Жанр: Приключения
Ловец орлов
...всем, совсем другое. Разве можно рассказать Ивете о том, что командиры
ему не доверяют, что в отряде он находится на положении заразного
больного, которого все сторонятся, хотя, быть может, и сочувствуют ему?
Нет, Ивете такое не расскажешь. Ивета сама нуждается в поддержке, в
утешении:
Девушка всем сердцем стремилась к нему, старалась использовать каждую
свободную минуту, чтобы побыть с ним. А ему это было в тягость. Он избегал
общения с ней, прятался от нее, а если иногда и не мог уклониться от
встречи, то вел себя так, что Ивете хотелось плакать.
- Иван, что с тобой? Неужели ты не рад, что вернулся к своим и что мы
теперь всегда-всегда будем вместе? - со слезами в голосе спрашивала Ивета.
- Не надо об этом, Ветушка, не надо, дорогая. Конечно, я рад: Рад, что
все так сложилось, что мы опять вместе: Ведь я люблю тебя:
- Почему же ты такой мрачный? Почему избегаешь меня, словно тебе
противно меня видеть?
- Это пройдет, Ветушка: Не обращай внимания: Это пройдет: Прости, мне
надо побыть одному и кое о чем подумать!..
И он поспешно уходил в пустой отсек пещеры и подолгу сидел в темноте,
отдаваясь своим невеселым мыслям:
После трехдневных тяжелых боев отряду, понесшему серьезные потери, был
предоставлен заслуженный отдых. Бойцы отсыпались, приводили себя в
порядок, чистили оружие. В заполненном до отказа госпитальном отсеке
стонали раненые.
Ивета нашла здесь широкое применение своим скромным медицинским
познаниям.
Тяжелая ответственная работа, требующая всех душевных сил, помогла ей
забыть огорчения, причиняемые ей странным поведением Кожина, его
непонятной холодной отчужденностью.
Кожин с возвращением отряда тоже приободрился. У него вновь появилась
надежда, что командиры вспомнят о нем и устроят ему обещанное испытание.
Он не ошибся. Локтев и Горалек решили воспользоваться передышкой и
вплотную заняться таинственным сержантом. Вечером, после возвращения с
операции, они вызвали Кожина в штабной отсек.
- Ну, как дела, Иван? - приветливо спросил его Локтев. - Скучно,
товарищ майор, без дела сидеть, - мрачно ответил Кожин.
А Горалек осмотрел сержанта с нескрываемой иронией и прогудел своим
бесподобным басом:
- Без дела у нас, товарищ, никто не сидит! Ты лучше скажи мне как
шахтер шахтеру, врал ты нам про полеты свои или нет?
- Зачем говорить? Пойдемте, товарищ Горалек, на воздух, я с
удовольствием покажу вам на деле, что не врал.
- Ишь ты какой самоуверенный!.. А вдруг ты разучился за это время, а?
- Этого не может быть, товарищ Горалек. Скорей я ходить разучусь,чем
летать.
- Ладно, Иван, завтра посмотрим, как ты летаешь, - вмешался майор. - В
шесть утра будь готов. Я зайду за тобой.
Кожин ушел из штабного отсека в приподнятом настроении. Его час настал.
Завтра все решится!
12
Эту ночь Кожин спал плохо. Задолго до рассвета он был уже на ногах и с
нетерпением ожидал прихода майора. Сердце его тревожно стучало: "Хоть бы
ничего не случилось! Хоть бы не передумали!"
Но командиры не передумали. Ровно в шесть Локтев заглянул в общий отсек
и тихо окликнул Кожина:
- Иван, пора!
Кожин мягко спрыгнул с койки и бросился к выходу.
Не сказав никому ни слова о цели своей отлучки, командиры повели Кожина
в лесную глушь, подальше от посторонних глаз.
Было сыро и ветрено. Осенний рассвет с трудом преодолевал ночную
темень. Пелена серых туч плотно застилала все небо. Под ногами чавкала
набрякшая водою земля.
Выбрав подходящую поляну на пологом склоне холма, Локтев остановился и
сказал:
- Место вполне удобное. Давай, Иван, показывай, на что ты способен.
Кожин молча кивнул, огляделся по сторонам, набрал полную грудь сырого
холодного воздуха и вдруг, оттолкнувшись здоровой ногой от земли, стал
медленно подниматься над поляной.
Зрелище это было настолько поразительным, настолько неожиданным, что у
обоих экзаменаторов вырвался возглас изумления. Готовясь к испытанию, они
в глубине души допускали, что произойдет нечто не совсем обычное, но не
представляли себе, что это будет настолько просто и великолепно до
головокружения.
Кожин поднялся высоко в небо, скрывшись на минуту в серой пелене туч,
потом камнем упал вниз, заставив на короткий миг оцепенеть своих
наблюдателей от ужаса, и, перейдя на бреющий полет, стремительно пронесся
над самой головой Локтева и Горалека, от чего те невольно пригнулись и
чуть не уронили шапки.
После первого потрясения Локтев быстро справился со своими чувствами и
с напряженным вниманием следил за действиями Кожина. Совершенно по-иному
вел себя бородатый Горалек. Он словно обезумел от восторга, махал Кожину
руками, кричал "ура" и, казалось, готов был сам лететь вслед за сержантом.
Кожин не ограничился показом одного лишь полета. Он снова поднимался
выше туч, падал вниз, метал камни в муравьиную кучу, демонстрируя,
насколько точно он может накрывать гранатами наземные цели, стрелял на
бреющем полете из пистолета в ствол дерева, замирал в воздухе в полной
неподвижности, словно живой воздушный шар, затем осторожно опускался на
вершину дерева, показывая, как сможет подкрадываться с воздуха к окнам
неприятельских штабов.
Наконец, запыхавшийся, раскрасневшийся, он мягко приземлился на поляне
в трех шагах от командиров и, взяв под козырек, взволнованно произнес:
- Ваш приказ, товарищи командиры, выполнен. Достаточно ли этого, чтобы
считать испытания законченными?
- Достаточно! Молодец! Лучше не покажешь! - наперебой ответили Локтев и
Горалек.
- В таком случае, разрешите вернуться в строй и с воздуха бить
фашистских гадов!
Локтев невольно улыбнулся юношеской горячности своего сержанта и крепко
пожал ему руку. А Горалек заключил Кожина в свои медвежьи объятия,
расцеловал в обе щеки и прогремел от полноты чувств:
- Шахтер! Герой! Правильно! Мы еще покажем! Нас еще узнают!..
Подождав, пока бородач успокоится, Локтев сказал:
- Вернуться в строй, Иван, ты, конечно, имеешь право, но об этом должен
быть особый разговор. Не спеши! Летаешь ты здорово, лучше, чем можно
мечтать. Это верно. И удивил ты меня, прямо скажу, сверх всякой меры.
Никогда бы не поверил, что человек способен на такое, если бы сам не
увидел! Но одно дело, Иван, талант, а другое дело - его применение.
- Не понимаю, товарищ майор:
- А что тут понимать? Ты - первый человек, оказавшийся способным
двигаться в воздухе. Ты в своем роде феномен, каких не было и какие, надо
думать, не скоро появятся:
- Но ведь именно поэтому, товарищ майор, именно поэтому надо
использовать мои качества для боевых операций! - воскликнул Кожин.
- Надо? Лично я в этом сомневаюсь. А ты, Горалек, что скажешь?
Шахтер смотрел на Кожина с восторженным изумлением, как на живого
марсианина. На вопрос Локтева он, не задумываясь, ответил:
- Черт меня побери! Летает он просто здорово! Ни в одном цирке такое не
увидишь!
Стреляет и бомбит на лету, как бог! Ему можно поручить многое:
разведку, диверсии, связь:
- :и в результате потерять его при операции, с которой превосходно
могли бы справиться обычные люди! - докончил за него Локтев и, покачав
головой, добавил:
- Узко мыслишь, товарищ Горалек! На исторический факт смотришь с точки
зрения собственной колокольни!
- Почему?! - возмутился шахтер.
- А потому. Не по-государственному смотришь!.. Но об этом мы еще
потолкуем, времени у нас достаточно. Прежде чем возвращаться в строй,
Кожину еще нужно подлечить ногу. Он хоть и летучий, но из-за хромоты своей
все равно не годится в дело.
- Но ведь мне, товарищ майор:
- Знаю, знаю, Иван! Знаю, что ты хочешь сказать: что ноги тебе в полете
не нужны. Согласен. Но, во-первых, я даже формально не имею права вернуть
тебя в строй, пока ты не станешь вполне здоровым. А во-вторых: во-вторых,
Иван, ты просто не до конца понимаешь, каким исключительным талантом
одарила тебя природа, и я не могу допустить, чтобы из-за этого своего
непонимания ты совершил какие-нибудь непоправимые глупости.
- Значит, в строй пока нельзя? - упавшим голосом спросил Кожин.
- Пока нельзя. А дальше посмотрим.
- А как же быть с доктором Коринтой, товарищ майор? Ведь я понял свой
талант и научился им пользоваться только благодаря доктору Коринте! Без
него я никогда в жизни не Догадался бы, что умею летать. Без него: без
него я вообще пропал б.ы!
Разрешите мне, товарищ майор, выполнить единственное задание -
освободить доктора Коринту. А потом делайте со мной что хотите!
- Успокойся, Иван. Неужели ты считаешь, что мы способны бросить Коринту
в беде?
Мы займемся этим немедленно и сделаем все, чтобы вырвать у фашистов
этого замечательного Ученого! Правильно я говорю, Горалек?
- Правильно, майор. Такого башковитого мужика нельзя отдавать
фашистским палачам. Мы вызволим его из беды, чего бы это нам ни стоило!
- Ты слышишь, Иван?
- Слышу, товарищ майор. Но согласитесь, что мне:
- Хватит! - перебил его Локтев. - Спорить тут не о чем, и все твои
возражения я заранее отвергаю. После сам убедишься, что я был прав. А
теперь пора домой. Дел у нас непочатый край!
На обратном пути они молчали, думая каждый о своем.
Появление в отряде Владика вызвало вначале неудовольствие со стороны
Горалека. В тот же день, когда лесник привел мальчика в лагерь, командир
вызвал его к себе для серьезного разговора.
Влах стоял перед Горалеком, переминаясь с ноги на ногу, ожидая, что ему
достанется за провал наблюдательного поста в к-овском лесу. Но командир
принялся отчитывать его за то,, что он притащил в лагерь партизан ребенка,
за которым тут некому присматривать и которому вообще полагается сидеть
возле матери, ходить в школу и заниматься играми, а не болтаться в лесу
среди партизан, подвергаясь вместе с ними смертельной опасности.
- Ты что, не понимал, куда тащишь мальчишку? Почему не пристроил его
где-нибудь в деревне, у родни или у знакомых? - бушевал шахтер, бешено
сверкая своими цыганскими глазами.
- Он сам просился, товарищ командир: - смущенно оправдывался лесник,
теребя свою рыжую бороду.
- "Сам"! А ты-то, борода, о чем думал?
- Я-то? Да я, по правде говоря, и сам не очень хотел оставлять его на
чужих людей. Вдруг, думаю, про него немцы узнают, пропадет мальчонка! Ведь
гестаповцы, сам знаешь, ни стариков, ни детей не щадят. А мальчонка, скажу
тебе, Горалек, не простой, а особенный. Он не только был с Коринтой, когда
Кожина нашли, он еще и связным у нас был, о провале нас предупредил: Да
мало ли что! Вот Коринта мне как-то говорил, что без Владика ему ни в
жизнь было бы не разгадать какой-то там научный секрет по поводу Кожина.
Владик, вишь, ему идею подсказал, и тогда у него все пошло, как по маслу.
Одним словом, боевой мальчонка!
- Идею, говоришь, Коринте подсказал? Это интересно! Выходит, Влах, ты
прав: - Горалек смягчился и, подумав, сказал: - Ну ладно, пусть пока
живет! После придумаем, куда его определить. Может, к матери отправим,
может, еще ку-в,а: А ты, Влах, присматривай за ним. На твою
ответственность его оставляю.. Понял?
- Понял, товарищ командир!
Так Владик остался у партизан. Он был занесен в списки личного состава
и во время утренних поверок, стоя на левом фланге, звонко кричал: "Здесь"
- когда командир называл его фамилию.
Мальчик ошалел от радости. Ему казалось, что он спит и видит волшебный
сон. Еще бы! Скалистая крепость посреди дремучих лесов, настоящие
партизаны, увешанные оружием, темная пещера, ежедневные рассказы о боевых
подвигах, от которых захватывает дух, - ну какой мальчишка не почувствовал
бы себя счастливейшим человеком, попав в такую изумительную обстановку!
Но чему Владик был особенно рад, это присутствию в отряде сержанта
Кожина. Мечта научиться летать не покидала его. Если бы Кожин позволил
ему, мальчик не отходил бы от него ни на минуту.
Что касается Иветы, ее появление в лагере приветствовали все без
исключения.
Отряд ощущал острую нехватку в медработниках. Единственный врач -
пожилой хирург из Остравы, пришедший в отряд вместе с Горалеком, - не
справлялся с работой по уходу за ранеными. Девушке отгородили отдельную
каморку возле госпитального отсека, выдали белый халат и сразу загрузили
работой.
Ивета была тоже по-своему счастлива, но счастье ее не было таким
безоблачным, как счастье Владика. Ее беспокоило сумрачное настроение
Кожина, мучила неизвестность о судьбе матери, не покидала тревога за
доктора Коринту. Поведение Кожина она истолковывала по-своему: "Иван еще
хромает, его не берут на боевые операции, вот он и хандрит, слоняясь по
лагерю без дела". С одной стороны, она сочувствовала Кожину, но с другой -
была рада, что он хотя бы временно не участвует в опасных партизанских
делах.
В то утро, когда Кожину дали наконец возможность доказать, что он
действительно умеет летать, Ивета, обнаружив, что Ивана нет в лагере,
страшно разволновалась.
Работа валилась у нее из рук. Владик, который всегда точно знал, где
находится Кожин, еще спал. Оба командира отсутствовали. Из партизан никто
Кожина не видел.
Наткнувшись на Влаха, который вместе со своим верным Тарзаном готовился
идти на сторожевой пост, Ивета так и набросилась на него:
- Влах, вы не видели Кожина?
- Не видел, сестричка, не видел. А чего это ты мечешься?
- Как - чего! У Кожина нога больная, ему еще нельзя ходить, а его нигде
в лагере нет!
- Раз нет, значит, так надо. Не век же твоему Кожину без дела сидеть.
Он и сам уже от тоски извелся: А ты не волнуйся, Ветушка! Вернется твой
Кожин, никуда не денется.
Влах улыбнулся в рыжую бороду, вскинул на плечо винтовку и пошел прочь
из лагеря:
Когда Кожин вернулся, Ивета была занята раздачей раненым завтрака.
Радостную весть ей принес Владик. Он лишь мельком заглянул в лазарет,
крикнул сестре, что сержант пришел, и снова убежал. Торопливо закончив
раздачу пищи, Ивета бросилась разыскивать Кожина.
Она нашла его за утесом, на краю обрыва.
Иван сидел, свесив ноги со скалы, задумчиво швырял в ручей камешки и
при этом рассеянно толковал о чем-то с Владиком, примостившимся рядом со
своим кумиром.
Лицо у Кожина было пасмурное, а это свидетельствовало о том, что в его
положении не настало никаких перемен.
С приходом Иветы юноша немного оживился, но, поздоровавшись с нею, тут
же снова впал в мрачную задумчивость.
Ивета отослала братишку посмотреть, как партизаны чистят пулеметы, а
сама присела на его место.
- Ты чего такой грустный, Иван? У тебя неприятности?
- У меня, Ветушка, ничего, кроме неприятностей, последнее время и не
бывало.
Такая уж, видно, полоса наступила. Впрочем, ничего особенного не
произошло:
Расскажи лучше о себе. Письмо матери сумела отправить?
- Нет еще. В город никто из наших не ходил, из города тоже никого не
было. А сообщить маме надо. Она, наверное, умирает от страха за Владика и
за меня. Да и мы о ней ничего не знаем. Поехала она к своей сестре, тете
Баре, в Кнежевесь у Праги, а как она до нее добралась, как там устроилась,
ничего не знаем.
Владику-то что, он и не думает об этом. А я как вспомню ночью, реву,
как дурочка. Всякое ведь на ум приходит! Вдруг маму на дороге задержали
или выследили и арестовали вместе с тетей Барой: Страшно подумать о таком!
Кожин погладил Ивету по волосам:
- Не надо, Ветушка, не расстраивайся. Я уверен, что твоя мама
благополучно добралась до места и ничего с ней не случилось. Но чтобы тебе
было спокойнее, напиши письмо и отдай мне. Я его на днях смогу отправить:
- Ты, Иван? Тебе можно уже вылетать на задания?
- Тише! - Кожин осторожно осмотрелся по сторонам. - Разве тебе не
говорили, что эта моя способность строжайше засекречена?
- Говорили, Иван: Прости, я нечаянно:
- Смотри, попадет тебе от Горалека, если проболтаешься!.. И вот еще
что. Письмо твое я, конечно, отправлю, но это должно остаться
исключительно между нами.
Никому ни слова, ни Владику, ни кому-либо другому. Понятно?
- Понятно, Иван: Но послушай, а как же командиры? Они ведь должны знать
о каждом письме, которое уходит из лагеря на волю. Они даже содержание
всех писем должны знать. Мне Горалек говорил, что это одно из основных
правил внутреннего распорядка:
- Ничего, твое письмо может пойти и непрочитанным. Я уверен, что ты не
будешь в нем описывать наши укрепления и подступы к лагерю. А о том, что
письмо отправлено, я сам им потом доложу.
- Ну хорошо:
Наступило молчание. Кожин задумчиво смотрел в прозрачные волны ручья, а
Ивета с возрастающим беспокойством наблюдала за его лицом. Не нравилось ей
поведение Ивана, ой, не нравилось! И чем больше она смотрела на него, тем
тревожнее замирало ее сердце.
Наконец девушка не вынесла затянувшегося молчания и тихо окликнула
Кожина:
- Иван!
- Что, Ветушка?
- Иван, ты что-то от меня скрываешь! Тебя что-то мучает! Скажи мне, в
чем дело?
Кожин долго, с тоской смотрел в расстроенное лицо девушки, словно
готовясь открыть ей что-то необыкновенно важное, но так ничего и не
сказал. Не решился.
Лишь обнял ее за плечи и привлек к себе.
- Дай-ка я лучше поцелую тебя! Ивета смутилась:
- Не надо, Иван, увидят! Он сразу отпустил ее.
- Ну, не надо так не надо:
Снова наступило молчание. Через минуту Ивета прошептала:
- Ты идешь на какое-то опасное дело, Иван. Я чувствую это! Тебе,
наверное, запретили летать: Ведь правда, а? И я знаю, что ты задумал: ты
хочешь помочь доктору Коринте. Я прямо так и чувствую, что ты думаешь
именно об этом!.. Ну, чего ж ты молчишь?
Кожин лишь нахмурился, но ничего не ответил.
- Ладно, не говори. Но будь осторожен, Иван! Умоляю тебя, будь
осторожен! Я умру, если с тобой что-нибудь случится!
Сержант еще крепче прижал к себе девушку и этим движением словно
подтвердил ее догадку.
В этот момент со стороны пещеры донесся крик:
- Кожин! Сержант Кожин!
Тут же примчался Владик и выпалил:
- Иван, тебя командиры требуют! Кожин нехотя поднялся, кивнул Ивете и
пошел к пещере. В помещении штаба его ждал один Локтев. Майор пристально
посмотрел сержанту в лицо и сказал:
- Ну что, феномен, все еще не в духе? Ничего, привыкай, у тебя теперь
должность особенная.
- Да я и так, товарищ майор: - неопределенно отозвался Кожин.
- Смотри у меня, Иван! Я знаю, какой ты тихоня, с прежних времен знаю.
Меня не проведешь: Я тебе вот что хотел сказать. Летать не смей. Ни при
людях, ни тайком. Об этой твоей способности не должна знать в отряде ни
одна живая душа.
Кто из твоих друзей, помимо Коринты, знает об этом?
- Ивета знает.
- А Влах и этот мальчик Владик?
- Влах, возможно, смутно догадывается, но точно ничего не знает. Да он
и не пытался ни во что вникать. Ему это ни к чему. А вот Владик совсем
другое дело.
Этого пацана никто ни во что не посвящал. Он сам догадался, что я умею
летать.
Мечтает, что его я тоже научу.
- Горалек мне говорил о нем. Он в тебе души не чает. Вот ты им и
займись.
Мальчишка он смышленый и молчать, как видно, умеет. Растолкуй ему, что
болтать об этом нельзя.
- Это можно, товарищ майор. Меня он послушает: А самому мне чем
прикажете заниматься?
- Пока ничем. Лечи ногу, отдыхай, готовься к большим делам: Скоро я
тебя отправлю в Москву, там и налетаешься!
Кожин вздрогнул, как от удара, и побледнел. Майор не спускал с него
пристального взгляда.
- Понял, Иван?
- Как не понять, товарищ майор. Все ясно, как майский день.
- Ну, ступай, коли ясно. Я верю тебе, Иван, верю в твое благоразумие, в
твою дисциплинированность.
Кожин вышел из штабного отсека совершенно убитый. До конца дня после
этого он не выходил из пещеры, лежал в темноте на койке, усиленно что-то
обдумывая. От обеда отказался и лишь вечером, при раздаче ужина, появился
перед окошком кухни со своим котелком. После ужина отыскал Ивету, взял у
нее письмо и снова скрылся, ничего не ответив на тревожные вопросы девушки.
А глубокой ночью, когда весь партизанский лагерь погрузился в глубокий
сон и лишь часовые бодрствовали на своих постах, Кожин тайком вышел из
пещеры, проскользнул в темноте мимо поста на площадке и скрылся за
выступом скалы. Здесь он с минуту постоял над обрывом, прислушиваясь к
неугомонному переплеску волн в потоке, потом поправил на себе одежду,
потуже затянул пояс и вдруг, мягко оттолкнувшись от твердой каменной
опоры, поднялся в воздух. Никем не замеченный, он, словно призрак, растаял
в ночном небе, и лишь чуткий Тарзан лесника Влаха недолго полаял ему вслед.
Прошел час, второй. В лагере ничего не изменилось. По-видимому,
отсутствие сержанта Кожина никого не встревожило. Спустя два часа летающий
человек так же незаметно приземлился на краю обрыва за утесом и как ни в
чем не бывало вернулся в пещеру на свою койку.
Этой ночью начальник гестапо, оберштурмбанфюрер Штольц пережил такое
ужасное и невероятное приключение, что надолго лишился душевного покоя.
По своему обыкновению, он допоздна засиделся на службе. "Работа" его не
отличалась особым разнообразием: допросы, пытки, протоколы, затем снова
допросы и снова пытки. И тем не менее "работа" требовала большой
собранности и выдержки.
Ведь приходилось иметь дело с людьми ужасно упрямыми и несговорчивыми:
на них не действовали никакие угрозы, никакие истязания. Это, конечно,
было утомительно.
Здание гестапо, построенное бог весть когда - может быть, даже во
времена Яна Жижки, - было мрачным и грубым сооружением. Однако Штольцу оно
нравилось, особенно своей круглой средневековой башней, поднимавшейся над
въездом в тюремный двор. Гладкий конус башни возвышался над остальными
строениями метров на двадцать. Под самой крышей, словно бойницы древней
крепости, виднелись узкие окна.
Здесь, на недосягаемой высоте, оберштурмбанфюрер Штольц и оборудовал
себе рабочий кабинет. Здесь он вершил допросы и делал предварительные
внушения.
В час пополуночи, отправив очередную жертву в подвальную камеру башни
для "окончательной доработки", Штольц решил немного передохнуть и
освежиться в одиночестве крепким кофе с коньяком.
Тут-то оно и случилось.
В окно, затемненное плотной черной бумагой, кто-то вдруг постучал. Стук
был настойчивый, довольно громкий и быстрый. Он повторился три раза подряд
с короткими промежутками.
Штольц посмотрел на окно и замер с чашкой в руке. Нет, он не испугался.
Ему и в голову не пришло, что это может быть человек. Ведь такая высота!
"Птица, должно быть", - решил гестаповец и, осторожно поставив чашку на
стол, поднялся с кресла.
Он был страстным охотником, этот кровавый палач с внешностью
благообразного пастора. Быстро выключив свет, он рывком поднял бумажное
затемнение и распахнул окно.
В лицо ему повеяло холодом и сыростью. В непроглядной тьме не слышалось
ни малейшего шороха. Лишь где-то далеко, на окраине города, лаяли собаки.
Решив, что птица улетела, Штольц разочарованно захлопнул створки окна и
только тут заметил, что на стекле с внешней стороны что-то белеет. Что бы
это могло быть?.. Снова открыв окно, он пощупал белое пятно рукой. Бумага!
Бумага, приклеенная к стеклу!
У охотника мигом пересохло во рту. Выхватив карманный фонарик, он
осветил не успевший просохнуть листок и осторожно снял его со стекла.
Затем торопливо закрыл окно, опустил на него затемнение и включил в
кабинете свет. Тут же, не отходя от выключателя, прочел на листке
следующие четкие строки, написанные химическим карандашом:
"Требую немедленного освобождения доктора Вацлава Коринты, главврача
к-овской больницы. В случае отказа вас ждет неминуемая смерть. В моей силе
и решимости вы уже убедились на примере подлого предателя Майера, которого
я казнил. Не доводите меня до крайности. Ночной Орел".
Оберштурмбанфюрер почувствовал легкое головокружение. С трудом
передвигая ослабевшие ноги, он прошел к столу и упал в кресло. Это был
нервный шок от испуга. Но вызвало его не содержание записки, а тот
загадочный, совершенно необъяснимый способ, которым она была доставлена на
вершину абсолютно недоступной башни.
Как этот таинственный Ночной Орел добрался до окна? Ни с земли, ни с
крыши этого сделать невозможно. У ворот тюрьмы стоят часовые, вход в башню
тоже охраняется.
На крышу можно попасть, разве что спустившись с парашютом:
Ночной Орел!.. Кто это? Человек или: или: Нет, тут не придумаешь
никакого разумного объяснения. Если почтовый голубь, то голубь никак не
смог бы приклеить записку на стекло. Это мог сделать только человек, а
человеку по гладкой двадцатиметровой стене сюда не добраться.
Фантасмагория какая-то!
Ясно одно: нужно немедленно вызвать этого упрямого чеха Коринту. Если
Ночной Орел знает Коринту, то Коринта обязан знать Ночного Орла.
Штольц нетерпеливо нажал кнопку звонка. Тотчас же явился дежурный
офицер.
- Коринту ко мне! Немедленно!
- Слушаюсь, господин оберштурмбанфюрер! Фигура в черном мундире
повернулась на каблуке и исчезла.
Штольц нетерпеливо заходил по комнате, мысленно допрашивая Коринту.
Жестикулируя руками, он подошел к стулу, на котором должен был бы сидеть
Коринта, и прокричал вслух:
- Ну-с, милейший доктор, теперь вы тоже будете все отрицать?!
Резкий звук собственного голоса отрезвил Штольца. Он опустил руки,
постоял еще минуту над пустым стулом и вернулся к своему столу. Сев в
кресло, он закурил и стал, собирая мысли, готовиться к допросу.
Когда четверть часа спустя в кабинет Штольца привели доктора Коринту,
гестаповский начальник еще находился в крайнем расстройстве чувств.
- Садитесь и прочтите вот это! - крикнул он и протянул доктору
злополучный листок.
Коринта сел на стул, надел очки и внимательно прочел листок. Он сразу
понял, в чем дело, и сердце его затрепетало от радости. "Молодец Кожин!
Немного наивно, конечно, но для начала неплохо:" - подумал он, а вслух
сказал:
- Простите, господин полковник, эта записка, хотя она и касается меня,
ровно ничего мне не говорит. Уверяю вас, я не знаю никакого Ночного Орла.
- Не знаете?! - заорал вдруг Штольц, теряя остатки вежливости. - Вы
продолжаете нагло утверждать, что не знаете?! Этот проклятый Ночной Орел
убил доктора Майера, который сообщил нам о ваших грязных проделках,
освободил вашу сообщницу Сатранову, только что подсунул мне эту бумажку, в
которой с неслыханной
...Закладка в соц.сетях
