Жанр: Боевик
(Инструктор Спецназа ГРУ 1-10)
...волнуйся, - не оборачиваясь, ответила рыжая. - Когда я работаю, я
работаю честно. Пакет в ванной, в вентиляционной отдушине.
- Почему в ванной? - спросила Оля. Ей вспомнился "Мастер и Маргарита" -
едва ли не единственный прочитанный ею роман, который она в свое время заучила
почти наизусть, потому что, цитируя его, было очень удобно кадрить некоторых
клиентов, наподобие сегодняшнего. Томик Булгакова с "Мастером" и "Белой
гвардией" до сих пор стоял у нее дома между иллюстрированными журналами.
- Да просто лень было придумывать, куда бы еще его запихнуть, - равнодушно
ответила рыжая. - А в ванную идти все равно пришлось - забрызгал всю, как быкпроизводитель.
Видно, с женой у него сто лет ничего не было, застоялся жеребчик.
Оля снова поморщилась, представив эту картину, и стала думать о своем в
ожидании кофе, которого ей совсем не хотелось. Мысли ее были холодными,
неторопливыми и позвякивали, как кусочки льда в бокале, совершенно не отражаясь
на ее кукольном, не подверженном времени личике.
Рыжая разлила кофе по чашкам и уселась напротив Оли, поплотнее запахнув
халат
и забросив ногу на ногу.
Оля заметила, что ее совсем развезло: глаза у нее расфокусировались и
подернулись туманной поволокой.
- Ну что, Чучмечка, - сказала рыжая, во второй раз употребляя старую Олину
кличку, бывшую в ходу во времена перестройки, - если не водочки, так хоть
кофейку... Давай дернем за старые добрые деньки. Золотое было времечко! Теперь
совсем не то...
- Это мы теперь не те, - поправила ее Оля, поднося к губам чашку. Кофе у
рыжей, как всегда, был отменным, но на краю чашки Оля заметила неотмытый след
чужой губной помады и с трудом подавила рвотный рефлекс.
Пить кофе сразу расхотелось, и она осторожно поставила чашку на стол. -
Молодежь подпирает?
- Не то слово, - махнула рукой рыжая и шумно отхлебнула из своей чашки. -
Расплодилось шалав, и у каждой в сумочке пузырек с клофелином. Подрывают бизнес,
вши лобковые. Поубивала бы, честное слово.
- Ну и поубивала бы, - безмятежно предложила Оля.
- Не моя специальность, - отмахнулась хозяйка. - Шуточки у тебя...
- Шуточки в "Ералаше", - неопределенно сказала Оля. - Слушай, - меняя
тему разговора, сказала она, - у тебя сливок нет? Или хотя бы молока...
" - Охота тебе продукт переводить, - пожав плечами, сказала рыжая. -
Впрочем, надо посмотреть, что у меня там есть.
Она встала и, повернувшись к Оле спиной, подошла к холодильнику. Открыв
дверцу огромного "электролюкса", она едва ли не по пояс погрузилась в его
осветившееся нутро и принялась копаться там, шурша какими-то пакетами и звякая
бутылками.
- Есть! - сообщила она, выныривая на поверхность с бутылкой молока в руке. -
Вот не думала, что у меня водится эта дрянь! Что...
Она не договорила, осекшись на полуслове, потому что, обернувшись, увидела
направленный на нее пистолет с глушителем. Но страшнее пистолета были
совершенно безумные, горящие глаза Чучмечки, глядевшие на нее поверх
пистолетного ствола. Зрачки их страшновато пульсировали, то расширяясь во всю
радужку, то сужаясь в точку. Смотреть на эту медленную пульсацию было до
невозможности жутко, и рыжая заслонилась рукой с зажатой в ней молочной
бутылкой в тот самый миг, когда Оля спустила курок.
Пистолет приглушенно хлопнул, пуля вдребезги разнесла бутылку, окатив
молоком всю кухню, и вошла точно в переносицу. Не издав ни звука, рыжая
опрокинулась назад, ударилась спиной о холодильник и боком упала на пол, глядя в
угол остановившимся взглядом широко открытых глаз.
Из-под ее головы, смешиваясь с разбрызганным по полу молоком, неторопливо
расползалась кровавая лужа.
Оля стояла, держа пистолет в вытянутых руках, и смотрела на эту лужу
взглядом, в
котором было не больше жизни, чем во взгляде рыжей хозяйки дома. Губы ее
раздвинулись, обнажая белоснежный оскал, дыхание сделалось частым и
прерывистым - казалось, она близка к оргазму. Да так оно, в сущности, и было:
деньги никогда не являлись главным побудительным мотивом совершаемых ею
убийств. Важнее денег было возбуждение, которое она испытывала, видя, как жизнь
покидает простреленное тело, - это было лучше любого секса. Даже кайф,
получаемый ею от кокаина, к которому она пристрастилась пару лет назад, был
меньше.
Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув воздух через стиснутые зубы, она
немного успокоилась и убрала пистолет обратно в сумочку. Как всегда после
удачного
выстрела, она немного дрожала от возбуждения, но в делом чувствовала себя
великолепно. Внизу живота ощущалась приятная тяжесть, и она точно знала, что
чудак со странным именем, разъезжающий по Москве на уродливом старом
"Лендровере", не пожалеет, если пригласит ее сегодня вечером к себе домой. А он
пригласит, потому что она сделает для этого все возможное. Было время, когда ей
удавалось на спор "завести" даже полных импотентов, а Забродов, судя по его
реакции, импотентом не был.
Положив сумочку на захламленный стол, она взяла свою чашку, выплеснула из
нее
кофе в раковину и помыла чашку, тщательно вытерев ее кухонным полотенцем.
Для этого ей пришлось перешагнуть через тело, в пальцах левой руки которого
все
еще дымилась догоревшая почти до фильтра сигарета. Заметив поднимавшуюся снизу
тонкую струйку дыма, Оля наступила на сигарету каблуком и растоптала ее вместе с
пальцами.
Вернувшись в комнату, она взяла валявшуюся на постели пачку денег, бросила
ее в
сумочку, отыскала в прихожей ключи от квартиры и вышла на лестницу, аккуратно
заперев за собой дверь.
Спустя двадцать минут она остановила "Фольксваген" на набережной Москвыреки
и выбросила ключи от квартиры в воду.
Константин Андреевич Лопатин открыл глаза приблизительно в тот момент, когда
ключи от квартиры его рыжей "провинциалки", булькнув, пошли ко дну. Глаза он
открыл вовсе не по своей воле - будь это в его власти, он спал бы еще полдня, но
настойчивая трель телефона разбила сон вдребезги.
Некоторое время он лежал с закрытыми глазами, не вполне понимая, где он и
что с
ним, и надеясь, что разбудивший его надоедливый трезвон как-нибудь стихнет сам
собой. Поначалу он не ощущал вообще ничего, кроме желания неподвижно лежать с
закрытыми глазами, но постепенно его органы чувств проснулись, и чудовищное
похмелье ядовитым цветком распустилось в его организме. Пока он лежал,
прислушиваясь ко все усиливающимся симптомам алкогольного отравления,
подробности вчерашнего безумного вечера неторопливо проступали на экране его
памяти, как на опущенной в раствор проявителя фотобумаге, и так же, как на
проявляемой фотографии, поначалу серые и размытые, они с каждой секундой
приобретали все большую резкость, оставаясь при этом плоскими, двухмерными.
Когда эта резкость дотла до крайнего, нестерпимого предела, а надоедливое
дребезжание телефона сделалось невыносимым, Константин Андреевич с хриплым
стоном открыл глаза. Свет ударил по ним, словно перчатка, взорвавшись в голове
вспышкой тупой боли, тошнота нахлынула всепоглощающей приливной волной, и
Константин Андреевич, снова издав слабый предсмертный стон, уронил голову на
подушку.
Телефон все еще звонил. Бормоча распухшими и шершавыми, как наждачная
бумага, губами страшные ругательства, Лопатин героическим усилием заставил себя
сесть. Телефон, словно только этого и дожидался, смолк.
Константин Андреевич со вздохом облегчения повалился на бок, и телефон
немедленно зазвонил снова.
Придерживаясь за мебель, Лопатин кое-как добрел до прихожей и снял трубку,
тут
же уронив ее и едва не заплакав от бессилия. Рядом с телефоном на столике
валялся
черный кружевной лифчик. Константин Андреевич взял его в руку и некоторое время
разглядывал с тупым изумлением. Из прострации его вывело доносившееся откуда-то
снизу неразборчивое кряканье. Опустив глаза, он увидел болтавшуюся на шнуре
телефонную трубку и, с трудом поймав, поднес ее к уху, все еще держа в левой
руке
лифчик.
- Лопатин! - взывала трубка. - Алло, Лопатин!
Голос был совершенно незнакомый, и Константин Андреевич каким-то неизвестно
откуда взявшимся шестым чувством уловил исходившую из телефонной трубки
угрозу, хотя голос звучал жизнерадостно, словно готовясь преподнести Константину
Андреевичу какую-то хорошую весть. Ему захотелось немедленно положить трубку, и
не просто положить, а швырнуть ее так, чтобы проклятый аппарат разлетелся
вдребезги, но вместо этого он с трудом отлепил от неба намертво присохший,
огромный и шершавый, как дубовое бревно, язык и пробормотал в трубку что-то
невнятное, давая абоненту знать, что он находится на проводе.
- А! - обрадованно воскликнул голос. - Жив, курилка! - Ну что, хорошо
погулял? Оттянулся на свободе?
- Кх-то это? - непослушными губами спросил Константин Андреевич. - Вы
кто?
- Конь в пальто! - все так же жизнерадостно ответил голос. - Не задавай
глупых вопросов, лучше послушай.
В трубке что-то щелкнуло, и голос, в котором Константин Андреевич с трудом
признал свой собственный, произнес:
- Тихо, цыпленок. Я тебе что-то покажу. На что тебе эта Третьяковка? Тихо...
Я
сегодня знаешь кто? Я сегодня орел. Вскормленный в неволе орел молодой. И не
перечь...
В трубке опять щелкнуло, и прежний голос спросил:
- Ты еще там, Лопатин?
- Я слушаю, - стремительно трезвея и понимая, что трезвеет катастрофически
поздно, с опозданием на добрых полсуток, ответил Константин Андреевич.
- Это правильно, - одобрил голос, - слушай. Да не вздумай трубку бросить! Не
в твоих интересах... У нас ведь, помимо аудио-, еще и видеозапись имеется. Не
интересуешься?
- Врешь, мерзавец, - слабым голосом проговорил Константин Андреевич, уже
зная наверняка, что незнакомец не врет. "Господи, - подумал он, - как же так?
Неужели все так просто? Раз - и ты раздавлен в лепешку, как лягушка на
асфальте..."
- И-кыто врет? - с утрированным кавказским акцентом возмутился голос. -
Как хочешь, Лопатин, - сказал он, бросая паясничать. - Хочешь дурочку ломать -
на здоровье. В принципе, теперь мы можем решить все свои проблемы без твоего
участия. Ты списан, Лопатин, так что этот звоночек - просто акт гуманизма и
доброй
воли.
- Кто это - вы? - спросил Константин Андреевич, - А то ты не знаешь... К
тебе, козел, вчера на вокзале подходили? Тебя предупреждали, что ты залез не в
свою
весовую категорию? А ты что ответил, а?
- Слушай, ты, мразь, - изо всех сил стараясь говорить твердо и понимая, что
ему
это не удается, прогремел Константин Андреевич. - Все эти ваши пленочки ничего
не меняют. С кем я сплю - мое личное дело, понял?!!
- Само собой, - покладисто согласился его невидимый собеседник. - Твое.., и
твоей жены, а это, как ты правильно подметил, к делу не относится. Но поверь,
это
только начало - первый, так сказать, шаг. Имей в виду, второй шаг тоже уже
сделан.
Не уймешься - вылетишь с работы и сядешь.., сам знаешь куда. А если при этом
сильно нас достанешь, то и сажать будет некого. Вынесут тебе приговор
посмертно...
Как тебе такая перспектива?
- Твари... - совершенно упавшим голосом пролепетал Константин Андреевич.
Шантаж был примитивный и потому действенный - против лома нет приема...
Он почти не слушал того, что его собеседник толковал про какой-то там второй
шаг.
Что ему второй шаг, когда и первого вполне достаточно? Мадам Лопатина,
просмотрев видеозапись, сделанную минувшей ночью, уничтожит его без помощи
агаповской мафии, и скандальный развод будет далеко не самой крупной из его
неприятностей. Жена Константина Андреевича знала тысячу и один способ отравлять
жизнь, и он не сомневался, что в случае необходимости она способна изобрести еще
столько же. Так или иначе, пока будет длиться весь этот скандал, Агапов успеет
уйти
из-под огня, закрыться наглухо, замести следы, сунуть на лапу кому следует...
- Какие же вы твари, - с чувством повторил Константин Андреевич.
- Чья бы корова мычала, - ничуть не обидевшись, ответил его абонент. - Мы
тут с ребятами как раз просматриваем твою пленку... Показать ее тебе по
телефону,
конечно, не получится, но, если хочешь, могу дать послушать, какие звуки издают
настоящие твари. Сделать звук погромче?
- Чего вы хотите? - сдаваясь, спросил Константин Андреевич. Сейчас об был
готов согласиться на любые условия, чтобы выиграть время.., или хотя бы
проспаться,
чтобы вернуть себе способность здраво размышлять.
- Да, брат, - сказал голос, - здорово ты, однако, вчера надрался. Чего, как
ты
думаешь, мы можем хотеть?
Сдашь все материалы по делу Агапова - получишь обе кассеты.
- Какие гарантии? - спросил Лопатин. В горле скрипело и пищало, и он с
трудом узнал собственный голос.
- Какие еще гарантий? - насмешливо ответили ему. - Ты не в магазине
радиотоваров. По-моему, выбирать тебе не приходится. И потом, мы с тобой в
одинаковой положении. Бумажки-то можно скопировать, как и кассеты...
- Об этом я и говорю, - сказал Константин Андреевич. - Мне надо подумать..,
продумать...
- Нечего тут продумывать, - холодно сказал голос. - Ты вляпался ногами
обеими, дружок. Впрочем, до завтра мы можем подождать. Приди в себя, пивка
попей,
в доме прибери... Орел, блин. Не мне тебя учить. Кстати, камеру можешь не
искать.
Мы ее взяли, пока ты отсыпался. Храпишь ты, братец, как богатырь, даже завидно.
А вот носки стирать надо, хотя бы иногда. Ну пока, орел.
Константин Андреевич открыл было рот, собираясь что-то сказать, но говорить
было уже не с кем - в трубке зачастили короткие гудки отбоя. Мертвой рукой
опустив трубку на рычаг, он сжал ватные ладони в кулаки и с размаха впечатал
себе
по глазам. Перед зажмуренными глазами полыхнули белые круги, но легче не стало.
Процесс проявки в его мозгу шел полным ходом, черно-белая пленка раскручивалась
с
нарастающей скоростью, демонстрируя ему уже не только прошлое, но и будущее -
сначала ближайшее, а потом и более отдаленное.., бесконечная череда серых и
холодных, навсегда отравленных позором и безденежьем дней, унизительная
процедура увольнения из прокуратуры, дом, окончательно превратившийся в ад...
рассчитывать на развод просто глупо, мадам Лопатина наверняка сочтет, что это
слишком легкий для него исход...
Что же делать?
Лопатин обнаружил, что все еще держит в кулаке проклятый лифчик, черный, как
пиратский флаг. Провинциальная дурочка... "А капкан-то на меня поставили самый
что ни на есть примитивный, - со жгучим стыдом сообразил Лопатин. - Даже не
потрудились придумать что-нибудь более оригинальное... И, как это ни прискорбно,
оказались совершенно правы."
Он понимал, что нужно в Прочном порядке начинать хоть что-нибудь делать -
хотя бы, как советовал шантажист, прибраться в доме и выпить пива, чтобы прийти
в
себя. То, что жена собиралась просидеть на даче до завтрашнего вечера, ничего не
значило: она могла нагрянуть в любую минуту, подобные проверочные рейды были
для нее в порядке вещей, хотя, видит Бог, Константин Андреевич никогда не давал
ей
к этому повода. У нее было поразительное чутье на крамолу, которую она пресекала
в
зародыше, стоило той только шевельнуться под черепом у мужа. А тут - такое!..
Нет,
надо шевелиться, иначе быть беде.
Приняв такое мудрое решение, Константин Андреевич добрел до кровати, рухнул
на нее лицом вниз и мгновенно уснул, все еще сжимая в руке черный кружевной
лифчик.
Проснулся он через три с половиной часа. Самочувствие за это время
улучшилось.
Теперь это было просто похмелье, а не та мировая катастрофа, которая обрушилась
на
него утром. Некоторое время он сидел на кровати, с удивлением разглядывая
лифчик,
потом отшвырнул его и поскреб ногтями шершавую от проступившей щетины щеку.
Очень хотелось пить, и не давал покоя вопрос: был ли на самом деле звонок по
телефону, или ему приснился этот кошмар? В мысли, что весь этот ужас привиделся
ему в бреду, была опасная притягательность - поверить в это было просто, потому
что ему этого очень хотелось.
Просто забыть обо всем, словно ничего и не было.
Все еще заметно покачиваясь, он добрался до кухни и долго пил из-под крана
тепловатую, сильно отдающую хлоркой отвратительную воду. Отыскав сигареты,
Лопатин тяжело опустился на кухонный табурет, придвинул к себе пепельницу и
закурил, сломав при этом четыре спички. К горлу сразу подкатила тошнота, и он
потушил сигарету. Вместе с тошнотой вернулось отчаяние. Избежать беды было так
просто! Одна-две фразы, "нет" вместо "да".., черт, да достаточно было просто
показать
ей дорогу к метро и объяснить, как добраться до этой долбаной Третьяковки!
Конечно,
она тут же придумала бы что-нибудь еще - она наверняка была профессионалкой,
отрабатывающей полученные деньги, но все же...
Может быть, стоит построить защиту именно на этом?
Ведь баба-то и впрямь была подослана... И потом - камера. Мало того что
подобные съемки противозаконны - для того, чтобы надлежащим образом
установить, а потом снять свою аппаратуру, этим людям пришлось, как минимум,
дважды проникать в его квартиру, а это уже уголовщина чистой воды...
Ну и что, собственно? Доказать ничего нельзя, они наверняка тщательно замели
следы, а если дадут кассете ход, то сделают это анонимно и вовсе не от имени
Агапова. Нет, они своего, несомненно, добились, и добились малой кровью. Знали,
сволочи, чем меня взять."
Дрожащей рукой он взял из пепельницы только что затушенную сигарету и снова
прикурил, не обращая внимания на тошноту. Сколько ни думай, результат один - все
кончено. Что может изменить в своей судьбе лягушка, по которой только что
проехался грузовик? Да ничего, вот и весь сказ. Отдать им документы и надеяться
на
Божью милость.
Существовала, конечно, другая, диаметрально противоположная точка зрения, и
Константин Андреевич, сидя на кухне с ходящей ходуном в трясущихся с перепоя
пальцах сигаретой, честно попытался ее проанализировать.
Чему быть, того не миновать. Заполучив документы, Агапов не успокоится, пока
окончательно не сотрет его в порошок, и значит, идти на уступки бессмысленно.
Стиснуть зубы и довести дело до конца, невзирая ни на что... Прямо сейчас..,
нет,
не сейчас, конечно, а, скажем, в понедельник, пойти на прием к Генеральному и
все
ему рассказать - как было, со всеми подробностями. Мадам Лопатина... Да черт с
ней, в конце концов! Хуже, чем есть, не будет. Не о ней разговор. Снять угол,
если
придется, и - вперед. Шашки наголо, так сказать. Напролом. Крушить эту паутину
связей и взаиморасчетов, рвать зубами, грызть, проламываться, проталкиваться
грудью... В конце концов, это его работа. Это то самое, о чем он мечтал тысячу
лет
назад, поступая на юрфак.
Такие мысли, как всегда, вызвали у него кратковременный прилив
воодушевления,
вроде того, что он испытал, впервые прочтя "Как закалялась сталь". Ему
немедленно
захотелось жертвовать собой и тут же, прямо не сходя с места, дать кому-нибудь в
морду или схватиться врукопашную с целой шайкой бандитов. Впрочем, теперь, по
прошествии многих лет, это чувство поистерлось, утратив остроту, и очень быстро
схлынуло: увы, он не был рожден героем боевика и отлично об этом знал. Знал он и
еще одно: только на экране жизнь может состоять из непрерывной цепи подвигов, в
которой нет перерывов даже на то, чтобы заскочить в туалет по малой нужде.
Реальная
же жизнь состоит из миллионов скучных бытовых мелочей, и эта повседневная
рутина, как гнилое болото, затягивает в себя любые высокие порывы. Надо быть
сделанным из оружейной стали, чтобы, невзирая ни на что, гнуть свою линию. И
надо
быть полным отморозком, чтобы не бояться смерти и вообще ничего не бояться, "И
еще, - подумал он. - Еще надо очень четко представлять себе, ради чего ты все
это
делаешь. А я не представляю. Ради того, чтобы место Агапова заняла другая
сволочь?
Помилуйте, какой же в этом смысл? От перестановки мест слагаемых сумма не
изменяется - это мы еще в школе проходили, классе этак в первом или во втором...
Тогда чего ради? Чтобы другим неповадно было?
Ох, не учит никого и ничему чужой горький опыт, и никогда не учил. И потом,
гораздо проще убрать к чертям собачьим надоеду-следователя, чем перестать
воровать.
Подохнешь как собака, и никто не узнает, где могилка твоя. Что, из искры
возгорится пламя? Да ничего ниоткуда не возгорится, да и какая, в сущности, ему,
Константину Андреевичу Лопатину, будет тогда разница?"
Его размышления были прерваны телефонным звонком.
- Да пошел ты, - сказал телефону Лопатин, Не двигаясь с места. Ему хотелось
завыть.
Телефон продолжал звонить.
- Господи, ну что вам еще надо? - простонал Константин Андреевич,
направляясь в прихожую. У него мелькнула мысль, что это может быть жена, а то и,
чего доброго, теща, сохранявшая в свои девяносто три года завидную бодрость духа
и
так же, как и ее дочь, всегда не жаловавшая зятя, и заторопился.
Голос в трубке снова был мужским и незнакомым.
- Господин Лопатин? - осведомился голос. - Молчите и слушайте, у нас очень
мало времени. Ваш телефон прослушивается, так что постарайтесь воздержаться от
междометий. Вы меня поняли?
- Черт бы вас всех подрал, - сказал Константин Андреевич.
- Я же просил... Я хочу вам помочь. Надо встретиться. Приходите в парк.
Беседку
возле пруда знаете?
- В нашем парке? Знаю...
- Вот и приходите. Я буду ждать с семнадцати пятидесяти до восемнадцати
десяти. Искать меня не надо, я подойду к вам сам.
Час от часу не легче, подумал Константин Андреевич.
- Что... - начал было он, но связь уже прервалась.
Положив трубку, он вернулся в кухню (в комнату по вполне понятным причинам
ему заходить не хотелось), закурил еще одну сигарету и попытался обдумать новый
поворот событий. "Я хочу вам помочь..." Хотелось бы верить, хотя скорее всего
это
просто провокация. А какой смысл людям Агапова, этим его "борейцам", его еще на
что-то провоцировать? Он и так у них, можно сказать, в кармане... Идти на
встречу
было страшно, а не идти - глупо.
К тому же, как ни пытался Константин Андреевич настроить себя на
неизбежность
предстоящих неприятностей, в душе упорно жила и никак не желала умирать
трусливая надежда на то, что все еще как-нибудь рассосется.
Докурив, Лопатин вздохнул и взялся за уборку.
Глава 6
Старший группы наружного наблюдения частного охранного агентства "Борей"
майор спецназа в отставке Николай Викторович Балашихин проснулся поздно и сразу
посмотрел на часы. В окно било солнце. Ложась спать утром, он забыл опустить
жалюзи, а пробуждение при полном солнечном освещении всю жизнь
ассоциировалось у него с опозданием, но брошенный на циферблат дорогого
хронометра взгляд сразу успокоил майора: он не проспал и трех часов, что в его
уже
не юношеском возрасте можно было считать неплохим результатом, учитывая то, что
он ухитрился-таки выспаться и чувствовал себя бодрым и полностью отдохнувшим.
- Старая гвардия, - объяснил он неизвестно кому и одним движением сбросил
ноги с постели.
Он всегда вставал быстро, не позволяя себе нежиться под одеялом. Сама мысль
о
том, что, будучи здоровым, можно лежать в постели, смотреть в потолок и
почесываться, понапрасну убивая минуты (а то и часы!) и без того короткой жизни,
казалась ему абсурдной.
Не одеваясь, он распахнул балконную дверь и вышел в лоджию, с легким
неудовольствием отметив тот факт, что утренняя прохлада уже уступила место
полуденной жаре.
Впрочем, это все-таки был не Кандагар, а столица нашей Родины город-герой
Москва - такую жару можно было пережить. Не сгибаясь в поясе, Балашихин бросил
свое крепкое тело на бетонный пол лоджии, уперся кулаками в твердый цемент и
принялся отжиматься, пока на спине и плечах не выступил пот, а произошло это не
скоро.
Дом, в котором отставной майор купил себе квартиру, был из тех, что принято
называть элитными, хотя, насколько мог заметить Балашихин, шваль, населявшая три
его подъезда, если и относилась к какой-нибудь элите, то разве что к финансовой,
да и
то с большой натяжкой. Так или иначе, лоджии здесь были огромными, и майор,
делая
утреннюю зарядку, мог не бояться со всего размаха въехать какой-нибудь частью
своего тела в стену или окно.
Как следует размявшись, Балашихин перешел к упражнениям на перекладине,
используя в качестве последней перила лоджии. В этих акробатических экзерсисах
над двенадцатиэтажной пропастью была, конечно, изрядная доля мальчишеского
фанфаронства, но Николай Викторович никогда и не скрывал этой черты своего
характера.
Закончил он, как всегда, коронной стойкой на руках, длившейся ровно две с
половиной минуты по хронометру.
На исходе второй минуты стояния вверх ногами на перилах из соседней лоджии
выглянула огромная, угольно-черная голова соседского мастифа Лелика. Лелик с
комичным недоумением посмотрел на Балашихина, поставил торчком маленькие
треугольные уши и гулко, как в огромную бочку, вопросительно гавкнул.
- Сам ты гав, - доверительно, хотя и с некоторой натугой из-за прилившей к
голове крови, сообщил ему Балашихин. - Присоединяйся!
- Гав, - повторил Лелик и убрал голову. Присоединяться к сумасшедшему
соседу он явно не хотел.
- Ну и фиг с тобой, - напутствовал его майор и мягко спрыгнул обратно в
лоджию.
Стоя под душем, он напевал медленную мелодию, полностью отдавая себе отчет в
том, что занимается совершенно пустым делом, пытаясь обмануть самого себя и
сделать вид, что все идет как обычно. Солнечный день имел в самой своей
сердцевине
червоточинку, которая увеличивалась с каждой минутой: червячок, поселившийся в
яблоке дня, был неугомонным и обладал отменным аппетитом. Тем не менее майор
действовал по заведенному распорядку - снявши голову, по волосам не плачут, или,
говоря другими словами, назвался груздем - полезай в кузов. Или получи в пузо.
Вот
так, и никак иначе.
Одеваясь, он задел лежавшую на прикроватной тумбочке видеокассету и на
некоторое время замер в нелепой позе с до половины натянутыми штанами, глядя на
кассету остановившимся взглядом.
- "Таперича спрашивается вопрос, - сказал он голосом популярной некогда
Авдотьи Никитичны, - на кой хрен мне все это надо?"
Вопрос был не праздный: майор не сомневался, что обладание этой кассетой
гораздо более опасно для его драгоценного здоровья, чем, к примеру, хранение под
...Закладка в соц.сетях
