Жанр: Боевик
Большая игра слепого серия: (слепой 10)
... руки были
перепачканы до локтей. Они хрюкали, жадно шамкая беззубыми ртами, их глаза блестели
так, словно они пищу видят в последний раз.
Попадались, правда, и такие, которые сидели молча, не прикасаясь к еде, положив руки
на стол.
Тогда кто-нибудь из обслуги подходил и, заглянув в лицо, зло шипел:
- Если жрать не будешь, сделаю укол, понял?
- Понял, - кивал больной, брал кусочек хлеба и жевал его, не глотая, или
просто-напросто крошил мякиш себе в кашу.
Ложками больные иногда тыкали себе в щеки, вилок, естественно, не давали. Мало ли
чего взбредет в голову психу? Он ведь может и в глаз ткнуть. Хорошо, если себе, а то и
санитару. Хотя санитару вряд ли, врачей и санитаров боялись панически - так, как боятся
дети. Услышав об уколе, многие втягивали голову в плечи, а один псих в свитере домашней
вязки, когда ему сказали про укол, тут же сполз под стол и начал оттуда истошно вопить:
- Нет укол! Нет укол! Я хороший, только таблетки. Таблетки - ам, а укол - не надо!
Ему, ему делайте укол!
Больного без особых усилий выволокли из-под стола и потащили в коридор, где крики
мгновенно смолкли, словно рот бедолаге заклеили пластырем.
Сиверов быстро поел и поднялся из-за стола. За соседним столиком вскочил какой-то
старик, тощий и высохший до такой степени, что напоминал деревянную линейку. Поев, он
трижды истово перекрестился и трижды же поклонился в сторону окна.
"Да, весело здесь, - подумал Сиверов, - будь ты неладен, Потапчук, нашел куда меня
запереть! Лучше бы в тюрьму. Истинно: Уж лучше посох и сума, не дай мне Бог сойти с
ума"".
Глеб, насвистывая своего любимого Вагнера, покинул столовую. Проходя рядом со
стариком, он услышал бормотание:
- Вагнер, Рихард Вагнер, из оперы "Лоэнгрин", увертюра.
Глеб остановился и на этот раз с интересом взглянул на носителя подобной
информации. Даже в ФСБ вряд ли нашелся бы специалист, способный по невнятному
пасвистыванию с ходу определить композитора и произведение.
- Да, это Вагнер. А как вы узнали?
Старик учтиво поклонился и прикоснулся к острому кадыку на морщинистой шее так,
словно бы под кадыком красовалась бабочка, а облачен он был не в больничную пижаму, а в
атласный фрак с отворотами.
- Вагнер, Вагнер, я знаю. Я творчество этого немца знаю очень хорошо, от "а" до "я", -
каким-то деревянным голосом ответил старик и улыбнулся абсолютно безумной улыбкой.
- Я тоже, - Глеб сдержанно улыбнулся в ответ.
Старик подал руку:
- Скуратович Василий Антонович, - и добавил:
- Хранитель.
- Очень приятно. Молчанов Федор.
- А по батюшке как? - завалив голову на бок, поинтересовался сумасшедший.
- По батюшке? Федор Анатольевич.
- Очень приятно, - прошамкал старик, посторонившись и пропуская Сиверова в
дверях. - Я очень люблю искусство, за искусство я готов жизнь отдать.
- Какое искусство?
- Всякое, - многозначительно ответил старик Скуратович и сделал правой рукой такое
движение, словно на его лысой голове была шикарная шевелюра, а волосы упали на глаза.
- Я тоже люблю искусство, но не всякое.
- А как вам нравится Шнитке, почтенный Федор Анатольевич?
- Шнитке я не люблю, он слишком сумбурный.
- Верно замечено, сумбурный. У него все перепутано, такое впечатление, что у
человека не все дома.
Душевно больной, понимаете ли...
- Так вы говорите, любезный Василий Антонович, что вы хранитель?
- Да.
- А чего, позвольте узнать?
- Больших и великих тайн, - старик понизил голос и огляделся по сторонам, не
подслушивает ли его кто-нибудь. - Знаете ли, - Скуратович подался вперед, ухватил Глеба за
пуговицу пижамы и привлек к себе, - если бы меня не хотели убить, я бы мог рассказать
очень много. Я знаю такое...
- А кто вас, собственно говоря, собирается убить?
- Меня? Да весь мир против меня! Меня пытались извести со свету многократно, меня
топили, травили газом, дважды пытались взорвать - в девяносто пятом и девяносто втором
году. А неделю назад меня хотели заморить голодом! Представляете, любезный, меня,
старого человека, морили голодом!
- Представляю.
- Они повесили на холодильник замок, и я ничего не мог взять. Только два яблока,
которые я припрятал в тумбочке... Благодаря им я остался жив. Меня не так-то легко взять,
они все ошибаются, думают, что меня смогут достать. Кишка тонка! Я такие виды видывал, у
меня на все готов ответ. Это они думают, что я сумасшедший, выжил из ума, а я только
прикидываюсь.
Это они все психи, а я рассуждаю очень здраво, но до поры до времени вынужден
таиться.
Сиверову стало не по себе, у него даже щека задергалась, и левый глаз начал моргать.
"Вот и нервный тик начинается", - подумал Глеб.
- Вы не волнуйтесь, мужчина, - старик уже забыл как его зовут.
Но Глебу повезло: рядом проходил дежурный врач.
Увидев, как Скуратович донимает Сиверова и вот-вот оторвет ему пуговицу, врач
опустил ладонь на плечо старику, и тот мгновенно съежился, прямо-таки уменьшился в
размерах.
- Василий Антонович!
- Добрый день, любезный, - подобострастно заглядывая в глаза врачу, зашамкал
старик.
- Как дела?
- Отлично, спасибо.
- Вас сегодня никто не пытался убить?
- Нет, нет, что вы, здесь вполне покойно, здесь меня охраняют люди в белых халатах.
Их я не боюсь, они, в общем-то, безобидные.
- Рад за вас.
- А я за вас.
- Что, достал? - подмигнув Сиверову, спросил врач-психиатр.
- Ничего страшного, об искусстве беседовали...
- Еще достанет. Мне он уже вот где сидит со своими тайнами и нервно-паралитическим
газом. Кстати, о гвоздях он вам еще не рассказывал? Скуратович, расскажите ему о гвоздях.
- О гвоздях? Пожалуйста, извольте. Мне насыпали в кашу рубленые гвозди и
заставляли все это глотать, не прожевывая. Но, слава Богу, он наградил меня крепким
желудком. Мне еще матушка говорила: "Твой желудок, Вася, даже гвозди и гайки может
варить". Поэтому я и ел гвозди, не боясь смерти. А вот газа боюсь, травят, - шепотом
добавил старик и зашаркал по коридору, оглядываясь на Сиверова, как бы зазывая его
следовать за собой. Для наглядности поманил и пальцем.
Увидев, что Глеб не собирается идти за ним, старик шепотом, но таким, который мог
преодолеть, оставаясь при этом различимым, метров двести, проговорил-прошелестел:
- Я вам еще кое что расскажу, но только потом, - и тут же засеменил вдоль стены, а
затем юркнул в дверь своей палаты.
Глебу только оставалось пожать плечами: в конце концов, чего еще ждать от
сумасшедшего дома? Тут всякие типы попадаются...
"Если тут долго посидеть, - подумалось Глебу, - то можно и самому свихнуться".
Он зашел в палату. Элькинд к этому времени уже окончил чтение, съел шоколадку и
теперь пил "кока-колу" прямо из горлышка большой пластиковой бутылки.
- Ну, как кормежка? - поинтересовался лицеист.
- Все точно так, как ты и говорил. Дерьмовая.
- А Скуратовича видели? Экземпляр!
- Как же, как же... Видел. Потому и задержался.
Схватил меня за пуговицу и давай втолковывать, как здесь его травят, преследуют,
убить хотят.
- Он уже всех тут достал, старый пердун, - вздохнул Боря.
Глебу стало немного обидно за хранителя страшных тайн. Как-никак, ничего плохого
он никому не делал.
- Да, тут насмотришься, - добавил Элькинд и посмотрел за грязное стекло на залитые
солнцем деревья. - Прогуляться бы надо, а то темнеет рано, потом тоскливо сидеть.
- Пошли.
Глебу и самому не хотелось оставаться в палате, потому что трое остальных ее
обитателей были явными психами, правда, слава Богу, тихими. Их ничего, кроме жрачки,
кажется, не интересовало. Придя из столовой, все трое как по команде разлеглись на
кроватях и принялись ковыряться в зубах горелыми спичками, подобранными на полу в
коридоре.
Длинный коридор Сиверов и Боря прошли молча.
Лишь оказавшись на улице, парнишка кивнул на окно кабинета заведующего
отделением.
- Видали, какая у него машина стоит на столе?
- У кого?
- У заведующего, - уточнил паренек.
- У Притыцкого?
- Да, у Притыцкого.
- Машина как машина, ничего особенного. Наверное, он на ней только балду гоняет и
никакого от нее лечебнице толку.
- Да я не о том, - сказал Боря, - она у него через факс-модем подключена к телефонной
линии.
- Ну, и что из того?
- Можно было бы нормально поработать.
- Что ты называешь поработать? - спросил Сиверов.
- С людьми пообщаться, порнуху посмотреть, да все, что угодно. Интернет - он и есть
Интернет. Туда как залезешь, пауков запустишь, и вылезать не хочется. Можно даже
потрахаться по компьютеру...
- Ты что, серьезно?
- Конечно серьезна - самодовольно хмыкнул лицеист. - Реальность, правда,
виртуальная, но тем не менее. Такие прикольные девушки попадаются!
- И часто ты этим занимаешься?
- Иногда от нечего делать залезу в Интернет, такого могу там наворотить, чертям
тошно станет!
- Например?
- Да, что говорить, - махнул рукой паренек, - это показывать надо. Ну, до фига чего
можно сделать. А Притыцкий, зануда, к компьютеру меня не подпускает.
Правда, один раз у него, дурака, что-то зависло, так он, пень, даже не знал, как
запустить программу по новой. Бегал, врачей зазывал. А они такие же лохи, как и он, кроме
как шары гонять да пасьянс раскладывать больше ничего не соображают.
- Надеюсь, ты помог?
- Да что тут помогать - нажал пять раз на клавиши, а пока они пялились, я им такую
порнуху на экран задвинул, что у них шары на лоб вылезли. Но самое смешное - теперь они
мою заставку сменить не могут.
Как включат компьютер - голая задница на весь монитор.
- А ты, конечно, сказал, что сам не знаешь, как это получилось.
- Естественно, - рассмеялся Боря.
Погода и впрямь стояла отличная, гулять хотелось, тем более, солнце уже клонилось к
закату, и было понятно, что скоро похолодает, все-таки до лета еще далеко. Болтая о том, о
сем, Сиверов с Борисом незаметно приближались к главному корпусу. Территория
психиатрической лечебницы была спланирована так, что все аллеи выходили к тому самому
плацу, где самообразовался центр жизни всей лечебницы.
Больные стекались сюда из всех корпусов, кроме, конечно, тех, где содержались
буйные. Развлечений здесь хватало: всегда найдется сумасшедший, который примется всех
смешить; прямо бесплатный цирк со своими акробатами, коверными и конферансье. Да и
киоски стояли только на этой площадке. А после безвкусного обеда многим хотелось
прикупить чего-нибудь поаппетитнее - шоколадку, конфету, печенье или хотя бы жвачку.
Прогретый солнцем асфальт дышал теплом. Сумасшедшие кучковались по интересам.
Борис вдруг остановил Глеба, схватив его за рукав.
- Чего ты?
- Подожди, лучше не будем соваться, - и паренек указал на группу крепко сбитых
мужчин с синими от татуировок кистями рук.
- Вижу.
- Лучше к этим козлам не подходить, они всю больницу в страхе держат.
- Что, синие от ментов косят, как ты от армии-?
- Вроде того. У них здесь своя мафия, то ли деньги врачам дают, то ли в страхе держат
- не знаю. Но если станешь им поперек дороги, то и прирезать могут. А потом, какой с них
спрос - психи!
- Такое случалось уже?
- Говорят - не раз. В прошлом месяце они одного безобидного психа подучили бритвой
соседа по койке полоснуть - бывшего мента.
- Да уж, веселые дела.
По плацу вновь вышагивал сумасшедший, воображавший себя солдатом срочной
службы, сам себе отдавал команды, чеканил шаг, прижимал руки по швам, когда проходил
мимо санитаров или людей, казавшихся ему командирами.
И тут тот самый бандит по имени Колян узрел Глеба и что-то пошептал своим
приятелям на ухо.
Двое синих отделились от группки и зашли Сиверову за спину, но пока не
приближались, держась на почтительном расстоянии.
Нагло глядя прямо на Глеба, бандит подошел к психу, изображавшему военного.
- Рядовой, слушай мою команду! Шагом марш отсюда вон до того столба, - он указал
на Глеба, - и плюнуть ему в гнусную морду.
- Есть! Разрешите выполнять?
- Кру-гом! Шагом марш! - скомандовал бандит и уселся на лавку, закинув ногу за ногу.
Он знал, что его приказ будет выполнен, и с ехидной ухмылкой следил за тем, как
будут разворачиваться события. Расчет у него был, на его взгляд, беспроигрышный. Либо
Глеб сорвет всю свою злость на сумасшедшем - тогда он сам подойдет и якобы заступится,
либо стерпит плевок в лицо, побоявшись связываться с бандитами - тогда можно будет
вмешаться и продолжить разборку.
Но Сиверов, конечно же, просчитал всю затею рецидивиста. Когда между ним и
"солдатом" оставалось ровно пять шагов, Глеб зычным голосом приказал:
- На месте стой!
От неожиданности псих отдал себе команду:
- Раз, два, - и замер как вкопанный.
- Кру-гом! - отдал следующий приказ Сиверов. - В казарму шагом марш!
Голос у Сиверова был что ни на есть командирский.
Псих покорно выполнил распоряжение и скрылся за углом главного корпуса.
- Вот так, видишь? - пояснил Глеб Борису.
- Берегись...
И действительно, все только начиналось. Сзади на плечо Сиверову легла рука с тремя
татуированными перстнями и четвертым настоящим, сделанным из царского червонца.
Глеб, чуть повернув голову, посмотрел на руку.
- Убери клешню, - негромко сказал он.
- Ты зачем служивого обижаешь, морда? - сказал видавший виды зек и обнял Сиверова
за плечи. - Пойдем, поговорим, братишка.
- Что ж, пойдем, - милостиво согласился Глеб и пошел к углу главного корпуса.
Еще двое синих двинулись следом. До угла было шагов двенадцать. Глеб шел
улыбаясь, понимая, что эти трое могут пыжиться, сколько влезет, но большого вреда они ему
не причинят. Максимум, что они могут сделать, так это оторвать пуговицу - ту, которую не
открутил старик Скуратович.
Борька Элькинд застыл на месте и с раскрытым ртом смотрел на то, как четверо
мужчин исчезают за углом. Он стоял в ступоре, не зная, что предпринять - либо звать народ,
обращаться к санитарам за помощью, либо броситься самому на помощь своему соседу по
палате. Ни первого, ни второго, ни третьего делать ему не хотелось - бессмысленно.
Борис так и не успел ни на что решиться. Не прошло и минуты, как из-за угла, где
скрылся Глеб с тремя синими, вышел, чеканя шаг, с высоко поднятой головой,
сумасшедший, вообразивший себя солдатом. А еще через пять секунд, насвистывая,
показался Глеб. На ходу он подбрасывал в руке пуговицу, следя за тем, как она замысловато
вертится в воздухе, словно решил сыграть в "орла" и "решку".
А за неполную минуту успело произойти многое. Вообще-то, все могло бы закончиться
быстрее, но Глеб решил растянуть удовольствие и хоть немного продлить свое торжество -
торжество справедливости. Колян, обнимавший Глеба за плечи, упал на землю первым, даже
не ойкнув и не захрипев. С него хватило лишь одного удара, резкого и неожиданного. Удар
был не так уж силен, зато точен и пришелся аккуратно в солнечное сплетение.
Бандит согнулся и просто-напросто упал лицом в асфальт, разбив себе при этом нос и
прикусив язык, с которого не успели сорваться ругательства. Двое его приятелей даже не
поняли, что произошло: удара они не видели, настолько он стремительно был нанесен.
Да и выражение лица Глеба при этом не изменилось, он лишь с интересом посмотрел
на распростертое тело - так, словно Коляна свалил разряд электрического тока.
- Видать, на солнце перегрелся. Весеннее солнце - оно злое, - глубокомысленно
заметил Глеб и, запрокинув голову, взглянул на синее небо.
В этот момент на него и бросился широкоплечий уголовник с выгнутыми
по-кавалерийски ногами. Он занес мощный кулак, целясь Глебу в переносицу.
- Сука!
- Бей его! - подбадривал дружок.
- Зря ты так.
Сиверов чуть-чуть повернул голову, перехватил запястье в воздухе, резким движением
вывернул и коленом ударил летящего на него бандита в солнечное сплетение. Затем заломил
вывернутую руку высоко вверх, несколько мгновений держал бандита почти на весу, не
давая упасть, и лишь после этого сделал подсечку, причем такую резкую, что на какой-то
миг бандит завис в воздухе, а приземлился на асфальт уже копчиком.
Третий от такого оборота дел совсем растерялся, стоял, недоуменно моргая и не знал,
что предпринять - то ли броситься прочь, то ли накинуться на Глеба. Возможно, он и убежал
бы, если бы Глеб ему позволил. Но начатое Слепой любил доводить до конца.
Поэтому он нагнулся, словно что-то искал на земле.
И бандит, посчитав, что момент самый подходящий, решил ногой ударить Глеба,
опрокинуть его на спину, а затем начать топтать.
Нога просвистела в сантиметре от плеча. Глеб ребром ладони ударил под колено
второй ноги, и бандит, словно поскользнувшись, приземлился на пятую точку.
Глеб выпрямился, придавил ногой его небритое горло и тихо сказал:
- Если еще раз увижу, что ты или твои приятели кому-то мешаете отдыхать, сдеру с вас
живьем шкуру.
Видел, как сдирают шкурку с ягненка?
Бандит, хоть и не видел ничего подобного, выражением лица показал: мол, да, видел.
- Так вот, это вас и ожидает.
- Сволочь! - с трудом выдавил из себя бандит.
- Вот ты как заговорил! - Глеб чуть качнулся, надавливая подошвой кроссовки на
горло. Глаза бандита полезли из орбит.
- А если услышу ругательства, будет еще хуже.
Я очень не люблю ненормативную лексику. Шкуру сдеру и посыплю солью. Понял? -
Глеб приподнял ногу, давая возможность своему сопернику сказать:
- Понял... Понял...
- Вот так-то будет лучше.
Глеб сделал два шага, а затем, резко развернувшись, выставил перед собой кулак, на
который налетел вскочивший на ноги бандит. Удар был филигранный: нос расплющился о
костяшки пальцев, из него потекла, а затем просто-напросто посыпалась густыми крупными
хлопьями ярко-красная кровь.
- Я же тебе говорил, что будет хуже, а ты меня не понял.
Глеб, насвистывая, наклонился, поднял пуговицу, которая отлетела от его пижамы, и,
подбрасывая ее на ладони, двинулся к плацу.
Единственным свидетелем этой сцены был старик Скуратович, сидевший возле
бездействующего, засыпанного прошлогодней листвой фонтана. Он даже захлопал в ладоши,
правда, беззвучно, как это делают йоги. Такого он давно не видывал, а и раньше видел разве
что в кино. А телевизор Василий Антонович не смотрел уже целый год, считая, что там
показывают сплошной разврат и антисоветчину.
Глава 11
Не таков был Павел Павлович Шелковников, чтобы бросить начатое дело на полпути.
Если сделан первый шаг, то нужно идти до конца. Этого принципа отставной майор КГБ
придерживался неукоснительно.
Но, как он понимал, сделана уже не половина дела, не несколько робких шагов, а
пройден самый большой и самый сложный участок этого тернистого пути.
Теперь дело за малым - восемь картин из коллекции барона фон Рунге должны быть
переправлены из России в Европу. А там он встретится с заказчиком, передаст картины и
получит деньги. На словах все выглядело довольно просто, но только на словах. А
реализация этого плана требовала определенных усилий, и операция была рискованной.
Если кто-нибудь пронюхает, или, Боже упаси, спецслужбы выйдут на след,
Шелковникову несдобровать. Он это понимал прекрасно, слава Богу, сам, будучи майором
КГБ, отлавливал контрабандистов, переправляющих антиквариат и художественные
ценности на запад. И, надо сказать, занимался этим не безуспешно.
"Итак, надо вывезти. Сейчас товар у меня в руках, я единственный владелец,
монополист. Если мне вдруг взбредет в голову, я могу эти картины, всю эту мазню взять и
просто-напросто сжечь... Но сжечь картины - это сжечь деньги, миллион долларов. А
подобных денег я еще не зарабатывал. Может быть, если все пройдет гладко, это будет мое
последнее дело. А если не все, если что-нибудь не сложится - тоже может оказаться
последним... Но ничего страшного, я к этому готов".
Так размышлял, проснувшись на рассвете, Павел Павлович Шелковников. Правда,
проснулся он не в своей постели, не у себя дома или на даче, а на московской квартире своей
любовницы. Он, как всякий уважающий себя человек, обремененный многими делами, уже
несколько лет имел постоянную подругу.
Но, не в пример многим мужчинам, у которых в постели развязывается язык, Павел
Павлович был человеком скрытным, и его любовница Валентина почти ничего не знала и
скорее всего даже не догадывалась, какими делами занимается Шелковников.
"Да и зачем ей это знать? - рассудил Шелковников два года назад. - Чем меньше она
будет знать, тем крепче я буду спать. И она, кстати, тоже".
Валентина наивно верила, что ее любовник действительно работает консультантом в
нескольких довольно-таки известных фирмах. Иногда она вместе с ним посещала
всевозможные фуршеты, вернисажи, наведывалась в мастерские к художникам и
скульпторам.
Все это выглядело красиво и очень ей нравилось: Валя чувствовала себя причастной к
большому искусству.
Сейчас она мирно спала. А вот у Павла Павловича сна не было ни в одном глазу.
"Да, да, - про себя повторял Шелковников, - картины у меня в руках, а это, между
прочим, товар опасный. Барон вроде бы внушает доверие, кажется, на него можно
положиться. Но ведь барон - тоже человек, а доверять людям - все равно что курить на
бочке с порохом. Вполне возможен такой вариант: барон Ганс Отто фон Рунге возьмет
картины, а деньги платить не пожелает. И в общем-то он будет прав. На его месте я поступил
бы точно так же", - Павел Павлович, широко открыв глаза, смотрел в белый потолок, на
котором узким длинным клинком лежала полоса света.
"Не побегу же я кому-нибудь жаловаться, что мне не заплатили за ворованные
картины! Надо подстраховаться, надо подстраховаться..."
Шелковников всегда любил ставить себя на место соперника или врага и с его точки
зрения просчитывать всевозможные варианты.
"Как бы поступил я? - задал себе вопрос Павел Павлович. - Конечно, - ответил он сам
себе, - я постарался бы убрать Шелковникова, убрать именно в тот момент, когда картины
окажутся на Западе. Но одно дело придумать, а совсем другое - реализовать, выполнить
поставленную задачу. Барон, естественно, не простак, тягаться мне с ним трудно".
Шелковников уже навел о нем справки, прекрасно знал, чем занимается фон Рунге и
чем занимался раньше - пять, десять, двадцать лет тому назад.
"Да, у барона прекрасное образование, да, у него в деловых кругах незапятнанная
репутация..."
Но это общее место в рассуждениях Шелковникова вместо того, чтобы успокоить,
настраивало на совершенно противоположное.
"А почему его репутация не запятнана? Скорее всего, барон очень осторожен и всегда
действует крайне осмотрительно. И зачем ему понадобились эти не первосортные картины?
Понимаю, были бы там мастера эпохи Возрождения, какой-нибудь Ван Дейк, Рубенс,
Рембрандт, тогда было бы все ясно, тогда за эти картины стоило бы побороться.
Так ведь нет, все полотна достаточно заурядных немецких и голландских художников
начала восемнадцатого века. Ну, Мадонны, ну, мужской и женский портрет, ангел... Ерунда.
В чем-в-чем, а в этом я разбираюсь и могу представить, сколько стоят эти картины. Двести,
триста, ну четыреста от силы, больше за них никто не даст. А тут барон предлагает миллион.
Цена явно не соответствует стоимости".
Что именно сейчас продается на аукционах, как на закрытых, так и на открытых, для
Шелковникова не являлось тайной. Он был прекрасно осведомлен в ценах, знал тех, кто
покупает, а самое главное, тех, кто продает произведения искусства, тех, кто торгует
живописью, как легально, так и краденой.
"Были бы это, допустим, работы Фаберже - тогда понятно. А может, за всем этим стоит
что-то другое - тщеславие, личные амбиции? Может быть, барон Отто фон Рунге кому-то
что-то хочет доказать? В таком случае, интересно, кому и зачем? - Тут же Шелковников сам
себя одернул:
- Какого черта я лезу в его баронские дела? Что мне с ним - детей крестить? Моя
задача - вывезти картины на Запад и при этом обезопасить себя. Кстати, - мелькнула
мысль, - картины обязательно нужно сфотографировать, затем созвониться с бароном.
Никаких факсов посылать не стоит. Можно, конечно, связаться через Интернет... Да,
пожалуй, это самый надежный способ".
Женщина, лежащая рядом с Шелковниковым, вздрогнула и дернула округлым белым
плечом. Шелковников покосился на нее, затем бережно взял край одеяла и накрыл свою
любовницу. Она сладко вздохнула и перевернулась на спину. Ее пухлые, ярко-красные даже
без помады губы приоткрылись, веки чувственно вздрогнули.
"Хороша", - еще раз взглянув на свою подругу, подумал Шелковников.
И вдруг его охватило неодолимое желание. Он ближе придвинулся к Валентине,
засопел и уткнулся подбородком в ее округлое плечо.
- Валентина...
Женщина попыталась отстраниться, но Павел Шелковников крепче прижал ее к себе.
- Не сейчас, не сейчас, - прошептала она, пытаясь повернуться на бок.
- Нет, сейчас, именно сейчас, - жарко зашептал ей в ухо отставной майор КГБ,
отбрасывая на пол стеганое одеяло.
- Погоди же...
Валентина поняла, что любовнику приспичило, и его уже не унять. Поэтому она
решила поступить как в старом анекдоте: расслабиться и попытаться получить удовольствие.
- Черт с тобой, давай.
- Вот так-то лучше.
- Только не так грубо, как в прошлый раз.
Ее руки обхватили Шелковникова, и он почувствовал, как острые ногти впиваются в
его спину. Павел Павлович сладострастно вздохнул, попытался поймать губы Валентины
широко открытым ртом.
Но Валентина отстранилась:
- Нет, нет, не целуй меня, - прошептала она. - Не хочу... Давай как всегда.
- Ах, как всегда? Ну что ж, ты сама этого хотела, - и Павел Шелковников быстро
овладел женщиной.
Он не любил долго предаваться любовным утехам.
Его напор был быстрым, и уже через несколько минут он отстранился от Валентины и,
опрокинувшись на спину, прикрыл лицо ладонями.
- Ну, что же ты так быстро? - недовольно прошептала Валентина. - - Я спешу, -
бросил Шелковников, резко вскочил с кровати и, шлепая босыми ногами, направился в
ванную комнату.
- Какого черта тогда стоило начинать? - пробормотала она тихо, для самой себя.
Валентина спряталась под одеяло. Она не была удовлетворена, но прекрасно понимала,
что с партнера больше ничего не получишь.
"Что-то с ним происходит. Слишком уж он нервный стал в последнее время, дерганый,
сам на себя не похож. Ведь раньше он был не таким, вел себя
...Закладка в соц.сетях
