Жанр: Боевик
Черный ящик 1-8.
... меня в какой-то предбанник, где сидел дежурный в
рубашке с погонами и серой пилотке. Тот из моих конвоиров, что был постарше,
прогавкал какие-то слова и протянул дежурному документы. Дежурный, не глядя
на меня, защелкал клавишами компьютера, и на экране дисплея появилась
надпись латинскими буквами: "Korotkoff Nikolai Iwanowitsch" - "Коротков
Николай Иванович". Потом - моя дата рождения: "1962.03.05". Потом еще
пощелкал, компьютер пискнул, хрюкнул, помелькал сменяющимися строчками.
Потом выдал что-то короткое. Дежурный сказал понятное мне слово:
- Гут! - и нажал кнопку. Через минуту появился еще один бундесфриц, и
меня довольно вежливо отвели в коридор, похожий на вольеру зоопарка, потому
что с обеих сторон были решетки, а за решетками сидели мужики в майках,
камуфляжах или в форме. Похоже, это была бундесовая губа. Сидело на этой
губе немного, человек пять. Меня, однако, провели мимо этих полупустых
камер, сняли наручники и впихнули в отдельную, с дверью и узким окошком. Я
сел на табурет, прислонился спиной к стене и заснул.
Поспать дали недолго. Опять появились бундесы, опять надели наручники и
повели. Но не к дежурному, а куда-то наверх, где была комнатка со столиком,
за которым сидел один мужичок, а сзади - второй.
- Привет! - сказал тот, что сидел за столиком. - Меня зовут Курт. А ты
Николай Коротков, рядовой солдат Советской Армии. Очень приятно
познакомиться. Ты задержан федеральной пограничной службой Германии. Я буду
задавать вопросы, ты - отвечать. Имя?
- Николай.
- Отчество?
- Иванович.
- Фамилия?
- Коротков.
- Год рождения?
- 1962-й.
- Место рождения?
- Кажется, Москва. Я подкидыш.
- Так. Теперь объясни, зачем перешел границу?
- Я не знал, что перехожу. Не заметил.
Курт улыбнулся.
- Знаешь, я был бы очень рад, если бы ты был прав. Тысячи людей здесь и в
Восточной зоне - тоже. Но не заметить эту границу нельзя. Перейти ее
невозможно. Ты прыгал с парашютом?
- Да, - сказал я, не сообразив, что он спрашивает не про то, прыгал ли я
вообще, а о том, как я перешел границу.
- Где? - спросил Курт, и я ответил:
- В Союзе прыгал, в ГДР тоже...
- Нет, ты не так понял, - закивал Курт. - Ты сюда с парашютом прыгал?
- Нет. Сюда я пешком пришел. Случайно. Через подземный ход...
И я честно и благородно рассказал Курту про то, как решил прогуляться по
подземелью...
- Зер интерессант! - сказал Курт. - Теперь вопрос: ты хочешь остаться
здесь или надо вызывать ваше посольство?
- Наверное, надо посольство, - сказал я.
- Ты знаешь, чего тебе будет дома?
- А чего я сделал? Я ж нечаянно.
- Это КГБ будешь говорить. Уголовный кодекс РСФСР, статья 83 - незаконный
выезд за границу - от одного года до трех лет лишения свободы. Еще статья
259 - разглашение военной тайны - от двух до пяти.
- Отсижу, - сказал я, - чего пугаете? Прямо как в кино.
- Из комсомола выгонят, в институт не примут, на завод нормальный не
возьмут... - начал загибать пальцы Курт.
- Ну и что, - хмыкнул я. - Может, я всю жизнь мечтал тунеядцем быть!
Воровать буду. У воров жизнь клевая, романтика: украл, выпил - в тюрьму.
Украл, выпил - в тюрьму!
Как раз в прошлое воскресенье нам в очередной раз крутили "Джентльменов
удачи" с Леоновым и компанией.
- Хм, - сказал второй мужик, сидевший за спиной у Курта, а затем встал со
своего места и обошел меня со спины. Отчего-то показалось, что он двинет мне
чем-нибудь по затылку, сшибет на пол и будет топтать ногами, как в гестапо.
Вообще-то в этот момент стало не по себе.
- Шпана детдомовская, - заметил мужик, зашедший со спины. - А как ты
думаешь, что будет, если тебя найдут в штольнях, разрезанного пополам
вагонеткой, а?
Вот это я как-то не подумал.
- Тебя если и ищут, - пояснил этот второй, - то под землей. Мы тоже не
имеем полного плана этих подземных сооружений. Не знаем, что взорвано, а что
осталось. Даже мы! А русские - тем более. Даже не знали, что вход в штольни
находится в овощехранилище. А ваша часть тут уже двадцать лет стоит, и до
нее тут ваши были. Ну, пропал ты без вести - и все. Родителей у тебя нет,
похоронку посылать некуда. Несчастный случай! Погиб по собственной дури. Мог
ты там угробиться сам по себе? Мог! Вот и угробился...
- Тебя нет, - улыбнулся Курт, - ты пустое место.
- Но вы же протокол пишете, - сказал я, - стало быть, все по закону. В
компьютер записали. Полицаи ваши меня видели...
- Это все мелочи, - улыбнулся Курт. - При перевозке бывают катастрофы,
нападения неизвестных лиц.
- Вам что, нужно, чтоб я еще раз на весь мир сказал, как у нас в Совке
хреново? - спросил я. - Думаете, это у нас никто не знает или во всем мире?
- Странный ты парень, - улыбнулся Курт, - знаешь, что хреново, а поменять
местожительство на лучшее не хочешь? Знаешь, сколько пареньков хотят сюда? У
вас, у ГДР, у поляков? Миллионы!
- Может, они, миллионы, и хотят, а я нет.
- Коммунистов любишь?
- Да мне они как-то до фени. Я по-русски говорить хочу, а немецкого сто
лет не знаю, только "хенде хох!". И что я у вас делать буду? Мусор убирать?
С турками на пару?
- Те турки, которые первыми приехали, сейчас уже миллионеры, -
ухмыльнулся Курт. - Начинали с мусора, а сейчас очень богатые.
- Он дурак, - сказал второй, - не мечи бисер перед свиньей.
Однако в этот момент появился еще один человек. Он сказал что-то с
веселой улыбкой, вроде бы по-английски. Этот язык я учил в школе, но знал на
слабый-преслабый трояк.
- О'кей, - кивнул Курт.
Вошедший повернулся ко мне и, улыбаясь, пшикнул мне в морду чем-то вроде
нашей "Примы" или "Секунды", которыми пытаются тараканов или мух морить...
Только это было покрепче, потому что я потерял сознание.
...Очнулся я совсем в другом месте. Голова немного гудела, но, судя по
всему, не от ударов. Наручников не было, но ни рукой, ни ногой я пошевелить
не мог. Все накрепко зафиксировано, даже голова. Повернуть ее было нельзя, я
мог смотреть только вверх и чуть-чуть скашивать глаза вправо и влево. Пахло
какой-то медициной. Пиликали компьютеры и приборы. Изредка в поле зрения
попадали люди в белых, голубых и зеленых халатах, с масками на лицах. Они
перебрасывались короткими фразами на английском, но ни одной я понять не мог
- трояк не позволял.
Впечатление было, что меня собираются резать. В свое время наши советские
врачи удаляли мне аппендицит без наркоза. То есть не совсем без наркоза, а с
одним новокаином. Это было очень больно. Но тогда я, хотя мне и было лет
четырнадцать, все-таки понимал, что если не отрезать, то будет еще хуже.
Сейчас я как раз наоборот догадывался, что резать меня вовсе не обязательно.
У меня, тьфу-тьфу, ничего не болело. Операции я не заказывал, жалоб ни на
что не делал. Какого хрена эти штатники за меня взялись? Неужели они и
впрямь такие суки, как утверждал наш замполит?
- Эй, позвал я, - кто-нибудь по-русски кумекает?
- Кумекает, кумекает, - отозвался из-под маски какой-то мужик. Что-то
подсказало мне, что это он плеснул мне в морду газом.
- Чего вы со мной делать хотите? - спросил я.
- Садистские эксперименты, - спокойно сказал мужик. - Ты что, не уловил,
что я доктор Менгеле?
- Чего? - не слыхивал я ничего про этого доктора, но кто такие садисты,
слышал.
Мужик хихикнул, и я понял, что он издевается.
- Ты не бойся, - сказал он посерьезней. - Ничего тебе не отрежут. И
вообще, никакой хирургии не будет. Мы будем изучать твои сны. Что ты увидишь
во сне, то нам и расскажешь, понял?
- А если я ничего не увижу?
- Увидишь, увидишь!
- А если совру, скажу, что не то видел?
- Ну, это мы сможем проверить. Ты у нас будешь к детектору лжи подключен.
- Понятно, - сказал я. Мне уже было все ясно. Фрицы передали меня
цэрэушникам, а те с помощью всякой химии будут из меня вытаскивать секретную
информацию. Такое я в кино видел. В общем, это было ничего. Никакой
секретной информации я не знал. Я даже не знал точно, сколько народу у нас в
части. Самым секретным, наверное, было то, что я уже рассказал Курту - о
том, что к нам на кухню из ФРГ можно пролезть через подвал.
- Сейчас тебе сделают укольчик, - пообещал мужик, - и ты поспишь немного.
А потом расскажешь, что видел во сне. Вот и все.
- На иглу посадите? - спросил я, сознавая, что они, гады, могут сделать
со мной все, что угодно, а мне останется только подчиняться...
- У нас своих наркоманов хватает, - ухмыльнулся цэрэушник.
Подошла тетка в маске и вколола мне в руку одноразовый шприц. Сперва я
ничего не почувствовал, а потом ощутил, что становлюсь каким-то вялым и
квелым, ленивым и успокоенным. Глаза сами собой закрылись, и хотя еще
некоторое время я не совсем спал, а даже слышал голоса и пиликанье приборов,
это продолжалось недолго... Правда, засыпая, я все время думал о том, что
увижу во сне, точнее, пытался представить себе, какую пакость они мне
приготовили. Я почему-то подумал, что они будут стараться, чтобы во сне я
увидел свою казарму, часть, офицеров или что-то еще. Потому что ничего
другого интересного для них я не знал. Навряд ли цэрэушников могли
заинтересовать детдом, школа или спортивные секции, где я занимался.
Больше-то я ничего в жизни не видел, если по большому счету!
Но увидел я во сне совсем другое...
...Светило солнце, небо было синее и безоблачное, а деревья - огромными.
А я был очень маленький, потому что рядом со мной шла собака, голова которой
была выше моей. И еще шла высокая-превысокая женщина, и ветер раздувал подол
ее платья. Мне было страшно, потому что собака была большая. Но женщина,
державшая меня за руку, меня не пугала. Это была моя мама. Я чувствовал ее
запах, запах духов и, кажется, сирени. Собака повернула ко мне свою огромную
морду и высунула страшный красный язык. Я испытал ужас, хотя, наверное, она
всего лишь хотела меня лизнуть. Но я заорал, заверещал, а мама взяла меня на
руки и стала гладить, шепча:
- Доунт край, доунт край, бэби!
Странно, но я не удивлялся этому. Я понимал эту фразу так, как если бы
она говорила:
- Не плачь, не плачь, маленький!
В общем, как родную. И сам я тоже лепетал что-то вроде "Мамми! Мамми!",
но вовсе не удивлялся тому, что говорю с мамой по-английски.
Мне было тепло, уютно и нестрашно на руках у мамми, то есть у мамочки. Но
тут что-то щелкнуло и я проснулся. Это было необычно быстрое пробуждение.
Впечатление было такое, будто я сидел в кино и смотрел фильм, но вдруг экран
стал белым и зажегся свет.
- Ты о'кей? - спросил давешний мужик. - Что видел?
Я рассказал как есть. Ну, хотят ребята знать, что я во сне увидел -
пожалуйста. Вроде бы во сне я Родину не предавал, не говорил, что Брежнев -
дурак, а Андропов - кто-нибудь еще...
- Нормально, - сказал мужик, выслушав все, что я припомнил, от корки до
корки. - Продолжаем! Спать!
На сей раз мне никакого укола не делали. Просто слово "спать"
подействовало, будто выключатель.
Выключатель, повернув который меня погрузили в сон.
Я почти сразу увидел себя на руках у мамми, в автомобиле, за рулем
которого сидел крепкий мужчина в шляпе с широкими полями, в синем
комбинезоне и клетчатой рубахе с закатанными рукавами. И я знал - это па. То
есть папа, мой отец. Он вел машину по извилистой, неасфальтированной дороге,
машину трясло и ворочало.
- Бен, - сказала мама, - не так быстро. Она сказала это по-английски:
"Нот coy фаст, Бен". Но опять же я даже не задумался над этим. И все фразы,
которые потом говорились, мною понимались без труда, как будто я знал их
всегда.
- Я тороплюсь, - ответил отец, то есть Бен. - Мне не хотелось бы, чтоб
меня считали подонком.
- Старому Брауну все равно не поможешь, - сказала мама.
- Но он должен увидеть Дика хотя бы за час до смерти.
Дик... Именно это имя было моим! Я - Дик. А старый Браун - мой дед. И я
уже знаю, да, знаю, что будет потом, в конце поездки. Я помню это!
Картинка резко сменилась. Я увидел комнату с большой кроватью, на которой
лежал седой, бледный старик, с синими пятнами на лице и лиловыми губами.
Вокруг него стояли люди, грустные, понурые. Женщины утирали лица платочками.
Почти все были одеты в черное. Только мой отец был одет не так. Я сидел на
руках у матери и водил глазами из стороны в сторону.
- Хорошо, - сказал старик очень тихо, - хорошо, что ты пришел, Бен.
Покажите мне малыша. Подойди сюда, Милли.
И моя мама поднесла меня к этому страшному старику. Я был в ужасе, когда
она нагнулась над ним и его страшная, желтая, с зеленоватыми тонкими венами
рука медленно потянулась ко мне.
- Ричард Браун... - прошептал дед. Это был мой дед!
Мама всхлипнула, а старик погладил меня по плечику, мне стало совсем
страшно, и я заревел.
- Он похож на тебя, Милли, - седая щетина и морщины деда были так ужасны,
что я орал как резаный. - Но все же это Браун...
И опять "включился свет".
- Как ты себя чувствуешь, Дик? - спросил джентльмен в маске. Я ответил:
- Олл райт, сэр.
Эту фразу, я, конечно, сумел бы составить и при своем трояке по
английскому. Но произнес я ее так, как мне никогда до того не удавалось. И
уже произнеся, я с каким-то легким, запоздалым удивлением отметил, что понял
фразу, произнесенную цэрэушником по-английски. И притом признал себя
Диком... Нет, в этот момент я еще помнил, что я - Коротков Николай Иванович.
Но уже очень смутно.
- Рассказывай, что ты помнишь, - велел парень из Си-ай-эй, и я стал
рассказывать сон. По-английски, без запинки, совершенно естественно, с
интонациями и выговором, которые могли быть у человека, рожденного под
звездно-полосатым флагом.
- Спать! - вновь приказал мне парень, и я вновь нырнул во тьму
"кинозала", где меня ждал новый клип...
Я сидел на стульчике за большим столом, где устроилось много людей. На
мне был бархатный костюмчик, салфетка на шее, а прямо передо мной - торт с
четырьмя свечками. Все загорланили:
- Хэппи б„фдей ту ю! Хэппи б„фдей ту ю!
Хэппи б„фдей, диа Дикки! Хэппи б„фдей ту ю!
А я дул на свечи, и приторно-сладковатый, смолисто-восковой дымок щекотал
мне нос.
И опять я уже знал все, что увижу дальше. Было как бы две картинки: одна
яркая, цветная, вторая - блекловатая, такая, какую можно, и бодрствуя,
представить в воспоминаниях... Эта картинка все время бежала впереди, а
потом на яркой я видел все как бы воочию. Иногда эти картинки хорошо
совмещались, иногда на цветной что-то выглядело чуть-чуть не так, но в общем
и целом все события проходили именно в том порядке, как предсказывала
бледная картинка.
Это был первый день рождения, который я запомнил. За столом были мать,
отец, старшая сестра отца, тетя Клер, младший брат отца Уилл, этих я уже
хорошо помнил. Остальные лица были, как бы смазаны. Потом я сразу
переместился в детскую, где находились мои сверстники: кузен Тедди, сын
Уилла, Ник Келли - я сразу увидел его, и четырехлетним на яркой картинке, и
тридцатилетним на бледной... Именно тут я почему-то подумал: "Нику сейчас
тридцать, значит, мне должно быть столько же". Где-то сидело число
"двадцать". Откуда оно взялось? Не понимая этого, я смутно почуял
беспокойство. Потом что-то мигнуло, словно вспышка фотоблица, беспокойство
по поводу того, что мне двадцать лет, исчезло. Как и само число, которое
стало просто комбинацией из двойки и нуля - ничего для меня не значащей.
Зато 30 стало значить многое - этими двумя цифрами выражалась протяженность
моей прожитой жизни.
Внезапно всплыло какое-то личико с раскосыми, подмазанными глазенками.
Вспомнился запах женской голой груди. Да, это было там, в Сайгоне, я был
пьян, но все же сил на то, чтобы стать мужчиной, у меня хватило. До этого я
только целовался и щупал, в нашем городке нравы были еще не те, что в
Нью-Йорке.
А вот это, по-моему, было в джунглях, где-то в районе Плейку. Они били из
минометов калибра 82 миллиметра. Надо мной срубило верхушку дерева, и за
шиворот попал хвост от рассеченной гадюки. Я думал, что это целая змея, и
орал, ожидая, что она куснет меня в задницу. Все стали ржать, потому что
думали, что никого не задело, и потешались надо мной до тех пор, пока не
заметили, что Джо Бронсон убит.
Так это было там, во Вьетнаме, а это уже Африка. Саванна, марево впереди,
пыль и черви, копошащиеся в кишках здоровенного южноафриканца, которого
переехала "тридцатьчетверка" МПЛА. Почему я назвал эту старую русскую
лоханку "тридцатьчетверкой"? Что это вообще за слово? Его и не выговорить,
пожалуй. Откуда оно в моей голове? И опять вспышка, слово начисто исчезает,
зато появляется твердая и короткая аббревиатура Т-34-85 - русский танк
времен второй мировой войны.
Так, а это что? Похоже, опять Африка. Но уже другая страна. А, это ж
Солсбери, в Южной Родезии. Толстенькая фермерская дочка - смуглая от загара,
но все-таки белая. В ней все было приятно. Спасибо, Кэсси! Надеюсь, вас не
выгнали и не расстреляли ребята Мугабе.
Ну вот, и еще один отрывок из моей жизни. Моей, моей, нет никакого
сомнения! Это я прожил, я пережил... Лица в масках с дырами для глаз,
закрытых для верности темными очками. И я такой же, я был с ними, я сдавал
тесты для какого-то дела, куда меня отбирали наравне с другими кандидатами.
Вот-вот, самолет, парашют... Разве он не раскрылся? Ну, это ерунда! Это сон,
и все. Не было этого! Вспышка! Да, это приснилось мне накануне того дня,
когда я проснулся уже в другом месте. Вспышка, и все пришло в стройную
систему.
Краткая автобиография Ричарда Брауна
Сперва я был, видимо, зачат. Подозреваю, что все это происходило не
совсем так, как с достопочтенным мистером Тристрамом Шенди, джентльменом из
романа Лоренса Стерна. Рассказать об этом историческом моменте в своей
биографии может далеко не каждый. Большинство родителей почему-то стесняются
рассказывать детям о том, каким образом произошло зачатие. Мне, в отличие от
многих несчастных, повезло больше. До сих пор помню, как мой папаша, изрыгая
перегар, орал:
- Это все твой проклятый маникюр, Милли! Дело в том, что мое появление на
свет не планировалось. Напротив, прежде чем приступить к делу, Милли, то
есть моя матушка, передала отцу весьма надежное резиновое изделие, основным
назначением которого было предотвратить мое появление на свет. Однако
чрезвычайно длинные и острые ногти моей будущей матушки, украшенные
прелестным перламутровым маникюром, невзначай нанесли изделию повреждение.
При употреблении изделия этот дефект внезапно сказался, что послужило
причиной Великой Гонки, в которой, как я позже узнал, было едва ли не один
миллиард участников. Впрочем, даже если участников было вполовину меньше,
можно с уверенностью сказать, что подобных соревнований между людьми никогда
не было и не будет вовеки. В этой Великой Гонке участвовали не люди, а некие
микроскопические хвостатые существа. Чемпион Великой Гонки нес в себе ровно
половину моего "Я" - цвет волос, форму ушей и рта, а также то, чем я больше
всего походил на отца: мой мужской пол. На финише Великой Гонки Чемпион
встретился с другой половиной моего "Я", несущей цвет глаз, форму носа,
подбородка, бровей и ногтей. Наверное, я упустил еще массу деталей,
приобретенных мной от отца и матери, но это несущественно.
После того как Великая Гонка финишировала, я провел еще примерно девять
месяцев в чреве матери. Вероятно, это был самый спокойный период в моей
жизни, так как никаких сведений извне ко мне не поступало. Впрочем, сам я
помню этот период весьма смутно. Как я потом узнал, моя матушка несколько
раз порывалась сделать аборт, и моя жизнь висела на волоске. Спасло меня
лишь вмешательство бабки со стороны матери, ревностной католички.
Наконец, пришел тот день, когда я заорал во всю глотку, увидев свет в
конце не слишком длинного туннеля. Неужели я был таким ослом, что орал от
радости? Вряд ли! Судя по всему, я орал от ужаса и неожиданности. Крик мой,
по-видимому, в переводе с младенческого, означал следующее:
"Леди и джентльмены! Я категорически заявляю вам, что очень хочу
вернуться обратно! Мне там было так тепло, уютно и приятно. У меня не было
никаких забот, я ничего не видел, не слышал, и у меня не было никаких причин
оттуда вылезать. Моя мать должна немедленно восстановить статус-кво и взять
меня обратно туда, откуда меня так грубо вытащили. Я требую репатриации,
господа! Я подам иск в городской суд, а если он не решит дело в мою пользу,
то обращусь в кассационный суд штата. Я дойду до Верховного Суда! Если же и
это не подействует, то я обращусь к международной общественности, в Комиссию
ООН по правам человека! Леди и джентльмены, я хочу обратно!"
Увы, если мой эмоциональный настрой, как мне представляется, вполне
соответствовал духу и букве этого заявления, то моя способность к правовой
защите в первый день после появления на свет была слишком низка. К тому же,
даже располагай я возможностью возбудить иск, он вряд ли был бы
удовлетворен, потому что еще никому не удавалось отсудить что-либо у Господа
Бога, а именно ему пришлось бы выступать ответчиком по моему иску.
Итак, я ВЫНУЖДЕН был родиться. Так было впервые нарушено мое право
свободного выбора, на мой взгляд, важнейшее из всех прав человека.
Второе нарушение моих прав произошло во время крещения. Во-первых, меня
окрестили по католическому обряду, и уже этим фактом заставили признать над
собой духовную власть римского папы. Во-вторых, меня никто не спросил,
нравится ли мне мое имя, данное при крещении. Немудрено, что и во время
крещения я орал изо всех сил, но поскольку переводить с младенческого люди
еще не научились, то и эта моя речь пропала попусту!
"Леди и джентльмены! - орал я при крещении. - Вы нарушаете право на
свободу вероисповедания - одно из основных прав, записанных во "Всеобщей
декларации прав человека"! Почему вы убеждены, что я признаю себя
принадлежащим к Святой Апостольской Римской Церкви и желаю восприять святое
таинство по этому обряду? Я никогда не делал подобных заявлений. Быть может,
со временем, когда я начну лучше разбираться в теологии и различных
вероучениях, я изберу для себя протестантизм или православие. Но я могу
избрать и ислам! Слышите вы, господа?! Я могу выбрать ислам, синтоизм,
буддизм, даосизм или даже культ кандомбле, существующий где-то в Бразилии. Я
могу стать даже иудеем! Это мое неотъемлемое право, и оно записано в
Конституции, в Билле о правах Человека. А вы нарушаете это право! Почему вы
решили, что Господу угодно, чтобы я стал Ричардом Брауном? С чего вы взяли,
что я не хочу быть Моше Рабиновичем или Субхатом-сингхом? У меня есть право
носить любое имя, а вы его грубо нарушаете!"
Поскольку защитить свои права я и на этот раз не смог, то мне пришлось
подчиниться, и со временем, годам эдак к двум, я даже смирился с этим и стал
отзываться на имя Дик.
В дальнейшем родители, а также и все остальные взрослые только и делали,
что нарушали мои права. Мне ограничивали свободу передвижения, когда
пеленали или сажали в манеж, а в более старшем возрасте - когда не выпускали
гулять. Нарушали мое право на труд, когда запрещали браться за мытье посуды
в трехлетнем возрасте. Наконец, нарушали мое право частной собственности,
когда отбирали у меня в наказание любимые игрушки. Мое право на образование
они нарушили, превратив его в обязанность и, опять же, лишив меня права
выбора.
Наконец, я не выдержал и решительно сделал свой выбор, благо для этого
был уже вполне зрелым. Я удрал из дома и завербовался в армию.
Многим мой выбор, безусловно, показался идиотским, но это впервые за все
двадцать лет жизни был истинно МОЙ выбор, и я сделал его сам. Все это
произошло в симпатично оформленном вербовочном офисе, где висел странный
плакат с изображением козлобородого старика в цилиндре с полосами и
звездами, под которым красовалась вызывающая надпись: "Я тебя хочу!", как
будто старикан, тыкавший с плаката пальцем во всех входящих, был сексуально
озабочен. Кроме старикана, можно было полюбоваться на отлично отпечатанные
цветные фото с изображениями лихих парней в касках, в хаки или камуфляже,
ракет, истребителей, авианосцев и другой дребедени, которой я впоследствии
насмотрелся по горло.
Завербовавшись, я как-то неожиданно, хотя мне этого и не обещали, потерял
все права: и на жизнь, и на свободу, и на стремление к счастью. Кроме того,
едва научившись как следует стрелять, я угодил в край, в котором, помимо
душного и влажного до плесени тропического климата, прелестных топких болот
и джунглей, переполненных ядовитыми змеями, насекомыми и пиявками толщиной в
сосиску, имелось неограниченное количество наркотиков, бледных спирохет и
коммунистических партизан. Все эти удобства предоставлялись бесплатно,
исключение составляли только наркотики и спирохеты. Основное развлечение
сводилось к тому, чтобы убить кого-нибудь и при этом остаться живым самому.
Это было почти сафари, по крайней мере, так считали вербовщики. Честно
скажу, что у меня подобного впечатления не осталось. Я лично предпочел бы
охотиться на тигров, слонов, львов и даже на крокодилов, но не на людей, к
тому же вооруженных. Хотя эти люди и были коммунистами, то есть, по мнению
капеллана Смитсона, теми, от кого Господь отвратил свой взор и лишил всяких
надежд на вечное блаженство, нам от этого приходилось не легче. К тому же
им, вероятно, помогал
...Закладка в соц.сетях
