Жанр: Боевик
Слепой в зоне серия: (слепой 5)
...ведет. Наверное, его Анжела
объявила забастовку и уже. даже за баксы не хочет подставляться.
Пашаримов пожал плечами, дескать, у каждого свои заморочки. Он хорошо
знал жену Аркадия Геннадьевича еще по тем временам, когда она носила девичью
фамилию, и был глубоко убежден, что такую сволочь, как эта баба, еще
поискать надо. Что ее на пушечный выстрел нельзя подпускать к деньгам, ей
всегда мало будет, сколько ни дай.
- Нет, не могу я так, - вздохнул Артур, - все-таки поеду.
- А гости?
- Что гости? Напились как сволочи. Никто и не заметит, что я уехал.
Оставляю тебя, Пашаримов, за старшего.
Глава 10
"Деньги нужны всем, и деньги не пахнут", - любил приговаривать известный
режиссер Юрий Хворостецкий. Он уже несколько лет нигде не работал. Точнее,
не числился в штатных расписаниях. Но тем не менее, он процветал. И
непонятно, что было этому причиной - то ли его несомненный талант, то ли его
чисто национальная пронырливость, но возможностями он обладал колоссальными,
и не только на территории бывшего СССР - для него был открыт весь мир. И
если где-то появлялась возможность заработать денег, то все знали:
Юрий Хворостецкий появится там со своим очередным кинопроектом. Ему уже
несколько раз удавалось сорвать неплохие гранты с фонда Сороса, а также с
различных компаний в ближнем и дальнем зарубежье. А способствовала успехам
неуемная жажда богатства и славы.
Как-то лет шесть тому назад, Юрию Хворостецкому повезло или, как говорят
уголовники, подфартило. Его фильм, запрещенный белорусскими властями к
показу на телеэкранах, попал за границу. И на одном из многочисленных
европейских фестивалей получил гран-при. Фамилию режиссера-победителя внесли
в международные каталоги.
Постепенно ареал связей расширился, и Юрий Хворостецкий после своего
удачного международного дебюта развил кипучую деятельность. Сделать это было
не особенно сложно, потому что проектов в его седой, немного лысоватой
голове роилось неисчислимое множество. Тем более, автор этих. проектов
всегда умел преподнести их именно в том свете, в каком хотелось возможному
заказчику. Чутье на конъюнктуру у Юрия имелось безошибочное, как у
охотничьего пса на дичь.
Вот тогда у него и появилась масса знакомых - продюсеров кинопроизводящих
организаций как в странах СНГ, так и в Европе. Начались заграничные вояжи
Хворостецкого: Франция, Китай, Израиль, Финляндия, США... По каким только
землям не ступала нога Хворостецкого, обутая в белую раздолбанную кроссовку!
Жил Хворостецкий в Минске. Вернее, в Минске жили его жена и двое детей, а
он сам постоянно находился в разъездах. Во время одной из своих
загранкомандировок - правда, командировки ему никто не выписывал, ездил он
преимущественно на деньги приглашающей стороны - Хворостецкий в очередной
раз оказался в Германии.
Дело было в декабре 1995 года. Как раз кончились Рождественские
праздники, кончилось затишье, и все приступили к работе, по инерции
праздника ожидая подарков судьбы, счастливых, разумеется. Вот тут-то и
возник Юрий Хворостецкий с одним из своих проектов.
Он пришел переговорить с одним из продюсеров известной телекомпании.
Вначале разговор велся об экологии и кино, ведь на носу уже был
кинофестиваль экологических фильмов в Мюнхене. Юрий напрягся, немного
покраснел, а затем, выпучив глаза, придвинулся к продюсеру поближе и шепотом
стал излагать ему, путаясь в английских и немецких словах, суть своей
задумки. А суть сводилась к следующему:
- Я смогу привезти то, чего никто другой не привезет вам и не покажет.
- Что же это такое? - вяло поинтересовался в общем-то осмотрительный
продюсер, наученный остерегаться проходимцев, особенно если появлялись они с
просторов распавшегося Союза.
И уж тут, не жалея красок, Юрий принялся расписывать то, чего он сам
никогда в глаза не видел, но то, о чем говорили в Белоруссии на каждом углу:
- Я привезу фильм из чернобыльской зоны!
- Эта проблема немного потеряла актуальность у нас, на Западе, -
осторожно заметил немец.
- Вот увидите, кто-нибудь ушлый о ней обязательно вспомнит, - под
"кем-нибудь ушлым", Юрий, естественно, подразумевал себя, - тем более, в
этом году десятилетие чернобыльской аварии.
Глаза продюсера вспыхнули, едва он услышал о таком замечательном
совпадении. Что-что, а Чернобыль известен на весь мир. Ведь еще никогда и
нигде не взрывалась целая атомная станция и нигде не было такой огромной
территории, огороженной колючей проволокой, территории, которая называется
"зона".
- Ну и о чем же будет этот фильм? - попыхивая дорогой сигарой,
осведомился кинопродюсер. - Заросшими травой дорогами да заколоченными
домами мы тут никого не удивим.
- Этот фильм будет о монстрах, обитающих в зоне! - с готовностью
поделился своим видением будущей ленты Юрий Хворостецкий.
- О каких таких монстрах? - слегка опасливо, но в то же время
заинтересованно спросил кинопродюсер.
- А вы что, не знаете? Хотя да, откуда вам здесь знать? Живете в Европе,
все у вас есть, все у вас хорошо. А там такое творится! Монстры ходят,
ползают, ковыляют - самые настоящие. Вы теленка когда-нибудь видели с двумя
головами или с пятью ногами?
- Нет, никогда не видел. Разве что в фильмах ужасов.
- Какие ужасы?! У вас тут одни комбинированные съемки, муляжи, чучела, -
замахал руками Хворостецкий, не замечая в радостном порыве возбуждения, что
пепел его сигареты сыплется на брюки продюсера. - А собак без шерсти вы
видели? А волков-людоедов? А людей-людоедов? Там, в зоне, дорогой вы мой,
живут люди. И этим людям питаться нечем, они охотятся друг на друга.
Настоящий каменный век.
Ходят не пойми в чем, как тысячу лет назад, напяливают на себя шкуры
убитых животных. В общем, ужас какой-то что там творится! И это в наши дни,
когда все можно заснять на кинопленку или на видео.
- А откуда вы все это знаете?
- Приходилось бывать, - веско молвил Хворостецкий и, взяв стакан виски со
льдом, быстро опрокинул содержимое в рот, отчего его и без того красное лицо
стало просто пунцовым. Льдинки, немного подумав, он тоже проглотил. - Вот
это все я могу снять. Правда, такой фильм будет стоить немалых денег. Но что
такое деньги по сравнению с фурором, какой можно произвести подобным
фильмом?
- Вы имеете доступ в зону?
- Разумеется. Ну что на экологический фестиваль Привезут другие страны?
Что они могут? Тюленей да чаек, перепачканных нефтью? Браконьеров,
охотящихся на бенгальских тигров? Монстров вам никто больше не привезет,
только я - Юрий Хворостецкий! Продюсер тогда ничего определенного не сказал,
обещав подумать.
Правда, с этим же предложением в те же дни режиссер из Минска обратился
еще к полдюжине крупных и мелких продюсеров. И как ни удивительно, все
отвечали одинаково:
- Надо подумать.
- Ну что ж, думайте, - с этими словами Хворостецкий покинул Германию,
оставив везде, где мог, свою новенькую визитку.
И брошенное зерно дало свои всходы. Результат даже намного превзошел
ожидания. Продюсеры раструбили о затее Хворостецкого. О том, какой
удивительный фильм будет сниматься, узнали во Франции, в Финляндии, Швеции и
даже в далекой Японии. Заказы посыпались на Хворостецкого, как листья
осенью. Оставалось дело за малым, вернее, за самым главным: поехать в зону,
предварительно добившись разрешения, и снять фильм, который потом можно
будет выгодно продать.
Хворостецкий, отдать ему должное, был предприимчивым и смышленым
режиссером. В ответ на запросы и заказы он попросил аванс на производство
фильма. И многие на предложение режиссера клюнули, предоставили деньги. Он
заключил договоры сразу с тремя телекомпаниями на три фильма, оговорив сроки
производства так, чтобы эти ленты не пересеклись ни на одном из фестивалей.
Но, естественно, чтобы фильм снять, требовалось, кроме режиссера, еще
несколько человек. И Хворостецкий без труда нашел их о том, что кто-то
сможет отказаться, он даже не думал, обещать золотые горы Юрий умел.
Самое главное, ему нужен был человек, который неоднократно бывал в зоне и
более-менее там ориентировался. Таким человеком оказался тридцатилетний
журналист Виталий Семага, у которого в этой жизни кроме работы ничего не
было - ни машины, ни квартиры, ни даже приличного костюма. Впрочем, для
поездки в чернобыльскую зону ни к чему фрак и бабочка, достаточно военного
камуфляжа.
Вскоре был нанят и оператор - такой же авантюрист, как Семага и
Хворостецкий. Двухметровый гигант Валерий Бархотин с длинными светлыми
волосами и лицом, напоминающим лицо хронического алкоголика, хотя до этой
стадии Бархотин дойти еще не успел. При всем при том, что оператор был
большим любителем зелья из бутылок с самыми разнообразными этикетками,
специалистом он слыл неплохим и когда работал, забывал обо всем остальном.
Мог, если это было нужно, лечь в грязь и вести съемку из лужи, мог работать
под проливным дождем и в лютую стужу, а если понадобится, то и пролететь над
городом привязанным к шасси вертолета. О шасси самолета ему еще не
приходилось задумываться - хотя если бы кто-то предложил Валерию такой трюк,
то он наверняка, предварительно приняв стакан водки и немного подумав,
согласился бы.
Еще для такой операции требовалась машина, желательно микроавтобус.
Помогла в этом маленькая невзрачная девушка. Точнее, девушкой Ханну
Гельмгольц назвать было можно с натяжкой. Она уже давным-давно являлась
женщиной, побывавшей замужем, хотя выглядела субтильной и неискушенной. Она
числилась представительницей одного из гуманитарных фондов, что-то вроде
"Взаимного прощения", и когда Семага с Хворостецким сумели ей втолковать,
что от нее требуется, Ханна согласилась. Наверное, и в ее крови
присутствовали тела авантюризма. Единственным условием, которое поставила
Ханна Гельмгольц, было наличие в титрах фильма ее фамилии, а также названия
ее гуманитарного фонда.
Было обещано выполнение всех ее прихотей в обмен на темно-синий
микроавтобус фирмы "Мерседес", который находился в распоряжении Гельмгольц
или, вернее, "Взаимного прощения". Водитель микроавтобуса Анатолий
Кошевников поначалу, когда узнал, что предстоит длительная поездка в
чернобыльскую зону, запротестовал. Но дополнительная сотня дойчмарок сделала
его сговорчивым и покладистым.
"Хрен с вами, - подумал Анатолий, кладя в карман шуршащую-хрустящую
новенькую банкноту, - за сто марок я и друга продам. Да и делать мне ничего
не надо, веди себе машину, да и стекла можно закрыть, пыли меньше будет".
И со съемочной техникой вопрос тоже решился молниеносно. Имя
Хворостецкого знали повсюду, тем более что наличествовало гарантийное письмо
от немецкого посольства, бравшего на себя возможный риск. Короче, процесс
пошел.
И никто не удивился, когда уже через неделю была сформирована съемочная
группа, открыт счет в одном из неприметных коммерческих банков, изготовлена
печать, бланки, а с ответственными за проникновение в зону лицами достигнута
договоренность.
Экологический фестиваль в Мюнхене должен был состояться в начале
сентября.
Фильм Юрия Хворостецкого, еще не снятый, заявили, оставались сущие
пустяки - поехать в зону, снять материал, затем его смонтировать и озвучить.
Конечно же, главную проблему представляла сама экспедиция в зону. Для
этой поездки было закуплено два ящика водки минского ликероводочного завода
"Кристалл", пиво, два ящика минеральной воды, всевозможные консервы,
концентраты супов и все то, без чего не может работать уважающая себя
съемочная группа.
- Виталий, - спросил Хворостецкий, постукивая кулаком по колену
журналиста, - а правда, что там можно отыскать теленка с двумя головами?
- Ты что, долбанулся, Юра? удивился Виталий. - С каким еще двумя
головами?
- Ну говорят же и пишут... Мол, там рождаются страшные мутанты...
- Мутанты? Сам ты мутант! - сказал Виталий.
- Ну ладно... Так что, там нет киногеничных телят?
- Во всяком случае, я не видел.
- А что ты там видел эдакого, что может произвести фурор и от чего волосы
на голове западного зрителя дыбом встанут?
- Волосы на голове, может, и встанут, а вот твой член, Юра, возможно, не
встанет после съемок. Хворостецкий разволновался не на шутку. Наряду со
всеми положительными качествами у него имелось одно отрицательное. Хотя как
сказать... Он был ужасным бабником, все об этом знали. Хворостецкий не
скрывал своих пристрастий и каждому встречному-поперечному любил
рассказывать, как он трахнул ту или иную девицу, и обязательно добавлял, что
та визжала от удовольствия.
Семага не сомневался, что половина рассказов Хворостецкого - творческая
фантазия режиссера. Поэтому и поддел его, напомнив о влиянии радиации на
мужскую доблесть.
- Но сам-то ты как, Виталик? - изменившимся голосом прошептал
Хворостецкий.
- А я ничего.
- В смысле - вообще ничего? - в голосе Хворостецкого прозвучало
сочувствие.
- Да нет, что ты, Юра, все нормально.
- Ну, будем надеяться, обойдется и со мной. Хотя я слышал, - громко
заговорил Хворостецкий, а сидели они в это время в баре телестудии, - что от
определенных доз радиации у мужчин происходит гиперсексуальность, -
Посмотрим, вдруг у тебя и произойдет, - промямлил Семага, опрокидывая в
огромный, как у лягушки, рот рюмку коньяка и облизывая толстые губы.
- А что там все-таки есть экзотического? - не унимался режиссер.
- Экзотического? - пожал плечами Семага. - Ну, живут там в зоне всякие
бомжи, уголовники...
- Их и на вокзале можно снять, - сказал Хворостецкий.
- В зоне не такие бомжи, там бомжи-философы.
- Они добровольно ушли в зону, чтобы их никто не беспокоил, не мешал
размышлять.
- О чем?
- О смысле жизни...
- А что они там берляют? - задал естественный вопрос Хворостецкий.
- Что поймают, то и берляют.
- А что там можно поймать?
- Можно человека, можно кота, собаку, можно ворону, голубя. В общем,
берляют все, что шевелится, лолзает, бегает, летает.
- Вот это уже что-то!
- Да, это любопытно. Правда, стошнить может, глядя, как они разделывают
собаку или кота. А в остальном они милые люди.
- Что там еще есть?
- Точно могу тебе сказать - есть собаки без шерсти. Но я думаю, радиация
здесь ни при чем. Обыкновенный лишай, от которого выпадает шерсть,
стригучка.
- Голые собаки? - глаза Хворостецкого загорелись алчным огнем, он сразу
представил эффектные кадры, где стая голых собак мчится за человеком, а
затем разрывает его на куски. Для этого, конечно, придется сделать монтаж:
человек бежит сам по себе, собаки сами по себе, потом все свести в одну
линию, и получится...
Хворостецкий от удовольствия потер вспотевшие ладони: один из сюжетов его
будущего фильма уже проклюнулся. Юрий был опытным режиссером-документалистом
и знал, что, когда приезжаешь на место, жизнь сама подкидывает всяческие
сюрпризы и подарки, успевай только включать камеру, и все это само полезет в
кадр.
- А бабы там живут? - осведомился Хворостецкий.
- Живут и бабы. Только они все немытые.
- Бомжи с этими бабами трахаются?
- Конечно. Если хорошо поедят.
- Понятно, - Хворостецкий сплюнул под пластмассовый столик и подумал, что
неплохо было бы снять какой-нибудь душещипательный сюжет о любви
выброшенного из жизни бомжа к конченой алкоголичке - эдаких чернобыльских
Ромео и Джульетте.
Таким образом, по мелочам, по крохам в его голове начал вырисовываться
фильм.
В мае, когда все цвело и благоухало, съемочная группа на темно-синем
микроавтобусе с серебристой трехлучевой звездой на капоте покинула
город-герой Минск и помчалась в южном направлении - к Гомелю. Оттуда
киношники собирались попасть в Наровлю, а из Наровли лежал прямой путь в
чернобыльскую зону.
Разговоры в машине велись серьезные. Все, кроме водителя, попивали водку,
убедив друг друга, что алкоголь не даст радиации проникнуть в организм.
Первым убеждать всех в этом принялся Виталий Семага. Он вытащил бутылку
из ящика, развернул на откидном столике пакеты со снедью и разлил по
пластмассовым стаканам водку. Водитель, смотревший вперед, жадно поглядывал
и в зеркало заднего вида, утешая себя тем, что как только доберутся до
ночлега, он своего не упустит и вылакает целую бутылку. А уж потом, в зоне,
можно ездить и хмельному, благо дорожно-постовой службы там нет, как нет и
встречных машин.
Он смотрел на раскрасневшиеся лица, мелькавшие в маленьком зеркальце, на
улыбающуюся Ханну Гельмгольц, которую Хворостецкий уже начал хватать за
коленки, обтянутые джинсами, на Семагу, который пытался влить ей в рот
дополнительную дозу водки, убеждая женщину в целебном действии напитка, на
оператора, который был уже пьян и сидел, обхватив голову руками, покачиваясь
из стороны в сторону в такт толчкам движущегося автомобиля.
Группа как группа, все происходило, как всегда пять, десять, пятнадцать
лет назад. Киношники ехали работать, снимать сенсационный фильм. Но перед
этим, как водится, предстояло хорошенько выпить и прочистить мозги, забыть о
цивилизованной городской жизни, приготовиться ко всяким неожиданностям и
заморочкам. Как известно, пьяный человек, одурманенный алкоголем, всякие
заморочки воспринимает намного спокойнее, чем трезвый, и его тяжело чем-либо
смутить.
Не прошло и двух часов, как Юрий Хворостецкий похлопал водителя по спине
и крикнул ему:
- Толя, тормози, надо отлить.
Водитель нажал на тормоз, и автомобиль замер как вкопанный. Пустые
стаканы и бутылки приняли горизонтальное положение. Полную, из которой
готовились наливать, Семага подхватил. Покачиваясь, Хворостецкий и Семага
выбрались из машины. Ханна Гельмгольц осталась сидеть у самого окошка. Но
Хворостецкому это не понравилось. Он подошел и постучал кулаком по стеклу.
- Фройляйн, не хотите ли отлить?
Немка неплохо говорила по-русски и знала смысл этого слова, но тем паче
удивилась, потому что "отливать" ей было как бы и негде. Микроавтобус
остановился в чистом поле, поблизости не виднелось ни кустов, ни деревьев.
Ханна пожала худенькими плечами и жестами дала понять, что условия для
проведения подобной процедуры - неподходящие.
Семага заперечил:
- А мы тебя, фройляйн, закроем. Станем плечом к плечу, так ты сможешь
присесть и сделать свое дело. Никто тебя и не увидит.
Ханна на это предложение отрицательно покачала головой. Единственным, к
кому она могла обратиться за помощью, был трезвый Анатолий Кошевников, тем
более, он находился у нее в подчинении, поскольку деньги водителю платила
она.
Все выпили столько, что не догадались проехать еще немного - до леса.
Анатолий предложил простой выход: мужчины идут на одну сторону автобуса,
а Ханна - на другую. Ханна присела. Слышала, как гогочут Семага с
Хворостецким и журчат две сильных, напористых струи. Она едва успела
застегнуть молнию джинсов и отскочить в сторону: прямо к ее ногам из-за
колеса быстро приближалась все ширящаяся лужа, а режиссер с журналистом
продолжали журчать и веселиться. В конце концов все угомонились, забравшись
в машину, и Хворостецкий отдал приказ:
- Толя, вперед! До зоны нигде не будем останавливаться.
На что водитель свирепо ответил:
- Когда захочу, тогда и остановлюсь. Все равно в Наровле придется
заправиться.
- Это святое дело, - сказал режиссер, зная, что с водителем спорить не
стоит, особенно насчет заправки, иначе далеко не уедешь.
В районном центре Наровля на берегу Припяти они оказались, когда уже
стемнело. Первую ночь решили провести в гостинице, напоследок
воспользоваться благами цивилизации, хотя из всех благ тут была лишь
холодная вода. Горячую, как обычно, в маленьких гостиницах летом отключали.
Но прежде чем устроиться в гостинице, стоило поискать приключений. Пьяному,
как говорится, море по колено, и Виталий Семага предложил коллегам:
- Айда искупаемся в Припяти?
- Там же радиоактивная вода, - заметил водитель.
- Дурак ты, вода течет сверху. Значит, в зону и значит, она чистая.
- А ты откуда знаешь? - наморщил лоб Кошевников.
- Мне. все известно, я здесь не первый раз.
Но, подискутировав, купаться в реке все же не отважились. В наступивших
сумерках вода отдавала каким-то странным флуоресцирующим светом. Но это,
скорее всего, не от радиации, а от чего-то другого, о чем никто из съемочной
группы не имел понятия. Версии были разные: то ли от дохлой рыбы выделился
фосфор, то ли от гниющих водорослей, а может, завод какой слил в реку
отходы. Наконец порешили, что выпили лишнего и поэтому в глазах появилось
такое странное свечение. Купание все равно отменили, постановив устроиться в
гостинице и по настоящему поужинать: то есть выпить не по стакану водки на
каждого, а хотя бы по бутылке и с обильной закуской.
Кошевников с энтузиазмом поддержал это предложение Хворостецкого, который
по большому счету вынашивал другие планы. Он хотел подпоить немку и
переспать с нею, чтобы потом, похлопывая Семагу по плечу, рассказать, как
она визжала и кричала "майн гот". К тому же в компании, где женщина
находилась в единственном числе, стоило поторопиться, а то Виталий или вечно
пьяный оператор, или водитель захватят первенство.
- Значит так: вы накрываете на стол, а ты принеси из машины... - сказал
Хворостецкий водителю и на несколько секунд задумался, - ну, в общем,
принеси столько бутылок, чтобы потом не бегать.
- Все равно придется бежать, - убежденно .произнес Кошевников,
расстегивая верхнюю пуговицу своих брюк. - Я пивком потом захочу оттянуться,
да и жрать захотелось Когда завтра выезжаем?
- Как проснемся, - установил было распорядок дня Семага.
- Нет, выезжаем рано, - возразила Ханна Гельмгольц, - на рассвете.
- Да ну, брось, - сказал Семага, - черт его знает, будет кто из знакомых
на КПП? Еще надо связаться с местным начальством, поставить печати на
пропусках, чтобы все было как положено.
- Ну, как знаете, - сдалась Ханна, во всем полагаясь на людей сведущих, к
коим она относила Виталия Семагу.
Минут через двадцать стол уже был накрыт. Закуска стояла на нем отменная.
Немка распаковала свою сумку, и на столе появилась одноразовая посуда и
продукты в вакуумных упаковках. Даже хлеб предусмотрительная Ханна привезла
запаянным в целлофан. На краю стола лежал дозиметр, и немка то и дело
бросала взгляд на фосфоресцирующие цифры. Заглядывал туда после каждой рюмки
и Семага, как будто от количества выпитой водки в помещении мог уменьшиться
уровень радиации. Радиация как назло не уменьшалась, а вот после второго
стакана журналист перестал различать цифры и чуть не раздавил дозиметр,
уткнувшись в столешницу лбом. Он отрубился так внезапно и стремительно, что
немка испугалась, что он умер. Но Хворостецкий ее успокоил:
- Он у нас такой. Однажды я тоже испугался, когда с ним первый раз пил. У
него такой организм, работает, как автомат. Поднялся уровень алкоголя до
ватерлинии, - Хворостецкий начертил на своей волосатой груди ногтем полосу,
- и Виталик - брык с копыт. Полежит полчаса и тут же просыпается, к бутылке
тянется, хватается за горлышко, не вырвешь нипочем...
Водитель с оператором сидели по другую сторону стола и, упрямо глядя друг
другу в глаза, вели идеологический диспут:
- Так ты веришь в Бога?..
- Я-то верю, - говорил водитель, показывая крест на грязном шнурке,
болтающийся у него на груди.
- И я верю, - бормотал оператор.
- Если веришь - покажи крест.
На что Бархотин показывал оппоненту фигу и матерился, брызжа слюной.
- Значит, ты еретик, - выносил приговор Кошевников.
- Сам ты еретик, мать твою!
- Я не еретик, на мне крест. А вот на тебе креста нет. Съел?
- Да на тебе, сволочь, клейма ставить негде, ты же ворюга!
- Сам ты ворюга - некрещенный.
Затем водитель и оператор, поняв, что на словах не смогут решить, кто из
них прав, пришли, как водится в застольях, к простой мысли, что надо
померяться силой и кто кого завалит, тот и выиграл теологический спор.
Хворостецкий, увидев, что ситуация выходит из-под контроля и ему нужно
применить власть, вмешался:
- Эй, ребята, если мордобой решили устроить, то только на коридоре!
- Какой мордобой? - обиделся Бархотин. - Я же человек интеллигентный,
творческий, - и он с ненавистью посмотрел на водителя, которого ни к одной
из этих категорий людей явно не относил.
- Интеллигентные люди, - твердо сказал Хворостецкий, - по-другому
проблемы решают.
- Как? - заинтересовался Кошевников.
- Ну, например, кто выпьет больше...
- Не пойдет, - возразил оператор.
- Почему?
- Не в равных условиях начнем. Я уже и так больше его выпил.
Ханна в панике вглядывалась в покрасневшие лица, пытаясь определить, на
кого она может полагаться в сложившихся обстоятельствах. Наибольшее доверие
ей, как ни странно, внушал Виталий Семага. К этому времени он уже успел
очнуться и сделать то, о чем предупреждал Хворостецкий, - выпить еще водки,
и сидел теперь молча. Ханна не догадывалась, что молчит он по
одной-единственной причине - боится, раскрыв рот, не справиться со рвотой.
- Виталик, - зашептала Ханна.
Семага покосился на нее и кивнул, выдавив из себя нечленораздельное:
- Угу...
- Успокой их.
- Гм...
Хворостецкий же, отчаявшись выгнать шофера с оператором в коридор,
все-та
...Закладка в соц.сетях
