Жанр: Боевик
Слепой в зоне серия: (слепой 5)
...ока съемочная группа работала, он возился с мотором или доливал в бак
горючее из канистр. Все были при деле. А после съемки, по установленной
традиции, Хворостецкий щелкал пальцами и громко провозглашал:
- А теперь надо закусить, надо вывести из организма радиацию.
- А как же!
Все дружно брали одноразовые пластиковые стаканчики, водку, минералку и с
рвением выводили радиацию из организма, отчего лица членов съемочной группы
становились красными. Но Хворостецкий успокаивал:
- Это не от алкоголя, это от солнца, от свежего ветра, от избытка
кислорода. Так что не беспокойтесь, все прекрасно, друзья. И фильм мы
сделаем гениальный.
- Вот никак не пойму, - говорила Ханна, - сколько уже раз приходилось
бывать на съемках, а как посмотришь отснятый материал, то начинает казаться,
будто я сама этого и не видела.
- Глаз нужно иметь особенный, - Хворостецкий, прижмурив левый глаз,
безошибочно делил по стаканчикам остатки водки из бутылки - поровну, хоть и
не проверяй!
Естественно, никаких мутантов отснять не получилось. Правда, пару собак
без шерсти они все-таки запечатлели. Тут Хворостецкий проявил весь свой
героизм и преданность работе. Он взял два куска колбасы и смело приблизился
к плешивым псам. Те опасливо жались к земле, готовые в любой момент
броситься от человека.
Но Хворостецкий приманил их колбасой поближе, и оператору, присевшему на
корточки, удалось снять этих псов с очень близкого расстояния, чтобы зритель
не ошибся - они облезлые, а не гладкошерстные. Когда оператор закончил
снимать, Хворостецкий поделил с ним собачью приманку, а на собак закричал и
замахал руками, да так страшно, что те, поджав хвосты, пустились Наутек и
скрылись в высокой траве, но вскоре вновь показались, на этот раз привели с
собой еще двоих.
- Вот это будут кадры! - режиссер просматривал снятое, гладя в окуляр
камеры.
- Эй, они вернулись...
- Теперь пошли вон! - Хворостецкий схватил камень и бросил в собак.
Псы злобно залаяли и понеслись по заросшей бурьяном улице небольшой
деревеньки на берегу одной из многочисленных речушек.
- Класс! - Хворостецкий похлопал в ладоши. - Такого я еще нигде не видел.
Вот это будет экологический фильм! Вот это будет взрыв! Все в зале рыдать
станут. Первый приз за мной. Так что, Ханна, все денежки к нам вернутся, это
я гарантирую.
- Да при чем здесь деньги? - Ханна Гельмгольц качала головой.
Она была ошарашена увиденным в зоне, и с каждым часом, с каждой минутой
ее настроение становилось все тягостнее и тягостнее. Единственное, что могло
спасти немку, так это алкоголь. Поэтому Ханна пила и курила, хотя обещала
себе перед отъездом не пить, не курить и не...
Водитель тоже позволял себе выпить лишнего. Кто в зоне станет
останавливать телевизионную машину? Тем более, у съемочной группы было
огромное количество бумаг с печатями и штампами, разрешающими проводить
съемки в закрытой зоне.
- Нам бы теперь людей поснимать.
- Я знаю одного человека, - сказал Виталий. - Очень хороший мужик.
- Что за он? - заинтересовался Хворостецкий.
- Бомж. Он живет здесь, в зоне, уже лет десять, с самой аварии.
- Этого не может быть! - не поверил Хворостецкий. - Десять лет здесь не
проживешь, сдохнешь!
- Сам ты сдохнешь, он же здесь не пьет и не курит, - сказал Семага. - Его
зовут Володька Кондаков, он мой, можно сказать, друг.
- Ну и друзья у тебя! - захохотал Бархотин.
- А что тебе? Это настоящие ребята, настоящие люди, не то что ты.
- У тебя друзья, Семага, - отбросы, всякая рвань, как и ты сам.
- Молчи, придурок, - осадил Бархотина Семага, - ничего ты в людях не
понимаешь.
- Так где этот твой житель зоны?
- Хрен его знает... - Виталий задумался, а потом сказал:
- Есть здесь на примете пара дежурных точек, надо по ним проехаться, и
обязательно в одной из них мы его зацепим.
- Проехаться... Ты же еще обещал церковь .найти! - забрюзжал
Хворостецкий.
- Вот когда мы найдем Кондакова, он покажет нам и церковь, если только он
ее зимой не поджег от скуки. Он здесь каждую звериную тропинку знает, каждый
птичий куст. Настоящий сталкер.
- Как ты сказал, Виталик?
- Я говорю - сталкер чернобыльской зоны.
- О, о, сталкер... - возбудился сразу же Хворостецкий. - Такого мне и
надо.
Он молодой? Старый?
- Если найдем - увидишь.
- А он говорить не разучился?
- Он говорит, как по книге. Философ.
- Да ладно тебе - философ! Не могут здесь жить философы, все философы
живут в столицах.
- Ты что, - сказал Семага, - не знаешь, что Диоген жил в бочке и не в
Афинах?
- Так то Диоген, так то в Греции. А здесь зимой как задует, как пойдет
снег - ни в какой бочке не спрячешься! Действительно церковь подожжешь,
чтобы согреться.
- Ну ладно, если повезет, найдем Кондакова, ты сам убедишься.
- Куда едем? - спросил Хворостецкий.
Виталик показал на карте место.
- Только знаешь, может быть, мы не доберемся туда на нашей машине. Там
дороги, наверное, уже и нет, придется идти пешком.
Микроавтобус завелся и покатил по разбитой, размытой дождями гравийке.
- Вот здесь поворот.
- Сам вижу, что. поворот! - рявкнул водитель, он не любил, когда лезут в
его дела, и начинал злиться.
- Ну ладно, ладно, не злись. Хочешь, налью минералки? Сушит, небось?
- У меня уже живот лопается от твоей минералки, - буркнул водитель,
грубо, как трактор, разворачивая микроавтобус. Пассажиры едва не попадали со
своих мест.
- Осторожнее, ты! - крикнул Хворостецкий, хватаясь за ящик с водкой.
- Вы что, в кювет хотели свалиться? Так свалились бы, если бы не я.
Видите, сплошные колдобины.
Микроавтобус благополучно переехал низину и начал взбираться на гору.
Дорога пошла получше, и все приободрились, У большой группы деревьев под
линией электропередачи с оборванными проводами Виталий и попросил
остановиться. Тем более что дальше и ехать было невозможно. Он выбрался из
машины и сказал:
- Минут через десять-двадцать я вернусь. Если Володьки там не будет,
поедем дальше.
Обычно таким людям, как Виталий Семага, везет. И стоит им о чем-нибудь
подумать, как оно обязательно случается. Захочется выпить - тут же друг с
бутылкой заявится, которого года два не видел. Деньги кончатся - заказ
подвернется с хорошим авансом. Так произошло и на этот раз. Он подошел к
заброшенному хутору и принялся громко кричать:
- Э-ге-гей! Володька! Володька! Кондаков! Выходи, это я, Семага!
Съемочная группа, оставшаяся рядом с микроавтобусом, прислушивалась к
крикам журналиста.
- И что, ты думаешь, он выйдет? - спросил Валерий у Хворостецкого.
- А черт его знает! Может, выйдет, а может, и нет, Я бы на его месте
вышел.
Володька отлеживался на чердаке. Забраться к нему можно было только через
люк, но лестницу Кондаков втащил наверх, а люк закрыл на палку. Он услышал
крики и вздрогнул. Но голос показался ему знакомым. Он припал к щели между
досками и увидел человека, стоящего шагах в ста от хутора. Человека он
когда-то уже видел. И еще минуту-другую поразмыслив, Кондаков вспомнил: "Ха,
да это же Виталик! Пьяница Виталик, мой кореш. Ну и морда же у него, опухла,
точно пчелы покусали". Он открыл люк, который пронзительно скрипнул, и, чуть
не свалившись вниз, закричал::
- Э-ге-гей! Виталик! Э-ге-гей! - и стал опускать лестницу.
Виталий, услышав голос Кондакова, бросился к хутору так, словно умирал от
жажды, а там ему могли дать родниковой, холодной как лед воды. Семага и
Кондаков обнялись.
- Брат, ну ты и даешь! - Семага пританцовывал от радости. - А я-то думал,
уж не найду тебя.
- Мог бы и не найти, - философски заметил Володька, - я здесь появился
только вчера.
- А мы вчера были далеко. Мы тут кино снимаем про вашу зону.
- Кино снимаете? - удивился и одновременно обрадовался Кондаков.
- Да, документальный фильм, для немцев. Хочешь сняться? - про немцев
Володьке можно было и проболтаться: денег он никогда не просил.
Володька наморщил лоб и принялся потирать щеку, а затем ковырять в носу.
- Вообще-то можно, ведь я артист.
- Ну вот и класс. А выпить хочешь?
- Не-а! - отрезал Кондаков. - Ты же знаешь, что я пью очень редко, как
лекарство.
- И мы тут пьем, как лекарство. Ну ладно, ладно, пошли, я тебя
познакомлю.
Кондаков забеспокоился:
- С кем это?
- Да ты не бойся, нет ни милиции, никого. Все тут свои, даже немцы.
- А, тогда можно. А я лежал, читал книгу...
- А что читаешь?
- Как это что историю читаю. Ты что, не помнишь - я же тогда тебе эту
книгу показывал?
- Может, и показывал. Историю, говоришь?
- О турках-сельджуках.
- О чем? - изумился Виталий.
- Об Османской империи, о том, как она образовалась и как распалась.
- И что, интересно?
- Интересно, - с чувством собственного достоинства сказал Кондаков.
- А как тут вообще? Как жизнь?
- Как всегда, - пожал плечами Володька, - гоняют иногда, облавы делают. А
так ничего.
- А жрешь что?
- Еды сейчас хватает. Рыбы в реке - прорва. Уху варю, на прутике рыбу
жарю, а иногда на сковородке.
- А хлеб у тебя есть?
- А зачем мне хлеб? Ягод много, скоро яблоки пойдут.
- Понятно, понятно. Ну вот обо всем этом и расскажешь. Камеры не
боишься?
- Камеры?
- Той, которой снимают фильмы.
- А, этой. Так о чем я должен рассказывать?
- О чем хочешь. С тобой режиссер начнет разговаривать, а дальше тебя
самого понесет.
- Какой-такой режиссер? - насторожился Кондаков.
Возможность сняться в кино его соблазняла, но в то же время эта
возможность и пугала.
- Слушай, Виталик, - Кондаков остановился, - а это...
- Что?
- Мне ничего не будет?
- В каком смысле?
- Ну, если меня покажут, менты увидят, они потом меня поймают.
- Да кто тебя поймает? Да и вообще это кино будут показывать за границей.
- За границей?
- На эколоптческом фестивале в Германии.
- В Германии? - переспросил Володька.
- Ну да.
- У немцев, значит? - занудствовал Кондаков.
- Да, да. Пошли, пошли! Э-эй! - громко крикнул Виталий и, взяв Володьку
за локоть, хотел потащить за собой.
- Да погоди ты! Надо же в порядок себя привести, причесаться, умыться.
- Ты еще галстук нацепи.
- Нет у меня галстука. Раньше был...
- Да брось ты, пошли скорее!
Вскоре Володька Кондаков и Виталий Семага появились у микроавтобуса. Едва
увидев Кондакова, Хворостецкий чуть не завизжал от восторга. Вот такого
сталкера он и мечтал снять. Но реальный сталкер был грандиознее самой смелой
режиссерской мечты.
Володька Кондаков оказался словоохотлив, и речи полились. Хворостецкому
оставалось лишь время от времени задавать вопросы и регулировать ими монолог
Володьки Кондакова, когда он скатывался на рассуждения о судьбе Османской
империи. Он имел мнение обо всем, о чем бы его ни спрашивали: о политике, о
жизни в космосе... Затем переключался на жизнь в зоне, освещал вопросы
кулинарии, рассказывая о том, как однажды зимой умирал от голода и ему
пришлось питаться собачатиной. Все это перемежалось выдержками из
всевозможных учебников, которые Володька пересказывал совершенно произвольно
и вставлял к месту и не к месту. В общем, замечательный получился разговор,
замечательный в смысле кино. Из него можно было сделать все, что угодно.
Кондаков толковал о любви к женщине и о любви к родине. Он говорил о том,
что такое Земля и что такое смерть, о гуманизме и подлости, о трусости и
терроризме. Его мысль, как синичка с ветки на ветку, бойко и непринужденно
перескакивала с одной темы на другую.
Ханна Гельмгольц слушала откровения этого сталкера-мессии затаив дыхание.
И Володька, видя, с каким вниманием к нему относятся образованные люди,
приехавшие снимать кино, распалялся все более и более. Когда Хворостецкий
задал вопрос о мутантах, Володька незамедлительно прочел мини-лекцию о том,
как происходят изменения в организмах всего живого, и о том, какие чудеса,
каких уродов он видел собственными глазами. Поверить в его слова было
тяжело. Но, глядя на него самого, одичавшего и ободранного, можно было
согласиться с существованием каких угодно монстров ничего другого не
оставалось.
Хворостецкий в душе ликовал.
- Послушай, Володька, а какие-нибудь тайны у вас в зоне есть? Вот
происходит здесь что-нибудь непонятное даже тебе?
Кондаков задумался всего на несколько мгновений и выдал:
- Да, есть одна тайна, которая меня волнует.
- И что же это? - попытался уточнить Хворостецкий, показывая кулак
оператору, мол, если загубишь этот эпизод - убью!
- Да знаете, военные... Они приезжают, что-то непонятное делают, стреляют
животных... В общем, я их побаиваюсь, потому что они мне непонятны.
- Военные, говоришь? - навострил уши режиссер.
- Да. Сутки тому я выследил их.
- Кого?
- Военных на большой машине. Они приехали на ферму и спрятались в ней.
"Военные в зоне? Для заграницы - то, что надо! Там любят все, что связано
с бывшей Советской Армией".
- Послушай, Володька, а это далеко?"
Кондаков зачем-то посмотрел на слепящее солнце и махнул рукой на запад.
- Да нет, недалеко. Если напрямую тропинками, то километров семь-восемь
будет. А если по дорогам - то все пятнадцать.
- Так поехали съездим к ним, снимем что-нибудь!
Володька пугливо поежился:
- Э, нет, я не поеду!
- Почему? .
Камера была включена, красная лампочка индикации горела, показывая, что
запись продолжается.
- Я боюсь всяких военных, они злые люди.
- Так ты же с нами, - успокоил Хворостецкий, - в случае чего мы тебя
защитим, тем более, у нас есть разрешения на съемки в зоне.
- Разрешения? - уточнил бомж.
- Да, у Виталика целая папка.
Кондаков посмотрел на приятеля. Виталий в ответ закивал:
- Да-да, целая папка от органов власти.
- Ну, тогда можно и съездить.
- Поехали, поехали, - заторопил Хворостецкий и, положив руку на плечо
оператора, тихо прошептал:
- Этот уже отговорился. Хорош снимать, хорош садить аккумуляторы. Сейчас
поедем снимем военных. Может, чего-нибудь толковое получится. Но водитель
заупрямился и ехать отказался. Никто не понимал причины. Анатолий мотнул
головой в сторону ящика с провизией:
- Надо бы подкрепиться. Солнце высоко, полдень, пора обедать.
- А, да-да, - сказал Хворостецкий, - извини, я забыл. Водители должны
питаться, как космонавты, а Мы - люди творческие, можем жить на одной водке.
- Вот и я о том, - съязвил Кошевников.
Трапеза была недолгой - какой-нибудь час или чуть больше. Выпив
полстакана водки, Володька Кондаков мгновенно опьянел и понес такую
околесицу, что Ханна Гельмгольц очумела вконец. Он взялся разглагольствовать
о сексе, о котором за десять лет изрядно подзабыл, А Хворостецкий, слушая
бредни Кондакова, хохотал на весь автобус. Смеялись и остальные.
- Показывай дорогу, сталкер.
Кондакова посадили рядом с водителем, что сразу же придало Володьке
значимости. Он надул щеки, заросшие рыжей бородой, и принялся, размахивая
грязной рукой, указывать путь:
- Вот там направо, потом налево. А внизу осторожнее, там ручей.
Водитель гнал микроавтобус, всех потряхивало. В одном месте они не смогли
переехать полуразвалившийся мост, и пришлось двигаться в обратную сторону.
Но с таким штурманом, как Кондаков, съемочная группа не боялась потеряться
на разбитых дорогах чернобыльской зоны. Вскоре они выбрались на ту гравийку,
по которой несколько дней назад шел тяжелый военный "КрАЗ" с тентом.
- Туда, вперед! - махнул рукой Володька, и Анатолий прибавил газу. -
Только осторожно, там военные застряли, - предупредил Кондаков. - А вот там
лежит убитый лосенок, если его еще собаки не растащили, - ткнул пальцем
Кондаков, высунув руку в окошко.
- Какой лосенок?
- Маленький. Был с лосихой, военные его застрелили. При мне было.
- Зачем? - спросил Хворостецкий.
- У них спросишь, если хочешь, - ответил Володька, глядя на петляющую
дорогу.
Когда до колхозной фермы оставалось с полкилометра, Володька вдруг
сказал:
- Ай, ну их к черту! Может, не поедем?
- Как это не поедем?
- Нет, я не хочу, - твердо заявил Кондаков и вынрыгнул из микроавтобуса.
- Почему?
- Они и по мне стреляли.
Семага выбрался следом и стал его уговаривать. Выбрались и все остальные.
Хворостецкий попросил Бархотина:
- А ну-ка, сними общий план этой фермы.
- Зачем тебе это?
- Ну я тебя прошу.
Из машины была извлечена камера, и оператор снял план. Все уговаривали
Кондакова, а он ни в какую не хотел идти к ферме. Хворостецкий уступил:
- Ну ладно, подожди нас здесь. Мы съездим быстренько, а потом вернемся за
тобой. И ты нас завезешь к церкви.
- К какой церкви?
- Ну, синяя такая... - объяснил Семага. - Помнишь, ты в прошлом году
показывал?
- А-а-а, это куда поп вернулся?
- Ну, я не знаю, вернулся или не вернулся.
- Вернулся, вернулся - затараторил Кондаков, - мужик он ничего, вокруг
людей нет, а он один. И живет в этой церкви, и служит.
- А кто к нему ходит?
- Никто не ходит. Собаки прибегают, птицы прилетают, и больше никого.
- А он нормальный? - спросил Хворостецкий.
- Кто? Поп? Конечно, нормальный. Я иногда, правда, думаю, что он немного
чокнутый.
- Почему ты так думаешь, Володька? - не отставал Хворостецкий.
- Он говорит, что Бог забыл эту землю.
- Ну и правильно говорит.
- Да нет, не правильно. Он о ней вспомнил.
- Ну ладно, пошли. Подожди здесь, мы. скоро. Поговорим с военными - и
назад.
Юрий подошел к Анатолию Кошевникову:
- Слушай, ты поезжай, а мы пойдем пешочком, присмотрю пару точек для
съемки.
- Как хотите, - водитель уселся в машину.
- А может, и я поеду? - предложила Ханна Гельмгольц, - Пойдем с нами.
Пройдешься, подышишь воздухом.
- Но здесь же радиация! - сказала Ханна.
- Да какая, к черту, радиация? Забудь о ней, - заулыбался Виталий Семага,
показывая свои крепкие белые зубы.
Кошевников вспомнил:
- Мне надо долить масло, я потом подъеду.
- Ну давай...
И съемочная группа направилась в сторону фермы. Уставшие за день тяжелой
работы, они едва тащились по идущей в гору дороге. Душу Хворостецкого
согревала надежда, что сейчас он сможет снять что-нибудь интересное,
какой-нибудь сногсшибательный сюжет с военными.
"Ведь они тоже люди, - рассуждал Хворостецкий, - и если их разговорить,
то они расскажут что-нибудь эдакое. А глядишь, и снять удастся что-нибудь
занятное. Скорее всего, приезжают сюда поохотиться, рыбу половить, просто
так, из интереса".
Семага брел, поддерживая Ханну Гельмгольц под руку, и Хворостецкий, время
от времени оборачиваясь, подмигивал то Виталику, то Ханне. Немка отвечала
двусмысленной улыбкой, которая злила Хворостецкого. Но когда он работал, у
него не возникало навязчивых мыслей о женщинах. Когда же работа
заканчивалась, начинало садиться солнце и он выпивал стакан водки или пару
стаканов вина, его плоть начинала бунтовать и требовать развлечений, причем
немедленно.
"Ничего, этой ночью не получилось - следующей получится. Вот разожжем
костерок, выпьем как следует - и ты будешь моей, стерва немецкая, блядь
фашистская!" - в сердцах выругался Хворостецкий, хотя Ханна ему в общем-то
нравилась, несмотря на то, что не отличалась особой привлекательностью. А
сама Ханна льнула к Виталию. Хворостецкий с Бархотиным шли рядом, Гельмгольц
и Семага шагах - в двадцати за ними.
Когда они уже поднялись на холм, Хворостецкий увидел двух военных в
камуфляже, с автоматами наперевес.
- Ничего себе! - сказал он негромко оператору. - Включи камеру и неси ее
в руках. Может быть, понадобится пара планов. И вообще, когда я подойду,
камеру не выключай, пускай себе пишет.
- Да ни фига хорошего не получится! С вояками лучше не связываться.
- Ладно, не твое дело. Ты уж постарайся, чтобы получилось. Ты же умеешь,
- польстил оператору режиссер, - А с ними я договорюсь.
Валерий сумрачно улыбнулся в ответ и включил камеру.
Один из военных поднял руку, предупреждая, чтобы незваные гости
остановились и не приближались. Между военными и режиссером с оператором
оставалось шагов пятнадцать-семнадцать. Оператор опустил камеру и помахал
левой рукой. Помахал вполне добродушно, приветливо: дескать, добрый день, мы
вот здесь заблудились, сбились с дороги и не подскажете ли... Один из
военных быстро скрылся за углом фермы. Заскрипели ворота, и перед фермой
появилось еще трое. Все они были в камуфляже, двое - с автоматами.
- Кто такие? Что надо? закричал один из них - это был полковник Сазонов.
- Стоять!
- Мы съемочная группа, кино снимаем.
- Какое, на хрен, кино? Здесь проводятся учения. Кто вас сюда пустил?
- У нас есть официальное разрешение. Мужики, вы чего? Мы три дня людей не
видели.
- Дай-ка предупредительный выстрел. Чего они сюда лезут? - негромко
сказал полковник, и человек стоящий справа от него, поднял ствол автомата и
трижды выстрелил.
Грохочущее эхо полетело от пригорка вниз. Ханна и Виталий Семага замерли
на месте. Ветер дул к ферме, и Кошевников, находившийся за пригорком, ничего
не слышал. Он запустил двигатель и погнал машину вверх по дороге.
- Стоять! Стоять! - полковник выхватил у стоящего рядом военного автомат,
дал длинную раскатистую очередь поверх голов.
Ее-то водитель расслышал и вообразил, что таким образом военные
приветствуют появление съемочной группы. Он прибавил газу, микроавтобус
подбросило на колдобине, и он съехал с мостика на гравийку. И в этот же
момент прогремел глухой тяжелый взрыв. Темно-синий микроавтобус швырнуло
передком в воздух, он вспыхнул. А секунд через тридцать раздался
оглушительный взрыв бензобака.
- Я же говорил! Я же предупреждал! Не двигаться!
Оператор и Хворостецкий развернулись. Камера работала, снимая горящие
обломки автобуса и клубы черного едкого дыма, поднимавшегося вверх. Ханна
прижалась к Виталию, словно надеясь за его плечом укрыться от неминуемой
беды.
- Уходим, уходим...
Хворостецкий попятился назад.
- Стоять! Ни с места! - грозно крикнул тот, кто стрелял, и вразвалочку
двинулся с пригорка вниз. Еще четверо растянулись цепью, охватывая
полукольцом съемочную группу.
- Ни с места! Руки вверх!
Оператор положил камеру на землю.
- Господи, Господи, что такое!? - шептал он, с ужасом глядя на
направленные на него стволы.
- Мы съемочная группа, мы приехали...
- Молчать! - приказал Сазонов. - Я же предупреждал - не приближаться!
Какого хрена ваш автобус поехал сюда?!
- Мы ничего не знали, ничего!
И только сейчас до Хворостецкого дошло, что их водитель, документы,
провизия и все отснятые пленки сгорели в темно-синем автобусе. И он,
развернувшись, не обращая внимания на крики военных, побежал к искореженному
автомобилю. Туда же бросился и Виталий. Их догнали, повалили на землю,
связали и, подталкивая в спину автоматами, повели на ферму.
- Какого хрена вы здесь появились, придурки? - ругался полковник Сазонов,
игнорируя отчаянные попытки пленников что-то объяснить. Володька Кондаков
сидел под березой и курил. Когда он услышал выстрелы, то инстинктивно
вскочил на ноги, готовый броситься в близлежащий кустарник. Но тут же
сообразил, что ему-то самому пока не угрожает никакая опасность. Он залез на
березу и увидел ужасное зрелище: темно-синий, такой шикарный микроавтобус
взорвался.
- О, черт подери! - пробормотал Володька, едва не сорвавшись с дерева. -
Надо делать ноги! Но сила любопытства удержала его на месте. Он прижался к
стволу березы так, чтобы его не было заметно, и принялся наблюдать. Он
видел, как военные схватили его новых друзей, видел, как ударили в спину его
приятеля Виталия Семагу, когда он споткнулся, как тот упал, как его пинками
заставили подняться... "Наверное, никакие это не военные. Хорошо, что я не
пошел с ними!
Меня бы точно повязали!" А обломки микроавтобуса продолжали пылать в
кювете, черные клубы дыма поднимались все выше и выше.
"Нет, надо уносить ноги. Черт с ними, с этими киношниками! Свяжешься с
ними - не развяжешься. Попадешь в какую-нибудь дрянную историю, обязательно
милиция начнет тормошить. А ведь это я привел их к ферме! Но ведь они же
сами хотели чего-нибудь непонятного. Вот и показал я им тайну зоны. Странно,
почему стреляют, автобус взорвали? Что-то здесь не так. Да хотя какое мое
дело!.."
Володька Кондаков спрыгнул на землю и бросился в кусты. Но мысль о
попавших в беду друзьях терзала Володькину душу... И он, тяжело вздохнув,
двинулся в сторону болота.
"Милош Обилич не оставил бы своих басурманам", - нашел объяснение своему
альтруизму бомж. Выходить на дорогу он не отважился, рассудив здраво, что
если военные не охнув взорвали автобус, то что им стоит пристрелить
какого-то жалкого безвестного бродягу.
"Пульнут - и все. Буду валяться, как тот лосенок, в кустах. И никому до
меня не будет дела. Муравьи, мухи, черви сожрут, и никто не узнает, что был
такой Володька Кондаков, вернее, Владимир Николаевич Кондаков тысяча
девятьсот пятьдесят четвертого года рождения. Да, дела-а, дела-а!"
Побледневший Володька Кондаков на четвереньках, втянув голову в плечи,
съежившись, как мог, крался к болоту. Он нашел тот самый сосновый шест, с
которым перебирался через топь, и тут сомнения вновь одолели его. Может
быть, ну их всех - эту ферму, этих военных, этих киношников? Может, плюнуть
на это дело да и смыться куда-нибудь подальше? Укромных мест в зоне много...
Он знал пару островков на болоте, знал проход к ним. Там можно прятаться
хоть всю жизнь, никто бы его не нашел. Но тут же в голове Володьки
промелькнула другая мысль, спасительная, правильная: "А что если побежать на
контрольно-пропускной пункт или в деревню и рассказать о
...Закладка в соц.сетях
