Жанр: Боевик
Повелитель бурь серия: (слепой 24)
...ная сила тянула и толкала
Слепого, силясь оторвать его от скалы и увлечь за собой, а потом она отступила, оставив
ощущение пустоты и легкости в мокром, избитом теле.
Глеб разжал пальцы, выпустив наполовину выдранный из щели в скальной стене куст, и
оглянулся. Он по-прежнему хорошо видел в темноте, но то, что он разглядел внизу, позади
себя, заставило его пожалеть о своих необычных способностях: по правде говоря, этого лучше
было не видеть.
Каменистое русло ручья, шедшая вдоль него тропа и большая часть каменной осыпи, по
которой они с Ириной карабкались в течение получаса, исчезли. Теперь на их месте бесновался
бурный поток, и даже в темноте Глеб видел, что это не вода, а жидкая грязь, по консистенции
больше напоминавшая кисель. На поверхности потока то и дело мелькали вырванные с корнем
деревья, нелепо растопырившие искривленные, облепленные грязью, измочаленные ветки.
Выветренные скалы не выдерживали ударов этого потока, крошились, обламывались, падали,
вздымая фонтаны липких брызг, и, тяжело кувыркаясь, катились, увлекаемые потоком, вниз, к
побережью.
- Что это? - перекрикивая рев стихии, снова спросила Ирина.
В рычании, плюханье и треске Глебу послышалось предсмертное ржание оставшихся на
тропе, привязанных к кусту и не имеющих возможности спастись лошадей, но это, конечно,
только почудилось: он едва слышал собственный голос.
- Сель! - крикнул он. - Это сель!
Тут он вспомнил о турбазе и схватился за карман штормовки, в котором лежала рация.
Карман оказался вывернут наизнанку и забит жидкой грязью. Рация исчезла, и фонарь исчез
вместе с ней. За поясом осталась ракетница, но патроны, которые лежали в другом кармане
штормовки, исчезли.
Он спрыгнул с уступа вниз, на каменную осыпь, от которой осталась только покрытая
скользким налетом узкая полоска шириной не более трех метров, и помог спуститься Ирине.
Склон под ногами продолжал слегка вибрировать, как будто где-то в кедрах горы работал
гигантский дизельный движок. Глеб ждал, что поток вот-вот спадет, но грязевая река никак не
иссякала, и он понял, что скопившейся где-то дождевой водой дело не ограничилось: похоже,
монолитная каменная чаша горного озера по какой-то причине дала трещину, и теперь ее
содержимое беспрепятственно вытекало наружу.
Он машинально полез в нагрудный карман. Сигареты оказались на месте - вернее, то,
что от них осталось. В пачке плавала какая-то неопределенная каша из разбухшего табака и
раскисшей бумаги, и в этой каше болтались невредимые упругие цилиндрики фильтров. Только
теперь до Глеба дошло, что первая волна селя захлестнула его и Ирину по самые плечи. То, что
они остались в живых, можно было считать чудом Господа Бога.
- Что делать? - спросила Ирина.
Из-за того, что ей приходилось перекрикивать шум потока, вопрос прозвучал излишне
агрессивно, как будто женщина намеревалась затеять ссору, обвиняя своего спутника в
нежданно свалившейся на них беде. Глеб знал, что это не так, но отделаться от смутного
ощущения вины ему все равно было трудно, Он с отвращением отбросил раздавленную пачку и
пожал плечами. Ирина повторила свой вопрос, и Слепой сообразил, что она не разглядела его
жеста.
- Ждать до утра, - ответил он и обнял Ирину за плечи. - Больше ничего не остается.
Лазить в темноте по горам - нездоровое занятие.
Они тесно прижались друг к другу, чтобы сохранить хоть капельку тепла, и уселись на
мокрый камень в двух шагах от ревущего, плюющегося жидкой грязью потока. Сверху
продолжал монотонно сеяться холодный дождь, и, чтобы отделаться от назойливой мысли о
наступившем всемирном потопе, Глеб стал думать о своем последнем разговоре с генералом
Потапчуком - разговоре, который касался участившихся, как перед концом света, стихийных
бедствий.
Перепрыгивая с камня на камень, Удодыч спустился к запруде. Камни были скользкие от
дождевой воды и все время норовили вывернуться из-под ног. Низко надвинутый капюшон
штормовки сильно сужал поле зрения и, как это всегда бывает с капюшонами, оставался в
прежнем положении, когда Удодыч поворачивал голову. Здесь ограниченная видимость
грозила, как минимум, переломом обеих ног, и капюшон пришлось откинуть.
Дождь радостно забарабанил по коротко стриженной макушке Удодыча и холодными
струйками пополз за воротник. От соприкосновения с разгоряченной кожей струйки
приобретали температуру тела и ощущались уже не как затекшая за воротник вода, а как некие
мелкие живые существа - например, насекомые, - неторопливо и нахально ползавшие по
спине и вызывавшие острое желание почесаться.
По дороге Удодыч немного подвигал лицом, выбирая наиболее приличествующее случаю
выражение - подозрительность, хмурая деловитость, официальная строгость, кретиническая
приветливость типа "здорово, братан!", - но так и не смог остановиться на чем-то конкретном.
Он не знал, кем был человек, с остервенением ковырявший ломом сооруженный им завал, и как
с ним разговаривать. В конце концов, Удодыч пришел к единственно правильному, наиболее
приемлемому в сложившейся ситуации решению: не вступать в разговоры вообще. Поблизости
на многие километры не было ни одного зрителя, ради которого стоило бы разыгрывать
спектакль, так что стараться, разводя никому не нужную дипломатию, пожалуй, и впрямь не
было смысла. Поэтому бывший прапорщик ФСБ перестал насиловать лицевую мускулатуру,
вынул из кобуры пистолет, передернул затвор и спрятал руку с пистолетом в сырой карман
штормовки.
Конечно, будь у него винтовка, сейчас ему не пришлось бы мокнуть под дождем и козлом
прыгать по скользким камням. Да что винтовка! Даже имея при себе какой-нибудь пожилой
"вальтер", Удодыч попытался бы покончить с делом, не выходя из укрытия. Но он имел то, что
имел: около пятидесяти метров расстояния, табельный ПМ, из которого было сложно попасть в
сарай уже с двадцати пяти метров, и незнакомого кавказца, который изо всех сил старался
свести на нет плоды его усилий.
Потом ему пришло в голову, что кавказец мог прийти сюда не один. Возможно, где-то
поблизости околачивались его приятели, и тогда то, что намеревался сделать Удодыч, могло
выйти ему боком. Бывший прапорщик закусил губу и мысленно проклял все на свете, В
последнее время ему хронически не везло: сначала не в меру бдительный лесник, теперь этот
тип с ломом... Судьба словно нарочно воздвигала на пути Удодыча все новые препятствия,
постоянно заставляя его ходить по краю пропасти: один неверный шаг, и все пропало.
Спускаясь по скользким камням к запруде, Удодыч подумал, что удивляться тут нечему: в
последнее время его шеф совершенно махнул рукой на осторожность - видно, окончательно
уверовал в собственную безнаказанность. Становому всегда удавалось вывернуться из самых,
казалось бы, безнадежных ситуаций. Высокий авторитет МЧС, созданный прессой и
телевидением буквально из ничего, немало тому способствовал: даже в случаях, когда все
выглядело очевидным, никому даже в голову не приходило заподозрить славных парней из
спасательной службы. Да их, по большому счету, и не в чем было подозревать: они
действительно честно выполняли свою нелегкую работу, рискуя при этом собственными
жизнями и творя чудеса. Они всегда оказывались рядом, когда в них возникала нужда - шли в
огонь, прыгали в ледяную воду, лезли в горы, разбирали завалы, на руках выносили
потерпевших.
Да, они всегда оказывались поблизости, готовые прийти на помощь, и в этом была
немалая заслуга Максима Юрьевича Станового. Он обладал настолько незаурядными
способностями, что этого не могли не заметить даже засевшие в министерских кабинетах
чинуши. Молодая, быстро растущая структура МЧС остро нуждалась в решительных,
инициативных, талантливых людях, как Становой, и Максим Юрьевич очень быстро добился
своего - стал командиром отдельного мобильного отряда, укомплектованного отборными
специалистами и любой необходимой техникой - от кислородных масок до вертолетов.
Подразделение Станового было универсальным; это была группа быстрого развертывания,
готовая в любой момент вылететь на место происшествия и сразу же приступить к работе, не
дожидаясь прибытия подкреплений. На счету этого подразделения было множество
спасательных операций, о которых потом долго трубили газетчики. О Становом и его отряде
ходили легенды, и существовало немало мест, где имя Максима Юрьевича чтили едва ли не
наравне с именем господа бога. Перелистав подшивки множества региональных газетенок,
можно было найти в них десятки фотографий Станового: Максим Юрьевич с извлеченной
из-под обломков рухнувшего дома девочкой на руках, Максим Юрьевич, помогающий какой-то
измученной женщине с забинтованной головой забраться в машину "скорой помощи", Максим
Юрьевич, руководящий раздачей теплых вещей жертвам наводнения, Максим Юрьевич на носу
спасательного катера, Максим Юрьевич на подножке полевой кухни, в дверях вертолета, за
рулем забрызганного грязью белого "лендровера"... Максим Юрьевич мало-помалу становился
лицом спасательной службы, и его личный водитель по прозвищу Удодыч не видел в этом
ничего предосудительного: у Станового было открытое, мужественное, в меру красивое лицо, в
самый раз для телеэкрана.
Он действительно спасал людей и ничего не требовал для себя лично. Но зато требовать
для своего отряда, для своих людей Максим Юрьевич не стеснялся, и в его подразделении
давно забыли, что это такое - недостаток финансирования. В министерстве его считали
уникальным работником. Он вкалывал, как проклятый и не стремился осесть в собственном
просторном кабинете. Последнее обстоятельство было особенно ценным в глазах начальства.
Удодычу было доподлинно известно, что в течение последних полутора лет его шеф отклонил
не менее десятка крайне заманчивых предложений, связанных с кабинетной работой в
министерстве. Он оставался верен отряду, который создал собственными руками, и Удодыч,
пожалуй, догадывался о причинах такой верности. Максим Юрьевич не торопился сделаться
мелкой министерской сошкой, он ждал настоящего предложения, которое одним махом
забросило бы его на самый верх служебной лестницы, где он мог бы по-настоящему
развернуться. И дело, судя по всему, к тому и шло; Удодыч смекал, что при первой же крупной
рокировке в министерстве его шеф взлетит на небывалую высоту.
Честно говоря, даже Удодычу с его стальными нервами и предельно гибкими принципами
страшно было подумать, что может натворить Максим Юрьевич, вскарабкавшись на самый
верх. Уж если отсюда, снизу, он ухитряется управлять горными обвалами и разливами рек, то
из министерского кресла этот тип, чего доброго, растопит антарктические льды или сдернет с
неба Луну, чтобы потом с мужественной улыбкой спасти всех, кого она не раздавила при
падении.
При всем при том сумасшедшим Максим Юрьевич не был и наверняка получал от своей
бурной деятельности не только моральное, но и материальное удовлетворение. Гонорары,
которые перепадали Удодычу после каждой удачно проведенной акции, были очень даже
приличными, и накладные расходы Становой оплачивал так, что Удодычу во время его частых
командировок не приходилось стесняться в средствах. Из этого можно было заключить, что
Максим Юрьевич научился не только организовывать стихийные бедствия, но и получать от
них определенный доход. В самых общих чертах Удодыч представлял себе, как должна
выглядеть принципиальная схема этого сложного процесса, и догадывался, что у Максима
Юрьевича есть помощник в министерстве, засевший где-то рядом с окошечком для выдачи
денег. Этот человек был чем-то вроде отводного краника, врезанного в магистральную трубу,
по которой бюджетные деньги текли на счета МЧС, а Становой, в свою очередь, поддерживал в
трубе постоянное давление, раз за разом ненавязчиво ставя правительство перед
необходимостью финансировать широкомасштабные спасательные и восстановительные
работы. По воображаемой трубе с приятным шорохом текли миллиарды, и Удодычу оставалось
только гадать, какая часть этих денег уходила через отводной краник, который смастерил
хитрый на выдумку Максим Юрьевич.
В общем, жаловаться Удодычу было не на что, за исключением одной маленькой
детальки: выполнять мудреные задания Максима Юрьевича становилось все труднее.
Сложность заключалась в том, что Удодычу очень редко удавалось нанять исполнителя на
стороне. В самом деле, не подойдешь ведь к незнакомому человеку, не скажешь ему: дескать,
вот тебе деньги, иди и разрушь плотину на водохранилище! Или, скажем, спусти с перевала
ледник, а то сам он что-то не торопится... Даже конченый отморозок вряд ли удержится от
вполне резонного вопроса: а зачем? Ты ему: дескать, не твоего ума дело, тебе что, деньги не
нужны? А он тебе в ответ: нужны-то нужны, так ведь зарезать, к примеру, кого-нибудь, это
одно дело, а плотину взорвать - совсем другая статья. Это, брат, уже терроризм, за него по
головке не погладят, и амнистии потом до самой смерти ждать будешь.
Вот и весь разговор. После такого разговора остается только одно: придушить
собеседника в темном уголке, чтобы ненароком не сдал, а на кой черт Удодычу лишний грех на
душу брать, да еще и бесплатно? Потому-то и приходилось ему самолично нырять с аквалангом
в ледяную, мутную от дождей водичку, поливать бензином сухой валежник на торфяниках,
лазить по горам, закладывать пиропатроны, поджигать бикфордовы шнуры и периодически
вышибать мозги случайным свидетелям. Такая работа хороша в двадцать лет, когда человеку
здоровье девать некуда, когда веселая молодая лихость так и прет из него в разные стороны. А
когда тебе вот-вот стукнет пятьдесят, рисковые дела из удовольствия превращаются в
дьявольски тяжкий, однообразный труд, и в голову лезут невеселые мысли о близком конце
карьеры. А при такой работе конец может быть только один...
Поэтому, приближаясь к бешено орудующему ломом Арчилу Гургенидзе, Удодыч не
испытывал привычного нервного подъема. Говоря по совести, он обдумывал предстоящие
действия с неохотой, только лишь в силу необходимости, а на заднем плане, создавая унылый
серый фон и портя настроение, все время маячила навязчивая мысль: вот бы соскочить!
Соскочить, отойти от дел, найти тихое местечко и мирно крутить баранку до самой пенсии.
Старость он себе уже обеспечил, лишнего ему не надо, да только как объяснишь все это
Становому? Максим Юрьевич недаром столько лет тянул лямку сначала в КГБ, а потом в ФСБ,
и главную заповедь всех без исключения спецслужб - "в нашем деле бывших не бывает" - он
усвоил предельно четко. Отойдешь от дел, и в тот же вечер у тебя дома случится пожар, и ты
зажаришься в собственной постели, а потом про тебя скажут, что ты пьяный уснул с зажженной
сигаретой, и все поверят, потому что это самое обыкновенное дело, таких смертей каждый
месяц - вагон и маленькая тележка...
Удодыча так и подмывало просто подойти к кавказцу со спины и пальнуть ему в затылок,
разом решив все вопросы. Но вдруг он все-таки не один? Вдруг на выстрел сбегутся его
отставшие приятели? Тогда тут начнется такая кутерьма, что не приведи господи, и Становой
опять будет недоволен. Да и сам Удодыч на его месте за подобный прокол стер бы неряшливого
исполнителя в порошок. Велено ведь было сделать все тихо и натурально...
Может, ножом?
Удодыч присмотрелся к незнакомцу повнимательнее и решил, что с ножом может ничего
не получиться. Кавказец был высокий, под метр девяносто, длинноногий и длиннорукий, но
при этом какой-то очень ладный, и двигался он подозрительно легко, как будто не камни ломом
долбил, а лезгинку танцевал. Высокий рост немного скрадывал ширину его плеч, в кавказце не
было даже намека на громоздкость, присущую фигурам качков и тяжелоатлетов, но в каждом
его движении чувствовалась сдержанная сила. Удодыч часто видел такие вот длинные,
обманчиво хрупкие с виду фигуры, когда служил в конторе. Людей с такими фигурами было
полно среди оперативников, и почти все они в свое время отслужили срочную в ВДВ, морской
пехоте или частях специального назначения.
Бывший прапорщик на глаз прикинул возраст своего противника и понял, что не ошибся:
срочную этот парень служил еще при Брежневе и, судя по хватке, не на складе и не в
солдатском клубе. Скорее всего, тому довелось понюхать пороха, и пытаться заколоть его, как
свинью, вряд ли было разумно: того и гляди, сам окажешься на месте упомянутого
животного...
В нем с новой силой вспыхнуло раздражение. Какого черта?! Всего-то и осталось, что
подождать несколько часов, и вот, пожалуйста, полюбуйтесь! Приперся какой-то фраер с
фигурой бывшего десантника и мордой, напоминающей молодого Вахтанга Кикабидзе, и
теперь, хочешь не хочешь, придется что-то с ним делать. Наверное, перекрывать ручей не
стоило, хватило бы и той воды, что в озере, но ведь хотелось сделать все наверняка... Словом,
хотелось, как лучше, а получилось, как всегда.
Поэтому, приблизившись к кавказцу, Удодыч сердито кашлянул в кулак и, когда тот
быстро обернулся на звук, посмотрел на него хмуро и неприветливо, как и полагается смотреть
представителю власти, заставшему лицо кавказской национальности за каким-то странным
занятием: то ли клад он тут ищет, то ли вообще диверсию замышляет...
- Ну и чем это вы тут з-занимаетесь? - спросил Удодыч, по-прежнему держа руки в
карманах и борясь с искушением пальнуть прямо сквозь куртку.
- Гамарджоба, уважаемый, - вежливо, но настороженно произнес кавказец.
Его глаза быстро пробежались по колоритной фигуре Удодыча, разом зафиксировав и его
камуфляжные штаны, и альпинистскую непромокаемую штормовку, и надетый поверх этой
штормовки офицерский ремень с саперным тесаком в ножнах и с водонепроницаемым
фонариком в чехле. Этот взгляд очень не понравился Удодычу: было в нем что-то
профессиональное. Он понял, что не ошибся насчет прошлого этого парня; возможны были
небольшие отклонения в деталях, но в целом диагноз оказался верным: перед Удодычем стоял
тертый калач, и обходиться с ним следовало осторожно, как с поставленной на боевой взвод
гранатой.
- П-повторяю вопрос, - сурово сказал Удодыч. - Чем вы т-тут занимаетесь?
Д-документы предъявите.
Грузин несколько раз озадаченно моргнул, и Удодыч понял, что выиграл первый раунд.
- Подожди, генацвале, - растерянно сказал грузин, - какие документы, зачем? Кто в
горы с документами ходит, слушай?
- Я, например, х-хожу, - сказал Удодыч и вынул из кармана руку - не ту, в которой
был пистолет, а ту, в которой он держал удостоверение.
Грузин не сразу перевел взгляд на удостоверение. Сначала он довольно долго смотрел
Удодычу в лицо, потом еще дольше разглядывал его спрятанную в кармане правую руку и
лишь потом взглянул на удостоверение. Это снова не понравилось Удодычу: горец был начеку
и нисколько не заблуждался относительно причин возникновения запруды.
Но удостоверение, как всегда, сделало свое дело наилучшим образом.
- Министерство чрезвычайных... - вслух прочитал грузин, и лицо его просветлело. -
Вай, уважаемый, как же ты вовремя! Ты видишь, что делается? Слушай, надо воду аккуратно
спустить, иначе половину области смоет в море! Слушай, где твои люди, где техника? Вай, как
вовремя, вай, как оперативно!
Удодыч усмехнулся, убирая удостоверение в карман. Что-то очень похожее он слышал
совсем недавно, и при весьма схожих обстоятельствах.
- Люди и т-техника на подходе, - заявил он. - Д-дороги размыло, д-дождь, будь он
неладен... А т-твои г-где?
- Какие такие мои? - экспансивно воскликнул грузин, рукавом размазывая по смуглой
физиономии дождевую воду и грязь. - Один, совсем один, как в анекдоте! Теперь ты пришел,
двое стало. Вдвоем справимся, медаль получим, нет? Давай, генацвале, бери лопату, помогай! И
поторопи своих людей, а то я рацию не взял... Что делается, слушай! Эти камни сюда не сами
упали, кто-то нарочно взорвал, ручей запрудил. Не понимаю, чем думал, обезьяна, сын осла?
Люди могли погибнуть, слушай! Неужели эти шакалы из Чечни и сюда добрались?
Продолжая гортанно восклицать и сыпать эмоциональными ругательствами, грузин
вернулся к прерванной появлением Удодыча работе. Заостренный конец стального лома с
глухим лязгом вонзился в узкую щель между двумя каменными глыбами. Стеная от
напряжения и скаля большие, очень белые зубы, грузин всей своей тяжестью навалился на
железный прут. Камень шевельнулся, как живой, и Удодыч увидел выступившую из-под него
воду. Она стремительно собралась в лужицу, заполнив собой впадинку в соседнем камне,
перелилась через край и заструилась по шершавой поверхности. Удодыч понял, что чертов
грузин близок к успеху: еще немного, и ему действительно удастся спустить устроенный
Удодычем искусственный водоем. Конечно, почуяв волю, вода разнесет запруду и хлынет вниз
мутной многотонной волной, но по сравнению с тем, что задумал бывший прапорщик, это
будет сущий пустяк - парочка вырванных с корнем деревьев и, в самом лучшем случае,
какой-нибудь снесенный нужник или перевернутый автомобиль, брошенный беспечным
хозяином вблизи ручья.
Удодыч посмотрел на зажатый в руках грузина лом. Кавказец орудовал
десятикилограммовой железкой так, словно та вовсе ничего не весила, и протянувшаяся было к
ручке тесака рука прапорщика снова скользнула в отсыревший карман штормовки, где лежал
пистолет. Конечно, в случае чего списать ножевую рану на естественные причины было бы
легче, а труп с пулей в голове, если его обнаружат, даст обильную пищу для подозрений, но
выбирать не приходилось. Не вынимая руки из кармана, Удодыч нащупал большим пальцем
рубчатое железо и осторожно взвел курок.
Грузин все еще давил на лом, пытаясь раскачать каменную глыбу, которая весила,
наверное, центнера три, а то и все четыре. Где-то рядом с ней проходил небрежно
замаскированный мелкими булыжниками провод. Удодыч поймал себя на странном желании:
ему вдруг захотелось плюнуть на все, как-нибудь незаметно зашвырнуть пистолет в озеро и
помочь грузину разобрать запруду. Еще пару дней Становой его не хватится, а когда это,
наконец, произойдет, Удодыч будет уже очень далеко вместе со всеми своими сбережениями.
Виноват во всем был, конечно же, грузин. Он казался симпатичным парнем, с которым
при иных обстоятельствах Удодыч с большим удовольствием посидел бы за накрытым столом
и поговорил о том, какой паршивой стала в последние годы жизнь. Отец Удодыча прошел всю
войну бок о бок с грузином из Батуми и прожужжал сыну этим своим грузином все уши. Вроде
бы тот грузин спас ему жизнь, а сам погиб, что ли...
Э, подумал Удодыч, при чем тут грузин? Просто я начинаю стареть и, как говорится,
думать о душе. Эх, грехи наши тяжкие! И много же вас, и тяжелы же вы, и каждый следующий
грех оказывается вдвое тяжелее предыдущего...
Потом он вспомнил Станового, его проницательный, все замечающий и все понимающий
взгляд, эту его улыбочку, которая появлялась всякий раз, когда разговор заходил о деле, и
понял, что это минутная слабость. Уйти от Станового?.. Ох, сомнительное это дело! Найдет,
из-под земли достанет и обратно в землю вобьет...
Удодыч подошел поближе к грузину и вынул из кармана пистолет. Тот стоял боком к
нему - не столько стоял, сколько висел на торчащем из запруды ломе, - и не замечал угрозы,
целиком уйдя в неравное единоборство с мертвым, спрессованным под собственной тяжестью
камнем. Бывший прапорщик аккуратно, как в тире, вытянул перед собой руку и навел пистолет
в покрытый крупными дождевыми каплями висок. Прицеливаясь, он заметил, что ствол
пистолета тоже стал рябым от мелких капелек влаги.
В это мгновение грузин обернулся и увидел наведенный на него пистолет.
- Ты что, генацвале? - удивленно спросил он, и по его тону чувствовалось, что он до
сих пор не понимает сути происходящего. - Лопату бери, эту стенку ты из пистолета не
прострелишь... Что за странные шутки, слушай? Тебя мама не учила, что в людей целиться
нельзя?
От волнения и усталости его кавказский акцент усилился, и эта коротенькая речь
прозвучала почти комично.
- Да какие уж тут шутки, кацо, - сказал Удодыч. Его заикание опять прошло, как по
волшебству, и бывший прапорщик с горьким удовлетворением подумал, что старый конь
борозды не портит. Вот таким и надлежит быть старому служаке: что бы он ни думал, какое бы
у него ни было настроение, когда доходит до дела, бывалый вояка соберется и сделает все, как
надо...
- Черт тебя сюда принес, братишка, - добавил он. - Чего тебе дома не сиделось?
Черные глаза кавказца разом потемнели, заледенели и нехорошо сузились - до него,
наконец, дошло. Толстые черные усы с дрожавшими на них дождевыми каплями шевельнулись,
губы искривились в презрительной гримасе.
- Шакал, - процедил он, выпрямляясь. Правой рукой он все еще держался за конец
лома, а ладонью левой провел по лицу, собрав в горсть смешавшуюся с потом воду. - Давай,
стреляй, - он длинно выругался по-грузински, - чего ждешь?
- А куда торопиться? - сказал Удодыч. - На тот свет не опаздывают. Хотя, наверное,
ты прав. Долгие проводы - лишние слезы, так, что ли? Ну, не поминай лихом. Зря ты сюда
пришел.
Грузин вдруг одним резким рывком высвободил из каменной щели лом и попытался
наотмашь огреть им Удодыча, На какую-то долю секунды Удодыч даже растерялся: он видел,
конечно, что имеет дело с серьезным противником, но все-таки не ожидал от него такой прыти.
Тяжелый стальной лом с лязгом выскочил из каменных тисков и описал стремительную дугу в
горизонтальной плоскости.
Однако это все-таки был не прутик, а лом, и взмах получился недостаточно быстрым.
Удодыч успел опомниться и спустить курок прежде, чем смертоносное железо описало хотя бы
половину широкой дуги, которая должна была закончиться на черепе бывшего прапорщика,
чуть повыше левого виска. Грузин стоял на полметра выше Удодыча, и пуля ударила его в
горло, снизу вверх. Мгновенно прошив мягкое небо, кусочек одетого в медную рубашку свинца
прошел через мозжечок и на выходе разворотил половину затылка, Рука Гургенидзе разжалась,
лом выпал из мертвых пальцев и с лязгом запрыгал по камням.
- Сучара, - сказал Удодыч, со второго раза загоняя пистолет в кобуру и застегивая
клапан.
Это прозвучало устало
...Закладка в соц.сетях
