Жанр: Боевик
Бриллиант для слепого. серия: (слепой 23)
...том. Глаза
его туманила неземная тоска. Портфель был совсем не тяжелый. Один его конец раздут, второй
почти плоский.
- Чем меньше багаж, тем выше его ценность, - говорил Тихон, ведя Фагота к
привокзальному скверику.
- Что там?
- Не спеши, имей терпение.
Тихон сел на лавочку, поддернул брюки на коленях. Портфель стоял между ним и
Никитой.
- Угадай с трех раз, что там?
- Деньги.
- Какие?
- Левые, за наркотики расплатиться.
- Так бывает только в фильмах, хотя я не исключаю и такого варианта. Еще какие есть
предположения?
- Оружие для наемного убийцы.
- Только последний идиот или сумасшедший станет сдавать пистолет в камеру хранения.
Железа в портфеле нет, он легкий. И третье предположение?
- Наркотики.
- Это предположение мне кажется самым правдоподобным, судя по весу портфеля: уж
больно он узкий.
Прямо перед лавкой, ничуть не боясь сидевших на ней людей, четыре голубя терзали
основательно подсохшую булочку.
Тихон щелкнул замками, открыл портфель. Никита еще не видел, что внутри, но по лицу
вора понял: ни одно из трех предположений не подходит. Придерживая пальцами за края
крышки, Тихон извлек из портфеля стеклянную банку, до половины налитую водой.
- Бесцветная жидкость, похожая на воду, - так бы написали в протоколе тупые
менты, - произнес Тихон.
- Может, наркотик какой-нибудь, героин?
- Ты когда-нибудь видел героин? - усмехнулся Тихон. - Так вот, он совсем другого
цвета. Такое чувство, что над нами просто посмеялись.
Он поставил банку на лавку, снял полиэтиленовую крышку, осторожно, как учат этому в
школьном учебнике химии, понюхал, подгоняя воздух ладонью к носу.
- Запаха никакого. Надеюсь, это не отрава.
- Террористы решили отравить городской водозабор? - засмеялся Фагот.
- Насчет отравы мы сейчас узнаем. Гули-гули-гули, - стал подзывать вор голубей.
Те на время прекратили терзать булочку и уставились на Тихона. Он сел на корточки и
стал тонкой струйкой поливать из банки сухую булку. Голуби выклевали в ней глубокую лунку,
и жидкость быстро размочила середину. С банкой в руках Тихон сидел и смотрел на голубей,
клевавших хлебный мякиш. Крошки разлетались во все стороны, дело у пернатых спорилось.
Прошло пять минут, но они выглядели вполне живыми и довольными жизнью.
- Вода. Самая обыкновенная вода, - сказал Тихон, картинно поднимая руку и
переворачивая банку. В банке что-то звякнуло и вместе с потоком воды на асфальт упал
крупный, с небольшую сливу, ограненный камень. Он лежал на черном мокром пятне и сверкал
в лучах осеннего солнца. Капельки воды, застывшие на нем, искрились.
- Ты сам видел, его там не было, - удивленно произнес Тихон и покосился на парочку
влюбленных, расположившихся на соседней лавке. Те живо заинтересовались камнем,
лежавшим на мокром асфальте. Тихон нагнулся, подхватил его и на ладони продемонстрировал
Фаготу.
- Что это такое?
- Да уж не алмаз, наверное. Таких огромных бриллиантов в природе не бывает.
Какая-нибудь дурацкая подделка из стекла. Пальцы Тихона сами собой сжимались, чтобы
прикрыть камень от посторонних глаз.
- Но все же... - сказал он, одергивая рукав и обнажая часы. Камень со скрежетом
прошел по краю часового стекла, оставив за собой четкую бороздку, при этом сам ничуть не
пострадал.
- Наверное, искусственный, - сказал Никита. - Я слыхал, что научились выращивать
огромные кристаллы. Тихон сидел, задумчиво глядя на ограненный камень в своем кулаке.
- Не может быть, но есть, - сказал он.
- Ерунда.
- Мужика, однако, повинтили, - напомнил Тихон. Голуби тем временем весело
растаскивали на части размокшую от воды булочку.
- Точно, не отрава, смотри, - Тихон взял тросточку и попытался дотянуться до
голубей. - Им от нашего угощения даже любви захотелось.
- Не мешайте, - усмехнулся Никита.
- Нет, пусть занимаются сексом как хотят, но не где хотят. Дети все-таки в сквере
гуляют. Что мне с ним теперь делать? - Тихон высоко подбросил камень и лишь в последний
момент подставил руку, чтобы его поймать. - Выбросить, что ли? Хотя нет, есть он не просит,
пусть полежит у меня в кармане. В любом случае нужно обратиться к специалисту. Если ты
простыл, можно полечить горло и самому, но если случилось что-нибудь серьезное... - и
Тихон взвесил в ладони камень. - Аппендицит сам себе не вырежешь, хотя я знавал на зоне
одного придурка, бывшего медика, который попытался сам себе вырезать аппендицит. Сдох,
так его и не откачали.
- Почему он сам решил себя оперировать?
- Боялся, что его зарежут.
ГЛАВА 8
Федор Филиппович Потапчук появился у Глеба в двенадцать минут одиннадцатого. Уже и
кофе остыл, и Глеб устал ждать. По лицу Потапчука, хотя тот всячески пытался это скрыть,
Глеб понял, генералу сегодня досталось. Потапчук выглядел измученным и невероятно
уставшим, даже руки подрагивали.
- Чай? Кофе? - спросил Глеб. Затем махнул рукой. - Вы с машиной, Федор
Филиппович?
- Да, - сказал Потапчук, тяжело опускаясь в кресло и ставя портфель.
- Вам надо выпить, вид у вас ни к черту.
- Сам знаю, - сказал генерал, - я же тебе говорил сегодня днем, старый я уже для этой
работы. С раннего утра на ногах, представляешь, даже не пообедал! -
- Беречь себя надо, - произнес Глеб.
Он открыл холодильник и вынул блюдо с бутербродами, поставил его перед генералом,
затем рядом с блюдом поставил две рюмки и бутылку финской водки.
- Чтобы вы до дома доехали, Федор Филиппович, а затем уснули, думаю вам надо
выпить и закусить.
- Да, - сказал Потапчук и принялся тереть воспаленные глаза. - Спасибо тебе, Глеб, за
помощь.
- Что вы имеете в виду, генерал?
- За Князева спасибо.
- Но по вашему лицу вижу...
- Что ты видишь по моему лицу? - генерал взял бутерброд и начал жевать.
- Бриллианта у Князева нет.
- Нет. А ты откуда знаешь?
- Догадываюсь. Не вижу радости на вашем лице. Значит, Князева взяли, а бриллианта
нет.
- У тебя есть какие-нибудь предположения? - судорожно глотая холодный кусочек
мяса и пытливо взглянув на Глеба, произнес генерал.
- Собственно, никаких. Сумасшедший он. Поведение сумасшедшего логически
просчитать невозможно.
- Это понятно.
- Я вам, по-моему, об этом говорил.
- С сумасшедшими, сам понимаешь, работать чрезвычайно сложно.
- Если он сумасшедший, - Глеб наполнил рюмки водкой, - то тогда с ним должны
работать врачи, а не ваши сотрудники, Федор Филиппович.
- Это еще почему?
- Да потому, что он больной и врачи в болезнях лучше разбираются, чем майоры,
полковники и даже генералы.
- Эка, загнул! - генерал поднял рюмку, Глеб поднял свою, - А коньячком почему не
угостил?
- Лучше водка, - сказал Сиверов, чокаясь с Потапчуком. Они выпили. Генерал закусил.
- Чайку крепкого можно?
- Можно, Федор Филиппович, - сказал Глеб и принялся заваривать чай.
Потапчук сидел молча, погруженный в свои мысли. Глеб с разговорами к нему не лез,
понимая, что если генерал захочет что-то сказать, то скажет сам. И Потапчук, в конце концов,
не выдержал:
- Меня вчера директор вызывал.
Глеб повернул голову, ожидая продолжения. Но генерал медлил, словно размышлял,
стоит ли жаловаться или, может быть, обиду спрятать в себе. Затем снова заговорил.
- Устроил мне нагоняй. Причем разговаривал со мной так, словно я первый год замужем
и не понимаю, что к чему в этой жизни.
- Давайте еще по рюмке? - не задавая вопросов, предложил Сиверов. Наполнил рюмки,
взял сигарету, закурил.
- Знаешь, Глеб, я устал, причем устал, как пес. Я уже едва дышу, а все еще продолжаю
бежать за дичью. А годы, они ведь свое берут. Усталость смертельная, только силой воли и
заставляю себя бежать. Но жажды догнать уже нет. И это печально. Это говорит о том, что пора
мне на покой. Устал я, измотан, издерган, в общем, свое уже два раза отбегал.
- Директор предложил вам уйти на пенсию?
- Нет, - сказал генерал, - не предложил, и это меня удивляет. Но "нагрузил" по
полной программе: и здесь упущение, и здесь недоработка, и это не успел, и это не вовремя... С
него, я понимаю, тоже требуют, он тоже человек не свободный. А еще бриллиант, черт бы его
побрал... Бизнесмены начали в коалиции сбиваться, на премьер-министра давят, на президента
умудрились выйти. Жалуются на нас, что мы их не охраняем. А у них охраны больше, чем у
меня сотрудников.
- И охрана хорошая, - вставил Глеб.
- Хорошая... Да только убивают их одного за другим, каждый месяц кого-нибудь
хоронят. Не в Москве, так в Питере, не в Питере, так в Красноярске или Хабаровске,
Владивостоке. По всей России крупных бизнесменов молотят, щелкают, как орехи.
- Никто не заставлял, сами такой путь выбрали. - Они, в принципе, хорошее дело
делают: людям рабочие места обеспечивают, налоги платят, вносят свой вклад в строительство
государства. Баневского вспомни, - Потапчук хотел сказать, "земля ему пухом", но не сказал,
поднял рюмку, и они с Глебом, не чокаясь, выпили. Получилось, что они выпили за упокой
души бизнесмена. Глеб улыбнулся.
- За Баневским тоже люди стояли, и они, по всей видимости, на директора влияют. Да и
журналисты угомониться не могут, все еще пишут, говорят, сюжеты стряпают. Вот давеча
целую программу по телевизору выдали про убийство бизнесмена. И знаешь, что самое
интересное? Говорят, что мы так никого и не нашли, что ни одно из громких убийств по сей
день не раскрыто. Словно мы сидим и ждем, когда заказчики с убийцами сами придут, сами на
себя напишут, а нам останется лишь наручники на запястьях защелкнуть и в Лефортово их
спровадить.
- Что, Федор Филиппович, совсем тяжко? - спросил Глеб, вытаскивая из пачки сигарету
и неторопливо прикуривая.
- Тяжко, Глеб, поверь мне, старику.
- Хватит вам про старость сказки рассказывать! Вы любому молодому фору в пять очков
дадите.
- Врешь ты все, Глеб. По глазам вижу, тоже чувствуешь, что я старым стал и
никчемным. Чутье потерял, тебя по пустякам дергаю. И Князева, если бы ни ты, еще неделю
или месяц искал бы.
- Он не прятался, просто не попадался на глаза. Прятаться ему ни к чему, он уверен, что
он царь российский, а мы все - рабы его.
Генерал грустно улыбнулся. Он был похож на пенсионера, который сидит в парке на
лавочке и ждет, когда придут партнеры по домино или шашкам. И тогда он сможет два-три часа
не думать о собственном здоровье, о таблетках, детях, внуках, а будет наслаждаться игрой и
неторопливой беседой с такими же, как он сам. Глеб спросил, глядя прямо в глаза Потапчуку:
- Вы что, Фёдор Филиппович, на самом деле о пенсии подумываете или просто меня
стращаете?
- Нет, Глеб, не стращаю. Подумываю и всерьез. Но дела, черт бы их побрал, не пускают.
Сам себе говорю: вот этого найдем, это дело закрою, и можно будет уйти на заслуженный
отдых. Глеб рассмеялся:
- За город уехать, капусту, помидоры выращивать, плодовые деревья сажать,
кустарники. Собачку, наверное, заведете, книжки читать станете?
- Ага, - признался Потапчук, - как точно ты все нарисовал.
И они, глядя друг на друга, рассмеялись так задорно, так весело и искренне, словно не
было никаких убийств, словно им сейчас лет по тридцать и впереди огромная жизнь,
беззаботная, светлая. А здоровья у них - на сто лет хватит.
У Потапчука даже слезы выступили. Он принялся вытирать покрасневшие глаза носовым
платком.
- Рассмешил ты меня, Глеб, повеселил.
- Так я же вам, Федор Филиппович, не все рассказал.
- Что забыл?
- Еще вы рецепты разные осваивать будете.
- Медицинские рецепты?
- Вин, наливок, закаток всевозможных, огурчиков, помидорчиков, салатиков, ассорти,
соляночек, аджичку будете делать. Можем с вами даже маленький ликеро-водочный заводик на
участке смайстрячим.
- Ага, Глеб, смайстрячим, - подхватил веселую интонацию генерал и взял в руки
бутылку с водкой. - Давай еще по одной, и я поеду, посплю хотя бы часика четыре.
- А лучше шесть, Федор Филиппович.
Генерал сам налил водку. На этот раз они чокнулись, и Глеб, глядя в глаза Потапчуку,
сказал:
- За ваше здоровье, Федор Филиппович.
- Нет, Глеб, давай за тебя.
- Ну, если так, тогда за нас. Они чокнулись, выпили.
Немного помолчав, Глеб вынул и показал Потапчуку фотографии Розы. Он уже выяснил,
что она является дорогой проституткой и встречается, кроме Гусовского, еще со многими
влиятельными людьми.
На генерала это особого впечатления не произвело, его больше интересовала сейчас
судьба бриллианта Романовых.
- Ничего удивительного, Глеб, они и дома друг другу продают, и заводы. Так что
женщина для них такой же товар, как и все остальное.
- Не скажите, Федор Филиппович, Гусовский ее ценит. Генерал с любопытством
рассматривал фотографии.
- Согласись, красивая женщина?
- Красивая, - согласился Глеб, - но не в моем вкусе.
- Ой, ладно тебе! Ирине привет от меня передавай.
- Хорошо, передам. Правда, видимся мы с ней в последнее время крайне редко.
- Понимаю. Я своих тоже только спящими вижу, - опять с грустной улыбкой сказал
генерал.
- Гусовский в Питер собирается завтра или послезавтра, так что я, наверное, тоже туда
рвану.
- Не лезь, пожалуйста, никуда, - попросил Потапчук.
- Ясное дело. Буду наблюдать. Есть у меня предчувствие, что очень скоро все на свои
места встанет.
- Что ты имеешь в виду, Глеб?
- Найдем мы и того, кто Баневского заказал, и того, кто заказ выполнил. Поверьте мне,
Федор Филиппович, найдем. И вы тогда доложите начальству, что дело сделано, а они вам
новое подбросят еще позаковыристее. И будет вам не до помидоров с огурчиками, а будете вы
бежать, высунув язык, и тяжело дышать. Жизнь у вас такая, судьба. На роду было, наверное,
написано "охотничьим псом" родиться.
- Наверное, - сказал генерал, вставая. - Спасибо тебе, Глеб, развлек. Отдохнул я с
тобой. А насчет Князева ты, наверное, прав. Подключу специалистов-психиатров, пусть им
займутся.
- Правильно, - кивнул коротко Глеб.
Он проводил генерала до двери. Потапчук неторопливо спустился по лестнице. Машина с
шофером ждала его в соседнем дворе. Глядя ему вслед, Глеб думал, что кому на роду написано
быть "охотничьим псом", тот будет им до последних мгновений жизни. А Потапчук был
именно таким - "породистым охотничьим псом" с прекрасным чутьем. Таких - на тысячу
один.
Старый, разменявший восьмой десяток, ювелир Соломон Ильич Хайтин, вечно
брюзжащий и всем недовольный, был удивлен телефонным звонком старого знакомого Тихона.
Они не встречались уже достаточно давно и, как думал Хайтин, навсегда потеряли друг друга.
Ювелир считал, что карманник Тихон мотает где-нибудь на далекой зоне за Уральским хребтом
очередной срок. Павлов, набирая номер ювелира, нервничал, он не был уверен, что ювелир не
уехал на постоянное место жительство в Израиль или Австрию, или, того хуже, не лежит на
кладбище под мраморной плитой, на которой высечена шестиконечная звезда Давида.
Звонок Тихона Павлова вернул Соломона Ильича к жизни. Тот встрепенулся, ожил,
словно молодость вспомнил, словно этот звонок был чудодейственной инъекцией, которая
придала ему сил и уверенности. Он ждал прихода неожиданно объявившегося Тихона и по
этому случаю облачился в старомодный темно-синий костюм, белую рубашку и даже бабочку
надел, будто собрался в филармонию на концерт симфонической музыки. Он побрился,
причесался и помолодел лет на десять-пятнадцать.
Павлов пришел к нему один. Соломон Ильич, увидев Тихона, развел руки в стороны,
закивал седой головой и стал похож на курицу, клюющую зерно. Его влажные, чуть
выпученные глаза слезились, а толстые губы растянулись в улыбке.
- Здравствуй, Тихон, - с нескрываемым уважением и почтением, почти нежно
поприветствовал гостя Соломон Ильич.
- Здорово, - сказал Тихон, обнимая Соломона и похлопывая его по плечам, усыпанным
перхотью.
- А ты все такой же, время тебя не берет.
- Признаюсь тебе, Соломон, думал, что тебя давным-давно нет в России.
- А где же мне быть, как не в России? Я здесь родился, рос, я здесь в тюрьме сидел и
уезжать уже никуда не собираюсь. Поздно, дорогой Тихон. Пусть молодые счастье по свету
ищут. К тому же, если мы, евреи, соберемся в одном месте, как нам вести коммерцию? Соломон
предложил гостю пройти в квартиру, и Тихон вошел в комнату.
- Что привело такого уважаемого человека к старому Соломону?
- Ладно, Соломон, хорош дурака валять! Накрывай на стол, будем разговоры
разговаривать.
- Ну, если базар не гнилой, Соломон послушает, - ответил ювелир, разглядывая
Тихона, словно тот был каким-то невероятным чудом, призраком, материализовавшимся в
телесный облик.
- Что ты на меня так смотришь, Соломон? Жив, жив я, и не на зоне у колючки
прогуливаюсь, и не в карцере сижу, не на нарах парюсь, а гуляю, дышу свежим воздухом.
- Оно понятно, - сказал Соломон, приглашая гостя к столу.
Стол был накрыт посреди большой комнаты. Графин с водкой, две рюмки, мясо, рыба,
овощи, красная и черная икра - в общем, на столе было все, что мог себе позволить Соломон
Ильич, встречая дорогого гостя - человека, к которому он питал самые теплые чувства.
Вор и скупщик краденого, отошедший от дел, уселись, глядя друг на друга. Соломон
степенно наполнил рюмки.
- Как это ты любил говорить... давай по первой, но не по последней?
- Да, когда-то я так говорил, - улыбнулся Тихон.
- А ты все такой же орел, все от ментов бегаешь, все промышляешь?
- Артист должен заниматься своим делом, ты же это, Соломон, знаешь не хуже меня.
Если я не выхожу на улицу один день, это замечаю только я сам, если два дня, то замечают
пацаны. А если три дня...
- Не надо о грустном, Тихон. Если три дня артист не выходит на сцену, то его...
- Вообще, ты прав. Не будем о грустном. Расскажи лучше, как живешь, потому что я
живу не интересно. Работы нет, перебиваюсь какой-то дрянью: то сережку починю, то
перстенек поправлю, то цепочку спаяю. Изредка Гусовский обо мне вспоминает, на
консультации приглашает по старой памяти, - не удержался Хайтин, козырнув знакомством с
могущественным олигархом, одним из самых богатых людей России, - в общем, не живу, а
прозябаю. А ведь раньше... Вспомни, как раньше жил старый Соломон! Да я в унитаз
бриллианты спускал, когда менты в дверь ломились.
- Да, бывало, наверное, в твоей жизни и такое.
- Что поделаешь, Тихон, бывало. Вот сейчас бы ты мне те камешки притарабанил, я бы
счастлив был.
- Хочешь сказать, уехал бы отсюда к своим братьям?
- Ой, братьям Соломон не нужен, они и так живут хорошо и в моих советах не
нуждаются. Иногда подбрасывают немного денег, но, к сожалению, только иногда. А ведь это
именно Соломон научил их гранить камни, лить оправы.
- Да, Соломон, время остановить невозможно, а уж вернуть назад, тем более.
- А ты все такой же. Наверное, никого не боишься, живешь в свое удовольствие?
- Стараюсь, - сказал Тихон.
Они выпили по третьей рюмке, немного поели. Соломон сверкнул глазами из-под
кустистых седых бровей, хмыкнул, крякнул, пошевелил толстой нижней губой, такой большой,
что при желании он мог коснуться ею кончика носа, и почти шепотом произнес, глядя на руки
Тихона:
- Ты же не просто так пришел, Тихон. Я же тебя знаю сто лет. У тебя к старому
Соломону дело есть.
Тихон немного подумал, словно размышлял, стоит говорить или нет, а затем накрыл своей
ладонью с длинными крепкими пальцами руку Соломона Ильича.
- Ты прав. Просто так я к тебе, может, и зашел бы, но сегодня не тот день. Я к тебе,
Соломон, за советом.
- О! - воскликнул Соломон Ильич, сложив губы так, словно собирался поцеловать в
щеку молоденькую девушку. - О-о-о! - восклицания старого ювелира были похожи на гудки
парохода, отваливающего от пристани. - Соломон, конечно же, даст совет, если сможет, а если
не сможет, то не даст. Соломон тоже не пророк и не все знает, хотя давно живет на свете.
- Хватит красивых слов. Значит, ты говоришь, свое дело не забыл?
- Разве можно забыть то, чем занимался с малолетства, конечно же, нельзя. Так ты,
значит, ко мне по работе? Может, перстень хочешь сделать или подарок женщине?
- Ни то, ни другое, Соломон, я к тебе за советом, - твердо повторил Тихон, - левая
рука его была сжата в кулак. Он подвинул ее к Соломону, убрав рюмку с налитой водкой в
сторону. - Посмотри вот сюда, скажи, что ты видишь, - рука перевернулась на скатерть,
пальцы разжались.
На темно-синем носовом платке лежал сверкающий камень. Свет от люстры дробился в
его гранях, и камень от этого казался живым, трепетным, теплым. Голова Соломона дернулась,
он вскочил из-за стола так быстро, что стул едва не грохнулся на пол.
- О, что мы видим! Айн момент, - кривоногий Соломон Ильич суетливо двинулся в
соседнюю комнату, щелкнул ключом, открывая дверь, и вернулся с окуляром.
Когда окуляр был вставлен в глаз, а в люстре вспыхнули еще два рожка, Тихон спросил,
глядя на Соломона, склонившегося над камнем:
- Ну и что ты видишь? Губы старого ювелира шевелились, как две огромные пиявки
фиолетового цвета.
- Что видит Соломон? - словно сам себе задал вопрос ювелир. - Соломон видит
бриллиант, - произнес ювелир таким голосом, как старый врач произносит слово "труп",
короткое и страшное.
- Значит, это все-таки бриллиант? - тронув за плечо ювелира, переспросил вор.
- Это не просто бриллиант, это великий бриллиант! Такой большой бриллиант старый
Соломон никогда в руках не держал. Никогда...
Тихон видел, как слезится глаз, не закрытый окуляром. По выражению лица Соломона он
понял, что старый ювелир потрясен до глубины души, на какое-то мгновение ему даже стало
жаль старого приятеля. Так человек может лишиться чувств, сердце остановится.
- Ты успокойся, Соломон Ильич, говори дальше.
- А что может говорить Соломон, когда у него язык к небу присох? Слов нет у
Соломона. Если бы я был поэтом, я заговорил бы виршами.
- Ладно тебе. Мне вирши не нужны, нужны слова. Точные.
- Ой, - прошептал Соломон Ильич, - какие тут могут быть слова! - он вертел камень
в пальцах. - Он безупречен, чист и прозрачен. Он прозрачнее слезы ангела, он чище ее.
- Ну вот, Соломон, ты же говорил, что не будешь виршами изъясняться и разводить
долгий базар. Говори коротко.
- Коротко... Тебе хорошо, Тихон, ты в этом ничего не понимаешь, а Соломон понимает,
потому Соломону страшно. Очень страшно старому Соломону держать в руках эту цацку, эту
слезу.
- Не слеза это, Соломон, не валяй дурака! Не гони муть. Сколько стоит?
- Это? - Соломон, наконец, оторвал свой взгляд от камня, окуляр выпал. - Это
нисколько не стоит, Тихон, потому что цены не имеет.
- Вообще?
- Это оптический обман.
- Что ты гонишь, Соломон! Зачем я к тебе пришел? Ты лучший специалист по камням,
какого я только знаю.
- Ты пришел услышать, так слушай, - Соломон Ильич накрыл камень ладонью, словно
раковиной. Накрыл, прижал к скатерти. Пальцы шевелились, будто под ладонью находилось
живое существо, прижатое к столу. - Мне так тяжело говорить, ты себе не представляешь.
Мне никогда не было так тяжело и никогда не было так радостно.
"Черт с тобой, - подумал Тихон, выслушивая бред Соломона, - пусть потреплется.
Время у меня есть".
Он знал Соломона уже лет сорок. Вместе сидели на зоне, и тогда Тихон пару раз помог
Соломону избежать самого страшного - он дважды защитил ювелира от бандитской заточки.
И Соломон помнил это, он был благодарен Тихону, может быть, больше, чем своим родителям,
подарившим ему жизнь. Ведь родители дарят жизнь один раз, а Тихон подарил Соломону
жизнь дважды.
- Этого не может быть, потому что не может быть никогда! Этот камень находится на
выставке в Кремле, это Соломон знает, как православный знает "Отче наш", а еврей - первые
строки Торы. Но если он здесь, - Соломон приподнял ладони, - значит, это правда, и значит,
это быть может. И если камень здесь, значит, камень украли, поэтому Соломон может
дотронуться до него пальцем и даже поднести к глазам. Ты его украл!
- Сколько? - уже в который раз задал односложный вопрос Тихон, и его тонкие губы
скривились в улыбке.
- Может, миллион, может, два, а может, десять. Скажи мне, Тихон, удиви старого
Соломона, может быть, у тебя паспорт есть?
- Конечно, ксива у меня есть, справку об освобождении я давно ментам вернул.
- Нет, не твоя ксива, Тихон, а его паспорт, - и Соломон Ильич ткнул крючковатым
указательным пальцем в камень. Тот от прикосновения перевернулся на другую грань,
ослепительно вспыхнув, словно солнце, пробившееся сквозь тучи.
- У меня есть только камень.
- Вот это-то и плохо. Хотя, кто знает, может, хорошо. Ты не сможешь его продать, никто
не купит. Ни у кого нет таких денег, да и нет сейчас таких храбрецов. Этот камень знают везде,
во всем мире. Его никто не рискнет купить, это слишком известная и слишком дорогая штучка.
- А если его распилить? - абсолютно спокойно поинтересовался Тихон.
Услыхав слово "распилить", Соломон Ильич сжался, его лицо стало похожим на печеное
яблоко. Он весь задрожал, затрясся, как студень на тарелке.
- Что? Что ты такое говоришь, Тихон? У тебя совсем нет ума. Кто тебе его пилить
станет? Такое преступление никто не совершит, это хуже, чем мать родную зарезать! Ты что,
Тихон, успокойся!
- Даже ты, Соломон, не распилишь?
- Что? Соломон Ильич Хайтин станет пилить камень? Да отпили ты мне руки, отпили
мне ноги и голову, я не прикоснусь к нему! Дело швах.
- Швах, говоришь?
- Да, дело тяжелое, очень тяжелое. Соломон ведь никогда не спрашивает, где, что, кто
взял. Соломон - не милиция, Соломона это не интересует. Но у тебя, Тихон, старый Соломон
все же спросит: где ты его взял?
Тихон оторвал руку от стола и поднял ладонь, словно пытаясь защититься от вопросов
ювелира.
- Соломон все понял, молчит, вопросов не задает.
- Ты уже спросил, - сказал Тихон, - мне пофартило, и он стал моим.
- Если это кто-нибудь знает, конечно, кроме старого Соломона, то ты, Тихон -
покойник. А если никто не знает, то Соломон Ильич забудет. Я ведь не видел камня и в руках
его никогда не держал. Я забуду навсегда. Только в сердце Соломона, в старом больном сердце
останется шрам, такой глубокий и такой большой, что он всегда будет болеть.
- С ним никуда не сунешься?
- Да, - сказал Соломон, поглаживая подушечками пальцев скользкие грани
бриллианта. - Забери его, Тихон, - дрожащей руко
...Закладка в соц.сетях
