное ожидание
небывалого очарования. Но оно настолько сильно, что убивает. Но ради одного
мига невиданных ощущений...
Впрочем, все. Мне нечего больше сказать. Интереснее... наверное, забавнее
будет говорить о разочаровании - разочаровании, неумолимом, как радость. В
вашем же любимом "Терминаторе", помните, правильный как пропеллер Джон
Коннор говорит - "все, во что я верил, оказалось дерьмом". Это фатальность
всех, кто умеет верить (а те, кто этого не умеет, мне неинтересны).
Разочарование - оно всегда за кадром подвига, преображения, любви.
Черно-белый телевизор, мелькнувший цветной картинкой, завтра снова станет
черно-белым... Томный девичий голос, еще вчера так настойчиво и
очаровательно требовавший жертвы, не раздасться сегодня уже... И за гранью
того, что внушало страх, - истерический смех. Ну и плакать захочется,
конечно, ведь все это - лажа, но она отравляет кровь невероятным полетом.
- Я понимаю, - сказал Айрем задумчиво. - Жизнь оказывается совсем не тем,
чем ожидал? Болезненный смех за гранью страха... То, что стоило жизни,
оказалось просто наивным бредом. И все бессмысленно...
- Ты проснулся, да?!.. Это уже значило бы, что у игры есть правила. Но их
нет. Возможно, наивно дрожа под небом незнакомого мира, ты узнаешь в
сердце, что все это не более чем фанера и засмеешься. Но тот правдив,
который помнит, что такой смех только пролог его завтрашних слез. Дальше
все становится не так... в окне мелькнет принцесса, красивая девчонка - и
застынет от боли сердце, снег заскрипит в ритме торопливых шагов никуда,
вздох послышится с незнакомой стороны. А ты должен выйти из дурного сна,
чтобы почувствовать это. Чтобы чувствовать, а не думать. Как цветы,
например, чувствуют. Что, Ангус Айрем - непохоже на то, что все это правда?
Он откинулся на спинку сиденья, предпочитая не отвечать. Мне тоже
показалось, что так лучше.
- ...Вообще мне все эти разговоры непривычны, как мыть зверинец. Но раз я
вышел, придется сказать что-нибудь жизнеутверждающее. Но жизнь утверждает
только одно - смерть. Карабас-Барабас с перепою возьмет да и швырнет вас об
стенку или открутит голову, а то может по недосмотру зальет морковным
соусом (какая гадость...) И чем плох мир - не тем, что означает боль, а
тем, что она всегда неожиданна. И не зависит от тебя. Но я знаю, как уйти и
разорвать. Когда боишься боли - сделай себе больно сам, и никто уже не
сможет ничего тебе сделать. Бедные куклы... знаете ли вы, что можно
бунтовать? Карабас-Барабас спит, так добавьте ему в суп керосин, а в табак
подсыпьте пороху. Куда интереснее играть в непристойные волнующие игры с
нежными таинственными феями, ходить по перилам и падать. Падать так
прекрасно... Я научу вас любви, настоящей любви, от которой не можешь
заснуть. От которой можно и камин зажечь... (опять же польза).
Все это - слова и шутки, скажите вы. Обыкновенный фигляр м-р Дэймон, не
больше чем фигляр. Тогда начнем рвать ниточки прямо сейчас, не спросив
вашего великодушного разрешения, ибо уж в чем я не нуждаюсь - так это в
ваших советах, и делаю то, что хочу, с кем хочу и когда хочу. А теперь вот
вам за "фигляра".
В тот же момент в зале свет погас и стало холодно. Они не сразу поняли в
чем дело в темноте, а все было просто - ни стен ни потолка больше не
существовало, равно как и пригорода Брайтона, где происходило действо.
Пустынное снежное поле вокруг, и только...
- Вы думаете это сон, дорогие мои? Вот вам ваше любимое солнце, чтобы вы
больше так не думали...
И я поднял солнце над пустыней, что была вокруг и они испугались, что не
спят. Шорох пробежал среди собравшихся, а потом мороз. Ведь зимою... Они
молчали, не в силах сказать. И я молчал, зная - всякое слово окажется
теперь лишним. Айрем подошел ко мне, внезапно бесстрастен:
- Сэр, а Лондон сейчас на месте?
- И да и нет, Ангус Неглупый. Реален лишь тот мир, который ты видишь, мир в
границах только этого горизонта. А дальше - пустота, нет ничего.
- Но ведь я могу позвонить в Лондон, хоть и не вижу его...
- Давай.
Айрем достал сотовый телефон, включил и поднес к лицу. Но то, что он
услышал, внезапно напугало его и он поспешил отключить трубку, бросил ее на
холодную землю.
- Ну чего, вернуть все на место? Но ведь скажете, обычный фокус был или
гипноз...
- Нет... - услышал я ни от кого.
Медленно, как на проявляющейся фотографии, посреди снежной пустыни
проступили безжизненные контуры улетевшего зала, полупрозрачные,
призрачные. Сквозь них еще можно было ходить - туда, обратно. Они смотрели
на меня бессмысленными глазами, и я ушел от них, шагнув в сгущавшийся
туман. Расстаяв в облаке. Спустя мгновение стены стали реальными - уже
позади меня.
А я шел по снежному полю, матерясь от холода. Не хотел назад, вообще ничего
не хотел. Быть может, только уйти в наркотический бред на границе смерти,
увидеть принцессу Мэри Глендауэр, розу надзвездного сада, уже не раз
спускавшуюся ко мне в комнату из своего занебесного царства. Я прошептал ее
имя, но впервые она не появилась.
Тогда я обернулся, чувствуя, что она может быть позади, но и там - никого.
Как я благодарен им за то, что они не послушались меня тогда и не пришли -
это возбудило мои остывшие ощущения... Бессмысленные шаги уводили меня все
дальше на север, к Лондону, мне уже слышался далекий колокольный звон. Так
несется призрачный всадник в спустившейся тьме. Пуста дорога перед ним,
пуста и ненужна, и даже печаль его забыта и оттого печально ему; и лишь то,
что было - будет и будет... Снег заметет одинокую душу, колокол прозвучит о
ней вдалеке да одинокая птица мелькнет в небе...
И еще я чувствовал, будто вдохнул слишком много и оттого переполнен не
воздухом даже, а волшебной аурой, напоминающей драгоценные камни размерой с
галактику и болезненные объятья с Син, когда у меня была простуда и
температура под сорок градусов по Цельсию. Моя бесстрашная девочка, хотя бы
ты иди сюда. Мне плохо.
Она появилась справа, выхваченная из теплого дома, в легком платье и сразу
побежала мне навстречу. Я сказал еще, и рядом упала роскошная русская шуба,
подарок властителю зимы. Я набросил ее на плечи Син и мы пошли дальше,
прислушиваясь к колокольному звону, который, казалось, уводил, раздаваясь
то спереди, то сзади; еще не понимая, что начинается война.
Потом мы набрели на тропу посреди поля и я увидел едва заметные следы,
какие оставляют только привидения и какие лишь мне видны, расслышал их
неслышные шаги, почувствовал в воздухе разлитый след их запаха, как в
древнем гэльском храме. Здесь явно недавно прошли сиды и я понял, надо идти
по этой невидной тропе в белоснежном снегу. Моя девочка мерзла и я взял ее
на руки и понес, продолжая идти по неровным сугробам.
На холмике, куда мы вышли спустя полчаса, лежала чудесная волшебная корона.
Я почувствовал себя без сил, но Син взяла ее и надела мне на голову.
И мир вокруг исчез.
5. ДАЭМОН ПОКИДАЕТ ЛОНДОН
Синтия Линда Лауренс ждала меня, как я вернусь из странствия. Когда-нибудь
быть может и расскажу о нем - не сейчас. Мое забытье длилось для нее не
больше минуты - хотя одна готова была ждать, как сама выразилась, "all the
time..." Мне снова было хорошо, ведь видения, прошедшие передо мной,
сводили с ума своей невыносимой прелестью. Теперь я лежал на холодной
земле, не боясь простудиться; мне не хотелось никуда идти. Но я знал, что
теперь делать. Мир уже изменился за время моего отсутствия, революция
началась.
- Я оставлю тебя здесь, милая. Каждый из нас...
(она посмотрела на меня своими прекрасными печальными глазами)
- ...должен быть там, где его дом. Мне сказали, что я должен идти в "страну
холода" и попасть в сердце циклона, чтобы заставить его повиноваться мне.
Вести невесту ледяную звезду дорогой запада до пересечения с линией
Геспера. Не плачь обо мне - в России я либо сгину, либо вернусь к тебе с
победой.
- Кто может приказывать тебе, Даэмон? И почему ты не возьмешь меня с собой?
- Ты - мой лондонский сон, останься им, любовь моя. Не пристало тебе
мерзнуть в хлеву после призрачных моих дворцов здесь, в Британии. Что до
приказов... они не приказывают, они сообщают мне верные шаги. Я ведь сам
учил их этому - давно, когда был в силе.
И еще я обручился с ней на холодном снегу, среди зимней пустыни. Из
порезанных запястий струилась алая кровь, от которой снег таял мгновенно,
становясь благословением. Мы благословили эту серую землю, на которой
Владыка нашел свою корону. Я смешал кровь с кровью английской аристократки,
она - с волшебной кровью Люцифера. А потом слезы потекли по моим щекам, это
любовь что ли, не знаю что. От обреченности, может быть. Я вспомнил, как
малы наши шансы, как лают мерзкие псы под окном... как, возможно,
бессмысленны все наши действия. В магическом месте под Владимиром меня
ждали знаки власти, которые накопили силу далеких звезд за этот год. Я
закрыл глаза и прошептал страшные благословения, проклятия, проклятия. Всем
им, сильным и наглым, всем возвышенным неправдой, всем мнящим себя
владыками мира. Я протянул руки в смутно осознанном жесте и понял внезапно,
первый фронт пал. Все враждебные мне невидимые, пронизывающие пространство
земли, были уничтожены моим огнем. А верные мне опускались на землю в своем
безумном полете, говоря ты победил. Ты ждал год и смог сокрушить их за
секунду. Прими теперь власть над людьми.
Синтия, зачем ты зажгла свет? Мне было славно и в темноте, хотя... да, это
тоже ничего. Мне нравится, что ты подходишь ко мне сама, подойди еще ближе,
да, ты поняла, чего я хочу. А! ты тоже испорченная, как и я, и правильно,
зачем скрывать, чего хочешь... От тебя пахнет дорогими духами и дымом
незажженных свечей, яблочным ароматом наркотического Гесперида, моя фея,
тайные слова шепчут они над океаном за окном. Дай я завяжу тебе руки, и еще
- не говори ничего. Моя власть - в молчании, твоя покорность... Ты опять
угадала, и я люблю тебя за это... люблю... От сумасшедших поцелуев кружится
голова, открой окна, и мы посреди океана, бескрайнего и моего. Это другой
мир уже, но ты сюда хотела. И очертания твоего нереально прекрасного тела -
последнее, что я помню перед сном, ведь я устал. Но даже там, далеко,
ночью, я знаю, что ты рядом и лежишь в моих невольных объятиях - трепетная,
прекрасная и обнаженная...
В аэропорту Син провожала меня в окружении людей в черных плащах, больше
смахивавших на гангстеров. Я знал, под каждым из их плащей - смертоносный
пулемет, который тошнит смертью, и каждому из них мною дана сила пересекать
стены, обманывать радары, одним взглядом разрывать сердце противнику. Я
оставлял Син в надежном окружении - надежном от людей, а с духами я и сам
как-нибудь управлюсь.
Со мной летели только хранитель и старый мой московский знакомый Ваня,
решивший было однажды стрельнуть себе в горло. Он возмужал за этот год,
смотрел по сторонам умирающим от голода волком, готовым умереть скорее, чем
принять из рук людей на трапезу падаль.
- Зачем вы летите самолетом, сэр Дэй, если можете за долю секунды оказаться
в России? - спросил было третьего дня Ангус Айрем.
- Мне нравятся самолеты... И открою тебе секрет: я не хочу больше
волшебства. Я вызвал на себя гнев...
- Бога?
- Если бы... Гнев неодушевленных тупых сил, стропил вселенной, гадких
маленьких вонючек. Но они несутся сюда с небывалой скоростью, разыскивая
Даэмона. Теперь никто не может мне помочь, а волшебство только отбросит их.
Но не уничтожит. А ведь я теперь знаю, как победить - не пользуясь своими
силами сам, я вынуждаю их не пользоваться своими. Поэтому волшебство
кончилось, Ангус Неглупый. Я должен принять власть над людьми, но не
хитростью. И не тем, что можно назвать хитростью. Победить вонючек можно
только загнав их во владимирский синхрофазатрон - всех разом. Там я открою
им себя - но не раньше. Поэтому мы принимаем вид обычных странников, так
они нас не увидят. Я верю, юная Фортуна от меня без ума и не допустит... Я
бросил щит, Айрем. Мы даже не берем с собой в самолет пистолеты, хотя я без
труда мог бы сделать их невидимыми. Но не хочу и все.
Мы поднялись по трапу и я взглянул на аэропорт лондонский в последний раз.
В небе было облачно, на город ложилась неровная тень и ветер, внезапно
кинувшийся на меня, словно предупреждал: опомнись. Или просто хотел
показать врагам, где Даэмон. Кто его знает...
Я раскрыл какой-то журнал, но не в силах читать откинулся назад и закрыл
глаза. И тогда вспомнил милых моих фей, фантастические надзвездные сады,
невыносимые песни звучащие там... И, казалось, заснул...
- Властитель! Прошу вас, проснитесь!
- В чем дело? Я же просил не называть меня этим глупым именем!
- Мне тревожно, Даэмон, - воскликнул хранитель, - так тревожно, как
никогда. Они объявили посадку - но прошло не пять часов, а только три. Это
никак не может быть Москва.
- Может, у тебя часы встали?
- Часы - на панели входа. Но я и так могу понять, что мы летели меньше.
- Фирма?
- Аэрофлот.
- Кто покупал билеты?
- Я, - сказал Ваня и посмотрел прямо на меня. Нет, он не предатель.
- Молодцы, - сказал я. - Я же снял с себя защиту, полагаясь на волю волн.
Но если это и конец мой, то конец достаточно смешной.
- Я готов захватить самолет - решительно сказал Ваня, - и готов его вести.
Даже без пушек я повышибу мозги пилотам и выброшу их с трапа. Пассажиров -
в заложники.
- А куда потом? - полюбопытствовал я.
- Да хотя бы в Багдад, - сказал он неуверенно.
- Не суетись. На тебе и на престарелом лорде защита осталась, ее нет сейчас
только на мне. Но предупреждаю: я скорее самоубийством кончу, чем сдамся. Я
не терплю боли, лучше сразу - конец.
Старик испуганно смотрел по сторонам, не зная, что сказать. Я чувствовал,
он совсем обезумел. Стюардессы, проходя мимо наших мест, казалось,
подозрительно косились на нас. Ну и влипли...
Самолет садился, а Ваня все пытался проконсультироваться у меня, как
пользоваться Силой. Он хотел перебросить нас в Москву за мгновение.
- Не сможешь, - сказал я тихо и печально, - у тебя бритва-то есть?
- Ножик острый! - жизнерадостно воскликнул он - и тут понял, зачем мне
бритва.
- Нет, Даэмон! Этого не может быть, - он заплакал.
- Минск, - замогильным голосом сказал старик, - я так и знал.
6. МИНСК
- Сколько у нас времени?..
- Пока самолет вырулит по посадочной, пройдет минуты четыре. Пять...
- Где они будут нас ждать?
- Я думаю, у трапа - чтобы не рисковать напрасно...
- Даэмон, - зашептал Ваня, - я могу принять ваш образ?
Эта идея была внезапна, как гром. Действительно, я-то наделил его силой
терять обличье, таять в воздухе, привидиться кем и чем угодно...
- А я? - мне такое умение не было сейчас дано...
- Мы просто завяжем вам лицо шарфом, как простуженному. Ваня, закрой глаза!
- старик бросил в воздух несколько мрачных резких слов.
- Что с ним будет?..
- О, все нормально! - уверенно отвечал наивный юноша, - я смогу расстаять и
скрыться от них, как только опасность для вас минует.
- Нет, - раздался внезапно голос хранителя, непреклонный, - они ищут
Даэмона, а нам надо действительно довезти его до Владимира. А за одной
опасностью могут быть другие.
Ваня поднял глаза, преданно взглянул на меня, как тогда...
- Я понял, хранитель... я готов.
- Ничего ты не готов! - вмешался я, - вот еще ерунду какую повыдумывали.
- Он должен умереть, - сказал хранитель, - тогда они поверят, что убили вас
и мы сможем спокойно добраться до России. Не могу понять только, кто их
предупредил.
Мне стало противно. Какая грязь...
- У нас есть люди в Минске?
-Да, - сказал старик торопливо, - но не неволь меня, Даэмон. Я отвечаю за
твое прибытие во Владимир, мне и командовать здесь. Да, у нас есть люди в
Минске, но мы к ним не пойдем.
Самолет вырулил к павильонам, и я сразу увидел внизу несколько служебных
"Волг" и вокруг них - безликих тварей в ушанках. На меня как дохнуло
мерзостию и страхом...
- Это белорусский КНБ, - тихо выдохнул хранитель. В воздухе что-то неслышно
качнулось...
- Мир прах у ног твоих, Обреченный призрак, - вдруг сказало мое отражение
напротив, и, вскочив, успело увернуться от моих рук, я хотел его задержать.
Теперь уже не догнать, понял я, а отражение быстро пошло к дверям. Справа
подгоняли трап, а голос в динамиках только теперь сообщал, что из-за плохих
климатических условий мы совершили внеплановую посадку в Минске.
- Они могут досмотреть салон, и тогда его жертва - напрасна, - сказал я.
Старик сжал мою руку до боли и ничего не ответил. Секунды тянулись
невыносимо долго, типы в ушанках внизу заволновались. Стюардесса удивленно
посмотрела на Ваню, а он ответил ей:
- Это - за мной. Я не хочу задерживать самолет.
И бесстрастно шагнул вниз по трапу. Они обступили его снизу - мне казалось,
я слышал, как щелкнули наручники. Пойдут ли наверх? Будут ли проверять
спутников Дьявола?
Весь салон смотрел на нас с хранителем, не отрываясь. Старик подсунул мне
острый нож, а я хватил таблетку наркотика, случайно забытую мной в сумке.
Надо же, как кстати.
Они сажали Ваню в первую машину. Первая тронулась. За ней вторая. Все?.. я
опустил голову, не желая больше смотреть. Что угодно, только скорее. Но
время зло тянулось. Я ничего не соображал, пока не почувствовал, что
самолет трясет на взлете. Старик вздохнул:
- Наверное, это все.
Я плакал; в иллюминаторе таял минский аэродром, самолет разгонялся, взяв
курс на Москву.
- Я убью их всех, - едва тихо сказал я сквозь слезы. Навек потерянная душа,
рванувшаяся вперед меня в бездну, стояла перед глазами. Наверно, я запомню
его таким на века, а каким он был раньше - уже никогда не увижу.
- Ты познал то, чего тебе недоставало, - тихо сказал хранитель. - Ты стал
сильнее. Даэмон, ты познал ненависть.
Нет, не все... Спустя минут десять я почувствовал, как на мою плачущую
особу с недобрым прищуром уставилась стюардесса, тварь поганая. В Москве
она сообщит (или уже сообщила), и в Шереметьево спектакль повторится,
только уже без Вани.
- Дедушка, - сказал я весело хранителю, как всегда в мгновения обреченные
радостный и наглый, - the story is lasting now, don't you know?
- С тобою уже ничего не случится сегодня, черный принц, - сказал он
спокойно, - Ваня спас тебя. Мы должны вернуться в Минск, где нас сейчас не
ждут. В логово.
- Как скажешь, - промолвил я. Закрой глаза и скажи "............"
А через секунды две либо бензин их хваленый авиационный начнет скисать,
либо над Москвой нежданно пролетит снежная буря - не знаю; но путь на
восток для нас будет закрыт. Самолет теперь ощутимо разворачивался и
стюардессы объявили, что по "техническим причинам" мы опять летим в Минск.
А через полчаса уже приземлялись.
Они так удивились, когда увидели, что мы со стариком направляемся к выходу.
- Куда же вы? Мы вылетаем в Москву очень скоро...
Я открыл ей лицо и нервно улыбнулся:
- Я вряд ли вернусь к тебе, бэйби... Стучи себе одна в Москве, юная
барабанщица.
И поцеловал ее в губы...
Увидев меня без шарфа, она испуганно дернулась в сторону, но что уж тут
поделаешь. Подали трап и два пассажира, передумавшие лететь в Москву, сошли
на гостеприимную белорусскую землю - на сей раз без почетного караула.
Аэропорт был пуст, разве что служащие в скромном количестве суетились, а мы
с хранителем уже дважды за день порушили сценарий нашим недоброжелателям и
теперь до прилета нашего рейса в Москву могли быть совершенно спокойны.
Хранитель сказал, что мы поедем в Москву на автомобиле, и я безразлично
кивнул ему - как знаешь... А сам присел одинокий такой на аэропортное
кресло и вознамерился печально и нелепо сидеть, смотря никуда.
Иногда там бывает интересно.
7. ТРИ СТРАННИКА НА ДОРОГЕ
Вряд ли вы помните меня, а если помните - то зачем? Я даже имени своего
называть не собираюсь, просто расскажу все что знаю об этой загадочной
истории, ибо такова воля небес, казавшихся вчера незыблемыми и на сегодня
уже, видимо, павших. Я ставлю знак вопроса, мало сомневаясь в исходе
сражения. Я знаю больше, чем многие из самых уверенных и потому не
сомневаюсь. Но я беспристрастен. Я допускаю что угодно. Я ставлю знак
вопроса.
С точки зрения здравого смысла, именно мне было пристало бы писать сей
невразумительный опус, а Даэмону и Джорджу быть его персонажами. Но вино
тогда странно подействовало на меня - впрочем, что я такое говорю, я ведь
знаю теперь распрекрасно, что никакое не вино.
Насколько я знал Даэмона, он всегда был чужд всего таинственного,
единственно что его отличало, так это сочетание двух черт несочетаемых:
равнодушия полнейшего и брезгливости. Мы познакомились с ним в Москве в
доме кинематографистов, на какой не помню тусовке. Славный малый, подумал
я, может и навоображал о себе невесь что, но интересный.
Потом мы увиделись спустя полгода, и он предполагался вместе со мной на
главную роль в эстонском сюрреалистическом кино "...that neverimaging
flight", сказочки такой развеселой про утопленников летающих. Никогда,
повторю - никогда не думалось мне, будто выйдет из всего этого хоть
какой-нибудь толк, а Даэмон тот так просто ржал. Но нам предложили по
тысяче баксов, и сразу выплатили двести. Я бросил театр, Даэмон - безделье
свое вечное, ну и поехали.
По дороге Даэмон напугал двух катящихся с нами по рэйлвею девушек страшной
рассказкой про Эдмона Дарта Эдана, будто бы поныне живущего в Таллинне.
Нечто тягомотное весьма все это было; вспомнились мне сразу и
стивенсоновский шотландский стиль столь же малопонятных тупых рассказок, от
которых все ж как-то мрачно на душе, и вычурная готика Эдгара По - и т.д. и
т.п. Страшная любовь, сводящая с ума; высокочастотная музыка пустившейся в
пляс крыши; замогильный хохот на пустом чердаке заполночь; песенки, которые
полюбились прочим трудящимся; внезапно (и очень некстати) - известность и
деньги; а по ночам - припадки слез; встречи с ангелами (или, скорее,
ангеловидными сатанюшками) в горах - а откуда горы рядом с Таллинном?..
стало быть - просто глюк наркоманский; беспорядочная жизнь, когда не
помнишь, где уснул, не понимаешь, где проснулся; беспорядочные половые
связи и полнейшее равнодушие к поклонницам, коих много и от которых хочется
чего-то необычайно непристойного а потом - пошла вон; прочий бред. Эдмон
Дарт Эдан (гэльское имя или сидское, скорее сидское) будто бы сводил с ума
своих слушателей и слушательниц, играя на одной из непроизносимых улиц на
старой гитаре, сидя прямо на неровном булыжнике древнем. Даэмон сказал, что
все это правда, и обещал даже показать - где, если они обе немедленно
организуют ему групповой секс, а я - временно покину территорию купе; я
покинул, что было дальше - не знаю, но девицы ехали не до Таллинна, как
потом выяснилось, а только до станции Раквере. Просили назвать улицу, но он
отвернулся и ничего не сказал. Они оставили ему свои координаты, чтобы он
нашел их в Таллинне, но он пустил бумажку из окна по ветру, так чтобы им
видно было с перрона, как она летит... Так развлекался Даэмон по дороге.
Я спросил его про Дарта Эдана, но он не по-доброму взглянул мне в глаза и
сказал, что не прельщен отнюдь перспективою половой связи с моей особой и
оттого честно признается, что все это - его нечаянная выдумка. Но при этом
он издевательски улыбался и я подумал, что он просто не хочет говорить.
Подражая Даэмону, я перенял его ироничный тон язвительный и старался не
отставать от него в отвратных комментариях по поводу жизни. Мы пошли с ним
на Ратушную площадь на стрелку, он вел меня любимыми своими улицами. А там
мы сидели и говорили ни о чем, о любви.
- А мне процесс неинтересен, - сказал Даэмон, зевая, - был раньше... да
сплыл. Я не говорю безразличен - совсем нет. Очень даже... Но предсказуем -
и неинтересен. Те, что мне отказывают, вызывают только печальный
сомнамбулизм. Скажу тебе честно... это случается трагически редко. А если
объект вожделения кивает мне да, то через час условно она уже не просто в
койке, но в положении привязанной поклонницы, готовой на все ради того
лишь, чтоб я на нее посмотрел - хотя бы только посмотрел. Какая тут любовь?
Впрочем, есть один пример по имени Катя... Я давно ее не видел, стараясь
заставить страдать по мне (жестоко, а?!.. зато правда). Я-то думал было
отвыкнуть от нее и просто забыть. Нынче же брежу о ней все больше и больше.
Она действительно прелестная юная леди, и очень соблазнительная.
...Впрочем, мы ждем нашего эстонского друга уже лишний час, а в этом городе
не принято опаздывать.
И мы пошли гулять дальше, надеясь печально добрести до вокзала и купить
обратные билеты. Так вот неудачно съездили мы на съемки, но зато погуляли а
после Даэмон оставил меня одного в безлюдном кафе на улице Раннамяэ, где
пахло обреченной осенью, а вечером наведался в номер с невесть откуда
взявшимся питерским денди по имени Джордж - таким же воображалой томным,
как и сам Даэмон. Первый был в белом, второй - в черном. В остальном, мне
показалось, они и не различались совсем.
В тот вечер я напился непристойно; а на самом деле, уверен,
...Закладка в соц.сетях
