Черный ящик 1-8.

Леонид Влодавец
Черный ящик 1-8.
1. Атлантическая премьера.
2. Большой шухер.
3. Выход на бис.
4. Адская рулетка.
5. Московский бенефис.
6. Мародеры.
7. Шестерки сатаны.
8. Гастроль без антракта.
Леонид Влодавец
Атлантическая премьера ( Black Box 1).
Часть первая. ШАГ ЗА ШАГОМ
Как я во все это влип
А так, как муха влипает в мед. Вкусненького захотелось, сладенького.
Правда, муха, угодив в ловушку, чаще всего там и остается. Мне повезло
больше: выкрутился. Утешение слабое - в отличие от мухи я влип в дерьмо, и
отмыться от него вряд ли сумею. Нет, здесь, на этом свете, я думаю, все
будет нормально. Но что будет ТАМ? Сейчас я веду себя по всем правилам, даже
хожу в церковь и пытаюсь исповедоваться. Иногда я заглядываю в Священное
писание и читаю те фразы, в которых чую какую-то надежду. Однако, едва мой
взгляд упирается в Христовы Заповеди, мне хочется захлопнуть Евангелие... Я
нарушил их все, без какого-либо исключения, а потому лучше бы мне быть
неверующим юным пионером, которым я был когда-то, давным-давно...
Впрочем, все по порядку. Для начала мама с папой меня зачали и родили.
Легли дядя с тетей в постельку, чуток построгали: палка-палка, огуречик -
вот и вышел человечек. Все на месте: руки, ноги, голова, кранчик с прибором
поставили - мужик получился. И пошла раскручиваться обычная советская
программа, скучная, но зато надежная: ясли - сад - школа... Поскольку
кранчик мне мама с папой привинтили, то следующим этапом, как ни крути,
должна была стать армия. Конечно, можно было и в институт сунуться. Но мне
было лень чего-то учить. Хотя по спортивным разрядам я бы, наверное, мог
проскочить. Их у меня было штуки четыре - я много секций сменил, но выше
первого (по стрельбе) подняться не мог. Надоело. Когда я боксом занимался,
тренер Петрович - имя забыл! - все нудил и нудил:
- Работай, работай, Николаша! Ты в полутяже наша надежда!
Сделал я им тогда в полутяжке первое по району. А почему-то на область
поехал другой. Продул, но съездил. В общем, бросил я это дело.
Но книжечки с разрядами сохранились. Военком, председавший в комиссии,
поглазел и сказал:
- Орел! Вот у нас тут одно место есть - как раз для тебя!
И загремел я "под фанфары"! Завезли меня для начала в энскую часть самого
хренового назначения. В смысле учебного. Подъем, весь день бегом, ползком,
прыжком... То штангу мотаешь, то танковым траком пузо рвешь, то по макиваре
кулаками и сапогами, то по тебе тем же самым, чтоб "пресс держал". То мишень
из "калашника" дырявишь, то танк через тебя ползет, то ты под стропами
висишь и дыхнуть некогда. 22.00 - в койку бух - и бай-бай, как труп, до
того, как придет прапорщик Кузяев и заорет: "Подъем! Тридцать пять секунд,
последнего - убиваю!" Убивать он, правда, не убивал, но пинок у него был
крепкий.
Ротный был и того краше. Кулаком щит из доски-вагонки прошибал запросто.
А голос! А глаза! Как в фильме Хичкока! Я их тогда еще не видел, поэтому еще
страшнее было.
- Я вас учу убивать! - гудел он своим хриплым рыком. - Замполит может
говорить по-другому, но мне на это плевать. Ради защиты социалистического
Отечества, которое все время в опасности, надо быть готовым оторвать яйца
любому агрессору! Даже если это придется делать зубами, за неимением рук!
Коротков!
- Я! - У меня такая фамилия была - Коротков.
- Пять шагов вперед, шагом - марш! Напр-ра-во! Показательный спарринг! Я
- противник. Ваши действия? Докладывать без слов!
Двадцать секунд против него - это подвиг. При росте метр семьдесят пять и
весе под восемьдесят, он вырубал всех наших правофланговых, которые были под
два метра. Левый фланг он вызывал по трое сразу - разлетались, как мячики.
- Я делаю больно, - предупреждал ротный, - но убиваю и ломаю кости только
условно.
Даст в дых - согнешься, начнешь ловить воздух, а он тут же добавит:
- После ужина, в личное время, сорок углов на стенке. Пресс хреновый.
А потом, когда мы всему, чему требовалось, подучились, то есть через
полгода учебки, развезли нас, родимых, по боевым частям. Многих в Афган
пихнули - там такие нужны были. А я угодил в славную страну Гэдээрию, в
передовой окоп родного ОВД. В смысле, Организацию Варшавского Договора.

По немецким понятиям - глушь несусветная. Аж двадцать верст до ближайшего
населенного пункта. Горка, поросшая лесом, а на горке - мы, за
большим-пребольшим забором. И все то же, что в учебке, только в два раза
злее и крепче. Потому что там мы все были шпана и сопляки, а тут, кроме
нашего "духовского" племени, были вообще-то очень уважаемые люди - "дедушки"
Советской Армии. В принципе, нормальные ребята, но со странностями. Особенно
любили, чтоб мы, молодое пополнение, перед отбоем дружно орали: "До дембеля
наших "дедушек" осталось сто тридцать четыре дня! День прошел... Ну, и Бог с
ним!" Правда, вместо слова "Бог" говорили другое, но тоже из трех букв.
Носки стирать, однако, не заставляли, а били только на занятиях по
рукопашке, Вообще, дедовство, оно разное. Меня перед армией уж
стращали-стращали, а на самом деле все оказалось куда проще и даже веселее.
Посылки не отбирали, а наоборот, смотрели, чтоб кто-либо втихаря не жрал.
Надо делиться с товарищами. Сегодня тебе прислали - дели на всех, завтра мне
пришлют - я поделюсь. Короче, коммунизм.
Дожил я до второго года службы. Стали считать дни, теперь уже НАМ ту же
фигню насчет дембеля орали. И, наверное, все бы вышло как у всех:
попрощались бы утречком с боевым знаменем, сели в автобус с чемоданчиками в
руках и отпускными билетами у сердца, а затем покатили бы в родной, тогда
еще целый и невредимый Союз. И с чувством исполненного долга перед Великой
Родиной пошел бы я в родной военкомат становиться на учет как солдат запаса.
А дальше... Хрен его знает! Папы-мамы у меня ведь в натуре не было. Я
только и знал, что они должны были меня сделать, но кто это конкретно -
неизвестно. Разница в принципе небольшая: дом ребенка - ясли, малолетний
детдом - детсад, просто детдом - школа. Все бы хорошо, только возвращаться
некуда. Наверное, в общагу бы пихнули, на завод трудоустроили... Родина у
нас заботливая была. В менты можно было записаться или в прапорщики -
придумал бы, наверное, куда кости бросить...
Однако ничего такого не случилось. Это был мираж и призрак, вся та жизнь,
которая мне грезилась после дембеля. И сам дембель тоже оказывался
призраком.
А получилось вот что. Как все добрые "дедушки", водил я дружбу с
хлеборезом. Алекпер Мусаев - Азербайджанская ССР. Ему всегда как-то
удавалось сахар и масло экономить и "дедушек" немножко подкармливать.
Однажды, когда я пришел к Алику разжиться сахарком, он показался мне
каким-то странненьким, будто его пыльным мешком слегка вдарили.
- Э, юлдаш, - спросил я, - тебя случаем не обидели?
- Нет, сказал он, - кто меня обидит, а? Я думаю...
На морде у него проступало явное желание поделиться какой-то тайной, но,
видать, сомневался он, стоит ли ему это делать.
- Слушай, - сказал Алик, - не продашь, да-а?
- Не умею, - хмыкнул я, - это мы не проходили.
- Идем, - загадочно произнес Мусаев, - показат кой-что надо!
Я последовал за ним в таинственные глубины пищеблока. Повар Кибортас,
помню, проворчал:
- Чего здессь лаззитте? Нарьяд усе помыл, сдавать будем...
Может быть, если б я пожалел труды наряда и не пошел, все было бы
по-иному. Но я прошел по чисто вымытому кафелю через варочный цех, в
направлении лестницы, ведущей в подвал. Там, в подвале, хранились картошка,
морковка, лук, свекла, капуста свежая и квашеная. Сюда я много раз ходил с
братанами чистить "корнеплоды".
Подвал был старый, сводчатый, строенный еще небось при кайзере, а может,
и раньше, при каком-нибудь бароне, который в древние времена поставил на
нашей горке свой замок. Должно быть, когда-то этот замок разрушили по ходу
феодальной междоусобицы, потом построили на его месте что-то другое, затем
перестроили это что-то в казарму для немецких солдат, которую в 1945 году
забрали себе советские. А подвал был все тот же. И, небось, хранили в нем
все тоже.
В подвале ничего не было. Наряд на ужин картошку начистил, а завтрашнюю
должен был чистить уже следующий, который еще только собирался на кухню.
- Чего у тебя тут? - спросил я у Алика. - Привидение увидел?
Вообще говоря, привидениям тут быть прямо-таки полагалось. Хотя под
потолком горела в грязном плафоне дежурная лампочка (можно было включить и
поярче, но это делали, только когда приходили чистить картошку), свет ее
освещал только середину подвала, а углы оставались затемненными. Если долго
глядеть, то вполне могло что-нибудь привидеться...
- Какой привидение, слушай? - проворчал Алекпер. - Тут другое дело... Он
уверенно протопал в один из темных углов.
- Видишь, да-а? - спросил Мусаев. Я ничего не видел, кроме пола,
сложенного из тесаных каменных плит квадратной формы.
- Я тоже не видел, - усмехнулся Алик. - А теперь - смотри!

Он взялся рукой за какой-то небольшой штырек, торчавший из паза между
камнями. Что-то щелкнуло и тихо заурчало.
Плита, по виду ничем не отличавшаяся от остальных, почти бесшумно стала
опускаться вниз... У меня по спине пробежали мурашки, а заодно в груди
застучало сердце: надо же, как в кино!
О том, что вся Германия изрыта туннелями и подземными сооружениями,
доставшимися в наследство от рейха, по ГСВГ ходило немало легенд. И о
подземных заводах со смазанными и готовыми к работе станками, и о железных
дорогах, ведущих под землей чуть ли не от Лейпцига до Берлина... И про
"Янтарную комнату", и про старичков эсэсовцев, которые живут где-то в
подземельях, дожидаясь второго пришествия фюрера. Все это я слышал, но
видеть, конечно, не видел. А что я вообще в Гэдээрии видел? Станции, пока
везли на поезде. Городишки с домишками, мимо которых ехали на грузовиках.
Трактора и кооперативные поля. А потом - только забор, сосны и все, что
внутри забора. Пару раз, правда, вывозили с замполитом в культпоход. Опять
полдня в автобусе и несколько часов в Трептов-парке, Потсдаме и там, где
капитуляцию подписывали.
- Ты туда лазил? - спросил я у Мусаева.
- Не-а, - мотнул головой хлеборез, - одному страшно.
- Фонарь есть?
- Есть, - ответил Алик, будто этого вопроса только и ждал. Он пошарил за
бочкой с квашеной капустой и вытащил большой черный фонарь с тремя сменными
стеклами - простым, красным и зеленым. Такими фонарями пользуются, по-моему,
регулировщики.
- Пошли, - сказал я, видя, что Мусаев сразу подбодрился.
- Слушай, - пробормотал он, - чего найдем - все поровну, да-а?
- Заметано, - кивнул я, - лишь бы только там мин не было...
- Как мин? - опешил Алик.
- А так. Если этот ход при Гитлере делали, так наверняка не для того,
чтоб по нему советские солдаты лазили. Значит, мину могли поставить...
- Может, не пойдем? - хлеборез явно начал жалеть о своем намерении. -
Страшно немножко.
- Ладно, не сопи, сперва глянем, что в дыре. С фонарем в руке я подошел к
зияющему в полу черному квадрату. Высветился неглубокий бетонный колодец, по
одной из стенок которого тянулась цепочка стальных скоб. По этим скобам
можно было спуститься на три метра вниз, на сухое бетонное дно. Фонарь у
меня оказался довольно мощным, и я сумел обшарить его лучом весь колодец.
Мин, проволочек каких-нибудь, планочек для рычажков, предназначенных для
того, чтоб советские солдаты, задев их, взлетели на воздух, вроде бы не
просматривалось.
Зато просматривался темный проем в одной из стенок колодца.
Противоположной той, что была утыкана скобами. Пристегнув фонарь к ремню, я
начал спускаться, успевая поглядывать и под ноги, и по сторонам, и вверх.
Когда я поглядел вверх, то разобрался, отчего плита, закрывавшая люк, вроде
бы исчезла, хотя мне показалось, что она опускается вниз. В верхней части
колодца был паз, куда эта плита задвинулась. Задвигалась и выдвигалась она
при помощи телескопических гидравлических штоков, двух горизонтальных и
четырех вертикальных. С помощью горизонтальных она выходила из бокового
паза, а вертикальные поднимали ее на уровень пола.
Оказавшись на дне колодца, я осмотрел проем. Он был перекрыт тяжелой
стальной дверью со штурвальчиком.
Сверху, кряхтя и охая, спускался Алик.
- Чего нашел, а?
- Дверь, не видишь? - проворчал я. - Вот крутанем сейчас, а оно ка-ак...
Понял? Всю часть можно на воздух поднять...
- Пойдем к командиру скажем, да?
- Командиры давно по домам, с женами. Дежурного надо позвать.
И это был момент, когда все еще могло вернуться...
- Я сбегаю, а ты подожди, - вызвался Алик. - Я прямо к дежурному по части
пойду, а то наш повар - большой дурак!
Он куда быстрее вылез из колодца, чем залез в него. И тут мне, сопляку
эдакому, подумалось: чего я себе голову забиваю всякими страхами?
Приключение, можно сказать, самое первое за всю службу, хоть будет что после
дембеля рассказывать... А ну-ка, попробую!
И я повернул штурвальчик двери против часовой стрелки, хотя всего за
несколько секунд до этого прекрасно понимал, что после этого может произойти
взрыв.
Взрыва не последовало, но дверь сдвинулась, и это оказалось еще хуже.
Передо мной открывалась дорога ко всем смертным грехам.
Я этого, конечно, не знал, и если екнуло у меня сердце в тот момент, то
не от страха, а от восторга.
Фонарь высветил ступени, уводящие еще глубже, куда-то в сырой, разящий
плесенью мир. Холодный сквозняк тянул снизу и уносился вверх по колодцу.
Направив свет вниз, я осмотрел пол за порогом стальной двери и все
верхние ступеньки. На стене были какие-то кабели в толстых резиновых
оболочках, но проволочек и рычажков я опять не увидел. Я перешел через
порог, не понимая опять-таки, насколько важным окажется этот шаг.

У меня еще в детдоме выработался условный рефлекс: входишь куда-то -
закрывай за собой дверь. Я сделал это машинально, почти не глядя, и
бронированная штуковина легко захлопнулась с маслянистым лязгом. Лишь через
минуту я сообразил, что сделал что-то не то. Со стороны лестницы на двери не
было ни штурвальчика, ни какого иного заметного средства, чтобы открыть
дверь. Только ручка-скоба - и все.
А я не испугался, потому что знал: примерно через полчаса сюда пожалует
дежурный по части со свитой, покрутят штурвальчик, выгонят меня наверх и
отправят спать в казарму...
Поэтому мне захотелось, пока не выгнали, пролезть подальше в нутро этого
подземного заведения. Когда нельзя, но очень хочется, то можно...
Шаги моих десантных ботинок на лестнице бухали гулко, с каким-то немецким
акцентом: штумм! штумм! штумм!
Лестница была винтовая. Чугунные ступени по спирали обвивали мощную
железобетонную колонну. Я сделал один виток, другой, третий - конца им не
было видно. Становилось страшновато, но азарт тянул дальше. Я уже сбился со
счета и не очень помнил, на сколько метров спустился в шахту. Очень хотелось
дойти до конца лестницы. И я дошел. Дошел до еще одной двери со
штурвальчиком.
Смешно, но я даже тут не побеспокоился, что за мной никто не приходит.
Мои руки взялись за штурвальчик и стали его поворачивать.
Здесь тоже не было мин. Во всяком случае, мне так показалось. Переступив
через порог, я оказался в туннеле. Фонарь осветил поржавелые рельсы, кабели
на стенах, как в метро, матовые плафоны негорящих ламп, вцементированные в
бетон. Я посветил в один конец туннеля, потом в другой - конца туннеля видно
не было. Правда, метрах в десяти от меня на рельсах стояла вагонетка.
Я сразу сообразил, что это недействующая шахта, где шахтеры братской ГДР
дают стране бурого угля. И не берлинский Убан тоже. А потому мне стало жутко
интересно заглянуть в вагонетку. Поглядывая под ноги, посвечивая фонарем в
разные стороны, я дошел до ржавой, но вполне крепкой тележки, на которой
можно было прочитать номер 26.
Заглянув в вагонетку, я ничего интересного не увидел: лужица грязной
воды, накапавшая с сырого потолка, - вот и все. Зато туда захотелось
залезть. Просто так, от не фига делать. Я оттолкнулся от рельсов, упершись
руками в края бортов вагонетки, и запрыгнул в нее. Заскрежетали оси,
провернулись колеса, и вагонетка покатилась. Конечно, я думал, что это
ненадолго, но вышло совсем не так. Мне казалось, что, прокатившись несколько
метров, она замедлит движение и остановится, но она начала ускорять ход! На
глаз я не мог определить уклон, но он был. Когда я раскачал вагонетку, она
покатилась с этого уклона.
Вначале все было просто забавным. Вагонетка, набирая скорость, катилась
по туннелю, а я светил фонарем и даже баловался, меняя свет на красный или
зеленый. Постукивая колесами на стыках рельсов, этот драндулет увозил меня
все дальше от винтовой лестницы. Аккуратные фрицы разметили на стенах
туннеля километраж и стометровые пикеты. Обратил я внимание на эти цифирки
поздновато, проехав минут десять-пятнадцать, когда вагонетка уже раскатилась
вовсю и прыгать с нее было рискованно. Пикеты мелькали быстро, и я не успел
опомниться, как проехал четыре километра.
А вагонетка все мчалась и мчалась. Впереди я увидел стрелку, путь
раздваивался. Если бы стрелка была повернута прямо, то я, быть может, не
докатился до того, до чего докатился. Там, прямо впереди, был тупик, я
увидел его в свете фонаря. В этом тупике стояло три-четыре вагонетки, таких
же, как моя. Но стрелка была повернута направо, на главный путь, и, миновав
тупик, вагонетка покатила дальше со скоростью не меньше полсотни километров
в час.
Наконец вроде бы уклон стал выдыхаться, и чертова тележка заметно
сбросила ход. Мне оставалось только ждать, когда она остановится совсем.
И она остановилась. Остановилась, накатившись буферами на целый поезд из
таких же вагонеток, стоявших рядом с подземным перроном. Но туннель на этом
не заканчивался, главный путь тянулся куда-то дальше, правда, теперь он шел
уже в гору...
Я вылез из вагонетки. Фонарь светил заметно тусклее. Батарейки могли
сесть окончательно, и тогда меня ждали крупные неприятности. Сомневаюсь, что
я смог бы на ощупь пройти по туннелю те двадцать пять - тридцать километров,
что проехал за полчаса катания в вагонетке.
О продолжении путешествия мне не думалось. Для первого раза было вполне
достаточно. По распорядку уже наступил отбой и пора было в койку. Конечно,
Алик уже призвал дежурного, они добрались до туннеля и теперь думают, в
какую сторону я направился. Если они пошли искать под уклон, значит, через
два-три часа могут со мной встретиться. Если в другую сторону... Хрен его
знает!

На подземном перроне была лесенка, чувствовалось движение воздуха. Может,
тут и до выхода недалеко? И вместо того чтобы идти по туннелю обратно, я
стал подниматься по этой лесенке. Через двадцать стальных ступеней оказалась
площадочка, а влево - узкий - двоим не разойтись - сводчатый туннель, откуда
тянуло свежим воздухом, и я прибавил шагу, думая, что скоро выберусь... Я
протопал около часу, но туннель что-то не кончался.
Кончился он тупиком, когда на моих "Командирских" было уже часа три ночи,
а фонарь светил так, будто вместо лампочки в нем была гнилушка. Одно
утешало: в тупиковой стенке были скобы, а свежий - более-менее - воздух
тянул сверху. По скобам я и полез, хотя сил у меня оставалось чуть больше,
чем у курицы. К тому же организм, который приучили за столько месяцев к
режиму, очень не хотел лезть куда-то в четвертом часу утра. Он спать хотел,
этот организм.
Я лез. Переставлял правую ногу, опираясь на левую и держась за верхнюю
скобу двумя руками. Потом поднимал левую ногу к правой и, опираясь на Них,
переносил руки на более высокую скобу, сперва одну, потом другую. Ощущение
недоваренности меня не покидало. Как я не заснул, пока лез - трудно сказать.
Фонарь погас, когда скобы кончились, и я очутился на обрезе квадратной
шахты, из которой вылез наружу. Я перевалил через бетонную горловину шахты и
оказался на полу, но пол этот, судя по всему, был не искусственного
происхождения. Под ногами лязгнуло железо; я ощупал железяку и понял, что
это была решетка, которой когда-то перекрывали шахту. На мое счастье, тот,
кто уже прошел этим путем, вынужден был эту решетку сорвать. Судя по тому,
как были искорежены толстые, сантиметровые прутья, из которых была сварена
решетка, этот товарищ использовал взрывчатку. "Спасибо" я ему сказал,
мысленно, конечно.
Ощупав стены, я уловил: это уже не туннель, а пещера. Будь я способен
соображать получше, то, может быть, и вовсе расстроился. Сооружения, которые
человек долбит под землей, всегда имеют выход, через который другой человек
может вылезти (если его, конечно, не замуруют). А вот природа - главным
образом, вода - долбит под землей все, что хочет. Очень могло быть, что на
мою фигуру она дырку не рассчитала.
Пошел я туда, откуда тянуло свежим воздухом. Пещера раза три виляла из
стороны в сторону, но воздух становился все свежее, а потому я шел, вытянув
одну руку вверх, чтобы не треснуться о потолок. И не прогадал. Из-за
очередного поворота забрезжил свет.
На часах было 5.32 утра по среднеевропейскому времени. Я выбрался из
дыры, через купу можжевеловых кустов на склон лесистой горы и сел на мокрую
траву. Сосны, можжевельник, целая куча летних утренних запахов обрушилась на
меня. Впечатление было такое, что выпил чего-то очень крепкого, не в меру.
Однако время на часах меня немного отрезвило. "Надо хоть к подъему успеть!"
- подумалось мне.
Отчего-то мне казалось, что, поколесив в недрах земли, я далеко от родной
части не отошел. Сосны, горки и все прочее выглядели знакомо. Я даже
подумал, что, поднявшись на вершину горки, я рано или поздно упрусь в наш
забор. А там - дело техники.
Пройдя метров с полсотни вверх по склону, я вышел на дорогу. Неширокую,
но гладкую, с аккуратными кюветами. Точно такая же дорога вела к нашему КПП.
Мне даже казалось, что я узнаю какие-то детали - наверное, с неспанья. И я
пошел по этой дороге в полной уверенности, что с каждым шагом приближаюсь к
родной части, к грядущему завтраку и неизбежному дембелю. Но на самом деле я
уходил от них все быстрее и быстрее.
Я действительно увидел впереди забор, ворота, но не те. Не наши. И тут я
услышал слова, которые отлично знал с самого раннего детства:
- Хальт! Хенде хох!
Я и сам эти слова не раз произносил, когда играл в войну с
корешками-детдомовцами. Но тот, кто стоял у меня за спиной, не играл. И
произнес он эти слова не кривляясь, как русский Иван, а вполне серьезно.
Потому что это был его родной, немецкий язык. И не оборачиваясь, я почуял,
что в спину мне глядит не только человек, но и ствол. О том, что
гэдээровские "гренцеры" ребята отнюдь не сахарные и всегда готовы бить на
поражение тех, кто не выполняет их распоряжений, мы слыхивали. "Залез в
погранзону!" - подумал я. Это было хреново. Конечно, измену Родине мне так
просто не пришьешь, но бесед с особистами и замполитами впереди светило
очень много... Я совершенно четко понял, что сейчас главное - не выступать и
вести себя прилично. А раз так, то надо было поднять руки, остановиться и
ждать дальнейших указаний.
Но тут из-за кустов на дорогу неторопливо вышел человек в форме.
Разумеется, увидеть кого-то в советской форме я не ожидал. Я ожидал увидеть
знакомую серо-зеленую - один к одному, как у бывшего вермахта, - форму наших
меньших классовых братьев. Однако это была совсем не та форма, а какого-то
иного, никогда не виданного мною в натуре оттенка. Правда, мне такую
доводилось видеть на одном из учебных пособий... И оружие, которое держал в
руках этот парень, я узнал. Это был 9-миллиметровый израильский автомат
"узи" под патрон от немецкого "люгер-парабеллума"...

Сердце сжалось, екнуло и чуть не застопорилось. "Бундесы!" - только здесь
я понял, что влип капитально и основательно.
Плен без войны
Голова у меня работала плохо. Тот бундес, что спереди, деловито подошел
ко мне, охлопал карманы, подмышки, рукава. Второй что-то бубнил, видимо, в
рацию. Передний вытащил из моего кармана военный и комсомольский билеты,
спрятал их себе в планшетку, а затем ловким движением опустил мои руки вниз,
защелкнув на них браслетки. Второй, зайдя сзади, расстегнул ремень у меня на
поясе и снял его вместе с фонарем. Подкатил джип с зарешеченными стеклами,
мне открыли заднюю дверь и показали автоматом:
- Ком, битте!
В машине бундесы усадили меня посередке между своими плотными задами и
всю дорогу молчали. Видно было, что они немного озадачены, но знают, что
задавать мне вопросы - не их дело. Они задержали, а спрашивать должны
другие. Те, кому по штату положено.
Ехали недолго, а то я бы все-таки заснул. Ночь-то я проболтался, к тому
же в машине, да на ровной дороге, да под шум мотора - отчего не поспать? Все
равно теперь от меня ничего не зависит.
Но задремать времени не оказалось. Джип подкатил к какому-то обсаженному
деревьями забору из металлической сетки, притормозил, чтобы какие-то молодцы
в камуфляже могли заглянуть к нам в кузов, а потом покатил дальше, миновав
этот ихний КПП. Попетляв по аллеям мимо аккуратно подстриженных кустов,
водила подогнал джип к небольшому дому со стеклянными дверями. Мне показали
на дверь: мол, вылазь!
Бундесы под ручки ввели меня в какой-то предбанник, где сидел дежурный в
рубашке с погонами и серой пилотке. Тот из моих конвоиров, что был постарше,
прогавкал какие-то слова и протянул дежурному документы. Дежурный, не глядя
на меня, защелкал клавишами компьютера, и на экране дисплея появилась
надпись латинскими буквами: "Korotkoff Nikolai Iwanowitsch" - "Коротков
Николай Иванович". Потом - моя дата рождения: "1962.03.05". Потом еще
пощелкал, компьютер пискнул, хрюкнул, помелькал сменяющимися строчками.
Потом выдал что-то короткое. Дежурный сказал понятное мне слово:
- Гут! - и нажал кнопку. Через минуту появился еще один бундесфриц, и
меня довольно вежливо отвели в коридор, похожий на вольеру зоопарка, потому
что с обеих сторон были решетки, а за решетками сидели мужики в майках,
камуфляжах или в форме. Похоже, это была бундесовая губа. Сидело на этой
губе немного, человек пять. Меня, однако, провели мимо этих полупустых
камер, сняли наручники и впихнули в отдельную, с дверью и узким окошком. Я
сел на табурет, прислонился спиной к стене и заснул.
Поспать дали недолго. Опять появились бундесы, опять надели наручники и
повели. Но не к дежурному, а куда-то наверх, где была комнатка со столиком,
за которым сидел один мужичок, а сзади - второй.
- Привет! - сказал тот, что сидел за столиком. - Меня зовут Курт. А ты
Николай Коротков, рядовой солдат Советской Армии. Очень приятно
познакомиться. Ты задержан федеральной пограничной службой Германии. Я буду
задавать вопросы, ты - отвечать. Имя?
- Николай.
- Отчество?
- Иванович.
- Фамилия?
- Коротков.
- Год рождения?
- 1962-й.
- Место рождения?
- Кажется, Москва. Я подкидыш.
- Так. Теперь объясни, зачем перешел границу?
- Я не знал, что перехожу. Не заметил.
Курт улыбнулся.
- Знаешь, я был бы очень рад, если бы ты был прав. Тысячи людей здесь и в
Восточной зоне - тоже. Но не заметить эту границу нельзя. Перейти ее
невозможно. Ты прыгал с парашютом?
- Да, - сказал я, не сообразив, что он спрашивает не про то, прыгал ли я
вообще, а о том, как я перешел границу.
- Где? - спросил Курт, и я ответил:
- В Союзе прыгал, в ГДР тоже...
- Нет, ты не так понял, - закивал Курт. - Ты сюда с парашютом прыгал?
- Нет. Сюда я пешком пришел. Случайно. Через подземный ход...
И я честно и благородно рассказал Курту про то, как решил прогуляться по
подземелью...
- Зер интерессант! - сказал Курт. - Теперь вопрос: ты хочешь остаться
здесь или надо вызывать ваше посольство?
- Наверное, надо посольство, - сказал я.
- Ты знаешь, чего тебе будет дома?
- А чего я сделал? Я ж нечаянно.
- Это КГБ будешь говорить. Уголовный кодекс РСФСР, статья 83 - незаконный
выезд за границу - от одного года до трех лет лишения свободы. Еще статья
259 - разглашение военной тайны - от двух до пяти.

- Отсижу, - сказал я, - чего пугаете? Прямо как в кино.
- Из комсомола выгонят, в институт не примут, на завод нормальный не
возьмут... - начал загибать пальцы Курт.
- Ну и что, - хмыкнул я. - Может, я всю жизнь мечтал тунеядцем быть!
Воровать буду. У воров жизнь клевая, романтика: украл, выпил - в тюрьму.
Украл, выпил - в тюрьму!
Как раз в прошлое воскресенье нам в очередной раз крутили "Джентльменов
удачи" с Леоновым и компанией.
- Хм, - сказал второй мужик, сидевший за спиной у Курта, а затем встал со
своего места и обошел меня со спины. Отчего-то показалось, что он двинет мне
чем-нибудь по затылку, сшибет на пол и будет топтать ногами, как в гестапо.
Вообще-то в этот момент стало не по себе.
- Шпана детдомовская, - заметил мужик, зашедший со спины. - А как ты
думаешь, что будет, если тебя найдут в штольнях, разрезанного пополам
вагонеткой, а?
Вот это я как-то не подумал.
- Тебя если и ищут, - пояснил этот второй, - то под землей. Мы тоже не
имеем полного плана этих подземных сооружений. Не знаем, что взорвано, а что
осталось. Даже мы! А русские - тем более. Даже не знали, что вход в штольни
находится в овощехранилище. А ваша часть тут уже двадцать лет стоит, и до
нее тут ваши были. Ну, пропал ты без вести - и все. Родителей у тебя нет,
похоронку посылать некуда. Несчастный случай! Погиб по собственной дури. Мог
ты там угробиться сам по себе? Мог! Вот и угробился...
- Тебя нет, - улыбнулся Курт, - ты пустое место.
- Но вы же протокол пишете, - сказал я, - стало быть, все по закону. В
компьютер записали. Полицаи ваши меня видели...
- Это все мелочи, - улыбнулся Курт. - При перевозке бывают катастрофы,
нападения неизвестных лиц.
- Вам что, нужно, чтоб я еще раз на весь мир сказал, как у нас в Совке
хреново? - спросил я. - Думаете, это у нас никто не знает или во всем мире?
- Странный ты парень, - улыбнулся Курт, - знаешь, что хреново, а поменять
местожительство на лучшее не хочешь? Знаешь, сколько пареньков хотят сюда? У
вас, у ГДР, у поляков? Миллионы!
- Может, они, миллионы, и хотят, а я нет.
- Коммунистов любишь?
- Да мне они как-то до фени. Я по-русски говорить хочу, а немецкого сто
лет не знаю, только "хенде хох!". И что я у вас делать буду? Мусор убирать?
С турками на пару?
- Те турки, которые первыми приехали, сейчас уже миллионеры, -
ухмыльнулся Курт. - Начинали с мусора, а сейчас очень богатые.
- Он дурак, - сказал второй, - не мечи бисер перед свиньей.
Однако в этот момент появился еще один человек. Он сказал что-то с
веселой улыбкой, вроде бы по-английски. Этот язык я учил в школе, но знал на
слабый-преслабый трояк.
- О'кей, - кивнул Курт.
Вошедший повернулся ко мне и, улыбаясь, пшикнул мне в морду чем-то вроде
нашей "Примы" или "Секунды", которыми пытаются тараканов или мух морить...
Только это было покрепче, потому что я потерял сознание.
...Очнулся я совсем в другом месте. Голова немного гудела, но, судя по
всему, не от ударов. Наручников не было, но ни рукой, ни ногой я пошевелить
не мог. Все накрепко зафиксировано, даже голова. Повернуть ее было нельзя, я
мог смотреть только вверх и чуть-чуть скашивать глаза вправо и влево. Пахло
какой-то медициной. Пиликали компьютеры и приборы. Изредка в поле зрения
попадали люди в белых, голубых и зеленых халатах, с масками на лицах. Они
перебрасывались короткими фразами на английском, но ни одной я понять не мог
- трояк не позволял.
Впечатление было, что меня собираются резать. В свое время наши советские
врачи удаляли мне аппендицит без наркоза. То есть не совсем без наркоза, а с
одним новокаином. Это было очень больно. Но тогда я, хотя мне и было лет
четырнадцать, все-таки понимал, что если не отрезать, то будет еще хуже.
Сейчас я как раз наоборот догадывался, что резать меня вовсе не обязательно.
У меня, тьфу-тьфу, ничего не болело. Операции я не заказывал, жалоб ни на
что не делал. Какого хрена эти штатники за меня взялись? Неужели они и
впрямь такие суки, как утверждал наш замполит?
- Эй, позвал я, - кто-нибудь по-русски кумекает?
- Кумекает, кумекает, - отозвался из-под маски какой-то мужик. Что-то
подсказало мне, что это он плеснул мне в морду газом.
- Чего вы со мной делать хотите? - спросил я.
- Садистские эксперименты, - спокойно сказал мужик. - Ты что, не уловил,
что я доктор Менгеле?
- Чего? - не слыхивал я ничего про этого доктора, но кто такие садисты,
слышал.
Мужик хихикнул, и я понял, что он издевается.
- Ты не бойся, - сказал он посерьезней. - Ничего тебе не отрежут. И
вообще, никакой хирургии не будет. Мы будем изучать твои сны. Что ты увидишь
во сне, то нам и расскажешь, понял?

- А если я ничего не увижу?
- Увидишь, увидишь!
- А если совру, скажу, что не то видел?
- Ну, это мы сможем проверить. Ты у нас будешь к детектору лжи подключен.
- Понятно, - сказал я. Мне уже было все ясно. Фрицы передали меня
цэрэушникам, а те с помощью всякой химии будут из меня вытаскивать секретную
информацию. Такое я в кино видел. В общем, это было ничего. Никакой
секретной информации я не знал. Я даже не знал точно, сколько народу у нас в
части. Самым секретным, наверное, было то, что я уже рассказал Курту - о
том, что к нам на кухню из ФРГ можно пролезть через подвал.
- Сейчас тебе сделают укольчик, - пообещал мужик, - и ты поспишь немного.
А потом расскажешь, что видел во сне. Вот и все.
- На иглу посадите? - спросил я, сознавая, что они, гады, могут сделать
со мной все, что угодно, а мне останется только подчиняться...
- У нас своих наркоманов хватает, - ухмыльнулся цэрэушник.
Подошла тетка в маске и вколола мне в руку одноразовый шприц. Сперва я
ничего не почувствовал, а потом ощутил, что становлюсь каким-то вялым и
квелым, ленивым и успокоенным. Глаза сами собой закрылись, и хотя еще
некоторое время я не совсем спал, а даже слышал голоса и пиликанье приборов,
это продолжалось недолго... Правда, засыпая, я все время думал о том, что
увижу во сне, точнее, пытался представить себе, какую пакость они мне
приготовили. Я почему-то подумал, что они будут стараться, чтобы во сне я
увидел свою казарму, часть, офицеров или что-то еще. Потому что ничего
другого интересного для них я не знал. Навряд ли цэрэушников могли
заинтересовать детдом, школа или спортивные секции, где я занимался.
Больше-то я ничего в жизни не видел, если по большому счету!
Но увидел я во сне совсем другое...
...Светило солнце, небо было синее и безоблачное, а деревья - огромными.
А я был очень маленький, потому что рядом со мной шла собака, голова которой
была выше моей. И еще шла высокая-превысокая женщина, и ветер раздувал подол
ее платья. Мне было страшно, потому что собака была большая. Но женщина,
державшая меня за руку, меня не пугала. Это была моя мама. Я чувствовал ее
запах, запах духов и, кажется, сирени. Собака повернула ко мне свою огромную
морду и высунула страшный красный язык. Я испытал ужас, хотя, наверное, она
всего лишь хотела меня лизнуть. Но я заорал, заверещал, а мама взяла меня на
руки и стала гладить, шепча:
- Доунт край, доунт край, бэби!
Странно, но я не удивлялся этому. Я понимал эту фразу так, как если бы
она говорила:
- Не плачь, не плачь, маленький!
В общем, как родную. И сам я тоже лепетал что-то вроде "Мамми! Мамми!",
но вовсе не удивлялся тому, что говорю с мамой по-английски.
Мне было тепло, уютно и нестрашно на руках у мамми, то есть у мамочки. Но
тут что-то щелкнуло и я проснулся. Это было необычно быстрое пробуждение.
Впечатление было такое, будто я сидел в кино и смотрел фильм, но вдруг экран
стал белым и зажегся свет.
- Ты о'кей? - спросил давешний мужик. - Что видел?
Я рассказал как есть. Ну, хотят ребята знать, что я во сне увидел -
пожалуйста. Вроде бы во сне я Родину не предавал, не говорил, что Брежнев -
дурак, а Андропов - кто-нибудь еще...
- Нормально, - сказал мужик, выслушав все, что я припомнил, от корки до
корки. - Продолжаем! Спать!
На сей раз мне никакого укола не делали. Просто слово "спать"
подействовало, будто выключатель.
Выключатель, повернув который меня погрузили в сон.
Я почти сразу увидел себя на руках у мамми, в автомобиле, за рулем
которого сидел крепкий мужчина в шляпе с широкими полями, в синем
комбинезоне и клетчатой рубахе с закатанными рукавами. И я знал - это па. То
есть папа, мой отец. Он вел машину по извилистой, неасфальтированной дороге,
машину трясло и ворочало.
- Бен, - сказала мама, - не так быстро. Она сказала это по-английски:
"Нот coy фаст, Бен". Но опять же я даже не задумался над этим. И все фразы,
которые потом говорились, мною понимались без труда, как будто я знал их
всегда.
- Я тороплюсь, - ответил отец, то есть Бен. - Мне не хотелось бы, чтоб
меня считали подонком.
- Старому Брауну все равно не поможешь, - сказала мама.
- Но он должен увидеть Дика хотя бы за час до смерти.
Дик... Именно это имя было моим! Я - Дик. А старый Браун - мой дед. И я
уже знаю, да, знаю, что будет потом, в конце поездки. Я помню это!
Картинка резко сменилась. Я увидел комнату с большой кроватью, на которой
лежал седой, бледный старик, с синими пятнами на лице и лиловыми губами.
Вокруг него стояли люди, грустные, понурые. Женщины утирали лица платочками.
Почти все были одеты в черное. Только мой отец был одет не так. Я сидел на
руках у матери и водил глазами из стороны в сторону.

- Хорошо, - сказал старик очень тихо, - хорошо, что ты пришел, Бен.
Покажите мне малыша. Подойди сюда, Милли.
И моя мама поднесла меня к этому страшному старику. Я был в ужасе, когда
она нагнулась над ним и его страшная, желтая, с зеленоватыми тонкими венами
рука медленно потянулась ко мне.
- Ричард Браун... - прошептал дед. Это был мой дед!
Мама всхлипнула, а старик погладил меня по плечику, мне стало совсем
страшно, и я заревел.
- Он похож на тебя, Милли, - седая щетина и морщины деда были так ужасны,
что я орал как резаный. - Но все же это Браун...
И опять "включился свет".
- Как ты себя чувствуешь, Дик? - спросил джентльмен в маске. Я ответил:
- Олл райт, сэр.
Эту фразу, я, конечно, сумел бы составить и при своем трояке по
английскому. Но произнес я ее так, как мне никогда до того не удавалось. И
уже произнеся, я с каким-то легким, запоздалым удивлением отметил, что понял
фразу, произнесенную цэрэушником по-английски. И притом признал себя
Диком... Нет, в этот момент я еще помнил, что я - Коротков Николай Иванович.
Но уже очень смутно.
- Рассказывай, что ты помнишь, - велел парень из Си-ай-эй, и я стал
рассказывать сон. По-английски, без запинки, совершенно естественно, с
интонациями и выговором, которые могли быть у человека, рожденного под
звездно-полосатым флагом.
- Спать! - вновь приказал мне парень, и я вновь нырнул во тьму
"кинозала", где меня ждал новый клип...
Я сидел на стульчике за большим столом, где устроилось много людей. На
мне был бархатный костюмчик, салфетка на шее, а прямо передо мной - торт с
четырьмя свечками. Все загорланили:
- Хэппи б„фдей ту ю! Хэппи б„фдей ту ю!
Хэппи б„фдей, диа Дикки! Хэппи б„фдей ту ю!
А я дул на свечи, и приторно-сладковатый, смолисто-восковой дымок щекотал
мне нос.
И опять я уже знал все, что увижу дальше. Было как бы две картинки: одна
яркая, цветная, вторая - блекловатая, такая, какую можно, и бодрствуя,
представить в воспоминаниях... Эта картинка все время бежала впереди, а
потом на яркой я видел все как бы воочию. Иногда эти картинки хорошо
совмещались, иногда на цветной что-то выглядело чуть-чуть не так, но в общем
и целом все события проходили именно в том порядке, как предсказывала
бледная картинка.
Это был первый день рождения, который я запомнил. За столом были мать,
отец, старшая сестра отца, тетя Клер, младший брат отца Уилл, этих я уже
хорошо помнил. Остальные лица были, как бы смазаны. Потом я сразу
переместился в детскую, где находились мои сверстники: кузен Тедди, сын
Уилла, Ник Келли - я сразу увидел его, и четырехлетним на яркой картинке, и
тридцатилетним на бледной... Именно тут я почему-то подумал: "Нику сейчас
тридцать, значит, мне должно быть столько же". Где-то сидело число
"двадцать". Откуда оно взялось? Не понимая этого, я смутно почуял
беспокойство. Потом что-то мигнуло, словно вспышка фотоблица, беспокойство
по поводу того, что мне двадцать лет, исчезло. Как и само число, которое
стало просто комбинацией из двойки и нуля - ничего для меня не значащей.
Зато 30 стало значить многое - этими двумя цифрами выражалась протяженность
моей прожитой жизни.
Внезапно всплыло какое-то личико с раскосыми, подмазанными глазенками.
Вспомнился запах женской голой груди. Да, это было там, в Сайгоне, я был
пьян, но все же сил на то, чтобы стать мужчиной, у меня хватило. До этого я
только целовался и щупал, в нашем городке нравы были еще не те, что в
Нью-Йорке.
А вот это, по-моему, было в джунглях, где-то в районе Плейку. Они били из
минометов калибра 82 миллиметра. Надо мной срубило верхушку дерева, и за
шиворот попал хвост от рассеченной гадюки. Я думал, что это целая змея, и
орал, ожидая, что она куснет меня в задницу. Все стали ржать, потому что
думали, что никого не задело, и потешались надо мной до тех пор, пока не
заметили, что Джо Бронсон убит.
Так это было там, во Вьетнаме, а это уже Африка. Саванна, марево впереди,
пыль и черви, копошащиеся в кишках здоровенного южноафриканца, которого
переехала "тридцатьчетверка" МПЛА. Почему я назвал эту старую русскую
лоханку "тридцатьчетверкой"? Что это вообще за слово? Его и не выговорить,
пожалуй. Откуда оно в моей голове? И опять вспышка, слово начисто исчезает,
зато появляется твердая и короткая аббревиатура Т-34-85 - русский танк
времен второй мировой войны.
Так, а это что? Похоже, опять Африка. Но уже другая страна. А, это ж
Солсбери, в Южной Родезии. Толстенькая фермерская дочка - смуглая от загара,
но все-таки белая. В ней все было приятно. Спасибо, Кэсси! Надеюсь, вас не
выгнали и не расстреляли ребята Мугабе.
Ну вот, и еще один отрывок из моей жизни. Моей, моей, нет никакого
сомнения! Это я прожил, я пережил... Лица в масках с дырами для глаз,
закрытых для верности темными очками. И я такой же, я был с ними, я сдавал
тесты для какого-то дела, куда меня отбирали наравне с другими кандидатами.

Вот-вот, самолет, парашют... Разве он не раскрылся? Ну, это ерунда! Это сон,
и все. Не было этого! Вспышка! Да, это приснилось мне накануне того дня,
когда я проснулся уже в другом месте. Вспышка, и все пришло в стройную
систему.
Краткая автобиография Ричарда Брауна
Сперва я был, видимо, зачат. Подозреваю, что все это происходило не
совсем так, как с достопочтенным мистером Тристрамом Шенди, джентльменом из
романа Лоренса Стерна. Рассказать об этом историческом моменте в своей
биографии может далеко не каждый. Большинство родителей почему-то стесняются
рассказывать детям о том, каким образом произошло зачатие. Мне, в отличие от
многих несчастных, повезло больше. До сих пор помню, как мой папаша, изрыгая
перегар, орал:
- Это все твой проклятый маникюр, Милли! Дело в том, что мое появление на
свет не планировалось. Напротив, прежде чем приступить к делу, Милли, то
есть моя матушка, передала отцу весьма надежное резиновое изделие, основным
назначением которого было предотвратить мое появление на свет. Однако
чрезвычайно длинные и острые ногти моей будущей матушки, украшенные
прелестным перламутровым маникюром, невзначай нанесли изделию повреждение.
При употреблении изделия этот дефект внезапно сказался, что послужило
причиной Великой Гонки, в которой, как я позже узнал, было едва ли не один
миллиард участников. Впрочем, даже если участников было вполовину меньше,
можно с уверенностью сказать, что подобных соревнований между людьми никогда
не было и не будет вовеки. В этой Великой Гонке участвовали не люди, а некие
микроскопические хвостатые существа. Чемпион Великой Гонки нес в себе ровно
половину моего "Я" - цвет волос, форму ушей и рта, а также то, чем я больше
всего походил на отца: мой мужской пол. На финише Великой Гонки Чемпион
встретился с другой половиной моего "Я", несущей цвет глаз, форму носа,
подбородка, бровей и ногтей. Наверное, я упустил еще массу деталей,
приобретенных мной от отца и матери, но это несущественно.
После того как Великая Гонка финишировала, я провел еще примерно девять
месяцев в чреве матери. Вероятно, это был самый спокойный период в моей
жизни, так как никаких сведений извне ко мне не поступало. Впрочем, сам я
помню этот период весьма смутно. Как я потом узнал, моя матушка несколько
раз порывалась сделать аборт, и моя жизнь висела на волоске. Спасло меня
лишь вмешательство бабки со стороны матери, ревностной католички.
Наконец, пришел тот день, когда я заорал во всю глотку, увидев свет в
конце не слишком длинного туннеля. Неужели я был таким ослом, что орал от
радости? Вряд ли! Судя по всему, я орал от ужаса и неожиданности. Крик мой,
по-видимому, в переводе с младенческого, означал следующее:
"Леди и джентльмены! Я категорически заявляю вам, что очень хочу
вернуться обратно! Мне там было так тепло, уютно и приятно. У меня не было
никаких забот, я ничего не видел, не слышал, и у меня не было никаких причин
оттуда вылезать. Моя мать должна немедленно восстановить статус-кво и взять
меня обратно туда, откуда меня так грубо вытащили. Я требую репатриации,
господа! Я подам иск в городской суд, а если он не решит дело в мою пользу,
то обращусь в кассационный суд штата. Я дойду до Верховного Суда! Если же и
это не подействует, то я обращусь к международной общественности, в Комиссию
ООН по правам человека! Леди и джентльмены, я хочу обратно!"
Увы, если мой эмоциональный настрой, как мне представляется, вполне
соответствовал духу и букве этого заявления, то моя способность к правовой
защите в первый день после появления на свет была слишком низка. К тому же,
даже располагай я возможностью возбудить иск, он вряд ли был бы
удовлетворен, потому что еще никому не удавалось отсудить что-либо у Господа
Бога, а именно ему пришлось бы выступать ответчиком по моему иску.
Итак, я ВЫНУЖДЕН был родиться. Так было впервые нарушено мое право
свободного выбора, на мой взгляд, важнейшее из всех прав человека.
Второе нарушение моих прав произошло во время крещения. Во-первых, меня
окрестили по католическому обряду, и уже этим фактом заставили признать над
собой духовную власть римского папы. Во-вторых, меня никто не спросил,
нравится ли мне мое имя, данное при крещении. Немудрено, что и во время
крещения я орал изо всех сил, но поскольку переводить с младенческого люди
еще не научились, то и эта моя речь пропала попусту!
"Леди и джентльмены! - орал я при крещении. - Вы нарушаете право на
свободу вероисповедания - одно из основных прав, записанных во "Всеобщей
декларации прав человека"! Почему вы убеждены, что я признаю себя
принадлежащим к Святой Апостольской Римской Церкви и желаю восприять святое
таинство по этому обряду? Я никогда не делал подобных заявлений. Быть может,
со временем, когда я начну лучше разбираться в теологии и различных
вероучениях, я изберу для себя протестантизм или православие. Но я могу
избрать и ислам! Слышите вы, господа?! Я могу выбрать ислам, синтоизм,
буддизм, даосизм или даже культ кандомбле, существующий где-то в Бразилии. Я
могу стать даже иудеем! Это мое неотъемлемое право, и оно записано в
Конституции, в Билле о правах Человека. А вы нарушаете это право! Почему вы
решили, что Господу угодно, чтобы я стал Ричардом Брауном? С чего вы взяли,
что я не хочу быть Моше Рабиновичем или Субхатом-сингхом? У меня есть право
носить любое имя, а вы его грубо нарушаете!"
Поскольку защитить свои права я и на этот раз не смог, то мне пришлось
подчиниться, и со временем, годам эдак к двум, я даже смирился с этим и стал
отзываться на имя Дик.

В дальнейшем родители, а также и все остальные взрослые только и делали,
что нарушали мои права. Мне ограничивали свободу передвижения, когда
пеленали или сажали в манеж, а в более старшем возрасте - когда не выпускали
гулять. Нарушали мое право на труд, когда запрещали браться за мытье посуды
в трехлетнем возрасте. Наконец, нарушали мое право частной собственности,
когда отбирали у меня в наказание любимые игрушки. Мое право на образование
они нарушили, превратив его в обязанность и, опять же, лишив меня права
выбора.
Наконец, я не выдержал и решительно сделал свой выбор, благо для этого
был уже вполне зрелым. Я удрал из дома и завербовался в армию.
Многим мой выбор, безусловно, показался идиотским, но это впервые за все
двадцать лет жизни был истинно МОЙ выбор, и я сделал его сам. Все это
произошло в симпатично оформленном вербовочном офисе, где висел странный
плакат с изображением козлобородого старика в цилиндре с полосами и
звездами, под которым красовалась вызывающая надпись: "Я тебя хочу!", как
будто старикан, тыкавший с плаката пальцем во всех входящих, был сексуально
озабочен. Кроме старикана, можно было полюбоваться на отлично отпечатанные
цветные фото с изображениями лихих парней в касках, в хаки или камуфляже,
ракет, истребителей, авианосцев и другой дребедени, которой я впоследствии
насмотрелся по горло.
Завербовавшись, я как-то неожиданно, хотя мне этого и не обещали, потерял
все права: и на жизнь, и на свободу, и на стремление к счастью. Кроме того,
едва научившись как следует стрелять, я угодил в край, в котором, помимо
душного и влажного до плесени тропического климата, прелестных топких болот
и джунглей, переполненных ядовитыми змеями, насекомыми и пиявками толщиной в
сосиску, имелось неограниченное количество наркотиков, бледных спирохет и
коммунистических партизан. Все эти удобства предоставлялись бесплатно,
исключение составляли только наркотики и спирохеты. Основное развлечение
сводилось к тому, чтобы убить кого-нибудь и при этом остаться живым самому.
Это было почти сафари, по крайней мере, так считали вербовщики. Честно
скажу, что у меня подобного впечатления не осталось. Я лично предпочел бы
охотиться на тигров, слонов, львов и даже на крокодилов, но не на людей, к
тому же вооруженных. Хотя эти люди и были коммунистами, то есть, по мнению
капеллана Смитсона, теми, от кого Господь отвратил свой взор и лишил всяких
надежд на вечное блаженство, нам от этого приходилось не легче. К тому же
им, вероятно, помогал Дьявол. Об этом я подумал впервые после того, как
остолопы из ВВС вылили на наш батальон канистру с напалмом, предназначенным
для Вьетконга. Второй раз я подумал об этом, когда чья-то минометная батарея
слишком рано перенесла огонь и накрыла, опять-таки, не коммунистов, а совсем
наоборот. Впрочем, несмотря на мой скептицизм в отношении Господа Бога, он
от меня не отступился. Я не подорвался на мине, не был проткнут бамбуковым
колом в яме-ловушке, не был высосан пиявкой, не получил змеиный укус в шею и
даже не заразился сифилисом. Бог не оставил меня и тогда, когда мы удирали
на последнем вертолете из маленького городка, уже окруженного со всех сторон
коммунистами. Одной рукой я держался за какую-то штуку, прикрученную - очень
шатко! - к борту донельзя перегруженной тарахтелки, а второй - за штаны
капеллана Смитсона, которые едва держались на его тощей фигуре и были к тому
же полны свежего дерьма. Надо сказать, да простит меня Господь, что дерьмо у
святого отца пахло совершенно так же, как у последнего рядового. Правая нога
у меня стояла на кронштейне вертолетного шасси, а левой я вынужден был
дрыгать в воздухе, потому что в нее вцепился один из наших местных
союзников, который до того боялся встречи с земляками-коммунистами, что ради
этого готов был выдернуть мою ногу из бедренного сустава. Он не отпускал ее
до тех пор, пока капрал Бредли, висевший у меня за спиной вместо рюкзака,
случайно не долбанул его ботинком по голове. После этого союзник, наконец,
отпустил мою ногу, но в это время до земли было уже с полтысячи футов.
В конечном итоге я все-таки прибыл домой, получил какую-то медаль и
расчет по контракту. Некоторое время я ничего не делал, ибо таков был мой
свободный выбор, а после того, как деньги стали подходить к концу, - потому
что не мог найти работы... Дело в том, что я обнаружил - хотя и не без
удивления! - что мне чего-то не хватает. Разобравшись в своем внутреннем
мире, я обнаружил, что, во-первых, не хватает денег, а во-вторых, тех
занятий, к которым я привык на войне. Толковые ребята подсказали мне, куда
обратиться, и очень скоро я оказался в Африке.
Здесь мне тоже пришлось защищать цивилизацию от коммунизма. Здешние
коммунисты оказались неграми, нахальными и здоровенными, как Мохаммед Али.

Если бы они не были идиотами, то давно бы занялись боксом и гребли большие
деньги. Кроме того, они еще побаивались белых людей и стреляли, тщательно
жмурясь. Поначалу вся война сводилась к тому, что мы ехали по саванне на
французских "Панарах" и строчили по всему, что движется, благо патронов было
много. И вот, когда сведущие парни утверждали, будто мы вот-вот займем
столицу, где, говорят, в свое время было неплохо, нам наконец дали
прикурить. Внезапно что-то завыло, засвистело и на нашу колонну градом
посыпались 122-миллиметровые снаряды. В такой обстановке к перспективе
наложить полные штаны надо относиться с пониманием. Потом выяснилось, что
местным неграм помогают люди Фиделя и даже, возможно, русские. Поскольку мы
удирали очень быстро, то мне так и не удалось в этом убедиться.
Рассказывали, что когда кто-то из наших попадал в плен, местные жители
изготавливали из них очень вкусное рагу, отбивные и фрикадельки. Не могу с
уверенностью сказать, что это было именно так, ибо блюд этих лично я не
пробовал.
Когда до границы оставалось совсем немного, неподалеку от грузовика
взорвалась мина калибра 82 миллиметра, и один из осколков угодил мне в зад,
да так ловко, что, пробив навылет обе половинки, ничуточки не задел костей.
Три недели я пробыл в госпитале, где лежал на брюхе и пытался читать. В
здешней библиотеке было полно книг на английском языке, правда, в основном
британских писателей. Именно здесь я узнал о том, что, кроме Микки Мауса,
Бэтмена, Волшебника из страны Оз, существуют еще Тристам Шенди, Калеб
Вильяме, Родрик Рэндом и мистер Пикквик. Хотя их времена давно прошли, но
тем не менее, что-то общее между собой и этими парнями я находил постоянно.
Конечно, книги эти были слишком толсты, чтобы я смог прочесть их от корки до
корки, но избранные места меня немало позабавили.
Когда я наконец научился сидеть, мне предложили переехать в соседнюю
страну, где тоже завелись коммунисты. В той стране, где я получил осколок,
делать было уже нечего, нас оттуда выгнали. Честно скажу, что я десять раз
подумал, прежде чем дать согласие. Если от Вьетконга я ушел невредимым, от
"мувименту популар" заполучил осколок, но выжил, то в следующей стране, по
логике событий, меня должны были убить. К тому же у меня появились весьма
существенные сомнения относительно эффективности борьбы с коммунистами,
поскольку они, словно тараканы по Гарлему, расползались по всему миру. У
меня не было никаких сомнений, что и отсюда нас выгонят. Тем не менее, я
все-таки поехал.
Оттуда нас действительно выгнали, но весьма корректно и культурно.
Здешние белые люди, устав гоняться за партизанами, и партизаны, уставшие
гоняться за белыми людьми, договорились провести всеобщие выборы. Все
почему-то думали, что выберут здешнего епископа и его партию, но почему-то
выбрали бывших партизан. После этого нас тихо рассчитали, впихнули в самолет
и отправили в Европу, откуда мы разошлись кто куда.
Прилетев домой, я подсчитал приход и расход, после чего отметил, что
рисковал, в общем, не зря. Я уже прикидывал, не обзавестись ли магазинчиком,
но тут мне позвонил один парнишка, которого я знавал еще по самой первой
заварушке. Мы встретились в баре и, припомнив прошлое, поразмышляли о
будущем. Узнав о том, что я собираюсь заняться делом, приятель усомнился в
том, что у меня достаточно стартового капитала. На это я, как помнится,
заметил, что не против был бы начать сразу с миллионов, но исхожу из того,
что есть. Дружок усмехнулся и заявил, что знает, где можно получить контракт
на миллион, но дело, вероятно, уж очень рискованное. То ли я был чересчур
хмельной, то ли еще почему-то, но только я расхрабрился и списал у парнишки
адресок.
На всякий случай я туда поехал, будучи убежден, что просто узнаю условия,
а затем откланяюсь. По адресу оказалось агентство по торговле недвижимостью.
Как предупредил парень, там следовало спросить Майка - без всякой фамилии.
Милая девушка понимающе кивнула, нежно улыбнулась, а затем нажала кнопку.
Явился здоровенный, как шкаф, негр и тоже очень вежливо пригласил меня
следовать за ним. Следовать пришлось в лифт, который увез нас по меньшей
мере, на три этажа под землю. Я оказался в комнатушке, подозрительно похожей
на камеру пыток, где меня встретили три плечистых молодца, а здоровенный
негр, сопровождавший меня, начисто заслонил собой дверь. Парни вежливо
обыскали меня, несколько раз сфотографировали и даже сняли отпечатки пальцев
с обеих рук. После этого появился Майк. Он предложил мне виски. Подозреваю,
что в стакане было какое-то снадобье, развязывающее язык. С разных сторон
Майк и трое остальных стали задавать мне разные вопросы. Очевидно, то, что я
им наболтал, их устроило, ибо они не стали растворять меня в серной кислоте
и спускать в канализацию. Мне налили второй стакан, в котором, надо
понимать, было снотворное. После этого стакана я проснулся неизвестно на
какие сутки и не в подвале, а на какой-то секретной базе в горах, обросших
джунглями.

Путь на Хайди
Когда я проснулся, мне вежливо растолковали, что я принят кандидатом в
специальное подразделение особой секретности. Секретность этого
подразделения, как мне объяснили, настолько велика, что я не имею права не
только задавать какие-либо вопросы относительного того, что мне придется
делать в дальнейшем, но и вообще что-либо спрашивать. Никаких гарантий
личной безопасности, кроме страховки в миллион долларов, мне не обещали.
Сказали только, что, если условия меня не устраивают, я могу отказаться, и
тогда меня, опять же в сонном состоянии, вернут туда, куда я пожелаю. При
этом вежливо намекнули, что о конторе Майка следует забыть навеки, а если я
почему-либо не смогу сделать этого, то мне в этом обязательно помогут.
Последнее, я думаю, означало, что отказываться не следовало.
Я не задавал вопросов. Джентльмены объяснили мне все сами и были весьма
предупредительны. Они пояснили, что с того момента, как я скажу "да", моя
жизнь перестает мне принадлежать. Если меня после трех недель тестов
отбракуют, то опять-таки предстоит усыпление и держание языка за зубами на
воле. Однако в том случае, если я буду отобран в подразделение и со мной
будет подписан контракт, сумма которого - страшно подумать! - сто тысяч в
неделю, я уже не смогу выйти из игры иначе, чем на катафалке. По истечении
контракта, то есть через пять лет, я получаю свободу с условием постоянного
молчания в течение пятидесяти лет после того, как завершится срок контракта.
Это меня вполне устраивало, ибо давало надежду дожить до восьмидесяти.
Три недели я проходил тестирование. Это отнюдь не означало, что я корпел
над листами бумаги или шлепал по клавишам компьютера. Кое-что, конечно, я
сдавал и письменно, и устно, и на компьютере, и даже на полиграфе "детектора
лжи". Однако большую часть времени люди, которые проверяли мои способности,
интересовались тем, как я умею убивать и калечить. Во всяком случае, я
показал им все, чему научился в Азии и в Африке, и даже почему-то чуть-чуть
больше.
Вместе со мной было примерно двадцать человек, которые точно так же
маялись с этими играми. Довольно быстро они выбывали из наших рядов. Как они
исчезали и куда - неизвестно. Утром, когда мы просыпались, могло кого-то не
хватать. Перед занятиями инструктор мог сказать: "А вы, Рыжий, останьтесь в
казарме!" После этого Рыжего больше никто не видел. Кстати, следует
упомянуть, что никаких имен мы не имели - только клички. Их нам раздали в
первый день. Меня звали Капралом - видимо, считали, что это звание ко мне
подходит. Инструкторов было три. Все они ходили в вязаных масках и
перчатках, с дымчатыми очками-консервами на глазах, и никто из нас ни разу в
жизни не видел ни одного участка их тела. Таково было и наше одеяние.
Казарма представляла собой приземистый бетонный бункер без окон, но с
кондиционером, водопроводом и канализацией. У каждого в казарме был свой
отсек, где имелся необходимый набор удобств, позволяющий оправляться и
умываться. Несомненно, там стояла и аппаратура прослушивания, а также
скрытые телекамеры. Раздеваться, снимать маску и перчатки разрешалось только
здесь. Общаться дозволялось лишь в присутствии инструктора. После выхода на
очередные тесты, во время перерывов на завтрак, ланч, обед и ужин
инструкторы приводили нас в казарму и запирали каждого в отсеке, где уже
стояла еда. Откуда она появлялась и где ее готовили, так и осталось для меня
загадкой - ничего похожего на кухню на базе не было, по крайней мере, на
поверхности земли, в пределах ограды. Сколько вокруг базы было оград - никто
не знал, а задавать вопросы запрещалось. Впрочем, нам ни разу за все время
тестов не позволили идти куда-либо без инструкторов. Выйти из отсека без
инструктора не мог никто. Дверь запиралась на ночь так же, как и в любой
другой момент, когда мы находились там, с помощью электронного замка, код
которого знал только инструктор. Где жили инструкторы и откуда они брались,
мы не знали.
Через три недели нас осталось трое. Вообще-то говоря, я в этом не уверен,
потому что определить точное число было сложно. О том, что вначале нас было
двадцать или около того, я догадался по числу дверей отсеков. Однако на
одном и том же занятии, редко присутствовало более десяти человек. Время
приема пищи для разных групп было разное. Тесты тоже проходили в разных
местах и в разное время. Отбой мог быть в три ночи, а мог - ив час дня.
Расписание на каждый день знал только инструктор.
Совершенно индивидуальным был и медицинский контроль. Фраза: "Рыжий,
останьтесь!" - могла означать и просто вызов к врачу. В дальнем конце нашего
бункера-казармы была дверь, за которой имелся диагностический кабинет,
оборудованный по самому последнему слову техники. Врач, одетый в
противочумный костюм, то есть не менее безликий, чем у нас и инструкторов,
самостоятельно брал все анализы, облеплял датчиками, осматривал, но не
задавал ни одного вопроса. Никаких сведений о результатах этих тестов мы не
имели. Убежден, что очень многие выбыли из игры именно после медицинских
тестов.

Итак, до конца выдержали трое. По крайней мере, в конце третьей недели
инструктор по завершении занятий сказал: "Завтра тесты кончаются,
поздравляю, парни!"
Тем не менее, все продолжилось с утра как обычно. Меня и еще троих
погрузили в маленький самолет и заставили прыгать. Я должен был прыгнуть без
парашюта, а один из парней - передать мне его во время падения. Не знаю,
кому нужен был этот цирковой трюк. У меня лично были серьезные сомнения, что
все закончится хорошо. Подготовка к прыжку была довольно слабая, и мое
мнение было, что проводить все в реальных условиях рановато. До этого мы два
или три раза имитировали прыжок с передачей парашюта - то есть я получал
парашют в воздухе, но на случай неудачи у меня имелся другой. А тут я прыгал
совсем без парашюта. Никак не пойму, имело ли это какое-то практическое
значение или нет.
Вроде бы все сошло неплохо. Во всяком случае, в моем мозгу отпечаталась
яркая картинка того, как парень, по кличке Суинг, подплывает ко мне в
воздухе, и я точно вдеваю себя в лямки, а затем отлетаю от Суинга и дергаю
за кольцо. И дальше все пошло совсем прекрасно: хлопок, рывок, плавное
снижение на поляну по спирали, мягкое касание на обе ноги... Однако хотя я
ощущал, что жив, здоров и ничего со мной наяву не случилось, в мозгу
постоянно крутилась блеклая, словно недодержанная размытая фотография,
картинка совсем иного исхода. То ли я переволновался, то ли слишком уж четко
представил себе, что могло произойти, но эта картинка не раз и не два
всплывала из недр мозга и заставляла меня ежиться от ужаса. Причем, что
особенно страшно, я почти физически ощущал тот порыв ветра, который
отшвырнул меня в сторону от Суинга футов на шесть. Он не сумел приблизиться
ко мне, и я понял, что это все... Может быть, мне пришло это в голову только
после приземления, а может - еще до прыжка. Но странно: почему-то мое
воображение отказывалось дорисовать к этому альтернативному исходу финал -
удар о землю, собственный труп, видимый со стороны. Нет, дальше этого
блеклая картинка не шла.
Так или иначе, но тесты для меня действительно закончились именно в этот
день, остаток которого я помнил весьма смутно.
На следующее утро я проснулся совсем в другом месте. Куда делись
остальные двое - понятия не имею. Здесь тоже были горы и джунгли, но тут мне
разрешили общаться с теми, кого я мог бы назвать товарищами. Имен, правда, и
здесь не называли, но, по крайней мере, разрешали видеть лица. Итак, в этом
месте нас оказалось семеро: шесть мужчин и одна женщина.
Командиром нашей группы был некто Капитан. Впрочем, никто из нас не был
уверен в том, что в действительности он не генерал или полковник. Он был
больше других похож на супермена. У него было жесткое, резко очерченное лицо
с оливковым загаром, правда, слегка испещренное разного рода рубчиками,
шрамиками и оспинками. Все зубы у него были искусственные, и улыбался он
словно голливудский актер - ослепительно. Впрочем, в этом ослепительном
белозубии было что-то угрожающее. Возраст Капитана определить было очень
трудно. Ему могло быть и тридцать, и шестьдесят.
Заместителем Капитана был сутулый, высокий парень, с длинными, как у
хиппи, волосами, стянутыми тесьмой. Выглядел он весьма беззащитно -
студент-интеллектуал, да и только. Он был очень вежлив, говорлив и мог
часами рассуждать о высоких материях. Однако хотя дымчатые очки, которые он
носил почти постоянно, придавали ему безопасный, успокаивающий вид, как,
впрочем, и все остальное его обличье, парень этот был способен с пятидесяти
метров из любого пистолета попасть в кружок диаметром в дюйм, причем сделать
это десять раз подряд минимум. А удар его кулака запросто разбивал стопу в
пятнадцать черепиц. Звали этого парня Комиссаром. Как мне кажется, он был
вдвое опаснее для противника, чем Капитан, потому что его сила и ловкость
были умело скрыты, а не выставлены напоказ, как у Капитана. Любой, видя
Капитана, стал бы его остерегаться, но никто не стал бы остерегаться
Комиссара - и поплатился бы, можно не сомневаться.
Третьим по старшинству был я. И здесь меня называли Капралом, поскольку
мое положение в группе примерно соответствовало этому званию. Впрочем, все
мы получили на редкость прочную и довольно удобную камуфляжную форму без
каких-либо знаков различия, а потому похвастаться нашивками я не мог.
Рядовых было четверо: Малыш, паренек, голова которого терялась в облаках,
а ботинки напоминали десантные баржи; Камикадзе, невысокий и некрупный
парень, способный проделывать некоторые штучки из арсенала японских ниндзя,
но не японец, а стопроцентный еврей; Пушка, огромный негр, лопавшийся от
мышц, способный запросто поднять над головой Малыша в полном боевом
снаряжении, то есть килограммов двести; наконец, единственная дама в нашей
компании - Киска. Я бы лично предпочел называть ее тигрицей или пумой.

Несмотря на то, что фигура у нее могла бы побороться за звание хотя бы "мисс
Техас", а личико было вполне симпатичным, в рукопашном бою она была
опаснейшим противником. Когда в первый день Малыш попытался в шутку ее
обнять, Киска почти неуловимым, молниеносным движением локтя свалила его
наземь, и он пять минут корчился от боли. А когда Пушка, решивший разыграть
джентльмена, хотел было добавить лежачему Малышу, пятка Киски точно угодила
ему в пах, и бедняга тоже пять минут приходил в себя. После этого Капитан и
Комиссар провели с нами первую обстоятельную беседу.
В этой беседе они сообщили, что Киска, в принципе, имеет полное право
убить любого из нас в порядке самообороны, но только в том случае, когда мы
будем ей надоедать. Это, однако, не означало, что никаких сексуальных
контактов с Киской не должно быть. Напротив, в служебные обязанности Киски
это входило. С десяти до одиннадцати вечера и с шести до семи утра каждый из
шести мог подойти к Киске со своей проблемой.
Жили мы здесь в маленьком домике в комнате десять на двадцать футов.
Шесть коек стояли в ряд, изголовьем к стене, а седьмая, Кискина, - вдоль
противоположной стены, между двумя окнами. Никаких ширм или занавесок не
было. Киска спокойно и без эмоций раздевалась донага, ложилась на койку и
зажигала лампочку, стоявшую на тумбочке. Верхний свет тушили, и в течение
часа, каждый, кто недостаточно утомился за день, мог прилечь к Киске и, как
выражался Капитан, "сбросить давление в баках", а остальные - полюбоваться
на эту процедуру и подождать своей очереди. За порядком смотрели Капитан и
Комиссар, спорить с ними никто не решался. Они выкликали желающих, начиная
справа или слева. Слева стояла с краю моя койка, справа - Камикадзе, дальше
лежали соответственно Малыш и Пушка, а в центре - Капитан и Комиссар. Они,
как правило, подходили к Киске последними - и не прогадывали, ибо именно с
ними наша благодетельница обычно удовлетворялась сама. Непременным условием
было применение презерватива, а также предварительное омовение. Утренний
сеанс был для тех, кто решал потратить лишний час сна на усмирение утренней
эрекции. Ровно в шесть автоматически включалась лампочка, гасшая в семь, и
это означало, что Киска открыта для утреннего посещения.
Надо сказать, что подобный порядок, от которого, наверное, уже отвисли
челюсти у всех пуритан, готовых разразиться гневом и яростью по поводу
сущего разврата и прелюбодеяния, был лишь поначалу непривычен и
воспринимался как какое-то развлечение. Когда прошел месяц наших тренировок,
которые день ото дня становились все интенсивнее, изощреннее и вызывали все
большую усталость, число желающих оказывалось невелико. Да и Киска, хоть и
не отказывала, стала еще более безразличной к сексу, чем ранее.
Утро начиналось с того, что мы в семь часов вставали и, надев спортивные
костюмы, бежали на стадион, до которого было примерно полмили, а после этого
- десять стандартных кругов по стадиону в среднем темпе.
Пробежавшись, приступали к упражнениям, которые были скомпонованы из
разных систем гимнастики: йоги, ушу, цигун и еще чего-то. Потом шли
завтракать в столовую, где был накрыт общий стол на семерых. Далее, чтобы
дать пище усвоиться, шли заниматься испанским языком. Уже из этого нам стало
ясно, что предстоит выполнять задачу где-то в испаноязычной стране, однако
где - об этом мы не знали три месяца. После двух часов в лингафонном классе,
где роль преподавателя, как почти на всех иных занятиях, выполнял Капитан,
мы отправлялись на стрельбище и в течение двух часов практиковались в
стрельбе из разных видов оружия и из самых невероятных положений. После
ланча начинались тактические занятия. Мы учились захватывать самые разные
объекты и участки местности до полного изнеможения, а затем топали обедать.
После обеда нас ждал Комиссар, он вдалбливал в нас коммунистическую
идеологию. Надо сказать, что мне эта доктрина показалась вполне
убедительной, хотя, возможно, дело было лишь в том, что Комиссар отлично
умел полемизировать и убеждать. Зачем мы изучали этот предмет, никто не
спрашивал - лишних вопросов здесь тоже не поощряли.
После трех месяцев, наполненных различными видами боевой подготовки, где,
помимо всего перечисленного, были уроки по вождению всяческой техники,
начиная с джипа и кончая вертолетом, прыжки с парашютами разных систем, с
разных высот и скоростей, погружения с аквалангом, подрывное дело,
радиосвязь, медицинская помощь, ориентирование и выживание в тропиках,
навигация и судовождение, - нам наконец-то в общих чертах объяснили, что
задачу придется выполнять на острове Хайди. С этого момента нам запретили
разговаривать по-английски, общаться мы должны были только на испанском,
причем усердно отрабатывали особенности хайдийского произношения. Кроме
того, Комиссар объявил, что отныне мы должны называть друг друга
"компаньеро" и никак иначе.

Одновременно мы, не ослабляя интенсивности других занятий, стали в
подробностях и досконально изучать остров Хайди во всех аспектах. Очень
скоро мы узнали, что на острове существует тоталитарный военный режим
антикоммунистического толка, главой которого является диктатор -
генералиссимус Педро Лопес, а его многочисленная родня составляет местную
элиту, которая владеет 95% всей земельной собственности. Диктатор опирается
на пять тысяч полицейских и агентов секретной службы, а также на
десятитысячную армию, в составе которой самой сильной частью является
отдельная бригада коммандос, состоящая из четырех батальонов: "тигры",
"ягуары", "пантеры" и "леопарды". Наиболее подготовленный батальон -
"тигры". Из тяжелого оружия у армии Лопеса имеется тридцать устаревших
истребителей "Ф-4" ("Фантом"), двенадцать геликоптеров "Пума", сорок танков
"М-48", десять танков "М-60" и тридцать танков "Шеридан". В наличии также
тридцать 155-миллиметровых гаубиц на самоходных установках и двести
бронетранспортеров "М-114". Судя по составу вооружения, у этого Лопеса были
неплохие отношения с нашим правительством.
Что нам предстоит делать на острове, мы не знали до самого последнего
момента. А он наступил ровно через год после того, как я вошел в двери
"агентства по продаже недвижимости". В тот день, после обеда, Капитан
буднично объявил, что нам предстоит ложиться спать, чтобы успеть выспаться
до ночи. Такое уже не раз бывало, когда мы отрабатывали ночные действия и
стрельбы, поэтому никто не удивился. Мы с радостью завалились спать и
проспали до самого ужина, причем выспались прекрасно. После вполне обычного
ужина Капитан приказал садиться в джип, за рулем которого был Комиссар. Джип
покатил в сторону аэродрома. Ночные прыжки с парашютом тоже были не внове, и
когда мы грузились в самолет, то были убеждены, что нас выбросят где-нибудь
поблизости, и мы через час-полтора вернемся. Однако едва самолет оторвался
от земли и, описав круг над аэродромом, лег на курс, Капитан объяснил, что
сегодня мы начинаем выполнение задания, к которому готовились в течение
года. Наша задача - высадиться на острове Хайди, организовать там
партизанскую войну, свергнуть диктатора и установить коммунистическую
диктатуру.
Честно говоря, у меня появились весьма существенные сомнения. Если бы я
хотел поменять власть на Хайди, то с учетом тех сил, которые имелись у
Лопеса, послал бы к острову авианосец и дивизию морской пехоты. Как-то не
верилось, что семи человек будет достаточно. Но поскольку я отвык спрашивать
и высказываться, то решил не любопытствовать. Точно так же поступили и
остальные. Никто не спросил, зачем нужно свергать дружественного диктатора и
устанавливать коммунистическую диктатуру.
Капитан также сказал, что за год у нас на счетах скопились очень круглые
суммы с пятью нулями и те, кому повезет остаться в живых, вероятно, увеличат
их до семизначных. А те, кому не повезет, могут оставить приличное
наследство. Это тоже было сказано своевременно, потому что в этот момент мы
тряслись над океаном на высоте примерно в тысячу футов. Хотя Капитан и
убеждал нас, что радары Лопеса на такой высоте нас не засекут и, кроме того,
специальный корабль радиоэлектронной борьбы ставит устойчивые помехи, я
все-таки полагал, что возможность быть сбитыми не исключена. Если бы это
случилось, то скорее всего у меня не появилось бы возможности оставить эти
записки в назидание потомству. Впрочем, тогда я не пережил бы и массы
дополнительных неприятностей, которые выпали на мою долю после того, как нас
выбросили на парашютах с высоты в тысячу футов. Надо заметить, что это одна
из очень противных высот, падая с которой никогда не знаешь, успеет ли
парашют раскрыться полностью. Между тем она вполне достаточна для того,
чтобы разбиться в лепешку.
Взятие города Лос-Панчос
К несчастью, мы не разбились и вследствие этого очутились в
Сьерра-Агрибенья, месте, несомненно, малопригодном для жизни людей, но зато,
как нам объяснили, весьма подходящем для начала партизанской войны. Мы
плюхнулись в узкое, поросшее труднопроходимыми джунглями ущелье, между
горами высотой в пять тысяч футов. Вместе с нами прилетел контейнер со
снаряжением, к которому мы и собрались, спустя полчаса после прыжка. На нем
был установлен радиомаячок, а у каждого из нас имелась миниатюрная рация,
снабженная автоматическим пеленгатором, с помощью которого мы легко могли
найти и друг друга, и контейнер.
Контейнер взвалили на Пушку и Малыша, а затем двинулись к пещере,
которая, как объявил Капитан, была в двух милях отсюда. Пещеру мы нашли и,
забравшись в нее поглубже, устроились на ночлег. Караулили попарно, разрешив
спать всю ночь только Киске.

Утром Комиссар и Камикадзе ушли на разведку, четыре часа где-то шлялись,
а затем Капитан и Комиссар, уединившись в дальнем углу пещеры, долго что-то
обсуждали. Утряся все между собой, наши начальники, наконец, обратились к
нам с речью:
- Компаньерос! - Комиссар напялил зеленый берет с красной звездой и стал
похож на Че Гевару. - Что самое главное в партизанской войне? Самое главное
- это найти противника и учинить ему какую-нибудь пакость. Причем сделать
это так, чтобы об этой пакости узнало как можно больше народу. Мы уже
несколько часов находимся на Хайди, а этот мерзавец Лопес еще и не
догадывается, что в его владениях появились партизаны. И население страны,
которое стонет под его кровавым игом, тоже ничего не знает. Чтобы о нас
узнали, нужно совершить что-нибудь громкое. Надо срочно, даже очень срочно,
что-нибудь взорвать, кого-нибудь убить или похитить. Начальство, которое нас
сюда упекло, всю инициативу возложило на Капитана. Разведка, которую мы
провели с Камикадзе, установила, что здесь, в горах, нападать не на кого и
не на что. Мы не нашли вокруг ничего подходящего: ни маленького гарнизона,
ни радиостанции, ни стратегического моста. Остается одно: атаковать город
Лос-Панчос, находящийся в тринадцати милях к югу на побережье. О
подробностях доложит компаньеро Капитан!
- Итак, компаньерос, Лос-Панчос - город с населением в пять тысяч
человек. Половина не имеет постоянной работы, а следовательно, недовольна
режимом. В городе есть полицейский участок, разгромив который можно
захватить оружие и, раздав его населению, пополнить отряд местными жителями.
Кроме того, там имеется частная радиостанция "Вос де Лос-Панчос", работающая
на длинных волнах и более-менее слышимая на всей территории острова. Если мы
захватим ее, то сможем оповестить хайдийцев о начале восстания против режима
Лопеса. Наконец, в Лос-Панчосе есть два или три отеля, где бывают
иностранные туристы, которых очень удобно брать в заложники. Выступаем
сегодня ночью!
Вышли мы, впрочем, еще засветло. Тринадцать миль были пройдены
относительно быстро. Мы подошли к городу как раз в тот момент, когда солнце,
булькнув, исчезло в Атлантическом океане и Лос-Панчос погрузился во тьму,
украшенную несколькими десятками тусклых огоньков. Мы хорошо изучили план
городка и разработали наикратчайший маршрут для того, чтобы незамеченными
выйти к полицейскому участку. Впрочем, если бы мы просто, не прячась, пошли
по улицам, эффект был бы такой же. Жители сидели по домам и смотрели
телевизоры. Судя по всему, шел какой-то захватывающий детектив местного
производства. Телевизоры во всех домах были включены на максимальную
громкость и из всех окон слышались одни и те же звуки: автоматные очереди,
вопли, зубодробительные удары, а также рев автомобильных моторов.
Возникавший в результате стереофонический эффект создавал впечатление, будто
по всему городу идут драки, погони и перестрелки...
Полицейский участок мы нашли быстро. Капитан рассчитывал, что в нем будет
немного народу, но на деле там не оказалось никого. Когда Пушка и Комиссар
резко навалились на дверь, оказалось, что она не заперта. В этой одноэтажной
хибарке не было даже мышей. Мы решили поискать оружие, но и его тоже не
нашлось, за исключением плетки, которая хранилась здесь, по-видимому, еще с
колониальных времен, да пары наручников, возможно, менее древних, но зато
гораздо более ржавых. Никакого досье или картотеки на неблагонадежных,
которых Капитан хотел набрать к нам в "армию освобождения", тоже не
оказалось. Имелся только журнал приема и сдачи дежурств.
Единственной пользой от этого журнала было то, что мы нашли в нем
домашние адреса полицейских Переса и Гомеса, а также ночного сторожа
Альберто Вердуго. Из этого мы заключили, что никаких иных правительственных
сил в городе нет, и мы обладаем над ними более чем двойным превосходством в
силах. Капитан уже хотел приказать идти по домам и брать полицию, пока она
спит, но тут в полицейский участок вошел ночной сторож с фонарем и
бейсбольной битой в руках. Это было все его вооружение. Увидев нас, то есть
семерых вооруженных до зубов людей в маскировочной униформе с красными
звездами на беретах и кепи, он ничуть не испугался и даже, как нам
показалось, не удивился:
- А-а-а! Вот вы и пришли! Вы, должно быть, от Че Гевары? Ой, забыл, ведь
Че убили... Значит, вы от Фиделя! Это очень хорошо! У нас давно пора
установить какую-нибудь власть... Стало быть, вы эти самые, партизаны? Давно
у нас их не было. Лет эдак... сорок, а может, пятьдесят. Да, все пятьдесят!
Или около того... Последний партизан, которого я видел сам, был Антонио. Вы
про него, конечно, не слыхали, вы мальчики молодые, не помните. Так вот,
автоматов у него не было, зато отличный был кольт... Сам дон Хосе Лопес,
отец нынешнего президента, был тогда начальником жандармерии в нашем округе.

Его люди ловили Антонио пять лет, и что вы думаете? - старик на секунду
прервал свой словесный понос и прищурился. - Что вы думаете?
- Он удрал? - на всякий случай спросил Комиссар, ошалев от дедовского
темперамента.
- Его поймали! - радуясь тому, что мы не угадали, прохихикал этот
рамолик. - Вот так! Вешали его потом в самом Сан-Исидро, на площади, большое
уважение оказали. Его приветствовали, как Мариньо... А вы помните Мариньо?
- Это матадора? - припомнил Капитан. - А как же!
- Ты, сынок, небось был еще мальчишкой, а я тогда уже в летах был! А где
ты видел Мариньо?
- Где-где! В Сан-Исидро, конечно... - Капитан, да и все прочие, явно
уставали от словоохотливого старика.
- Ну да, я опять забыл, ведь у вас на Кубе коррида запрещена, потому что
не хватает мяса... Так вот, Антонио приветствовали, словно Мариньо, девушки
бросали в него букеты цветов, а полицейские отдавали ему честь саблями. Вот
так! - и дед Вердуго, подняв в кулаке бейсбольную биту, положил ее на плечо
и выпятил пузо.
- Конечно, если бы народу собралось побольше, его бы не решились
повесить. Но была сафра, все рубили тростник, а те, кто не был занят, очень
хотели, чтоб его повесили. Все-таки развлечение. Никто не перерубил веревку,
на которой висел Антонио! Он так и висел, пока не умер, честное слово,
сеньоры! Правда, я уже не очень помню, за что его повесили. Кое-кто говорил,
что он ограбил банк в Сан-Исидро и застрелил при этом кассира. Ну, положим,
банк он действительно ограбил, но никто сейчас не помнит, зачем он это
сделал. Не верьте тем, кто говорит, будто он просто так ограбил, как все
банки грабят. Уж я-то знаю, что он сделал это для революции. И поверьте,
сеньоры, он настоящий партизан. Ведь партизаны грабят банки, чтобы делать
революцию? Верно? А вы скоро сделаете революцию?
- Хватит! - утомленный Капитан произнес это резко. - Веди нас к Пересу!
Старик, услышав в голосе Капитана стальные нотки, заткнул свой фонтан и
беспрекословно повел нас по пустынным улицам к дому, где на законных
основаниях дрых старший полицейский Перес.
Жилище старшего полицейского оказалось грязным двухэтажным строением,
нелепо громоздившимся посреди двора, заваленного разными предметами.
Различить, что это были за предметы, было трудно, но вот споткнуться об них
и расшибиться - запросто. Кроме того, старик Вердуго вдруг стал изо всех сил
чихать и кашлять. Капитан молча показал старику на автомат, и кашель стих.
Однако свое черное дело старик уже сделал.
- Эй ты, старый осел! - услышали мы мощное контральто. - Раскхекался тут!
Хуан спит и пить с тобой, скотиной, не пойдет! Он и так нализался как
свинья!
- Сеньора, - строго сказал Капитан, - нельзя ли потише, черт побери?
Кончита возникла на пороге с фонарем в руках и внушительной скалкой.
Массивная, приземистая мулатка была похожа на самоходную бочку. Капитан
навел на толстуху автомат.
- Нам нужен ваш муж! Мы - партизаны.
- Святая Мадонна! - ахнула Кончита. - Бандиты!
- Тихо! Где твой муж?
- Да говорю же вам, - резко понизив голос, ответила сеньора Перес, - он
пьян. Спит и лыка не вяжет.
- Малыш, - приказал Капитан, - посторожи-ка этих! Остальные - за мной!
Переса мы действительно обнаружили спящим. Ни пинок в зад, ни пара оплеух
в чувство его не привели.
- А он не сдох случайно? - спросила Киска, которая стояла ближе к выходу
и не слышала сопения.
- Ну да, - хмыкнул Капитан, разглядывая бутылки, стоящие на столе. - Он
выдул бутылку рома и не меньше литра пульке. Наверняка после того, как в нем
уже было три-четыре литра выпитого на службе. С этим все ясно...
Мы вышли на крыльцо, и Капитан сказал:
- Малыш, останешься пока здесь. Посмотришь, чтобы чета Перес спокойно
провела ночь и никуда не бегала... Ты понял?
- Да, компаньеро!
- А ты, старик, отправишься с нами. Покажешь, как пройти к Гомесу.
- Вряд ли вы застанете его дома... - хихикнула Кончита. - Он скорее всего
у Сильвы... Дед Вердуго закашлялся.
- Чего кхекаешь, старый хрыч? Ты еще не сознался, что полицейский Гомес
твой внук? - съехидничала Кончита.
...Для начала мы все-таки решили заглянуть к Гомесу домой, тем более, что
это было совсем неподалеку. У небольшого дома под вполне приличной
черепичной крышей дед Вердуго опять раскашлялся. По знаку Капитана мы заняли
вокруг дома боевые позиции, а Капитан приказал сторожу:
- Стучи в дверь и скажи, что это ты, пусть откроют! Дед постучал своей
бейсбольной битой по двери.
- Линда, открой, я по делу! Скажи, Марсиаль дома?
- Да нету его... Где ж ему дома быть? Он в полиции, дежурит, - отозвался
старческий женский голос.

- Нету его в полиции! - сказал дед, опасливо поглядывая на автомат
Капитана. - Открой...
- Да к Сильве он ушел, дедушка, - наябедничал девичий голосок, - там и
ищи...
- Где это? - спросил Комиссар. Дед безмолвно указал битой в проулок.
Дом Сильвы мы обнаружили быстро. На сей раз деда оставили под охраной
Киски на дальних подступах к цели, чтобы он там кашлял и чихал в свое
удовольствие.
- Они на чердаке, - Капитан прислушался к приглушенной возне и смешкам.
Телесериал, видимо, закончился, и над городом стояла почти идеальная тишина.
По приставной лестнице мы бесшумно влезли на чердак, и мощный
аккумуляторный фонарь, который держал Пушка, осветил весьма любопытную
картину. На старинном пружинном диване, в чем мать родила, лежали двое: он и
она. По полу были разбросаны различные предметы дамского туалета и
полицейского обмундирования. Портупея с "кольтом" 45-го калибра висела на
крюке, вбитом в коньковый брус.
- Каррахо! - зарычал Гомес, но вовремя увидел нацеленные на него стволы.
Девица ошалело выкатила глаза. Она так напугалась, что даже завизжать не
могла и тем избавила нас от лишних хлопот.
- Тихо! - Комиссар поднес палец ко рту и снял с крюка кобуру с "кольтом"
Гомеса. - Мы партизаны, юноша. Прошу вас, не надо резких движений...
- Правда? - спросил Марсиаль, удивленно вытаращив глаза. - Откуда ж вы
взялись?
- А что, министр безопасности вам циркуляр не присылал? - саркастически
осклабился Капитан.
Сильва, закрыв все, что могла, руками и ногами, сжалась в комочек на
уголке дивана.
- Одеться-то можно? - проворчал Гомес. Он не очень понимал, что
произошло, и смотрелся круглым идиотом. Я, честно сказать, ему немного
сочувствовал. Во всяком случае, мне бы не хотелось, чтобы меня когда-нибудь
потревожили...
- Одевайтесь, - сказал Капитан, и Пушка, нагнувшись, поднял с пола штаны
Гомеса. Наскоро ощупав их и убедившись, что второго пистолета у полицейского
нет, он бросил их пленнику.
- К сожалению, отвернуться мы не можем, - извинился Комиссар, галантно
собрав экипировку Сильвы. - Сами понимаете, это необходимость...
- Парни, - подтягивая штаны, спросил Марсиаль, - это точно не розыгрыш?
- Нет, - сказал Капитан.
- Значит, вы и застрелить можете? - От этого вопроса даже Капитан
улыбнулся.
- Сколько тебе лет, малыш? - поинтересовался наш командир.
- Двадцать пять, - ответил Марсиаль, хлопая глазами. - А что?
- Если б ты на моих глазах не трахал эту стервочку, то я бы подумал, что
тебе нет десяти, - покачал головой Капитан. - Пора бы подрасти.
- Ну а что делать-то? - глупо спросил Марсиаль.
- Проводишь нас к мэру.
- Разве я против?
- Марсиаль, внучек, ты жив? - спросил дед Вердуго, когда все спустились с
чердака.
- Я военнопленный, - гордо объявил Гомес, держа руки на затылке.
Киска и Камикадзе получили задачу отвести сторожа и Сильву в полицейский
участок, где имелась камера, и дать им возможность отдохнуть до утра. После
этого нужно было привести туда же Переса с его Кончитой и бабку Линду с
сестрой Гомеса, а Пушку и Малыша прислать в распоряжение Капитана.
Они могли понадобиться при штурме мэрии.
Дом мэра находился на единственной площади Лос-Панчоса, напротив церкви,
там же находилась и мэрия.
Около запертой калитки в старинной кованой ограде Марсиаль остановился.
- Там раньше была злющая собака, - сообщил он, нажимая кнопку звонка.
Собака действительно залаяла.
- Что-то он не идет, - проворчал Гомес, - спит небось уже. А чего
сказать-то?
- Скажите, что город занят партизанами и власть перешла к революционному
комитету.
- А чего, сами сказать боитесь, да?
- Мы не хотим, чтобы он суетился. Если он услышит из твоих уст, что
власть перешла к нам, то сразу поймет, что ему не на кого больше надеяться.
- Конечно, Переса-то ведь не добудиться... Только вы зря боитесь, что он
вас застрелит. У него даже дробовика нет. А у вас у всех автоматы... Значит,
мне надо сказать, что я уже сдался? А что мне за это будет?
- В живых останешься, - пожал плечами Комиссар.
- И все? - разочарованно протянул полицейский.
- Ты и понятия не имеешь, как это много, малыш! - Капитан отечески
хлопнул Марсиаля по заднице. - Кстати, еще лучше будет, если ты скажешь, что
перешел на сторону партизан.

- Ну нет, я так не договаривался. Да меня за это с работы уволят, даже
посадить, пожалуй, могут... Нет, я человек пленный, подневольный, меня силой
заставили - и все. Переговоры - пожалуйста, а к вам - извините. Мне и так
достанется за то, что вы кольт сперли. Из жалованья вычтут, а он на базаре
полтораста песо стоит.
- А чего ж ты в долю просился? - усмехнулся Капитан.
- Так я думал, что вы партизаны по уголовной части, а у вас политика...
Нет, я лучше буду пленный. Вы должны меня арестовать и где-нибудь посадить.
Сажать лучше всего к нам в участок. Днем там в камере прохладно, а ночью
почти нет москитов. Можете и Переса туда принести, и деда Вердуго... Только
сперва пусть он пульке притащит.
Тем временем на дорожке маленького сада, окружавшего дом мэра и мэрию,
послышались шаркающие шаги, и перед калиткой, позевывая, появился лысый
толстяк в черных очках, в шортах, шлепанцах на босу ногу и голубой майке
"Адидас", туго обтягивающей пузо.
- Сеньор мэр, - торжественным голосом объявил Гомес, - честь имею
доложить, что вверенный вам город захвачен партизанами. Жертв нет, весь
личный состав полиции взят в плен, сторож Вердуго тоже. По поручению вот
этих предлагаю вам тоже сдаться.
- Разумеется, разумеется! - закивал мэр, увидев автоматы. - Но неудобно
же встречать дорогих гостей на пороге. Прошу в дом!
Мэр проводил нас в свой кабинет и достал бутылку отличного рома.
- Скажу откровенно, сеньоры, - сообщил он, наливая рюмки, - что я еще в
университете сочувствовал коммунистам. Да и сейчас я им очень сочувствую.
Знаете, я когда-то даже купил портрет Фиделя, и он висел у меня над кроватью
в кампусе. Но потом как-то отошел от борьбы. Дела, коммерция, девочки,
знаете ли... А вот сейчас увидел ваши бороды, оружие и пожалел, что не смог
идти до конца. Эх, где мои тридцать лет! Я бы непременно присоединился к
вам. А сейчас, увы, я уже стар. Мне уже сорок пять!
- Должно быть, вы собираетесь на пенсию? Кстати, а почему вас выбрали
мэром? Или у вас мэров не выбирают?
- Почему? Выбирают. Господин начальник полиции округа всегда выбирает
меня. Он, как приедет, разнесет этих пьяниц Переса и Гомеса, а потом громко
так скажет: "Этот старый Фелипе Морено опять будет мэром! Слышите вы,
свиньи!"
- После стаканчика такого рома я бы тоже предложил вашу кандидатуру, -
заметил Капитан, смакуя благородный напиток.
- Нет, после этого всегда проводились выборы, и все сто процентов голосов
отдавали за меня.
- Понятно... - хмыкнул Капитан. - Но теперь так не будет! Мы проведем в
муниципалитет истинных представителей народных масс!
- Конечно, конечно! С проклятым прошлым надо кончать, - заторопился мэр.
- Мы выберем истинных революционеров, самых лучших людей, пострадавших от
хунты. Вот, например, мой кузен Кристобаль Морено - очень революционно
настроен. В прошлом году жандармы Лопеса, эти кровавые палачи, отобрали у
него водительские права, утверждая, что он виноват в превышении скорости. Но
мы то знаем, что все это ложь, провокация против борца за свободу. О, если
бы вы знали, как мой кузен ненавидит диктатуру! Вы бы назначили его
президентом!
- Да, я бы на его месте после этого ушел в партизаны... - с весьма умело
сыгранным сочувствием кивнул Капитан.
- Конечно, он только, наверное, не успел купить автомат! - поддакнул и я,
слегка икнув. Ром уже действовал.
- Нет, - огорченно вздохнул мэр, - автоматов в этом году нигде не было в
продаже.
- До чего же этот Лопес довел страну! - возмутился Капитан. - Даже
автоматов народу не хватает!
- Да, да! - скорбно пожаловался мэр. - В прошлом месяце опять выросли
цены на французский коньяк, маринованные анчоусы, швейцарский сыр и
платиновые зубы. Страна идет к экономическому краху!
- Все это тяжело, - согласился Капитан. - Но мы все преодолеем!
- Да здравствует революция! - воскликнул мэр и поднял рюмку. Мы чокнулись
и выпили. Это была уже, по-моему, пятая рюмка. Потом снова чокнулись и снова
выпили, а потом еще, еще и еще... Подозреваю, что на душу пришлось не менее
галлона. В финале я запомнил какое-то белое облако, которое выплыло
откуда-то и окутало меня атмосферой из паров духов, пудры и крема... Вскоре
все исчезло. Впору было подумать, что я помер.
Дурацкий сон ј 1 Ричарда Брауна
Почему я считаю этот сон дурацким? Да потому, что люди редко видят во сне
то, чего они никогда не видели, и уж совсем никогда не видят то, о чем
никогда не слышали. Я имею в виду, конечно, нормальных, психически здоровых
людей. Вероятно, от чрезмерно большой дозы спиртного что-то сдвинулось у
меня в мозгах, и я временно свихнулся. Еще одно подтверждение тому: в
обычных снах отсутствуют, как правило, такие ощущения, как запах, тепло,
холод, сырость. А здесь они были, пожалуй, самыми главными.

...Я ощущал, что туго связан по рукам и ногам. Нет, это были не веревки.
Куски ткани, обмотанные вокруг моего тела, лишали меня возможности шевелить
конечностями и поворачивать голову. Лишь рот, нос и часть лба оставались
открытыми, и они чувствовали холод. Не прохладу, не ветерок, не освежающую
благодать, а злой, щиплющий мороз. Такой я ощущал лишь однажды, когда ездил
на каникулы в Канаду. Но этот был сильнее. Я видел пар, который вырывался у
меня из ноздрей при каждом выдохе.
Я ощущал, что меня куда-то везут. Характерного гула мотора не слышалось,
не чувствовалось вибрации, но что-то заставляло покачиваться то сооружение,
внутри которого я находился.
Таковы были самые первые видения, в которых не ощущалось страха или хотя
бы чего-то пугающего. Даже мороз меня не сильно беспокоил, потому что
опутывавшая меня ткань была сухой и теплой. Глаза у меня то открывались, то
закрывались, мне хотелось спать. Во сне!
Наверное, я действительно заснул во сне, потому что некоторое время
ничего не видел и не чувствовал, но это продлилось недолго. Во всяком
случае, мне так показалось.
Сначала я почуял грубое прикосновение рук, которые меня сцапали -
огромных и очень сильных, потому что они мгновенно подняли меня куда-то
вверх. Лишь тут я успел открыть глаза и заорать от страха, потому что увидел
огромное лицо с вытаращенными темными глазами и ртом, обдавшим меня
непривычно вонючим запахом дрянного табака и алкогольного перегара. Кажется,
это было женское лицо. Мне запомнились только черные слипшиеся волосы,
выбивавшиеся из-под толстого серого платка, и огромный сизый нос с большой
царапиной на правой ноздре. Дикий ужас заставлял меня орать нечто
невразумительное. Лишь где-то на уровне подсознания я понимал, что надо бы
крикнуть: "Помогите! Полиция!" - или что-то в этом роде. Но я не знал, как
произносятся эти слова, и просто орал, точнее, визжал тоненьким, поросячьим
голоском. Страшная женщина перехватила меня поудобнее, повернула, и на
какую-то секунду я увидел голубую детскую колясочку с разноцветными
шариками-погремушками, протянутыми поперек кузова, и откидным клеенчатым
пологом. Голову даю на отсечение, что колясок такой конструкции я никогда в
жизни не видел и не мог видеть. Еще перед моими глазами успело промелькнуть
чистое голубое небо и яркое, но совершенно не греющее солнце. Затем я
уткнулся лицом в жесткий мех, пахнущий нафталином и какой-то тухлятиной.
Кроме того, женщина-монстр так прижала меня к себе, что я едва не задохся. А
перед глазами все виделась голубая колясочка, теплая, уютная, привычная...
Ни одно живое существо в этот миг не было мне дороже, чем эта бездушная
вещь! Тоска по колясочке разрывала мою душу! Кто были те негодяи, что так
грубо выдернули меня оттуда?
Задохнуться я не задохнулся, но принужден был долгое время нюхать
нафталин и запах прелого меха. Я слышал гомон толпы, шум города, скрип снега
под ногами той, что куда-то меня тащила, ее сопящее дыхание. Мои нос и щеки
согрелись, зато откуда-то снизу, от ног, ощущались холод и сырость. Потом во
всех этих ощущениях настал перерыв. На какое-то время я погрузился во тьму.
Когда тьма рассеялась, я увидел много - не меньше десятка! - галдящих
людей и закашлялся от едкого табачного дыма. То, что этот дым был табачным,
а не каким-то иным, понимал тридцатипятилетний Ричард Браун. Тот младенец,
которым я был во сне, этого знать еще не мог. Тем не менее, я смотрел на мир
его глазами. Я был младенцем!
Люди, толпившиеся вокруг стола, под тусклой лампой без абажура, говорили
громко, хохотали и курили, обдавая меня дымом. А я лежал перед ними,
распеленутый, голенький, дрыгал ножками и хныкал. По большей части это были
женщины, смуглые, в черных косынках с яркими цветами на головах, с огромными
серьгами в ушах, бусами и ожерельями из металлических бляшек на шеях. На
плечах у них были серые пуховые платки. Все это опять-таки определил капрал
Браун, а младенец только таращился на непривычные предметы и повизгивал от
страха.
Женщины расступились, и к столу подошел тучный чернобородый мужчина в
черном пальто и широкополой шляпе. На его руке сиял огромный золотой
перстень-печатка с выпуклым изображением швейцарского креста или знака "+" -
этого определить точно даже взрослый Браун не мог. Он прикоснулся перстнем к
моему лбу и сказал что-то непонятное. А потом захохотал и сделал "козу", то
есть сунул мне - младенцу - два пальца под нос и сказал что-то вроде
"утю-тю-тю-тю!".
Я боялся их всех. Потому что они курили трубки, словно индианки, - это
сравнение нормального Брауна, разумеется! Потому что гоготали и говорили на
непонятном языке, которого и взрослый Браун никогда не слышал. Именно на
этом языке мужчина, видимо, он был вождем, отдал распоряжение, после
которого меня стали запеленывать. Но это были уже не мои пеленки! Я почуял
разницу кожей и, будь у меня возможность говорить, заорал бы: "Вы мошенница,
мэм! У меня были отличные, теплые и сухие байковые пеленки, а вы заменили их
какой-то сырой дерюгой, которую сто лет не сушили и не гладили утюгом!

Немедленно возвратите мне мои личные вещи или я позову полицию!" Увы, если
- Умеешь с ним обращаться? - спросил я.
- Я член Национальной стрелковой ассоциации, - сказала Мэри. - Из
"магнума" за двадцать ярдов сбиваю горлышко бутылки. У меня он, кстати,
здесь, на яхте. Но эта штука, я думаю, полезнее.
- К сожалению, если Соледад на своем катере имеет пушку и пулеметы, это
слабоватое прикрытие.
- Ну, я думаю, здесь она не осмелится применять тяжелое оружие. Все-таки
тут пост ООН.
- Не знаю, - пожал я плечами, - одна надежда, что ей каким-то образом
придет в голову, что мы нашли золото. Тогда она не станет нас топить.
Точнее, не сделает это раньше, чем перетащит все золото к себе. А что
касается этих ооновских бразильцев, то их наличие ее не остановит. У них,
по-моему, даже пулемета нет. Она из пушки разнесет их домишко в два счета,
они и проснуться не успеют.
- Я сообщила нашему старику Куперу о том, что ему следует прибыть сюда
как можно скорее, - произнесла Мэри, помолчав, - думаю, что, если он будет в
курсе дела, проблем у нас поубавится. Завтра на рассвете его гидроплан
прилетит сюда. Он уже в пути я так думаю.
- Но с ним придется делиться, верно?
- Ты же сам сказал, что семьдесят пять тонн золота наша "Дороти" не
поднимет. А Купер, если надо, пригонит сюда целый сухогруз. Он джентльмен и
не возьмет чужого - только плату за услуги.
- Пару бочек ему придется уступить, верно?
- Когда их полтораста, это немного. Сто сорок восемь прекрасно делится на
четыре части, по 37 бочек на каждого. С такими деньгами, я думаю, коммунизм
вам уже не понадобится...
Вот тут мне захотелось почесать в затылке. Тридцать семь бочек, по сорок
два слитка весом почти в двадцать два фунта каждый. Высшей пробы золото!
Если принять, что золотое содержание доллара примерно один пеннивейт - черт
его знает, какое оно на сегодняшний день! - то за тройскую унцию будет
где-то двадцать долларов, а тройский фунт - двести сорок. Значит, один
слиточек в двадцать два фунта будет стоить примерно 5280 долларов. Поскольку
в слитке меньше, округлим до 5000 ровно и умножим на 42. За одну бочечку -
двести десять тысяч. А их - тридцать семь. Можно смело считать, что семь с
половиной миллионов в кармане. Но это исходя из подсчетов, которые я делал,
не зная реальной цены на золото, а только ту, которая существовала в то
время, когда я учился в школе. А это было давно, и цена на золото наверняка
в несколько раз выше, может быть, даже в десять раз, так что на мою долю
может прийтись и семьдесят пять...
Да, тут, пожалуй, никакого коммунизма уже не нужно, даже того гонорара,
который обещали за выполнение задания на Хайди. Беспокоило только одно:
вероятно, тем людям, которые отправляли меня на Хайди, было очень нужно
установить там коммунистическую диктатуру, раз они затратили так много денег
на нашу переброску и подготовку, пообещав хорошо оплатить нашу работу.
Кстати, кому это могло понадобиться? Не на русских же мы работали в самом
деле? Тем наверняка было проще пригласить каких-нибудь кубинцев или
никарагуанцев, чем набирать янки? Китайцы тоже вряд ли хотели бы
пользоваться нашими услугами. Оставалось одно из двух: либо наше
правительство завернуло на Хайди какую-то игру с очень дальним прицелом в
политике, либо дело было еще проще, и мы работали на какую-нибудь частную
фирму с очень крупными финансовыми интересами на этом острове. В обоих
случаях мне не следовало рассчитывать на гонорар. В таких играх редко любят
платить по счету деньгами, чаще употребляют пули. Так что миллионы со дна
моря были очень вовремя. Можно было исчезнуть, приобрести новую фамилию и
заняться честной и спокойной жизнью где-нибудь подальше от всяких спецслужб,
политики и крупного бизнеса. Если при этом еще и жениться, скажем, на
Марселе, то можно обеспечить себе вполне обеспеченное и беззаботное будущее
только за счет банковских процентов. Хотя жениться можно и на Мэри. Синди
Куперы вряд ли отдадут, она исключается.
Не знаю, рассчитывала ли Мэри на повторение вчерашнего, но тем не менее
кофе она меня напоила снова. Правда, я несколько приободрился и согнал
сонливость, но мысли о сексе в ночь, когда на борту лежит несколько сот
золотых слитков, мне не шли в голову. Я не знал, какие возможности у
сеньориты Соледад, а потому готовился ко всему, начиная от примитивной атаки
на шлюпках или моторках и кончая налетом боевых пловцов или воздушным
десантом. Чтобы не задремать, следовало перемещаться по кораблю, но при этом
поменьше шляться на открытых участках палубы - это на тот случай, если у
Соледад имелся снайпер с инфракрасной оптикой. Такому парню, если он
разместился на скалах, окружающих лагуну, было бы нетрудно пристукнуть нас
обоих бесшумно. Поэтому я велел Мэри сидеть в рубке и перевести сонары в
режим ближнего наблюдения. У нее там имелся и радар, с помощью которого
можно было наблюдать за обстановкой на море и в воздухе примерно в радиусе
полусотни миль вокруг острова. Что же касается меня, то я бродил по яхте не
повторяющимися маршрутами, так что если бы какой-то мерзавец смотрел на меня
с берега, то не мог заранее угадать, где я покажусь в следующий раз. Все
наиболее уязвимые от снайперского огня участки я старался проскакивать
быстро, чтобы не давать возможности прицелиться.

Однако время шло, а никаких агрессий не предвиделось. Это расхолаживало,
заставляло посмеиваться над собой, как над мальчишкой, играющим в войну. Все
это было очень опасно, так как по опыту я знал, что настоящая опасность
появляется тогда, когда ее перестаешь ждать. Тем не менее определенная
успокоенность уже прочно поселилась во мне, и я был внутренне убежден, что
никакая Соледад тут не появится.
Я решил зайти в рубку. Мэри подремывала в кресле у пульта, чуточку гудели
экраны, не показывая ничего предосудительного.
- Ну как? - спросил я.
- Все тихо, - зевнула она и ленивенько потянулась, - она не придет, я
думаю.
- Напрасно, - хмыкнул я, - я был бы рад новой даме.
- Неужели тебе недостаточно троих? - усмехнулась Мэри.
- Мне бы вполне хватило одной, - ответил я, - но если я кого-то из вас
выберу, получится драка.
Разговор на сексуальные темы, как мне казалось, мог бы меня разогреть и в
конце концов привести к повторению вчерашнего мероприятия хотя бы с Мэри,
однако в это время с воды донесся шумный всплеск, и я, схватив автомат,
выскочил на палубу, Мэри - за мной.
Поверхность лагуны была гладкой, как стекло, только в одном месте
расходились круги. Мэри навела на это место прожектор, а я сказал:
- Рыба какая-нибудь, а может, дельфин... Но тут в овале света, созданном
лучом прожектора, сверкнули брызги, мелькнуло что-то серебристое, окруженное
каплями взметнувшейся воды, и вновь исчезло. Звук плеска был точь-в-точь,
как раньше.
- Здоровая макрель! - заметил я.
- Скорее, это сирена, - с легким трепетом в голосе пробормотала Мэри. - Я
видела женское лицо...
Тут гладь лагуны в световом пятне вновь разорвалась, и действительно, мы
увидели на поверхности женское лицо и плечи, покрытые серебристой чешуей.
- Сеньора, - спросил я, - вы, случайно, не Соледад?
- О, гринго говорит по-испански? - ответила дама из воды, сделала
несколько баттерфляйных движений и оказалась у самого борта "Дороти".
- Вам не трудно будет спустить трап, сеньор? - спросила гостья. - Это
невежливо, если кабальеро начинает задавать вопросы через порог.
Я спустился на каютную палубу и сбросил трап. Леди из лагуны, обтянутая
серебристым гидрокостюмом, элегантно уцепилась одной рукой за перекладину
веревочной лестницы, а другой сняла с ног длинные ласты. Очень ловко
вскарабкавшись на палубу, она откинула капюшон гидрокостюма и, подав мне
ласты, сказала:
- Итак, я действительно Соледад. Но я вас не знаю... Неужели мы с вами
где-то встречались?
Само собой разумеется, что я не поверил ей ни на йоту. "Скорее всего, -
подумал я, - это какая-то туристочка-нимфоманка, которой не хватило пары и
захотелось попытать счастья в соседней лагуне". О том, что в западной лагуне
стоит крейсерская яхта, и разбили лагерь какие-то туристы, я помнил.
- Так это вы были первой вице-мисс Хайди несколько лет назад? - спросил
я, приглашая серебристую сеньору подняться на верхнюю палубу.
- Вы помните? - с изумлением произнесла она. - Мне казалось, что об этом
уже забыли все на свете. Боже мой, как это было давно! Я думала, что вы
знаете меня как королеву хайдийских пиратов.
- Это, конечно, шутка? - Мы поднялись на палубу, где стояла Мэри с
автоматом на изготовку. Мой автомат беспечно болтался на ремне за спиной.
- Нет, конечно, - дама, объявившая себя Соледад, уселась в шезлонг и
вытянула свои длинные точеные ножки. Гидрокостюм, отделанный серебристыми
блестками, так и переливался на ней. Она и ухом не вела, глядя на автомат
Мэри, который с явным недоверием приглядывался к ее груди.
- Увы, я именно та Соледад, которую вы так ждете, - приятно порадовала
меня гостья, и я начал ей верить. - Прошлой ночью вы, как известно,
негостеприимно встретили некоторых моих служащих, да еще назвались именем
Анхеля Родригеса, и я поначалу очень обиделась на вас... Вы такой бяка!
И она игриво потрепала меня по щеке. Мэри стояла, опустив автомат, и явно
ничего не понимала.
- Скажите ей, чтобы она приготовила нам кофе, - произнесла Соледад -
теперь я в этом уже не сомневался.
- Мэри, - сказал я как можно вежливее, - тебе не трудно будет принести
три чашечки кофе?
- Сейчас, - Мэри, вопреки ожиданию, даже не удивилась.
- Вы симпатичный, - сказала Соледад, ослепительно улыбаясь и эффектно
отбрасывая за спину примятые капюшоном, но, несомненно, очень пышные и
густые черные волосы, - настоящий янки, хотя кто-то усиленно пытался сделать
из вас хайдийца. Вчера мне кто-то кричал, что вы партизан. Это правда?
- Да, - ответил я, не зная, хуже это будет или лучше.
- Интересно, интересно... - сказала Соледад, и ее глубокие черные глаза с
вниманием поглядели на меня. - Значит, все партизанят, борются за свержение
диктатуры проклятого Лопеса, а он катается на яхте в обществе прелестных
девочек из клана Купера? Это что, измена революции?

- Сеньора Соледад, - сказал я, - вы тоже боретесь против диктатуры
Лопеса, не так ли?
- Я борюсь только с диктатурой дель Браво, - мурлыкнула серебристая змея,
- этот негодяй очень любит лежать сверху, а я предпочитаю то же самое.
Правда, наши встречи стали теперь столь редки, что он беспрекословно мне
подчиняется. Кто-то мне говорил, что тут с вами еще и Марсела Родригес,
которую вы увели у Паскуаля Лопеса? Это правда?
- Вас верно информировали, сеньора.
- Очень симпатичная девочка, я всегда желала ей добра. Когда она стала
первой вице-мисс, я была очень обрадована. Хорхе всегда говорил: "В мире
есть только два незабываемых влагалища - твое и Марселы Родригес!" Уж в чем
в чем, а в этом Хорхе большой специалист.
Мэри принесла поднос с тремя чашками кофе и теплые сдобные булочки.
- Какая прелесть! - это Соледад произнесла по-английски сразу после того,
как надкусила булочку. - Вы это сами пекли, душечка?
- Это пек автомат, - к моему удивлению, ни ревности, ни каких-либо других
неприятных интонаций в голосе Мэри не было.
- Я видела ваше лицо по телевизору, - заметила Соледад. - Вы Мэри Грин,
инженер-конструктор, которая создала эту чудо-яхту на верфях Купера и вместе
с будущей невесткой Джерри-старшего Синди Уайт совершила переход из Фриско в
Нью-Йорк без матросов и штурманов. Первый в мире полностью
автоматизированный корабль. Я не ошибаюсь?
- Нет, - сказала Мэри и улыбнулась Соледад так, что я понял:
очаровательная пиратка ее очень заинтересовала. Соледад тоже стрельнула в
нее глазками. Я начал подумывать, что могу оказаться третьим лишним.
- Совсем недавно, - прожевав маленький кусочек булки, сказала Соледад, -
я прочла, что отношения, которые связывают вас с Синди Уайт, очень тесные и
близкие? Надеюсь, мой вопрос не слишком нескромен?
- Нет, почему же, - с легким смущением сказала Мэри, - я не собираюсь это
опровергать.
- Вы выглядите удивительно сексуальной, Мэри, - сделала Соледад очередной
комплимент, - в вас есть что-то очень обвораживающее и притягательное
одновременно для мужчин и для женщин. Это редкое сочетание. Вы, несомненно,
рождены для бисекса.
- Я этого не знала... - Мэри склонила голову набок, блеснула сережка с
синим камушком.
- Мисс Соледад, - спросил я, - ваше посещение для нас - большая честь, но
тем не менее я позволю себе нескромный вопрос: у вас нет намерений
предъявить нам какие-либо претензии по поводу того, что мы с Марселой
негостеприимно встретили "Койотов"?
- Какие могут быть претензии? - отмахнулась Соледад небрежно. - Бернардо
Сифилитик это не джентльмен. В конце концов две пули в ягодицу, которые он
получил, - это не смертельно. Парня, которого вы пристрелили, я не знала и
уверена, что от его гибели мир не перевернется. В конечном итоге он умер бы
все равно, все мы смертны. Вы верите в бессмертие души, мистер коммунист?
- Я верю в победу Мировой Революции и пролетарского интернационализма, -
пробормотал я с тревогой, потому что знал: разговор о бессмертии души
нередко затевается перед убийством тела.
- Это удобно, - кивнула Соледад, отхлебывая кофе, - но Мировая революция
будет еще не скоро. А вот хороший куш вы уже, по-моему, добыли. Верно?
Я чуть не поперхнулся. Откуда она знает?
- Милый Анхель, или Энджел, или Иван Иванович - не знаю вашего имени, -
усмехнулась пиратка, - вы, конечно, очень удивлены, но и я не меньше вашего.
Мы уже третьи сутки вытряхиваем из несчастных шведов сведения о координатах
"Санта-Фернанды", а вы совершенно случайно натыкаетесь на то, что мы
довольно давно ищем.
Тут мне стало по-настоящему страшно. Соледад пришла одна, вроде бы без
оружия, но была настолько уверена в себе, что играла с открытыми картами. Я
словно бы физически ощутил, как на моей спине перекрещиваются риски
снайперского прицела.
- И каковы же ваши предложения, мисс Соледад? - спросила Мэри, ничуть не
заботясь тем, откуда Соледад узнала про золото.
- Это деловой разговор, - одобрительно кивнула Соледад. - Конечно, если
бы на "Санта-Фернанду" наткнулись другие люди, дело обстояло бы проще. Все
было бы примерно так, как со шведами, только, конечно, мы не стали бы
оставлять каких-либо свидетелей или увозить кого-то с собой. Милях в сорока
отсюда, там, где мы утопили "Ульрику", есть замечательная Акулья отмель.
Утилизация идеальная, белые акулы работают прекрасно. Но это чисто
технические детали. В случае с вами, то есть с "Дороти", этот вариант был
неприемлем по ряду соображений. Во-первых, нам не хотелось бы проблем с
мистером Джералдом Купером-старшим. Судя по радиоперехвату с вашей яхты, он
завтра будет здесь, возможно, вместе с Джерри-младшим. Во-вторых, ваша
"Дороти" слишком хорошо оснащена и жалко было бы губить такое шикарное
судно, да еще имеющее на борту такой прекрасный подводный аппарат. Вообще я
преклоняюсь перед вашим талантом, Мэри. Как всякая глупая женщина, я
очарована вашим мастерством инженера. В-третьих, у вас на борту такой
симпатичный мужчина, как Анхель Родригес, отъявленный коммунист и партизан,
уверенно говорящий по-испански на хайдийском диалекте, но тем не менее
стопроцентный янки. Это наводит меня на мысль, что я могу стать на дороге
кое-каким политическим, точнее, псевдополитическим силам, с которыми мне,
слабой женщине, лучше не сталкиваться. Конечно, если разговор наш не
принесет конструктивных решений, положение может осложниться, но я думаю,
что в здравом смысле вам не откажешь.

- Но что же вы предлагаете конкретно? - спросила Мэри.
- Сущие пустяки. Вы должны представить меня мистеру Куперу-старшему и
дать возможность с ним переговорить.
- На какой предмет? - удивилась Мэри.
Я лично предполагал, что речь пойдет о дележе золота с "Санта-Фернанды" и
счел ее вопрос дурацким.
- Приятно побеседовать с интеллектуалом от бизнеса. - Нет, положительно,
ее зубы блестели так, что от этого блеска можно было сойти с ума. Прямо
жемчуг!
- Речь, конечно, пойдет о вашем долевом участии в разгрузке галеона? -
зевнул я, убежденный, что увижу утвердительный кивок, но ошибся. Соледад
отрицательно качнула головой.
- Ну, этот вопрос я бы могла решить сама, поскольку в настоящий момент
практически сто процентов золота мною контролируется. Я не блефую, поверьте
мне на слово. Если не верите, поглядите на вертолетную палубу...
Прием старый, но как было на него не попасться! Пока мы вели светскую
беседу с ослепительной дамой, попивая кофе на верхней палубе перед рубкой, с
кормы подошла резиновая лодка и высадила десяток очень симпатичных мальчиков
в черных комбинезонах, с закрытыми масками на лицах и вооруженных
"Калашниковыми". При любом неосторожном движении мы с Мэри превращались в
решето раньше, чем успели бы вскинуть автомат.
- Вы любите эффектные трюки, сеньора? - спросил я.
- Ужасно! - воскликнула она. - Это мой чисто женский недостаток. Люблю
странное, экстравагантное, сногсшибательное, не выношу серости и
прагматизма.
- Вероятно, в этом придется убедиться и мистеру Куперу? Вы случайно не
собираетесь взять его заложником и потребовать с него выкуп?
- Нет, это все примитивно и неинтересно. Вот это как раз был бы серый,
прагматический подход, которого я терпеть не могу. И вообще, обсуждать с
вами то, что я намерена сделать предметом беседы с Купером, преждевременно.
Скажу только, что ему ничего не грозит, а ваше посредничество будет хорошо
оплачено. Во всяком случае, вся ваша доля из груза "Санта-Фернанды" будет
сохранена.
- Это касается только Мэри, я вас правильно понял? Ведь я не знаком с
мистером Купером...
- У вас будет своя роль в этом маленьком спектакле, милый Анхель, - это
было сказано так нежно, с таким красивым поворотом головы и взглядом из-под
ресниц, что я не решился спрашивать, какую роль мне собралась отвести эта
сверкающая серебристой чешуей змея. Возможно, это была роль Первого Трупа,
но хотя разум и предполагал такую возможность, душа верить отказывалась!
- Вам не приготовить еще кофе? - спросила Мэри радушно.
- Благодарю вас, не стоит беспокоиться. Итак, вы согласны представить
меня Куперу?
- Я должна посоветоваться с Синди Уайт. Ведь это она его будущая
невестка, а я - всего лишь служащая фирмы.
- Мэри, - с легкой укоризной в голосе произнесла Соледад, - зачем вы так
жеманничаете? Я прекрасно знаю, что ваше влияние на Синди таково...
- Вы его преувеличиваете, миледи. Она вчера ночью, когда мы с Энджелом
остались наедине, устроила мне скандал.
- Она ревнует вас к нему? Или его - к вам? - с азартом старой сплетницы
загорелась Соледад.
- Она самоутвердилась вчера, сумев выжать из Энджела остатки лимонного
сока... - усмехнулась Мэри. - Так что, думаю, она будет иметь собственное
мнение.
- Как у вас тут все интересно! - сказала Соледад. - Покажите мне вашу
яхту. Да оставьте вы ваши ужасные автоматы, никто их не украдет...
Поскольку черные фигуры никуда не исчезли, я счел за лучшее положить свой
"узи" на стул, Мэри сделала то же самое.
Соледад легким движением распахнула "молнию" гидрокостюма и, словно змея,
выползающая из старой кожи, выскользнула из него, оставшись в апельсинового
цвета купальнике.
- Уф-ф, - сказала она, - терпеть не могу резины! У вас где-нибудь можно
принять душ?
- Мы вас проводим, - гостеприимно предложила Мэри, взяв суперпиратку под
ручку. Я поплелся за ними мимо не шелохнувшихся черных роботов. Впрочем, они
при внешнем спокойствии явно внимательно наблюдали за нами. Когда мы
спустились на каютную палубу, то в коридоре уже стоял один такой верзила, а
едва мы отошли от тамбура на несколько шагов, как следом за нами спустился
еще один.
- Вот это, значит, золото? - спросила Соледад, оглядывая штабель из
слитков, который мы с Марселой днем выложили в коридоре. - Не впечатляет...
Груда металлических кирпичей, и все. Даже не верится, что из этого делают
ожерелья, диадемы, перстни, обрамляют этим бриллианты... Ради этого люди
совершают ужасные злодейства? Не понимаю!
- Но, по-моему, вы собираетесь у нас его реквизировать, - заметил я.

- Кто вам это сказал? - улыбнулась Соледад. - Это мое золото, а у самой
себя я ничего реквизировать не могу. Вот если мистер Джералд-старший
окажется умным человеком, я подарю вам и это золото, и то, что еще лежит на
дне моря. Я ужасно люблю делать дорогие подарки. Но самый дорогой подарок,
который, надеюсь, мне позволят сделать обстоятельства, будет поистине
бесценным. Я подарю вам жизнь.
- Да, - вздохнул я, - получить такой подарок от вас было бы очень
неплохо!
- Будьте умницей и надейтесь на лучшее! - жемчужные зубки Соледад еще раз
блеснули в лучах осветительного плафона. - Так где здесь душ?
- Пожалуйста, - Мэри отворила дверь одной из пустых кают и зажгла свет в
душе.
- Вы не поможете мне, Мэри? - сказала Соледад, и в глазах стриженой
медведицы загорелся плотоядный огонек. Они закрылись в душе, а я остался в
коридоре рядом с двумя автоматчиками в черном, по цвету и фигурам неприятно
напоминающими чертей.
- Не двигаться! - сказал один из них, когда я сделал шаг от двери. -
Стойте на месте, сеньор, или сядьте на корточки.
- Можно подумать, что у меня в плавках спрятан пулемет! - проворчал я,
присаживаясь у двери.
- У нас инструкция, сеньор.
- Господи, скажи на милость, какие строгости! - Тем не менее спорить с
этими черными чудовищами я не стал. В плавках у меня не было пулемета, а то,
что там имелось, применить против коммандос Соледад было невозможно.
Детины молчали, я помалкивал, рассеянно глядя на золотые чушки и мокрые
следы пяток на полу коридора. Дамы все не выходили, хотя за то время, что
они провели в душе, можно было протереть до дыр всю кожу и кое-где добраться
до костей. Наконец, они выбрались оттуда. Точнее, выплыли, ибо движения их
были ленивые, словно это были две отварные сосиски. Смотрели они друг на
друга так, будто новобрачные после первой ночи.
- Чудесно! - объявила пиратка. - Я словно заново родилась, очистилась от
грехов... Я восхищена, Мэри-и...
Волосы Соледад, подсушенные феном, стали еще пышнее и образовали некое
облако, на фоне которого ее смуглое лицо оттенялось очень ярко. Глаза у нее
блестели, словно туда закапали эфедрин. Мэри, эта чертова медведица, тоже
сияла, словно незатертый дайм. Охранники Соледад не шелохнулись - видать, к
чудесам они привыкли.
- Анхель, - произнесла Соледад по-испански, - как мы с ней смотримся?
Неплохо, верно?
- Похоже, вам нравится быть женщиной в квадрате? - ответил я вопросом.
- Мне нравится быть свободной, - усмехнулась она, - а уж кем я себя лучше
чувствую - женщиной в квадрате, просто женщиной или мужчиной - это зависит
от настроения. А теперь я хотела бы видеть Синди и Марселу. Где их каюты?
- Вот здесь Синди, а тут Марсела, - указала Мэри, - только Марселу пусть
лучше разбудит Энджел, - у нее там оружие...
- Какой вы милитарист, Энджел, - погрозила мне пальчиком Соледад, -
вооружили всех девушек, наверно, для того, чтобы отбиваться от меня. А я
ведь, правда, не страшная?
Синди вышла из каюты сама, она, как видно, не спала и подслушивала.
- Здравствуйте, - сказала она, разглядывая Соледад с явным восхищением и
завистью, - значит, это вас так боялся Энджел?
- Это его Марсела напугала, - Соледад легонько провела ладонью по плечу
Синди, - а так, вы видите, у меня нет ни рогов, ни клыков... ладно, пусть
Энджел будит Марселу, а мы пойдем в носовой салон и побеседуем там втроем.
Вся троица удалилась, а я постучал в дверь каюты.
- Марсела! Вставай, пора на вахту.
Минут пять я так стучал, наконец послышалась возня и открылась дверь, из
которой высунулась совершенно голая и заспанная креолка.
- Иди ко мне, - пригласила она. - А потом - на вахту.
- Сейчас не до этого, - сказал я, указывая ей на черных автоматчиков, -
не видишь - у нас гости.
- Ой, а я не одета! - пробормотала она, начиная просыпаться. - Это чего,
Соледад, что ли?
- Да нет, это ее мальчики. А сама она в салоне, с Мэри и Синди.
Марсела ушла в душ, потом вышла оттуда уже в купальнике и шлепанцах. Мы
пошли с ней в салон, охранники следовали за нами.
В салоне три сладкоежки сидели за коктейлем и сливочным мороженым с
персиковым муссом, еще две порции ожидали нас.
- Марселочка, деточка моя, - всплеснула руками Соледад, - как ты выросла!
Сколько же мы с тобой не виделись?
- Не помню, - ответила Марсела без излишнего восторга, - кажется, год, не
больше. Тебе сделать такой же комплимент?
- Да, я забыла, что ты уже вышла из возраста, когда женщина взрослеет...
- невозмутимо отпарировала Соледад. - Но - скажу тебе по секрету! -
стариться мы начнем еще очень не скоро. Я очень рада тебя видеть, ей-Богу.

Ты помнишь, как мы вдвоем ублажали дель Браво? О, Хорхе, какой он выдумщик!
- Распутник он, - проворчала Марсела, смущенно отворачиваясь от меня, -
на том свете его за это поджарят черти.
- Магдалина грешила крепче нашего и ничего - вошла в Царствие Небесное, -
несколько небрежно обмахнув себя ладошкой, что изображало крестное знамение,
произнесла Соледад. - А ты тогда была такая наивненькая, такая деточка - у
меня прямо слезы наворачивались! Помнишь, ты спросила Хорхе, как он намерен
одновременно иметь нас двоих? Ха-ха-ха! А он ответил: "У меня же две руки,
крошка!" Правда, было весело?!
Марсела, видимо, ничего веселого не находила. Впрочем, возможно, в то
время, как они забавляли Хорхе дель Браво, ей это тоже казалось веселым, а
вот то, что Соледад вспоминала об этом веселье в моем присутствии, ее не
порадовало. Девиц она не стеснялась, так как все фразы Соледад выпалила
по-испански.
- Не бойся ты, пузанчик! - Соледад игриво глянула в глаза Марселе. - Чего
ты стесняешься? Все же знают, что мы с тобой дипломированные шлюхи, шлюхи
высшего ранга, для самых высоких чинов. Я думаю, что Анхель ничуть не
ревнует к дель Браво, верно, малыш?
- Это была капиталистическая эксплуатация, - сказал я, в очередной раз
укрывшись за "железным занавесом" марксизма, - проклятый эксплуататор дель
Браво - буржуй, пусть он стесняется! А ты, Марсела, эксплуатируемый
элемент...
Дальше я уже позабыл, но мне помогла Соледад.
- Вот, видишь, Марсельчик, мы с тобой - эксплуатируемые элементы.
Потаскун дель Браво присваивал себе нашу прибавочную стоимость и не платил
за амортизацию наших инструментов, а еще и являлся их собственником.
- Все это болтовня, - проворчала Марсела, - ты ведь здесь не для того,
чтобы заниматься воспоминаниями. Ради этого не приводят с собой целую банду.
- Ну, одно другому не мешает! - вновь ослепила всех улыбкой Соледад. -
Конечно, я здесь в первую очередь по делу, но раз уж ты здесь, почему бы не
вспомнить то, что нас объединяло?
- Это ты про Хорхе? - осклабилась Марсела. - То, что мы одновременно
лежали с ним в постели, и он одной рукой чесал тебя, а другой - меня?
- Конечно, - повела плечиками Соледад, - я уж не говорю о том, как
приятно было смотреть на то, как его задница качалась у тебя между ног. Я
так загоралась от этого зрелища, что, когда он добирался до меня, была уже
наполовину готова... А тебе нравилось смотреть на то, как он меня имеет?
Признайся, малышка, ведь это было так! А как мы играли на дудочке, ты
помнишь? Восторг!
- Фу... - скорчила гримасу Марсела. - Я же ем мороженое. Не порти мне
аппетит. Иначе я тоже начну вспоминать кое-что.
- Так это же будет прекрасно! А ты взгляни на Анхеля, который смотрит на
меня глазами бычка, он наверняка не прочь послушать еще, верно?
- Особенно про то, как дель Браво приговаривал тебя к посажению на кол...
- хмыкнула Марсела.
- Послушайте, - вмешалась Мэри, - что вы там лопочете? Мы с Синди сидим,
как дуры, и ничего из вашей болтовни не понимаем.
- Мы с Марселой вспоминаем одного общего знакомого, - пояснила Соледад, -
вы, конечно, слышали о Хорхе дель Браво? Так вот, мы обе безумно рады нашей
встрече. Знаете, я просто счастлива, что попала в такую компанию. До
рассвета еще порядочно и можно устроить сказочную ночь... Энджел,
разумеется, вне игры - он вот-вот заснет. Хотя именно он мне сейчас
пригодился бы, ибо вы все уже испытали его в деле, я не ошибаюсь?
- Вы же только что сказали, что я смотрю на вас глазами бычка? Или
по-английски вы предпочитаете говорить другое?
- Ну... - прищурилась Соледад. - В глазах у вас, возможно, и есть что-то
бычье, а вот в плавках я этого разглядеть не могу. Мы уже полчаса говорим на
такие темы, что у любого нормального мужчины все уже было бы заметно. А вы -
увы. Наверно, перетрудились, таская золото. Я сегодня видела, как вы с
Марселой переносили слитки. Отличная оптика!
- Вы смотрели со скал, окружающих лагуну? - спросил я.
- Конечно, - кивнула Соледад, - вы нас так напугали, когда к вам подошел
гран-кальмарский сторожевик... "Ну, - думалось, - все труды прахом! Ни за
что утопили шведов, пропустили их через весьма серьезные процедуры, а
какие-то проказники обнаружили золотишко буквально под нашим носом, да еще и
умудрились его профукать!" И только тогда, когда сторожевик ушел, я
успокоилась...
- Кстати, - спросил я довольно беззаботным тоном, - а что вы сделали со
шведами?
- О, это интересный вопрос, - хитренько прищурилась Соледад, - ручаюсь,
что вам хочется знать, не повторю ли я этого с вами? Могу сразу сказать -
нет. Я очень редко повторяюсь, а садизм - это искусство, требующее не
меньшей импровизации, чем нормальный секс. Но если вас очень интересует, как
я обошлась со шведами, то я вам покажу одну кассету. Я ее прихватила
специально для вас!

Соледад звонко, будто кастаньетой, щелкнула пальцами, и одна из черных
фигур, стоявших у дверей салона, приблизилась к столу.
- Заряди вчерашнюю съемку и включи видеомагнитофон.
Чудовище только кивнуло и, вытащив видеокассету из нагрудного кармана,
втолкнуло ее в приемник видеомагнитофона.
Засветился экран, и мы увидела раздетого догола светловолосого мужчину,
привязанного за руки и за ноги к двум стульям, на которых восседали два
черных охранника. Соледад, одетая в какой-то карнавальный костюм с
блестками, с диадемой в волосах, водила по спине мужчины тоненькой кисточкой
и, похоже, что-то рисовала. Несчастный выл, дергался, но на это Соледад
только мило улыбалась.
- Это я на нем рисую цветочки, - пояснила Соледад, - концентрированной
серной кислотой... Вот, посмотрите, не правда ли, симпатичный орнамент?
Плечи, лопатки, бока, ягодицы бедняги были проедены кислотой в тех
местах, где прошлась кисть, и эти узоры были действительно похожи на
тюльпаны, гвоздики, ромашки, розы и еще какие-то цветочки, названий которых
я не помнил.
Кадр сменился. Сразу же послышался дикий крик женщины, она была распята в
позе св. Андрея, но не на кресте, а на столе, так что был хорошо виден вход
во влагалище, куда одетая в хирургическую перчатку рука Соледад вставила
большую розовую сосиску, а затем выпустила к сосиске огромную серую крысу
размером с небольшого кота...
- Не правда ли, оригинально? - явно напросилась на комплимент Соледад,
подкручивая регулятор звука на пульте дистанционного управления, чтобы
истерика пытуемой не заглушала ее слов.
- Ну ты чудовище! - поежилась Марсела. На следующей картинке мы увидели
мужчину лет пятидесяти, которого, подвесив за руки и за ноги, поднимали на
блоке к потолку какого-то невысокого помещения. К мошонке несчастного был
привязан тросик, а к тросику - солидных размеров гиря.
- Вот это сам профессор Бьернсон, - представила свою жертву Соледад, - к
сожалению, на этой пленке не записано, как я его насиловала в задний проход
резиновым членом - умопомрачительные ощущения! Мэри, вы, кстати, пользуетесь
трусами, когда трахаете Синди?
Я начал уставать. К изнасилованию - а оно могло последовать в любое время
- мне как-то не было случая морально подготовиться, и если к смерти или
нормальным пыткам, без всех этих бабских выкрутасов, я был более-менее
готов, еще прыгая с парашютом на Хайди, то к перспективе оказаться женщиной
для женщины я был не готов совершенно. Любоваться мучениями шведов, которые,
вероятно, понятия не имели о реальном местонахождении галеона, мне
удовольствия не доставляло, а пистолета или автомата, чтобы застрелить эту
гнусную извращенку, у меня не было. Впрочем, ее личико было столь
симпатично, а кожа такая нежная и гладкая, что даже при наличии оружия я не
сумел бы этого сделать.
Поэтому я сделал вид, что задремал, во всяком случае, закрыл глаза и не
стал смотреть на пытки, довольствуясь лишь визгом и стонами пытуемых,
которые были все-таки слышны, несмотря на то, что Соледад приглушила звук.
- Вам не интересно? - с сожалением спросила Соледад. Тон у нее был такой,
какой бывает у хозяйки, обескураженной тем, что ее любимое блюдо едят через
силу.
- А? - спросил я, имитируя пробуждение. - Нет-нет, спасибо, все было
очень вкусно!
Все четыре дамы дружно хихикнули, хотя, видимо, показ пыток мало
воодушевлял Синди, Мэри и Марселу. Тем не менее мой трюк разрядил
обстановку.
- Вы позволите мне пойти поспать? - спросил я у Соледад, вполне
натурально зевая.
- Позволю, - улыбнулась Соледад. - Но утречком я вас навещу.
Зачем она меня навестит, она не сказала. Можно было думать что угодно. С
одной стороны, это могло означать любовную встречу, с другой - какую-нибудь
садистскую штучку, с третьей - вообще отправление на тот свет. Но я,
поскольку действительно вымотался, то с благодарностью принял разрешение. Я
пошел к двери, за мной было встала из-за стола и Марсела, но Соледад
остановила ее:
- Марселочка, радость моя, посиди со мной еще! Я ведь так давно тебя не
видела.
Охранник проводил меня до двери каюты, не приближаясь, впрочем, на
дистанцию рукопашного боя. Не сомневаюсь, что, если бы я попытался прыгнуть
за борт, чтобы поплыть на ооновский пост, или пошел бы не в ту каюту, он
открыл бы огонь без предупреждения. Каюта, где в прошлую ночь я приобретал
Марселу, была соответствующим образом подготовлена. Ни автоматов, ни
пистолетов, ни гранат, никакого иного оружия в ней не оставили. Даже
сюрикены забрали. Кроме того, наглухо завинтили иллюминатор снаружи, а на
палубе выставили в качестве часового одного из черных. Я его, конечно, не
видел, но то, что он там стоял, чувствовалось по дыханию и по скрипу палубы.

И в коридоре охранник тоже остался. Поэтому в постель я лег с легким
сердцем, убежденный, что до утра, во всяком случае, доживу. Если человека
собираются вскорости убить, то не приставляют к нему усиленную охрану.
Джералд Купер-старший
Спал я спокойно. Хотя утром после пробуждения моя убежденность в том, что
я доживу до утра, показалась мне весьма наивной. Например, Соледад могла
прийти в голову идея подложить мне в каюту жарараку, ядовитого паука,
воткнуть мне в зад иголку с кураре или еще какой-нибудь дрянью. Тем не
менее, помолившись Господу Богу за то, что он позволил мне прожить до утра,
я понял, что нахожусь под арестом, хотя и в весьма комфортабельной камере с
ванной, душем и ватерклозетом. Дверь каюты была заперта снаружи, иллюминатор
- тоже. Когда я постучал в дверь, охранник ответил дипломатично:
- В восемь утра сеньора Соледад принесет вам завтрак.
Поскольку электронные часики над дверью каюты показывали 7.45, я понял,
что голодать мне недолго, и улегся на постель.
Ровно в восемь охранник отпер дверь и впустил Соледад. Королева пиратов
играла очередной спектакль. Она нарядилась в костюм горничной - вероятно, он
имелся в ее гардеробе и был принесен на "Дороти" специально для этого
случая. Итак, она явилась в коричневом платье с плиссированной юбкой, в
белом кружевном фартучке, черных сетчатых чулках, лакированных туфлях и
опять-таки кружевной наколкой на прическе. В руках у нее был поднос, на
котором стоял стакан апельсинового сока, омлет с беконом, чашка кофе и
вполне прилично изготовленные тосты.
- Доброе утро, сэр! - сделала она профессиональную улыбку. - Ваш завтрак,
сэр.
- Вы сегодня прекрасно выглядите, Соледад, - сказал я так, будто был, по
меньшей мере, Полем Гетти.
- Благодарю вас, сэр, - Соледад чуть присела в реверансе, а затем
поставила завтрак на стол и, сделав шаг назад, застыла у двери.
- У вас не будет никаких приказаний, сэр? - спросила она, опуская свои
лукавые глазки.
- Нет, нет, спасибо, Соледад, вы свободны... - произнес я ту партию,
которую считал наиболее логичной.
- Ну вот! - обиженно проворчала Соледад, выходя из образа. - Я так не
играю. Вы, Энджел, должны были хотя бы ущипнуть меня за попку. Неужели
старый миллионер, которого вы изображаете, просто так отпустил бы
симпатичную, смазливую горняшку? Во всех фильмах они только и делают, что
пристают к горничным. А вначале вы сыграли хорошо! Я думала вас удивить, а
вы сразу все поняли. Я уже думала, что вы будете хорошо подыгрывать, а тут -
бац! Ошибка.
- Ну, хорошо, - сказал я, - давайте играть дальше. Как я должен вас
ущипнуть?
- Я лишаю вас этого удовольствия, - строго сказала Соледад. - Вы сказали,
что я свободна, и теперь я ушла.
- Вы еще не ушли, - возразил я, - предположим, что я вернул вас от двери.
- Хорошо, - прищуривая один глаз, будто что-то прикидывая в уме,
согласилась Соледад. - Итак, я иду к двери...
Она повернулась и зацокала каблучками к двери.
- Постойте, Соледад, - сказал я, - вернитесь-ка на минутку.
- Слушаю вас, сэр? - "горничная" подошла к кровати.
- Принесите мне, пожалуйста, утренние газеты! Через пятнадцать минут я
вас жду, - когда Соледад повернулась, я отвесил ей легонький шлепочек по
мягкому заду.
- О, сэр! - хихикнула Соледад. - Я и так буду торопиться!
Тем не менее она торопливо вышла в коридор. Я тут же принялся за завтрак
и, поскольку был вполне голоден, съел его очень быстро. Через четырнадцать
минут завтрак был съеден, а еще через тридцать секунд явилась Соледад с
газетами.
- Ваши газеты, сэр: "Нью-Йорк таймс", "Вашингтон пост", "Крисчен сайенс
монитор".
Я развернул газету и удивился: "Нью-Йорк таймс" и обе остальные были от
сегодняшнего числа...
- Послушайте, Соледад, - спросил я с удивлением. - Это же сегодняшние
газеты?
- Завтрашние еще не поступали, сэр, - совершенно серьезно ответила она.
- В том-то и дело, что я не знаю, откуда вы берете "Нью-Йорк тайме"
здесь, на этом островке?
- Они получены по телефаксу, сэр, - по-прежнему играя, ответила Соледад,
- у Мэри и Синди есть телефакс, который через спутник может принять любую
газету.
- О'кей, - сказал я, - но что дальше делают миллионеры с горничными - я
ей-Богу не знаю! По-моему, если я достаточно старый миллионер, то свежие
новости должны меня интересовать намного больше, чем молоденькие горничные.
- Хм... - задумалась Соледад. - А кто вам сказал, что вы старый
миллионер?

- Вы сами.
- Действительно... - вспомнила она. - Ну, а если вы не очень старый?
Скажем так, лет пятидесяти?
- Все равно, - вздохнул я, - я еще не знаю, доживу ли до обеда, а как
поведу себя в пятьдесят лет, мне трудно представить.
- Если вы будете кривляться и валять дурака, то не доживете даже до
ланча, - пригрозила Соледад, - неужели вам непонятны мои желания?
- Ваши желания и ваши намерения, - проворчал я, - могут быть самыми
непредсказуемыми. Вот я съел ваш завтрак, а сам думаю: не подмешала ли мне
мисс Соледад какой-нибудь медленно действующей дряни, от которой я буду
загибаться в течение трех суток, визжать от болей, блевать и истекать
дерьмом? Или наоборот, вы устроите мне колоссальный запор, а потом явитесь в
халате медсестры и будете ставить мне клизму. А может быть, вам захочется
лечить меня инъекциями и вы будете всаживать мне в зад уколы - от вас можно
ждать всего!
- А у вас богатая фантазия, мистер Родригес! - усмехнулась Соледад. - Это
поднимает вас в моих глазах. Вы говорите о непредсказуемости, как о чем-то
дурном, но ведь именно в ней-то и заключается вся прелесть! Конечно, проще
всего было прийти сюда в купальнике, сделать несколько стриптизных па, снять
верхнюю часть, потом, извиваясь, выскользнуть из нижней, еще чуть-чуть
повертеть задом и после этого сесть на вас верхом... Но это так пресно, так
пошло и самое главное - скучно. Секс должен быть театрален, в нем должна
быть какая-то экзотика, игра, немного гротеска и баловства, немного страха,
пародии, иронии - именно тогда это не просто случка самца и самки, а
наслаждение для интеллектуала.
- Особенно для меня, - сказал я, хмыкнув, - никогда не относил себя к
интеллектуалам.
- И тем не менее, - настойчиво заявила Соледад, - хотя вы, как и я,
строго говоря, не можете считаться интеллектуалом, ощущать им себя хотя бы
чуть-чуть очень приятно. Воображать, фантазировать, перевоплощаться,
обретать иной облик - разве это не удовольствие?
- В вас погибает актриса, - сказал я вполне серьезно, - вам надо бросать
ваш бизнес и ехать в Голливуд.
- Шлюх там и без меня достаточно, - безжалостно отмахнулась Соледад, - но
самое главное - они играют за деньги, а я - просто так, ради удовольствия.
Это ведь просто понять, не так ли?
- Вообще-то, да, - ответил я, - но если, получая удовольствие, еще и
деньги получать - это, по-моему, совсем хорошо.
- Нет, - мотнула головой Соледад, - работа, за которую тебе платят, не
может быть удовольствием. В этом случае над тобой всегда висит принуждение:
не сделаешь - не заплатят. Это все равно, что плетка надсмотрщика на
плантации. А вот если той же самой плеткой тебя секут по твоему желанию -
это больно, но приятно.
- А я думал, вы - садистка, - сказал я недоверчиво.
- Садомазохизм - единый комплекс...
- И где вы только всего нахватались? - спросил я. - Ощущение, что вы по
крайней мере "пи-эйч-ди".
- Это просто жизненный опыт плюс чтение на досуге.
Она сидела на моей кровати, всего на расстоянии вытянутой руки, но мне
было страшно дотронуться до нее. И не протянуть к ней руку было страшно
тоже. Это противостояние внутри длилось очень долго, пока ее язык продолжал
ошарашивать меня парадоксами и философствованиями. Наконец она грустно
сказала:
- Вы соблазнили меня на болтовню и отвлекли от того, зачем я пришла сюда.
Это вам дорого обойдется!
Мне стало страшно, я очень хотел дожить хотя бы до ланча. Я схватил чашку
из-под кофе и с силой хватил ее об пол так, что осколки брызнули в стороны.
- Какая вы неловкая, Соледад! - взревел я голосом пятидесятилетнего
миллионера. - Немедленно соберите осколки!
Соледад с интересом поглядела на меня, на лице ее натуральный испуг
быстро сменился притворным, и она залепетала:
- Простите, сэр, я такая дура, сэр, я сейчас же все уберу, сэр!
После этого она нагнулась и принялась собирать в ладошку маленькие
осколочки тонкого фарфора. При этом задний край юбки чуть вздернулся, попка
элегантно обозначилась под плиссировкой, к тому же из-под юбки стали видны
розовые шелковые панталоны...
Все страхи и сомнения провалились, я выпрыгнул из-под простыни и,
подскочив к соблазнительно нагнувшейся Соледад, обеими руками забрался под
юбку...
- О, сэр, - пробормотала она, - эта работа не оговорена в контракте... Не
кажется ли вам, что вы слишком многого хотите от бедной девушки?
- Будьте покойны, Соледад, - низким голосом сладострастника не первой
свежести прогудел я, спуская ей панталоны до колен, - ваша услуга будет
хорошо, очень хорошо оплачена...
- Господи, прости мне прегрешение это! - простонала Соледад, упираясь
руками в край кровати. - Нет! Нет, не надо, не надо, сэр! Ай!

Последнее было сказано в тот самый момент, который мне больше всего
нравился. Влажные и мягкие, большие и нежные ягодицы Соледад прижались к
моему животу, а пенис, чуть-чуть сдавленный ее пышными ляжками, просунувшись
между ног Соледад, нырнул в нее снизу вверх...
- Браво! - объявила Соледад, переставая играть горничную. - Великолепно!
Работайте, сэр!..
Теперь их было четыре, и все они находились на одном, весьма ограниченном
пространстве - яхте "Дороти". А я был один-одинешенек, если не считать этих
роботов-охранников. Конечно, каждый из них был мужчиной, живым человеком и,
вероятно, мог бы не хуже меня справиться с ублажением своей хозяйки, если бы
та отдала такой приказ. Вероятно, с не меньшим успехом пошли бы у них дела и
с Мэри, и с Синди, и с Марселой, но тоже только в том случае, если бы им
приказали. Возможно, эти вооруженные рабы даже подглядывали за нами через
какую-нибудь дырку. Скорее всего наверняка подглядывали, потому что должны
были обеспечивать безопасность своей госпожи и спасти ее в том случае, если
бы мне пришла в голову фантазия ее придушить. Но до того момента, пока ей не
приспичило бы позвать их на помощь, - они не тронулись бы с места.
- Спасибо, - сказала Соледад, подтягивая панталоны и поправляя платье, -
все было очень вкусно! Теперь я в равном положении со всеми прочими. А ты,
дружок, надеюсь, доживешь до обеда. Правда, пока я переоденусь, чтобы
встретить мистера Джералда Купера, ты посидишь здесь. Позвольте мне забрать
посуду, сэр?
- Да, да... - рассеянно ответил я.
Она забрала поднос с уцелевшей посудой и осколками чашки, столь
неожиданно послужившей нашему сближению. Впрочем, над ее заявлением
относительно того, что я доживу до обеда, следовало хорошенько подумать.
Сказано было тоном, который не выражал ничего. Одинаковая вероятность была и
в том, что это означало: ты доживешь по крайней мере до обеда, и в том, что
это значило, что я доживу только до обеда. Сами понимаете, это существенная
разница.
Итак, я стал обладателем четвертой женщины и с ужасом ожидал, как будут
развиваться события дальше. Воспользовавшись тем, что в этой тюрьме можно
было валяться на кровати в любое время, я разлегся на постели и принюхался.
Пахло здесь как-то по-иному, совсем не так, как до прихода Соледад. Впрочем,
и прежний запах - Марселин из каюты не выветривался, несмотря на то, что
работал кондиционер. Наложившись один на другой, эти запахи создали какой-то
симпатичный букет, и я подумал, что было бы неплохо, если бы все женщины
нашли между собой путь к подобному мирному сосуществованию, которое
установилось между запахами.
Тем временем снаружи, с вольного воздуха, донесся сперва легкий рокот,
потом все нарастающий гул. Сомнений не было - это прибыл самолет мистера
Джералда Купера.
Щелкнул замок, и вновь появилась Соледад. Теперь на ней было
темно-оранжевое легкое платье с глубоким вырезом, открывавшим крестик на
золотой цепочке, массивные серьги с зелеными камнями, браслет, перстень,
золотистого оттенка туфли... обручальное кольцо. Под мышкой она принесла
пакет, а в руках держала какие-то коробки.
- Так! - объявила она тоном, не допускающим возражений. - Быстро в душ!
Вымыться, побриться, причесаться! На все - десять минут.
Не знаю почему, но я бросился выполнять это приказание с такой
поспешностью, будто его отдала не Соледад, а сержант-майор Гриве, с которым
мне довелось познакомиться во Вьетнаме. Кличка, которую он получил там, была
"Джек-Потрошитель", и поэтому в дальнейшем представлении он не нуждается.
- Плавки оставь там, - распорядилась Соледад через дверь.
Ополоснувшись и смахнув бритвой подросшую щетину, я вылез из ванны в
первозданном виде. На кровати виднелся уже распакованный пакет, в котором
лежала свежайшая, обернутая в целлофан нежно-зеленая рубаха, бордовый
галстук, носки под цвет рубахи и легкий белый костюм. В коробках оказались
белые ботинки, массивные черные очки, японские электронные часы на широком
металлическом браслете, изящная, штучной работы зажигалка, перстень с темным
рубином - правда, возможно, фальшивым, и, наконец, обручальное кольцо.
Взамен женских плавок мне выдали мужские, темно-синие с белыми полосками по
бокам.
- Одевайся! - приказала Соледад, и меньше чем через десять минут я
превратился в некоего преуспевающего сеньора, источник дохода которого
наверняка имеет нелады с законом.
- Чего-то не хватает, - озабоченно произнесла Соледад тоном
профессионального кинорежиссера. - Может быть, сигары?
Бесшумно появившийся из-за спины Соледад охранник подал ей эмалированный
алюминиевый футляр с крупнокалиберной сигарой типа "гаваны". Развинтив
футляр, Соледад вставила мне в рот сигару, прищурилась и, отступив на шаг,
оглядела меня еще раз.

- Лучше, но нет еще чего-то. Зубы? Вынь сигару, и покажи пасть!
Я с удовольствием ощерился. Зубы я вычистил без приказа.
- Нет, тут все нормально... - задумчиво произнесла Соледад, а затем
озаренно хлопнула себя по лбу:
- Мадонна! Усы! Ему нужны усы!
Все тот же ассистент принес коробку, в которой оказался целый набор
бутафорских усов. Соледад прикинула одни, другие, пятые, наконец,
остановилась на седьмых и несколькими точными движениями прилепила их мне
над верхней губой. Глянув в зеркало, я мог не сомневаться - оттуда на меня
глядел крупный наркобарон, который имеет длинные руки и грандиозную
мафиозную армию.
- Шляпа не нужна? - спросил охранник.
- Нет, она лишняя, - отвергла Соледад. - Все в порядке... Теперь -
инструкции, мистер Родригес. Ваше дело - многозначительно молчать и курить
сигару. Ни одного лишнего слова, иначе до обеда вам не дожить. Несколько
раз, в течение моего диалога с мистером Купером, к вам, сидящему в углу,
будут подходить мои люди, и шептать на ухо какую-нибудь чушь на испанском
языке. Ваше дело с достоинством кивать в одних случаях, а в других - подняв
два пальца вверх - указательный и средний, вот так, отрицательно качать ими
перед собой. Попробуем!
Я показал, как буду кивать и как качать пальцами.
- Сносно, - одобрила Соледад. - Итак, сеньор, вы мой венчаный муж, Анхель
Родригес, который ни слова не понимает по-английски и доверяет только одному
переводчику - мне, своей жене Соледад Родригес. Еще раз повторяю - ни слова,
ни звука! Только солидный вид, сигара, жесты, ну еще можно зевать, кашлять и
смотреть на часы. Итак, идем в салон. Возможно, нас уже ждут.
Те несколько ярдов, которые я прошел под ручку с Соледад от двери каюты
до салона, были пройдены, вероятно, менее чем за полминуты, но за это время
я понял, зачем Соледад играла со мной в "горничную и миллионера". Она
проверяла, насколько я подхожу для той роли, которую она мне определила.
Возможно, если бы ей показалось, что я ни на что не годен, она изменила бы
свой план, и я бы, став ненужной фигурой, исчез, не дожив до ланча.
А все-таки приятно было идти под руку с разодетой красавицей, да еще и
будучи сам одет, как богач. И хотя шедшие за нами охранники с автоматами
охраняли вовсе не меня, а Соледад, имея в отношении меня совершенно иные
инструкции, тоскливого чувства человека, которого ведут под конвоем, я не
испытывал.
Проходя через тамбур, я успел бросить взгляд на лагуну и обнаружил, что,
судя по всему, "Дороти" перевели в западную лагуну, туда, где стояла
крейсерская яхта, и был лагерь туристов. Вероятнее всего, эта яхта и лагерь
были маскировкой для людей Соледад.
Двери в салон перед нами открыли два охранника, сделав это с таким
подобострастием, что я даже готов был дать им на чай, если бы у меня,
конечно, что-то было в карманах.
В салоне было полутемно, на окнах были установлены светонепроницаемые
пластины. Свет погасили почти полностью, лишь над столиком в центре салона
горела лампа вроде той, какие бывают над столами для игры в бридж. За столом
в кресле сидел седовласый, стриженый ежиком джентльмен в белом костюме. Он
явно нервничал, ощущая себя в ловушке.
- Потянет руку - сделай вид, что не замечаешь, - велела мне Соледад.
Увидев меня, мистер Купер-старший изобразил на лице подобие той дежурной
улыбки, которую умел создавать президент Никсон. Кроме того, он
действительно протянул мне руку, но я прошел мимо этой протянутой руки, не
удостоив ее даже взглядом. Проворные охранники поставили мне кресло в трех
шагах от стола, там, где круг света, падавший на стол, уже кончался. Я
представил себе на секунду, как мог бы сесть в кресло при подобных
обстоятельствах персонаж, которого мне было приказано играть, и потому,
вероятно, заслужил одобрение Соледад.
- Нормально! - шепнула она, улыбаясь. - Теперь сделай вид, будто что-то
шепчешь мне на ухо, потом поцелуй мне руку и укажи пальцем на вон то кресло
напротив Купера. Там я буду сидеть.
В точности исполнив ее распоряжения, я развалился в кресле, затем,
закинув ногу на ногу, достал сигару и чиркнул зажигалкой.
- Ваш супруг не слишком вежлив, миссис Родригес, - заметил Купер, - он
ведет себя так, будто я у него в плену.
- В общем, все обстоит именно так, как ему это кажется, - кивнула
Соледад. - Вне всякого сомнения, вы попали в трудное положение. Теперь жизни
всех ваших людей, вашей невестки и вашего сына, который прилетел с вами
сюда, зависят от него и его милосердия.
При этом она указала на меня. Боже мой, как бы мне хотелось, чтобы дело
обстояло именно так!
- Вам не кажется, что моральные качества вашего супруга не слишком
высоки? - проворчал Купер. - Мне кажется, он ведет себя бесчестно.

- Ваше счастье, сэр, что он не понимает по-английски, - зловеще
усмехнулась Соледад, - иначе переговоры велись бы с вами совсем по-иному.
Напротив, вероятно, многим из наших людей кажется, что он ведет себя слишком
скромно, имея на руках такие козыри. Давайте прикинем, чем он располагает и
что есть у вас? Вы деловой человек, у вас должны быть навыки оценки, не
правда ли?
- Тем не менее можно было бы вести себя менее вызывающе, - пробурчал
Купер. - Хорошо, давайте уточним наши позиции. Итак, Мэри Грин и Синди Уайт
вместе с этой яхтой и золотом вами захвачены. С помощью маленького коварства
вам удалось заманить меня сюда, разоружить двух моих телохранителей, а затем
захватить мой самолет, моего сына и остальных пятерых сопровождающих. Все
это преследовало какую-то цель или мне предлагается рассматривать это как
неудачную шутку?
- Насчет того, что это преследовало какую-то цель, вы можете быть
совершенно спокойны. Шутить Анхель не собирается. Конечно, вы могли
подумать, что наша цель - примитивное получение выкупа за ваши жизни, но,
уверяю вас, мы будем намного более великодушны. Мы готовы вернуть вам и всем
вашим родственникам и служащим свободу, яхту и самолет со всем их
содержимым, а также предоставить право беспрепятственно разгрузить с
затонувшего галеона "Санта-Фернанда" все золото - а его там почти семьдесят
пять тонн! - в обмен на одну небольшую, но дорогостоящую услугу. Вы еще не
догадались, о чем пойдет речь, сэр?
- Не имею ни малейшего понятия, миссис Родригес, - мрачно произнес Купер,
но я голову даю на отсечение - он уже понял, что с него требуют. И, как мне
показалось, он предпочел бы уйти на дно со связанными руками и грузом на
ногах, предпочел бы навеки распроститься с "Дороти", Синди и даже
собственным сыном, лишь бы не оказывать нам ту услугу, которую имела в виду
Соледад.
- Хорошо, - улыбнулась Соледад, - я постараюсь пояснить, о чем пойдет
речь. Как известно, на острове Хайди в данный момент развернулись события,
весьма неприятные для сеньора Педро Лопеса и моего хорошего знакомого Хорхе
дель Браво. Неведомо откуда на нашем вполне благопристойном острове
появились коммунисты, которые весьма серьезно взялись за свержение режима.
Судя по сообщениям радио, там идут большие бои, и партизаны явно одерживают
верх. Неужели вам нечего сказать по поводу этих событий?
- Я не занимаюсь политикой, мэм, - побагровев немного, попытался
откреститься Купер, но даже мне было ясно - Соледад бьет в точку.
- А я и не утверждаю, что ваша акция преследует политические цели, -
Соледад улыбнулась так мило, что я залюбовался. - Я вовсе не подозреваю вас
в сочувствии или сотрудничестве с КГБ. Ваши цели здесь - чисто
меркантильные. Правда, речь идет о таких дивидендах, что они обеспечат вам
значительно большую политическую власть, чем у всех президентов, вместе
взятых. Неужели я ошибаюсь?
В этот момент ко мне подошел один из охранников и, наклонившись к уху,
прошептал:
- Рюмку коньяка, сеньор?
Я утвердительно кивнул так, как учила меня Соледад.
Купер покосился на меня, взгляд его был тревожен. Очень могло случиться,
что речь идет о решении вопроса, подвергать его, Купера, пыткам или нет...
Коньяк появился через несколько минут, я осушил рюмку и отправил в рот
маленький кусочек обсахаренного лимона.
- Знаете, миссис Родригес, - явно беспокоясь за свое здоровье, произнес
Купер, - я вижу, что у вас достаточно много информации по вопросу о Хайди,
но вы должны понять меня правильно...
- В этом вы можете не сомневаться, сэр, - ухмыльнулась Соледад, - мы уже
давно понимаем вас правильно, а вот вы пока еще не понимаете или не хотите
понять того, что может вам грозить из-за вашей недальновидности.
Ко мне снова подошел охранник и прошептал в ухо:
- Сейчас покажи, что ты не согласен со мной. Как и было условлено, я со
строгим лицом покачал двумя пальцами из стороны в сторону.
Мой жест опять вызвал какое-то беспокойство мистера Купера, и от этого
мне стало очень смешно, хотя я и должен был, наверно, прежде всего думать о
том, как обойдутся со мной после завершения этой комедии. Не знаю точно, как
выглядела моя улыбка со стороны, но, по-моему, она получилась очень
зловещей, так как Купер сразу после этого очень сильно сдал.
- Ваш супруг действительно не понимает по-английски? - обеспокоено
спросил он, бросая на меня еще один испуганный - это уж точно! - взгляд.
- Ну, кое-что, конечно, понимает, - вальяжно ответила Соледад, - но, к
сожалению, не владеет разговорным языком.
- Как вам кажется, миссис Родригес, - с превеликой осторожностью произнес
Купер, - ваш супруг до конца сознает, какой контрольный пакет он желает
получить?
Черт меня дернул, но я утвердительно кивнул! Охранник, стоявший за моей
спиной, напрягся, я почуял, что могу не прожить даже нескольких секунд, если
Соледад моя инициатива не понравится. Но она только мило улыбнулась, и
сказала:
- Слова "контрольный пакет" он понимает без перевода.

Я опять улыбнулся, а мистер Купер сказал:
- Я согласен, сэр.
Охранник нагнулся к моему уху и велел:
- Вставай, выходи из салона и иди к себе в каюту! Я утвердительно кивнул,
а затем встал и, не глядя на Купера, прошел мимо Соледад. Тут мне пришла в
голову фантазия, которая опять-таки, наверно, могла стоить жизни. Я взял
Соледад за запястье и поцеловал ее надушенную ручку. Ответом была милая
улыбка, но кто знает, что за ней скрывалось?
Кое-что о Соледад
Охранники почтительно сопроводили меня до дверей каюты, но когда я вошел
туда, заперли на ключ.
Я снял с себя все одеяние и повесил в гардероб, плюхнулся на кровать в
одних плавках и закинул руки за голову. Похоже, моя миссия кончалась и очень
скоро сеньора Родригес могла овдоветь. Сеньор Родригес мог умереть от
сердечного приступа, от солнечного удара или погибнуть в авиационной
катастрофе, правда, так и не узнав, зачем он, собственно, был нужен.
На душе стало препаршиво. Обращаться к Господу Богу, как я понял, для
меня было бесполезно, ибо я нагрешил столько, что геенна огненная должна
была поглотить меня с головой. Не было, к сожалению, и полной уверенности в
том, что Бога не существует, а мои неприятности, начавшиеся со дня рождения,
на этом закончатся.
Провалялся я так примерно два часа. Потом услышал, как скрежещет замок, и
сердце у меня на секунду остановилось. Очень велика была вероятность того,
что пришла мадам с острой и хорошо отточенной косой.
Пришла мадам, но не та. Явилась Соледад. Видимо, она только что закончила
переговоры с Купером и была, судя по всему, весьма счастлива от их исхода.
- Победа! - сказала она, сияя. - Ты мне очень помог, Анхель, и я хочу
тебя поблагодарить
Оранжевое платье она стащила через голову, и через минуту на ней не
осталось ни клочка одежды. Даже серьги сняла.
- Как я тебе нравлюсь, бэби? - Соледад отставила одну ногу, уперла руки в
бока, крутнулась на одной ноге, изящно подогнув вторую.
- Идем в душ, - она схватила меня за руку и потянула за собой. В душе она
спустила с меня плавки и обняла за талию, щекоча курчавыми жесткими
волосками тот инструмент, который намеревалась привести в действие. Пустив
теплую воду, которая полилась сверху на наши головы и заструилась ручейками
по и без того влажной от пота коже, Соледад спросила:
- Ты боишься меня? Скажи честно!
- Боюсь, - ответил я, ничуть не покривив душой, - ты красивая, но опасная
змея.
- Это хорошо, что ты боишься, - заметила Соледад, - и хорошо, что не
врешь. А я тебя ничуть не боюсь, хотя ты большой, сильный и наверняка можешь
убить меня несколькими способами, не выходя из каюты.
- Это потому, что ты уверена в своих ребятах, - предположил я, - ты
знаешь, что по первому твоему писку они вышибут двери и сделают из меня... я
даже не знаю что.
- Дело не только в этом, - опуская свои пышные волосы ко мне на грудь и
припадая щекой, сказала Соледад. - Я вообще не боюсь смерти. Мне интересно,
как она приходит к другим, и будет любопытно испытать это самой. Жаль, что
это нельзя будет повторить дважды.
Набрав в ладонь темно-зеленого, пахнущего яблоками шампуня, Соледад
присела на корточки и стала мылить мои мужские части. Она делала это с явным
удовольствием, и нежность ее рук не прошла бесследно.
- В первый раз я стояла к тебе спиной и не разглядела... - Соледад
отступила на шаг, положила на ладонь крепкую напрягшуюся трубку,
пульсирующую от прилива крови, а потом погладила ее сверху второй ладошкой.
Пена была смыта, и она упала на колени... Влажные губы, легкий укус
зубов, небо, пупырышки горячего скользкого языка. Ладони, скользящие по моим
бокам, волосы, мокрые и щекочущие живот, - я млел от восторга и, подогнув
колени, чуть-чуть покачивался. Она словно бы высасывала из меня леденящий
страх перед самой собой.
Но я все равно боялся, пусть где-то очень глубоко, на каком-то десятом
уровне подсознания. Кто знает, что будет через секунду? Ведь какой-нибудь
парень из ее команды мог неслышно войти в комнату и подойти к той стенке, к
которой обращена моя спина, с пистолетом. Они могли заранее обусловить всю
процедуру, и Соледад не случайно стоит на коленях. Пластик, из которого
сделана перегородка между ванной и туалетом, тонкий, и моя тень сквозь него
просвечивает. Один выстрел в абрис моего затылка со стороны туалета - и все!
Тем не менее все это не сказывалось на состоянии пениса. Слишком активно
и жадно занималась им Соледад. То ли она любила запах свежих яблок, то ли ей
нравился сам предмет, но она не спешила выпустить изо рта эту незажигающуюся
сигару. Соледад извивалась, тряслась, дергалась, откидывала или, наоборот,
наклоняла голову, причмокивала и в конце концов застонала...
- Прелесть! - пробормотала она, встав на ноги и выключая воду. - Теперь -
в постель!

Не тратя времени на то, чтобы хотя бы стереть воду, мы выскочили из душа
и упали на простыню. Большая, красивая, розовая лягушка, мокрая и скользкая,
но почему-то очень горячая навалилась мне на грудь. Обрушились мне на лицо
тяжелые мокрые волосы, проворная ладошка, пошарив у себя под животом, нашла
то, что искала. Меня укололи курчавинки уже других волос, потом под легким
нажимом ее руки одно воткнулось в другое... Начался сеанс игры на
виолончели, в которую вдруг преобразилась розовая лягушка, только смычок я
почему-то держал ногами. У обычных виолончелей когтей не бывает, но эта была
исключением. Десять жадных неутомимых коготков скребли мне спину. Точно
также еще ни один зоолог, начиная с Карла Линнея, про которого я что-то учил
в школе, не обнаруживал у виолончелей губ, зубов и языка. Губы виолончели
мягко пощипывали мне щеки, шею, грудь, волосы на груди, опять шею, нос,
глаз, ухо, рот, опять шею, опять грудь. А зубы чуть-чуть, но очень приятно,
прикусывали кожу, цапали меня за совершенно не нужные мне рудиментарные
соски, печально напоминавшие мне, что я мог родиться и женщиной, что
наверняка уберегло бы меня от многих неприятных приключений... Когда-то
матушка говорила мне, что она очень хотела иметь девочку и назвать ее
Кармелой. Я никогда не страдал транссексуальностью, но все же не раз пытался
представить себе, как бы я вел себя, если бы родился Кармелой Браун.
Единственным минусом, с моей точки зрения, была возможность забеременеть, -
все остальное - чистые плюсы. Ведь мне, чтобы влиять на дела в родном
графстве или городе, пришлось бы учиться, пробиваться, зарабатывать деньги,
а Кармеле Браун для этого пришлось бы сделать самую малость - выйти замуж за
мэра или шерифа, банкира или владельца колбасной фабрики. Причем, если
Ричард Браун даже чисто теоретически выше этих постов и положений вряд ли
сумел подняться бы, то Кармела вполне могла стать супругой генерала,
верховного судьи штата, сенатора, президента, наконец.
Впрочем, положение мужчины, в некоторых случаях, все же предпочтительнее.
Правда, я не совсем понимал, что происходит: то ли я играю своим ножным
смычком на этой гладкой и когтистой виолончели, то ли это виолончель играет
на мне. Чтобы разобраться наконец, я подмял свою музыку под себя и заиграл
что-то очень быстрое - я в жизни не прикасался к настоящим смычковым
инструментам, даже к фидлу, а потому ни одной пьесы, разумеется, не знал.
- А ты зверь... - прохрипела Соледад, и ее зубы впились мне в плечо,
правда, не очень больно, но след остался. Оторвавшись от моего мяса, она
зажмурилась, напряженно стиснула зубы, сжала крепче объятия, задержала
дыхание и наконец заорала.
Там внутри все было словно в оливковом масле, смычок словно ездил
взад-вперед, будто мальчишка по ледяной горке, привязанный за пояс резиновым
амортизатором. Такой аттракцион я видал в Канаде, куда однажды ездил на
Рождество...
В этой проклятой Соледад все было прекрасно. Волосы, черными струйками
застывшей нефти стекавшие по подушке, временами казались щупальцами
какого-то странного и опасного, но манящего к себе животного. Тонко
вздрагивавшие ресницы над закрытыми глазами, ноздри и рот, обдававшие меня
теплым и тревожащим ароматом каких-то цитрусовых дезодорантов для зубов,
сами зубы, наконец, поблескивавшие из-под больших влажных губ, которые она
время от времени обмахивала кончиком алого языка - все это было нацелено на
одно: будить жгучую, сводящую с ума страсть. Но при этом, как ни
парадоксально, вовсе не хотелось, разогнавшись до бешеной скорости, полететь
в пропасть. Напротив, хотелось как можно дольше, может быть, даже вечно,
лежать на этом смуглом, танцующем, играющем, извивающемся теле, в объятиях
этих ритмично вздрагивающих ляжек. Хотелось, чтобы эти гибкие, ласковые,
обманчиво-ленивые руки, то бессильно падавшие в стороны, то вползавшие мне
на плечи, то вдруг с жаром скользящие по спине и бокам, никогда не
прекращали этой непредсказуемой игры. А груди - с моей точки зрения самое
великолепное, чем располагала Соледад! Утром, когда мы играли в миллионера и
горничную, я их не видел и ощущал лишь сквозь платье. Сейчас они были подо
мной, нагие, свободные, дышащие зноем и поблескивающие от пота, украшенные
высокими коническими сосками. Боже мой! Изначальное назначение этих чудных
наростов на теле всякой женщины точно такое же, как у коровьего вымени! Я
уже сравнивал однажды женскую грудь с коровьим выменем, когда описывал
пробуждение после взятия Лос-Панчоса. Но у супруги мэра Мануэлы Морено, этой
суперписклявой супертолстухи, действительно были такие груди, что впору было
спрашивать о суточном надое, к тому же дряблые и украшенные какими-то
прыщами и бородавками. Вероятно, если б я был не пьян так сильно, то
застрелился бы, но не полез к ней в постель. Что же касается Соледад, то мне
казалось, наоборот, чудовищной несправедливостью, что эти упругие, ласкающие
глаза, руки и губы предметы, источающие дурманящий аромат (в подборе букета
запахов Соледад была неповторима!), так чутко вздрагивающие от прикосновения
пальца, щеки, носа - всего лишь молочные железы человеческой самки! Точно
так же меня оскорбляло сознание того, что вообще весь этот фейерверк,
каскад, водопад наслаждений, низвергнутых на меня Соледад, - всего лишь
естественная случка двух приматов, акт полового размножения! Я не
сомневался, конечно, что Соледад приняла все меры контрацепции, но ведь
именно деторождение, убогий, животный процесс и ничто другое лежит в основе
любви и страсти между мужчиной и женщиной. Вот это осознание несоответствия
ощущений реальной значимости процесса меня угнетало всегда. С одной стороны,
по тебе пробегают волны высоких чувств, с другой - ощущаешь грубость и
низменность всего этого. Впрочем, случай с Соледад имел существенную
особенность. Все женщины, которые мне встречались до этого (Мэри, Синди,
Марсела не составляли исключения), даже очень красивые и почти не уступающие
в этом Соледад, во время сношения менялись не в лучшую сторону. Проще
сказать, они дурнели, лицо приобретало какой-то иной, грубый вид, на лице
появлялись какие-то пятна, морщины, ложбины, отчего партнерша выглядела на
десять лет старше, чем на самом деле.

У Соледад лицо тоже менялось, но... в лучшую сторону. Она хорошела, хотя
куда уж дальше ей вроде бы хорошеть. Лицо становилось более тонким, его
озарял какой-то дополнительный, почти потусторонний, из глубин души идущий
свет. Позже я понял, отчего это происходило. В обычное время Соледад все
время кого-то играла, держала на лице маску того персонажа, которым хотела
казаться. Предаваясь страсти, она становилась естественной, теряя эту маску
на то время, пока шло сношение. Едва же все кончалось, как она опять
обретала контроль над своим лицом и превращалась в один из бесчисленного
множества типажей, которые у нее были в запасе. И хотя актерский дар у нее,
несомненно, был неплохой, лживость маски, вероятно, ощущалась
подсознательно, а фальшь на лице всегда заставляет воспринимать его менее
красивым, чем оно кажется в естественном состоянии.
Сколько бы ни хотелось мне продлить все это сладкое, бесстыдное
удовольствие, кончиться оно все же должно было. Соледад разряжалась уже пять
раз и каждый раз угощала меня залпом порывистых, жадных поцелуев и укусов,
крепкими объятиями рук и ног. Ее шестой раз точно совпал с моим
единственным, но долгожданным, а оттого очень сильным. По-моему, я даже на
секунду потерял сознание...
... - Вам понравилось быть моим мужем, мистер Родригес? - спросила
Соледад, когда я, все еще лежа у нее между ног, тихо гладил ей волосы и
прикасался губами к липким от пота плечам.
- У меня нет слов, - пробормотал я, проводя ладонями по ее выбритым
подмышкам и ласковой коже рук.
- Нет слов сказать, что вам не понравилось? - Соледад чуть сдвинула ноги,
вероятно, для того, чтобы подольше не отпускать пенис, который постепенно
слабел.
- Наоборот, - произнес я, кое-как восстанавливая дыхание.
- Значит, понравилось все-таки?
- Конечно... - я подул ей в ухо.
- Тогда выдерни его... - лениво приказала она. Это был подвох: она не
отпускала. Видно, она умела так управлять мышцами на входе во влагалище, что
они, сжимаясь, не давали вынуть головку.
- Отдай! - попросил я, ощущая, что скорее я разорву свой самый ценный
орган, но не вытащу его из плена.
- Ишь ты, чего захотел! - самодовольно заявила Соледад. - Это судорога,
теперь ты навечно составишь со мной единое целое. Ты раб моей дырки,
понятно? Тебе не освободиться иначе, как путем ампутации.
- Судороги бывают только со страху, - сказал я, - например, когда кто-то
внезапно застает нас за этим делом. Ты это нарочно сделала. Да и когда
случаются такие судороги, все исправляется каким-то расслабляющим уколом.
- Хорошо, - ухмыльнулась Соледад, - пусть так. Но я тебя все равно не
отпущу.
- А если я захочу пи-пи?
- Тогда я позову своих парней, и они отрежут тебе эту штуку, - в этот
момент мне припомнились страшные россказни Марселы, и я с большой внутренней
тревогой, но внешне очень беззаботно произнес:
- Я и забыл, что твой любимый деликатес - это пенис, зажаренный на
угольях с луком, перцем и под острейшим томатным соусом.
- Кто тебе это сказал? - спросила она очень серьезно, и тут я ощутил уже
самый настоящий страх.
- Об этом говорит весь Хайди, - пробормотал я.
- Самое смешное, что это правда, - сказала она и отпустила меня на волю.
Я поспешно лег рядом с ней.
- Ты действительно... - пробормотал я, не решаясь договорить.
- Да, - сказала Соледад, обвивая рукой мою шею, - я грешу каннибализмом,
это правда. Я хочу попробовать все мыслимое и немыслимое. А мои люди,
ужасаясь, одновременно видят во мне сверхчеловека. К тому же я удовлетворяю
естественную женскую страсть - приготовить блюдо, которое никто не готовил.
И еще - мне хотелось превзойти в жестокости самого Хорхе дель Браво. Его
называют "людоедом", но он не съел ни куска человеческого мяса, а я съела
фунтов двести. Ты просто не представляешь, какое наслаждение побеседовать с
человеком, очаровать его, а потом убить, разделать и съесть!
- Со мной будет то же самое? - поинтересовался я на всякий случай.
- Не знаю! - лукаво улыбнулась Соледад. - Я еще не решила. Женское мясо
вкуснее, мягче, особенно филейные части, прямо тают во рту. Немного
напоминают молодого поросенка. Ты пробовал кочинильяс? Вот если приготовить
с теми же приправами попку от Марселы или Синди, ты пальчики оближешь!
- А от Мэри не подойдет? - спросил я.
- Она жестковата. Когда мы баловались с ней в душе, я все время
испытывала чувство, что это мужчина. Мышцы - их у нее много. Из нее
получился бы неплохой фарш, из которого можно было бы сделать котлеты или
колбаски. А кровяные колбаски из человечины - это просто объедение! Только
надо уметь приготовить!
Странно, но меня не тошнило. Соледад рассуждала о людоедстве так, будто
это было самое обычное дело, и у меня, как это ни ужасно, даже появилось
подсознательное желание... попробовать.

- Когда приготавливаешь пенис, - продолжила свою кулинарно-каннибальскую
лекцию Соледад, - очень важно, чтобы он был наполнен кровью и надо не дать
ей стечь, когда отрезаешь его у живого человека. А резать надо обязательно у
живого! Перед тем как его отрезать, надо возбудить его, затем перевязать
натуго у самого корня, после чего просунуть сквозь мочеиспускательный канал
спицу так, чтобы конец спицы просовывался чуть выше места перевязки. Резать
надо много выше перевязки, а потом сразу же стянуть узел. С помощью спицы
можно промыть и прочистить канал...
Вот эти подробности мне не понравились. Уж очень явственно я представил
себе, как Соледад будет приготовлять свое фирменное блюдо из моего
материала.
- А отчего ты такая кровожадная? - спросил я, проводя кончиками пальцев
по остриям сосков ее грудей.
- Во мне течет кровь одного из индейских племен из группы караибов,
которые очень любили кушать побежденных врагов. От этого и я люблю тоже. Это
дурная наследственность, - поглаживая меня по груди, ответила Соледад. -
Кроме того, у меня было очень бедное и жестокое детство. Меня бросили
родители, я никогда не видела ни отца, ни матери. В приюте была жуткая и
очень суровая дисциплина, сестра Долорес, которая им заведовала и обучала
нас грамоте, зверствовала, как настоящая садистка. Правда, у нее не было
богатой фантазии, но она страстно любила сечь девочек розгами. У нее даже
румянец появлялся, глаза блестели, как масляные, и она все обставляла очень
торжественно. Обреченную приводили непременно в большой зал, где все
воспитанницы стояли вдоль стен с молитвенниками, горели свечи, освещая
тусклым светом скамью. Туда ложилась наказуемая, а сестра Долорес вымачивала
розгу в морской воде, сладострастно улыбалась, а потом била... По-моему, она
кончала от этого, потому что с каждым разом все больше зверела, хлестала
чаще, а последний удар наносила со стоном. Самое интересное, что, хотя почти
все девчонки боялись ее, я была в нее влюблена! Все ходили по струночке,
боялись сделать лишнее движение, а я назло делала всякие поступки, о которых
ни одна воспитанница и подумать не смела. Мне нравилось, когда меня пороли,
поскольку это делала Долорес. Когда мне было уже двенадцать, Долорес
заметила эту страсть, и я призналась ей в любви. Тогда она стала сечь меня в
своей комнате, один на один, очень больно и жестоко, до крови. Но потом
однажды ей захотелось самой испробовать, и тогда она приказала мне высечь
самое себя. Я испугалась, но выполнила и почуяла сама, какое наслаждение
причинять боль... Потом она заставляла меня вводить ей во влагалище свечку и
дергать взад-вперед, целовать груди и тискать их. А она в это время
почесывала мне пальцем половую щель... Мне было приятно и стыдно, но
по-настоящему я ничего не понимала. А Долорес, которой было лет тридцать
пять, напротив, каждый раз бурно кончала и зажимала самой себе рот, чтобы ее
крики не услышали дети. Она, по-моему, очень привязалась ко мне, перестала
меня сечь на людях, прощала мне все, и тогда наши глупые девчонки решили,
что я доношу на них. Боже, как они меня избили! Я была вся в синяках, от лба
до пяток. Я болела очень долго, все думали, что я умру, а многие думали, что
если я выживу, то стану калекой или уродом. Но мне было тринадцать лет, я не
только выжила, но и не стала уродом. Пока я лежала в больнице, мне пришла в
голову идея отомстить всем тем, кто меня бил. Я знала, что в подвале нашего
монастыря травили крыс и осталось много маиса, протравленного мышьяком. Я
набрала этого маиса в целлофановый пакет, а потом, пробравшись на кухню,
подсыпала его в котел. Мне удалось отравить насмерть пятнадцать человек
сразу, но при этом, как ни странно, я ни чуточки об этом не пожалела. К
сожалению, меня очень легко вычислили. Одна девочка из тех, кто отделался
только легким отравлением, узнав, что их отравили мышьяком, вспомнила, что
видела, как я лазила в подвал... Меня арестовала полиция. В тюрьме
Сан-Исидро меня держали в одиночке, камере предварительного заключения. В
первую же ночь меня изнасиловал надзиратель! Когда я пришла к следователю,
вся избитая и разодранная, он сказал: "Бедная девочка! Мне тебя так жалко! Я
обязательно разберусь с этими скотами!" А ночью меня насиловали уже пятеро
подряд, и я едва осталась жива. Я все подтвердила, все, что ни спрашивал
следователь, даже подписала какие-то совсем лишние и не относящиеся к моему
делу показания, по обвинению некого Гаспаро Гомеса в принадлежности к
коммунистам. Его потом повесили. А мне навесили как несовершеннолетней,
вместо смертной казни, десять лет тюрьмы. Тут я сидела в общей камере с
десятью девками от тринадцати до двадцати лет. Это был сплошной лесбос и
жестокие драки. Я стала любовницей Марион, ее кличка была "Вампир". Она
сразу взяла меня под опеку - я уже знала, как надо ублажать сильных. Три
года я спала с ней и привязалась так, как жена к любимому мужу. Но потом
появилась Мерседес, новенькая. Марион бросила меня, и тогда я ночью зарезала
их обеих черенком ложки. Ух, как меня стали бояться! Правда, никто меня не
выдал, хотя тюремная администрация долго разбиралась в этом убийстве. Всех
тех, кто сидел в камере по моем прибытии, уже освободили, а к тому моменту,
когда мне исполнилось восемнадцать и я отмотала уже половину срока, в камере
не было никого с большим тюремным стажем: какие-то воровки, проституточки,
хулиганки, торговки наркотиками с рук - сущая ерунда. Я стала всеми
командовать и сама завела любовницу, а потом даже двух. Одна из них тайком
стала сожительствовать еще с одной заключенной, и я задала им перцу! Ту,
изменницу, я окунула головой в парашу и держала до тех пор, пока она не
умерла, а вторую, совратительницу, избила табуреткой до того, что она через
три дня сдохла. Но это уже не сошло, и мне вынесли смертный приговор. Вешать
меня должны были на тюремном дворе, я уже сидела в камере смертников и
видела, как готовят виселицу. На казнь приехал посмотреть сам Хорхе дель
Браво. Меня вывели во двор, подвели под петлю, стали зачитывать приговор...

Я стояла уже с петлей на шее, когда вдруг священник, напутствовавший меня,
вспомнил, что перед казнью, по обычаю, надо было спросить у приговоренной
последнее желание. Хорхе дель Браво строго посмотрел на начальника тюрьмы -
он очень не любит, когда нарушают обычаи. С меня сняли петлю и спросили,
чего бы я хотела пожелать перед казнью. Я ответила, что хотела бы наконец
по-настоящему переспать с мужчиной. Хорхе это понравилось, и он сказал:
"Повесить мы ее успеем! Отведите ее ко мне!" Меня отвезли на одну из его
вилл, вымыли в трех водах, выбрили все волосы, осмотрели и проверили
анализами на все венерические и не венерические болезни, а потом подарили
Хорхе дель Браво. После той ночи он сказал: "В тюрьме тебе не место!
Приговор можно привести в исполнение когда угодно, а пока ты станешь
вице-мисс Хайди!" И я стала ей всего через год после того, как стала
дежурной любовницей дель Браво. Когда я выиграла корону первой вице-мисс -
ты, наверно, знаешь от Марселы, что мисс Хайди неизменно становится дочь
Лопеса, - Хорхе познакомил меня с многими военными и полицейскими, даже с
самим Лопесом и с его братом - секретным Паскуалем. Среди всех этих обезьян
был один крупный негодяй, который в обход Хорхе дель Браво создал систему
сбора дани с пиратов. Это был контр-адмирал Ордоньес, начальник береговой
охраны. Хорхе поручил мне кое-что выведать у него, а самое главное -
предложить ему побег за границу, чтобы он попался с поличным. Все вышло
о'кей, и Ордоньес попался. После этого Хорхе сказал, что дань с береговых
воров и пиратов буду собирать я, ибо больше он никому не верит. С тех пор я
и работаю в этом бизнесе. Сорок процентов плачу в казну - то есть Хорхе дель
Браво, а остальное беру себе. Могу сообщить по секрету, что чистая прибыль
чуть более миллиона долларов в год. Но самое главное - я получила власть над
людьми - я могу убивать, пытать, съедать их, и мне ничего не грозит! Во
всяком случае, по линии закона. Пока у власти в стране Лопес, а Хорхе дель
Браво - пророк его, пока у меня дружеские отношения с этими юношами, меня
никто не сможет вновь притащить на виселицу. На Хайди у меня полно своих
людей, которые без меня - ничто. Они у меня есть и на других островах Антил,
и в Штатах, и в Бразилии, и в Венесуэле, и в Колумбии. Но вот мистер Джералд
Купер-старший...
- Как я понял, он хочет свергнуть Лопеса, и следовательно, я выполнял его
задание в конечном итоге?
Соледад грустно усмехнулась, задумчиво глядя на меня. Я только поежился -
опять сболтнул лишнее.
- Да, - ответила Соледад, - вы все, кто был заброшен на Хайди, играли в
его команде. Но, конечно, вам ни черта не сказали и не собирались говорить.
Вы - только запал к заранее подготовленной бочке с порохом. Сколько вас было
в группе?
- Семь человек, шесть мужчин и женщина.
- Эта та, которую зовут Киска?
- Да.
- Знаешь, мне до ужаса хочется рассказать тебе все, - Соледад потянулась,
вытянув руки за головой, - это обычное женское качество - болтливость. Но
если я это сделаю, то мне придется тут же тебя убить. Понимаешь, тут же! Или
покончить с собой.
- Ты считаешь меня своим врагом?
- Хм... А ты хотел бы стать мне другом?
- Вообще, был бы не против.
- Неоригинально! Каждый, кого прижмешь, хочет быть другом.
- Поступи оригинальней: предложи дружбу тому, кто прижат.
Соледад усмехнулась, как видно, она любила всякие словесные выверты. Не
думаю, чтобы она всерьез задумалась над моим предложением, но тем не менее
сказала:
- Друг - это человек, который может тебе чем-то помочь. Я могу тебе
даровать жизнь. Могу подарить десяток или сотню золотых брусков, которые
сложены в коридоре. Могу сделать хозяином этой яхты и вообще всего золота,
могу выйти за тебя замуж, могу женить тебя на Синди, Мэри, Марселе... Все
это - дружеские услуги с моей стороны. А что я могу ждать от тебя? Ты неплох
в постели, поскольку еще довольно молод, но неизвестно, насколько тебя
хватит. Ты хороший солдат, я знаю, что Хайди для тебя не первая война, но у
меня немало хороших бойцов, наверняка найдутся и те, что получше. Ты можешь
мне рассказать о том, как вас готовили, как набирали для этой операции, - но
это я знаю лучше тебя. Можешь рассказать о том, как вы действовали на Хайди
в первые три дня после десанта, как сцапали Паскуаля Лопеса и Марселу,
наконец, как тебе удалось выбраться вместе с ней оттуда, где все прочие
погибли...
- Все погибли? - спросил я.
- Да, все, кроме одного, не считая вас с Марселой. Его зовут Капитан. Он
был командиром вашей группы, верно? Твоя кличка - Капрал. Малыш, Пушка,
Камикадзе, Комиссар, перешедший на вашу сторону Китаец Чарли и трое
носильщиков из Лос-Панчоса погибли на асиенде "Лопес-23". Кстати, именно
Чарли взорвал асиенду. Он, по словам Капитана, вырываясь из рук схвативших
его коммандос, наступил ногой на пульт, которым Паскуаль управлял своей
асиендой, и все взлетело на воздух. Капитана нашли живым. Сейчас он в
госпитале службы безопасности... Ему вкололи специальный препарат, и теперь
мы знаем все то, чем ты мог бы нас порадовать. Вот видишь, я опять оказала
тебе дружескую услугу, а чем ответишь ты? У тебя же ничего нет за душой...

Ты мне можешь пригодиться, конечно, как сегодня пригодился. Но это я
придумала тебе роль в своем спектакле, а могла бы и не придумать. А зачем,
как ты думаешь?
- У меня на это логики не хватит, - пробормотал я, чувствуя какой-то стыд
оттого, что Соледад так легко сбросила меня в грязь и поставила на место.
- Поясню. Хорхе дель Браво - известная фигура. Все, что вокруг него -
мужчины и женщины, старики и дети - все это отслеживается спецслужбами, у
которых есть интерес на Хайди. Я для мистера Купера не загадка - он знает,
что я любовница дель Браво и всего хайдийского генералитета. Он знает, чего
хочу я, знает, чего ждать от Хорхе. Но он не знает тебя. Ты темная лошадка,
неведомая фигура! Если бы он был убежден, что я работаю только на дель
Браво, то наверняка отказался бы выполнить мои условия. Потому что есть еще
один тип, который сразу поймет, откуда дует ветер. И узнав, что Купер исчез
где-то в районе Хайди, он сразу бросится искать его у дель Браво. Тогда ему
оставалось бы только тянуть время на переговорах, не говоря ни да, ни нет,
потому что он был бы убежден, что минимум через сутки дель Браво вынужден
будет его отпустить и расшаркаться от извинений. А тут появляешься ты -
фамилия Анхель Родригес ему ничего не говорит, к тому же она совершенно не
обязательно подлинная. Есть загадочный, разодетый тип, с замашками
аристократа, со спортивной фигурой и здоровенными кулаками, вокруг которого
все, и даже сама Королева Соледад, танцуют на задних лапках... Обо мне-то
Купер знал, а вот о тебе - нет. Да еще оказывается, что ты - мой муж!
Психологический удар в солнечное сплетение или в пах - вот что мы ему
приготовили. И сработало! Он не продержался и часа!
- Да, - покачал головой я, - такую хитрость может придумать только
женщина! Если за него кто-то может похлопотать перед дель Браво, то перед
этим страшным мафиози Родригесом у него защиты нет. А если ты ему прокрутила
пленки, которые показывала нам вчера, то у него возникла повышенная забота о
своем здоровье.
- Увы, он совершил свою последнюю сделку! - с притворной скорбью в голосе
сообщила Соледад. - Через десять минут, - она поглядела на мерцающие стенные
часы, - его самолет поднимется в воздух и возьмет курс на Хайди. Наш пилот
выведет его на Акулью отмель и выпрыгнет на планирующем парашюте с маленьким
воздушным винтом за спиной. Парапланист через полчаса приводнится в нашей
бухте, а самолет Купера вместе с его подручными врежется в воду. Примерно к
ночи начнется ураган - и концы в воду, а Акулья банка трупов не отдает.
- А этот тип, который знает дель Браво, он не вмешается?
- Вмешается. Но будет уже поздно, - уверенно ответила Соледад, и мне
вдруг стало не по себе оттого, что я так просто, спокойно беседую с этой
красавицей жараракой о делах подлых, мерзких и вероломных.
Видно, в моих глазах что-то такое промелькнуло, потому что Соледад
поглядела на меня очень неласково.
- Все. Больше ничего не спрашивай. Иначе - убью! Ты узнал ровно столько,
чтобы висеть между жизнью и смертью. Я здесь вовсе не затем, чтобы говорить
о делах. Я получила редкую возможность поразвлечься и расслабиться. Впереди
три дня урагана, это только по прогнозам синоптиков, которые врут безбожно.
Нам придется стоять здесь безвылазно, пока океан не уймется.
Из-за окна каюты донесся рев моторов взлетающего гидроплана. Бедный
Купер!
Соледад послушала, как эти моторы несут Купера на съедение акулам, и
сказала:
- Сейчас я уйду, мне нужно будет проконтролировать, как все это
закончится. А к тебе пришлю Марселу, по-моему, уже время ланча. Больше двух
раз ее не трахай, а то к вечеру останешься пустым.
Соледад оделась, предварительно ополоснувшись в душе, и, шелестя
волосами, долго причесывалась, суша волосы феном. Потом ее выпустили из
каюты, а я остался сидеть взаперти. Минут через пятнадцать в каюту
пропустили Марселу с подносом, на котором стояла бутылка кока-колы,
гамбургер с булкой, мороженое с накрошенным бананом.
- Привет! - сказала Марсела с сочувствием. - Ты сидишь под арестом, и
проклятая тюремщица Соледад подвергает тебя изнасилованиям?
- Вроде того, - кивнул я, - хотя насчет изнасилования - это слишком
сильно сказано.
Марселочка прибыла в своем (точнее, позаимствованном у Мэри и Синди)
зеленом купальничке, на нее мне было смотреть приятно, но - не более того.
Кока-кола и гамбургер привлекали меня много больше, мороженое - тоже.
- Тебя кормили? - спросил я, пытаясь быть джентльменом, но слава Богу,
делиться гамбургером мне не пришлось.
- Мэри сидит на компьютере, словно нанятая, и ругается, потому что ее под
охраной заставили готовить завтрак, а потом ланч на всю эту банду, которая у
нас на борту. Их тут десять, не считая Соледад. Завтраком накормили и
Купера, который только что улетел. Соледад отпустила их всех на гидроплане,
кроме Купера-младшего. Его и Синди заперли в каюте напротив нашей. Пост ООН
разоружен, этих бразильцев вместе с комиссаром поймали на заре, без единого
выстрела. Их держат в вертолетном ангаре. Рядом, метрах в пятидесяти от нас,
стоит яхта Соледад. Там держат пленных шведов с "Ульрики", - Марсела шепотом
выпалила мне всю известную ей обстановку.

- А ты где сидишь? - спросил я.
- Вообще-то в соседней каюте, ближе к корме. А Мэри - через каюту, ближе
к носу. Но нас постоянно выводят. Мэри - потому что работает на компьютерах,
без нее к ним никто не может подойти. А меня - потому что Соледад считает
меня самой глупой и думает, что я ее больше всех боюсь. Я ее и правда боюсь,
но не настолько, насколько она думает. А я, между прочим, пока хожу
туда-сюда по яхте, кое-что подмечаю. Вся банда разделена на три группы. Одни
на берегу, сторожат бразильцев. Другие - на яхте Соледад, которая называется
"Орион". На носу у нее стоит пушка, которая убирается под палубу, а ближе к
середине - два больших пулемета, они тоже убираются под палубу. Просто я
видела, как их поднимали и чистили, а потом опускали. Соледад знает, что мы
с Мэри не сможем договориться. Она хитрая.
Пока она тараторила, я съел все, что было на подносе, не тронув только
стекло и фарфор. Жизненный тонус прибыл, поднялся.
- Ну, как тебе Соледад? - спросила Марсела с плохо скрываемой ревностью.
- Только не говори, что у вас ничего не было и вы два часа беседовали о
Священном Писании...
- А я и не буду этого утверждать, - ответил я. - Тебе обстоятельно
рассказать, с подробностями?
- Но она не могла тебе не понравиться, - Марселочка явно настырничала, -
я знаю эту гадину, она кого угодно сведет с ума. Но не потому, что ей кто-то
нравится, а потому, что ей от кого-то что-то нужно.
- Она же профессионалка, - сказал я, пожав плечами, - ей положено
использовать секс в целях производства прибыли и создания прибавочной
стоимости... Так сказал наш великий учитель Карл Маркс.
- Я тоже шлюха, - проворчала Марсела, - заработок есть заработок, но если
клиент мне выплачивал оговоренную сумму, я никогда не высасывала из него
больше, чем нужно. А она со всех тянула подарки, очаровывала тех, кого не
только что не любила, а ненавидела смертной ненавистью. Вот эти изумрудные
сережки, которые она носит сегодня, - подарок дона Паскуаля Лопеса. Им цена
- не одна тысяча долларов. Гонорар, который мне предлагали - семьсот за
визит. Она же мне сама рассказывала, какой этот Лопес зануда и слизняк,
однако так его охмурила, что он в буквальном смысле вылизывал ей языком
промежуток между ягодицами...
- Фу, - сказал я, передернувшись, - зачем ты мне после еды рассказываешь
такие гадости?
- Это для того, чтобы ты не очень задирал нос, после того как за сутки
переспал с четырьмя подряд. Я одна отношусь к тебе бескорыстно. Мэри просто
захотелось попробовать, что такое мужчина, Синди приревновала к тебе Мэри и
решила ее наказать, а Соледад - для каких-то своих грязных делишек. Кроме
того, она очень тщеславна, ей всем хочется утереть нос...
Я очень по-хозяйски развязал бантик на спине и снял с Марселы зеленый
бюстгальтер.
- Ты свежее ее... - сказал я, сдергивая трусики и поглаживая прохладную
попку Марселы. Она повисла у меня на шее, подцепила пальцами своих ножек мои
плавки и сдернула их с меня так ловко, что я даже опомниться не успел.
Мы шлепнулись на ту же самую простыню, где я лежал с Соледад, и Марсела
брезгливо проворчала:
- Все своими духами провоняла!
Тем не менее уже через секунду, сладко ойкнув от нежного предмета,
вонзенного с надлежащей осторожностью, она жадно обвила меня руками и
затряслась, словно подключенная к установке для пытки электричеством.
Мы уже порядочно разогрелись, как вдруг за моей спиной щелкнул дверной
замок и появилась Соледад. Она тут же закрыла за собой дверь, и "ой!",
которое вырвалось у Марселы от неожиданности, прозвучало уже не для
охранников.
- Вы уже забавляетесь? - спросила Соледад без малейшего неудовольствия и
стала опять снимать свое оранжевое платье.
- Ты не могла прийти попозже? - проворчала Марсела. - Между прочим, я
тебе не мешала!
- А кто сказал, что я тебе мешаю? - развела руками Соледад. - Я что, беру
Анхеля за ноги и стаскиваю с тебя? Нет! У него тоже пенис не обмяк.
Продолжайте!
Времена, когда я был очень стыдливым, прошли уже давно, поэтому я
продолжил, не обращая внимания на Соледад.
- Противная, - проворчала Марсела, - ты мне мешаешь...
- Ты скажи еще, что стесняешься, - хмыкнула Соледад. - А я вот ничуть не
стесняюсь и сейчас залезу к вам. Анхель, ты не против, надеюсь?
- Не отвлекай, - прорычал я.
Соледад перешагнула через нас и уселась на постель, а затем вытянулась на
спине рядом с Марселой. Марсела отвернулась от нее и покрепче обвила меня
руками.
- Ух, как он тебя... Ух, как он тебя... - проурчала Соледад в такт моим
движениям. - Дай ручку! Ну дай мне ручку!
Она сцапала мою ладонь и стала водить ей по своему животу.

- Ты никогда не бывал сразу с двумя? - тоном змея-соблазнителя
промурлыкала Соледад. - А Хорхе дель Браво бывал, и именно с нами...
- Не вспоминай ты его, - Марсела обернулась, и Соледад, обхватив ее рукой
за шею, привлекла к себе и поцеловала в губы.
- Бесстыжая, - пробормотала Марсела, - лесбиянка!
- Нет, это не про меня! - ухмыльнулась Соледад, очень довольная тем, что
моя ладонь уже самостоятельно скользила по ее животу и ляжкам. Наконец, рука
моя оказалась на шерстяном кустике, а два пальца нырнули в щель, нащупали
упругий бугорок и принялись его массировать...
- О-о-о! А-а-а! У-у-у! - Соледад принялась извиваться и корчиться,
Марсела стала чаще дышать - видно, то, что происходило с Соледад, ее
возбуждало. В такт толчкам, она стала коротко вскрикивать, словно собиралась
перекричать Соледад:
- А-я! А-я! А-я! - и спустя минуту пронзительно завизжала от восторга.
Стало скользко, словно от мыльной пены, и я, неожиданно для самого себя
оторвавшись от Марселы, перескочил на живот Соледад и воткнул на место
пальцев нечто более существенное. Теперь все было наоборот. Левая рука
залезла к Марселе, а та, корчась точь-в-точь, как Соледад, жадно глядела на
то, как колышется моя спина и дергаются раскинутые ноги Соледад.
- О-а-а-а! - громко и бесстыдно закричала пиратка, я выдернул из нее
пенис и вновь всадил его Марселе. Не прошло и минуты, как мне пришлось
сменить позицию еще раз, потом еще... На счете 3:3 обе, кажется, были
опустошены, но я, поскольку все время прыгал туда-сюда, оказался
неудовлетворен.
- Вы в детстве, конечно, занимались онанизмом? - прошипела Соледад,
отдуваясь. - Мы поможем вам это вспомнить...
Две мягкие ручки вцепились в мой скользкий, одеревеневший пенис. Я сидел,
вытянув ноги, лицо к ним, но между ними. Марсела обнимала меня правой рукой,
Соледад - левой, а мои пальцы были погружены к ним в дырки. Временами мне
казалось, что эти мерзавки вырвут все с корнем. Я никогда не позволял себе
так обращаться с моим любимцем. Наконец, они заорали по четвертому разу, а я
- по первому, но этот один ожог стоил десяти...
Кровать была достаточно просторной, втроем тесно не было. Хайдийские
супершлюхи лежали по бокам от почти супермена-янки, ощущавшего необоримое
желание послать всех в мире женщин к дьяволу, уйти в глухую пустыню и там
предаваться посту и молитвам. Такого сеанса было бы вполне достаточно, чтобы
напрочь отбить охоту к сексуальным удовольствиям и сделать гнусного
распутника безнадежным аскетом.
- Соледад, - пробормотала Марсела, - мне было хорошо, как никогда... Я
сошла с ума! Без тебя так хорошо не было бы...
- Вот видишь, дурочка, - потрепав свою юную коллегу по щечке и накрутив
прядь ее волос себе на палец, произнесла Соледад, - мы с тобой созданы для
тандема. Как видишь, две умелые, профессиональные женщины могут не только
выдоить никудышного мужчину, но и получить несказанное удовольствие.
- Идемте освежимся, - сказала Марсела.
- Да, попотели мы с ним! - согласилась Соледад тоном старого рудокопа.
- Но там - только мыться! - предупредил я. Меня пошатывало. Все только
что происшедшее казалось сном из разряда приятных кошмаров. Первый сон
такого рода я видел во Вьетнаме после двух дней блужданий по джунглям и
вьетконговским минам. Из двадцати трех вернулось двенадцать живых и семь
трупов. Куда делись прочие - не знаю. В частности, был убит приват Брайт,
здоровенный детина лет двадцати. Мы волокли его вчетвером пять миль, пока не
вышли на прогалину, где вертолет смог совершить посадку и забрать всю нашу
компанию. Не знаю почему, но следующей ночью мне приснился этот Брайт.
Приснился таким, как есть, с мозгами, вывороченными пулей, к тому же
вылезающим из своего звездно-полосатого гроба. Поначалу стало очень жутко,
но Брайт - живым он был очень добрый и веселый парень! - широко улыбнулся и
сказал мне: "Дик, слушай! Давай ты вместо меня поедешь в рай?! Забирайся на
мое место в гроб, а я еще повоюю немного! Ты ведь одолжил мне пятьдесят
долларов, а я их тебе не успел отдать. Я с этим дурацким долгом на совести
буду жить в раю, а тебе еще неизвестно сколько придется мучиться на земле,
ползать по джунглям и болотам. Ей-Богу, мне будет стыдно!" У него это
получилось очень приятно, располагающе, и я во сне, конечно, уже пошел было
к звездно-полосатому гробу, чтобы поменяться с Брайтом местами, но тут меня
разбудил этот чертов сержант-майор, тот самый "Джек-Потрошитель". Сколько
раз потом, когда меня здорово припекала жизнь, я сожалел о том, что Гривс не
дал мне забраться в гроб и отправиться в рай вместо симпатяги Брайта. Таких
снов в жизни я видел немало и определяю их именно как приятные кошмары.

После душа мне полегчало.
- Идемте загорать, - сказала Соледад. - Мне надоел этот спертый воздух.
Мы надели только самое необходимое, то есть я - плавки, а дамы -
купальники. Свое оранжевое платье Соледад водрузила на вешалку рядом с моим
шикарным костюмом. Затем она приказала охраннику отпереть дверь и, взяв меня
под руку с одной стороны, позволила Марселе уцепиться с другой.
- Выглядим мы весьма неплохо! - заметила Соледад, останавливаясь в
коридоре у большого зеркала, висевшего на стене. - Вообще-то, при хорошей
фантазии, тебя можно принять за креола, загорел неплохо.
Мы не стали подниматься на верхнюю палубу. За борт спустили резиновую
лодку с мотором, ту самую, при посредстве которой Синди и Мэри привезли нас
на яхту. С нами уселись три охранника с автоматами, четвертый управлял
мотором.
Пока лодка, подпрыгивая на небольших волнах, чуть рябивших поверхность
окруженной скалами лагуны, неслась к берегу, я успел рассмотреть флагманский
корабль Соледад - яхту "Орион". С воздуха она смотрелась, как крейсерская
парусная, но с воды было видно, что это скоростное моторное судно, а мачта
явно фальшивая. Конечно, никаких пушек и пулеметов, которые видела Марсела,
на "Орионе" заметно не было, их убрали под палубу.
- Красивая штучка, верно? - прищурилась Соледад. - Конечно, электроники у
нас поменьше, чем на "Дороти", но зато какой ход! Пятьдесят узлов! Уйдем
даже от торпедного катера.
- Газотурбинный двигатель? - спросил я.
- Да, - кивнула Соледад, - но есть и обычный дизель для крейсерского
хода. Конечно, это класс, но "Дороти"... Там душа отдыхает! Судно XXI века!
Соледад испытующе ждала, что я начну спрашивать о ее "Орионе". Возможно,
ей просто хотелось похвастаться - она ведь была очень тщеславна. Но я,
догадываясь о том, чего она ждет, боялся, что мой интерес будет принят за
попытку выведать тактико-технические данные этого пиратского корабля.
Поэтому я промолчал и спокойно доехал до берега, где стояли туристические
палатки. Охранники спрыгнули на песок раньше нас и гуськом перебежали к
опушке леса, где залегли цепью, держа под прицелом весь пляж. На палубе
"Дороти", а затем и на палубе "Ориона" появились две фигурки с чем-то
продолговатым в руках и быстренько укрылись, так что с берега их не было
заметно. Марсела на них не обратила внимания, Соледад только бросила взгляд,
убедившись, видимо, что все меры безопасности приняты. Я понял, что она
велела снайперам взять под прицел берег и прилегающую к нему акваторию
лагуны.
- Какое симпатичное, жаркое солнце! - сказала Соледад, вновь подцепляя
меня под локоть. Марсела восстановила равновесие, и в обществе этих цветущих
розочек я направился по пляжу к группе людей, лежащих на животах под палящим
солнцем. Время для загара было выбрано, на мой взгляд, не лучшее. В такую
погоду, по-моему, неплохо, поплавав вволю, забраться под тент. Однако, когда
Соледад подвела нас с Марселой к лежащим на песке людям, то я понял, что они
уже не боятся получить солнечный удар.
- Это шведы? - спросил я, приглядываясь к трупам и пытаясь определить,
чем их пристукнули.
- Да, - сказала Соледад, - это лишние шведы. Я оставила пока только
профессора Бьернсона и его ассистентку Астрид Спарре, а эти - члены экипажа,
мне не нужны. Им сделали уколы ядом кураре, и они почти не мучились. Сейчас
с "Дороти" прилетит вертолет, который выгрузит сюда Синди и Мэри, а этих
ребят отвезет на Акулью отмель... А пока пойдемте в палатку. От этих чудаков
уже здорово припахивает.
Марсела, крепко вцепившись в мою руку, мелко дрожала. Мне тоже многое не
нравилось. Натешившись, Соледад вполне могла предложить солнечные ванны
после укола кураре в задницу.
- Когда ты предлагала нам позагорать, - спросил я у Соледад, - ты не
имела в виду присоединить нас к группе "ненужных шведов"?
- Нет-нет, - успокоила меня Соледад, - когда я решу от вас избавиться, то
не стану играть в прятки, а скажу все честно и открыто. Например: "Анхель,
ты выходишь из игры. Через полчаса тебе вспорют живот, и я зажарю твое
сердце, чтобы оно навеки растворилось в моей плоти..." Неплохо, правда?
По-моему, даже поэтично! Или: "Марселочка, птичка, моя дорогая подружка, к
сожалению, всему приходит конец. Я срежу мясцо с твоих окорочков, а чтобы ты
не жалела об утраченной красоте, всуну тебе в попку заряд пластиковой
взрывчатки с детонатором, который разнесет тебя на мелкие кусочки". Видите,
я не люблю лжи и вероломства!
- "Через полчаса", - поинтересовался я, - это буквально?
- Нет, - мотнула головой Соледад, - это было сказано к примеру. На самом
деле ты, может быть, проживешь час, сутки, неделю, а может быть - месяц или
даже десять лет. Смерть должна приходить к человеку неожиданно. В этом вся
прелесть. Я еще не сделала окончательного выбора.

В палатке с поднятыми краями полога было прохладно. На столике, в
вазочке, обложенной тающим льдом, лежала горка фруктов. Симпатичный негр в
шортах поставил на стол переносной холодильник с десятком банок
"Карлсберга". Мы уселись на раскладные стульчики, и я с удовольствием,
дернув за колечко, раскупорил первую банку. В это время с "Дороти" поднялся
вертолет. Пролетев совсем немного, он опустился на воду рядом с пляжем. Два
парня в черном вывели из вертолета Синди, Мэри и какого-то паренька в очках
и с длинными волосами. Их быстренько провели мимо "загорающих" шведов.
По-моему, Синди и Мэри даже не сообразили, что это трупы.
- Вперед! Не оборачиваться! - командовал конвоир. Несколько черных фигур
выбежало из джунглей, и пока Синди, Мэри и парень шли под конвоем к палатке,
быстренько перебросали трупы шведов в вертолет. Двое влезли в кабину,
остальные вернулись в свои укрытия, и вертолет, завертев лопастями, снялся с
воды, круто развернулся над лагуной и направился, очевидно, в сторону
Акульей отмели...
- Разрешите представить вам, мистер Родригес, нашего гостя, мистера
Джерри Купера-младшего! - объявила Соледад. - Вы ведь не знакомы?
Джералд Купер-младший
Сынок папаши Купера, уже час-другой, как покойного, произвел на меня
хорошее впечатление. Это был тихий, безобидный очкарик, судя по всему, очень
редко занимавшийся спортом Я не мог бы себе представить его даже за столом
для пинг-понга или с клюшкой для гольфа. Представить его в роли мужа Синди
Уайт было нетрудно, но от этого я начинал испытывать к нему жалость. Малышка
Синди, попади она под венец с этим сутулым и тощим яйцеголовым, вне всякого
сомнения, так прочно оседлала бы его, что он и пикнуть бы не смел. К тому же
при его отвлеченности от мира - он и сейчас пребывал где-то далеко отсюда, в
каких-то размышлениях на математические темы - ему грозила бы участь
хронического рогоносца. Впрочем, вероятно, он этого просто не заметил бы.
Синди вовсю краснела, поскольку вспоминала, возможно, позапрошлую ночку и
умоляюще смотрела на меня: "Ради Бога, не показывай виду, что ты меня близко
знаешь!" Точно так же Мэри поглядывала на меня: "Помалкивай, помалкивай,
пожалуйста, о наших отношениях с Синди!"
Последнее было не очень понятно, потому что Джерри уже был уведомлен
через прессу о подозрительно близких отношениях своей невесты с Мэри Грин.
- А это, мистер Купер, мой законный супруг, мистер Анхель Родригес,
полновластный хозяин здешних мест и не только их...
Вот это была проверочка! Если бы я в присутствии красавиц и Джерри
отказался признать себя мужем Соледад, не сомневаюсь, что негр, угощавший
нас пивом, тут же всадил бы мне в тело иголку с кураре. В кармане шортов у
него торчала маленькая металлическая авторучка. Точно такую мне когда-то
показывали на занятиях при подготовке к операции на Хайди. В нашей группе
такие авторучки были у Капитана и Комиссара. Каждая из них была миниатюрным
духовым ружьем, заряженным пятью отравленными иглами, бесшумно убивавшими с
расстояния в десять метров. Вероятно, именно иглами были уничтожены шведы.
Очень может быть, что симпатичный негр являлся у Соледад крупным
специалистом по такого рода обслуживанию.
Но я, обладая умением понимать Соледад с полуслова, ничуть не удивился и
сказал:
- Мне очень приятно, мистер Купер. Ваш отец произвел на меня самое
благоприятное впечатление, и надеюсь, я не буду разочарован и в его сыне.
Соледад, на лице которой чуть-чуть намечалось беспокойство, прямо-таки
просияла. Она совершенно не обратила внимания на вытянувшиеся лица Синди,
Мэри и даже Марселы, не понявшей ничего. Я тоже постарался сохранить
невозмутимость и, когда обретшая дар речи Мэри спросила: "Когда же вы
успели?" - ответил:
- Своевременно, мисс Грин, или несколько позже. Не всем же знать наши
маленькие тайны, верно, Солли?
Марсела, видя, что североамериканки дико удивлены, терялась в догадках.
Соледад, пристально взглянув на нее, сказала:
- Искупайся, девочка, не суйся в разговор, которого не понимаешь. Варгас,
проводи ее и поразвлекай, пока мы беседуем...
- Пойдем ополоснемся, Марселита? - ухмыльнулся негр, обнимая Марселу за
талию и уводя к воде.
- Так вся эта история с партизанами, побегом от Лопеса и прочим была
враньем? - выпучила глаза Мэри. - Энджел - твой муж, Соледад?
- Конечно, деточка, - улыбнулась пиратка, - мы обвенчаны десять лет
назад. А Марсела - моя старая подруга. Неужели вы до сих пор не поняли, что
вас дурачили?
- Боже мой... - остолбенела Синди. Джерри Купер, который только что пожал
мне руку своей слабенькой ладошкой, выглядел совершенно отсутствующим. Его
занимали какие-то совсем иные мысли. Впечатление было такое, что он
пересматривает всю теорию относительности Эйнштейна и создает новую теорию
Купера. Рукопожатие не вывело его из сомнамбулического состояния, и лишь
когда я чуть встряхнул его руку, он механическим голосом произнес:
- Очень приятно было познакомиться, сэр.

- Мы вас на минуточку покинем, - сказала Соледад, беря меня под руку. -
Вы будьте как дома, вот ананасы, манго, бананы, пиво... А мы с Анхелем
искупаемся и потом потолкуем с вами.
Взявшись за руки, мы с Соледад, словно маленькие дети, с визгом и хохотом
вбежали в воду, а навстречу нам улыбающийся Варгас выносил из воды визжащую
и хихикающую Марселу.
Соледад блестяще плавала, и я с трудом успевал за ней.
- Тут в лагуне нет акул? - спросил я с опаской.
- Бывает, заплывают, - улыбнулась Соледад, - но здесь, где мы купаемся -
защищенный участок, протянута сеть. Успокойся, я не дам акулам съесть то,
что принадлежит мне. Уверяю тебя, если тебе на роду написано быть съеденным,
то только мной. Впрочем, поскольку ты очень умный мальчик, то съем я тебя
еще не скоро.
Мы доплыли до большого камня, торчащего из воды ярдах в двухстах от
берега. Это был, собственно, не камень, а верхушка подводной скалы, уходящей
в глубину футов на двадцать. Над водой же эта верхушка возвышалась не более
чем на два фута, И мы без труда забрались на нее.
- Здесь нам не помешают кое-что обговорить, - сказала Соледад. - Ты
молодец, хорошо помнишь свою роль. Вкратце объясняю, что от тебя потребуется
сейчас. Покойничек Купер-старший оставил нам доверенность, передающую
управление всеми предприятиями и прочей недвижимостью на время его
отсутствия мистеру Джералду-младшему. Зачем нам это нужно, тебе знать не
следует. Там все оформлено честь по чести, никто не придерется. В
доверенности, в частности, есть пункт, где старший Купер дает младшему
полномочия подписать соглашение с фирмой "Родригес АнСо Инкорпорейтед",
совладельцами которой мы с тобой являемся. "АнСо" - значит "Анхель-Соледад".
Это я сама придумала. Фирма зарегистрирована на Хайди, но можешь быть уверен
- это все очень надежно...
- Даже если бы это было на сто процентов подделкой, - пожал плечами я, -
меня бы это не волновало. Я ведь статист, и все...
- Нет, сынок, - ухмыльнулась Соледад, - ты уже не статист. Тебе можно
доверить маленькую роль со словами. Возможно, что ты подымешься даже до роли
второго плана. А если все пойдет хорошо, то я сделаю из тебя суперзвезду.
Это я говорю тебе почти серьезно, ибо тебе нужно иметь какую-то более
светлую перспективу, чем просто остаться в живых. Итак, ты, пока фиктивно,
становишься президентом корпорации с капиталом более трехсот миллионов
долларов "Родригес АнСо Инк". Но это - сущие мелочи по сравнению с тем, что
ждет тебя, если все пойдет хорошо.
- Но я по-прежнему, как и утром, должен играть втемную?
- Пока - да. Со временем ты узнаешь больше, а пока тебе следует исполнять
все, что я прикажу. Безукоризненно! В этом твоя жизнь. Маленькая ошибочка -
и наш счастливый брак будет расторгнут, а тебе придется совершить экскурсию
на Акулью отмель... Ты уже видел "лишних шведов" и убедился, что я не только
болтаю и валяюсь в постели - у меня строгие правила.
- Это все преамбула, Солли, - сказал я, - все-таки ты очень многословна.
Я солдат, "дубленый загривок", мне надо точно приказать: что взять, кого
уничтожить, на какую позицию выйти.
- Хорошо, итак первая задача: ты должен убедить малыша Джерри подписать
соглашение с "АнСо". Соглашение предусматривает совершенно невинную вещь:
передачу нам нескольких компьютерных программ за умеренную цену. В их
разработке принимали участие Синди Уайт и сам Джерри. Думаю, в этом проблемы
не будет.
- Что это за программы?
- Это программы, облегчающие поиск необходимых абонентов по компьютерным
сетям. Самое главное - упирай на то, что мы поступили честно - отпустили его
отца на самолете, оставив Джерри заложником до подписания соглашения, и
отпустим Джерри, Синди, Мэри и яхту сразу после того, как он подпишет все,
что нам нужно.
- Ничего себе честно! - хмыкнул я. - Сперва скормим акулам папу, а потом
- сынка? Ты это имеешь в виду?
- Не рисуйся своей смелостью, - посоветовала Соледад, - то, как я
поступлю с Джерри, - моя забота, а вот как поступлю с тобой - твоя. Так что
думай прежде всего о себе. А может, я ошиблась в тебе?
Нет, мне явно не хотелось опередить Джерри в гонке, финиширующей на
Акульей отмели. Я сказал:
- Насчет честности я просто так заметил.
- Ладно. Теперь вторая задача! Она касается уже не Джерри, а шведов. Они
сидят в трюме "Ориона" и даже не знают, где находятся в настоящее время. Мы
посадим тебя к ним сегодня ночью.
- Предварительно избив для маскировки? - хмыкнул я.
- Нет, обойдемся без этого. Ты будешь американским яхтсменом, случайно
появившимся рядом с местом гибели "Санта-Фернанды", где мы, то есть пираты,
вылавливали из воды золотые бруски. Тебя захватили вместе с твоей маленькой
яхтой - назовем ее, скажем, "Синди". Ты скажешь им точные координаты места,
где вы с Мэри нашли золото. Скажешь, что мы передали тебе один брусок, чтобы
они могли убедиться в нашей правоте. Покажешь брусок - пусть порадуются...

Еще передай им, что они находятся на острове Сан-Фернандо. Все это им будет
приятно узнать, ибо мы их долгонько мучили и, как оказалось, зря. После
этого ты скажешь, что скорее всего вас всех троих убьют - так тебе
показалось. Все это будет психологической подготовкой. После этого, когда
они будут смяты, попробуй потихоньку вытянуть из них сведения о том, как они
получили координаты, как они вообще добрались до всего этого. В общем, делай
все, чтобы узнать от них как можно больше. Можешь избрать любой способ.
- А утром их утопят?
- Не знаю. Я еще ничего не решила. Соледад соскользнула с камня в воду, и
мы поплыли на берег. Там, в палатке, пригорюнившись, сидели перед вазой с
фруктами все те же лица. Не было Марселы и Варгаса, они брызгались водой у
берега.
- Прекрасно искупались, верно, милый?! - сияя, сообщила Соледад. - А что
вы так грустите, дети мои? И фрукты почти не тронули...
- Скажите, миссис Родригес, - спросил Джерри, поправив очки на длинном и
тонком носу, - вы отпустили отца?
- Он улетал на ваших глазах, Джерри, - Соледад прикинулась овечкой, - к
вечеру он доберется до Ямайки, там переночует или, дозаправившись, тут же
полетит в Штаты.
- Да, но почему вы не позволили нашему пилоту сесть за штурвал, а
посадили своего?
- Да об этом просил нас ваш отец, Джерри! - всплеснула руками Соледад, и
я подивился ее способности лгать и не краснеть. - Если б мы были такие
нехорошие, то кто помешал бы нам, посадив вас всех в машину, пристроить вам
под центроплан заряд пластиковой взрывчатки, который разнес бы ваш
гидросамолет через пять минут полета? А так мы дали вашему отцу человека в
заложники. Он вернет мне пилота сразу же, как только я освобожу вас, вашу
невесту, Мэри Грин и яхту "Дороти". Да еще со всем погруженным на нее
золотом.
- А что, ваш человек так дорого стоит? - прищурился Джерри. Нет, он вовсе
не был интеллектуалом "не от мира сего"! У него в голове было и кое-что
прагматическое.
- Ну, не совсем так... - Соледад шлепнула меня ладошкой, и я понял - мой
выход.
- Да, - сказал я, сделав значительное лицо, - дело не только в пилоте.
Ваш отец составил доверенность на ваше имя, которая предоставляет вам право
заключать сделки от его имени. На основании этой доверенности вы должны
подписать с нами соглашение о передаче нам нескольких компьютерных программ,
облегчающих поиск информации в сетях, - и вы свободны.
- Вы имеете в виду программы X-456, X-457, X-672 и Y-35? - спросил
Джерри, испытующе глядя на меня. Я не успел даже замешкаться, как Соледад
ответила:
- Не только их. У нас есть полный список всех программ, которыми снабдил
нас мистер Купер-старший. Мне, например, запомнились XC-32, Y-38 и еще
несколько, которые вы не перечислили. Всего их, если я не ошибаюсь,
четырнадцать.
Джерри насупился. Видимо, он не думал, что отец его отдаст так просто эти
программы. А я подумал, что программы, должно быть, стоят изрядно, если
Джерри так надулся.
- Кстати, золото, которое на дне, тоже в ваших руках, - сказала Соледад и
опять не покраснела, - мы сообщили вашему отцу координаты места, где затонул
испанский галеон.
- Вы очень любезны. Скажите, а зачем вам мои программы?
- Разве вы сами не знаете их назначения? - ответил я вопросом на вопрос,
и Соледад погладила меня по заднице.
- Ну... - юноша наморщил лоб. - Их применение может быть разное.
Например, можно прорывать блокирующие шифры, залезать в чужие каналы и брать
информацию из любых компьютерных источников, не платя за нее... Вы же
наверняка будете использовать ее в преступных целях.
- А в каких целях вы, Джерри, создавали эти программы? - прищурился я. -
Ведь это вы их разработали, не правда ли?
- Я... - Джерри замялся. - Ну, я случайно обнаружил кое-какие свойства и
применил их на практике. Это была игра...
- Сколько вам лет, Джерри? - поинтересовался я.
- Двадцать восемь, - ответил он, поняв, куда я клоню.
- Вообще, в этом возрасте игры требуют ответственного подхода, - сказал я
так умно, что чуть не лопнул от собственного интеллектуализма.
- Ну, конечно, - виновато насупился Джерри, - я сообщил отцу, что нашел
универсальные ключики, и он сказал, что теперь мы сможем творить чудеса...
За три года наше состояние утроилось только за счет того, что мы
пользовались информацией бесплатно.
- Так вы с отцом преступники, Джерри! - сказал я безжалостно. - Вы
компьютерные пираты! Вам самое время избавиться от этих программ, пока о
ваших делишках не догадались. Ведь вы, возможно, попросту переводили деньги
с чужих счетов на свои, а? Это ведь возможно, не так ли?

- Нет, нет! - испуганно воскликнул Джерри. - Я только пользовался
информацией, и все.
- Возможно, - стараясь говорить как можно безжалостнее, произнес я, - но
вы могли не знать о том, что делает ваш отец, сидя вечером за своим
терминалом? Имея такие "прорывные" программы, можно, не вылезая из-за стола,
стать миллиардером. Вам может грозить даже пожизненное заключение, плюс вам
предъявят иски о возмещении ущерба на такие суммы, что вы лишитесь всего
состояния и еще будете должны до скончания века!
- Боже мой! - простонал Джерри - нервишки у него были слабоваты. -
Неужели все это так?
- Да ваш папочка, - сказал я с презрением, - сам был рад избавиться от
программ. Хотя почему избавиться? Вы же их придумали и можете пользоваться
ими, сколько хотите. Это ведь тот случай, когда проданный товар остается у
продавца и приносит доход. Мы ведь не запретим вам пользоваться этими
программами, верно, Солли?
- Конечно! - улыбнулась моя "супруга". - Пусть воруют, как воровали.
- Я не воровал! - с легкой истерикой выкрикнул Джерри, как будто его уже
уводили в камеру.
- Я тебе верю, малыш! - заявил я покровительственно. - Но для того чтобы
все было о'кей, надо подписать с нами соглашение о том, что разработанные
вами программы приобретены нами у вас. Тогда у тебя не появится шанс
шантажировать нас. Ведь с возрастом люди меняются, верно? Сейчас ты
совершенно благороден, завтра - немного жуликоват, а послезавтра - подлец из
подлецов.
- Я готов, - сказал Джерри хмуро. - Давайте ваше соглашение.
- Умница! - сказала Соледад и поцеловала Джерри в щеку. Вслед за этим она
щелкнула своими пальцами-кастаньетами, и из соседней палатки вышел парень в
шортах с атташе-кейсом. Он раскрыл кейс, выдернул из папки листок бумаги и
подал Джерри раскрытую авторучку. Джерри подписал, потом подписал я, потом
подписали еще экземпляр. Один вручили "моему секретарю", другой Джерри
сложил вчетверо и сунул в шорты.
- Шампанского! - велела Соледад, и неведомо откуда возник Варгас с
бутылкой и фужерами. Выпили все: Соледад, я, Джерри, секретарь, Синди и
Мэри.
- Теперь вы можете отправляться на яхту и плыть, куда угодно! - объявила
Соледад. - Не правда ли, дорогой?
- Вне всякого сомнения, - сказал я. - Правда, сейчас усиливается ветер,
насколько я помню, приближается сильный циклон.
- Да, - подтвердила Мэри, - если мы сейчас же выйдем из лагуны, то можем
попасть под ураган на переходе в Гран-Кальмаро. Я бы задержалась с выходом в
море.
- Но мы никого не гоним, - сказал я. - Надеюсь, ураган не продлится
долго. Здесь, в лагуне, можно укрыться и переждать. Она защищена от ветра
практически со всех румбов.
- Единственное, с чем следовало бы пока повременить... - начала фразу
Соледад, но тут, вдруг что-то вспомнив, махнула рукой: - Ерунда... Можете
садиться в моторку и ехать к себе на яхту. Сейчас я прикажу снять охрану с
вашей палубы.
Варгас подал ей "токи-уоки", и Соледад распорядилась. Черные охранники
моментально зашевелились на палубе "Дороти", на "Орионе" спустили шлюпку.
- Теперь вы сами по себе, а мы сами по себе, - сказала Соледад. - Но если
соскучитесь - милости прошу в гости на "Орион"!
- Спасибо! - проворчала Мэри. Она пошла к резиновой лодке, следом за ней,
рядом, но не в обнимку, поплелись Синди и Джерри. Мне было их жалко, потому
что моя "дорогая половина" наверняка приготовила им какую-нибудь пакость.
- Ты их и вправду отпустишь? - спросил я у Соледад. - А то они ведь могут
уйти прямо сейчас. До Гран-Кальмаро у них есть шанс дойти. Кому охота сидеть
в компании с тобой сутки, а то и трое...
- Нет, они не уйдут. Думаешь, мои мальчики теряли время даром? Они очень
культурно, по-научному, испортили систему связи и навигации. На этой
электронной яхте может плавать даже ребенок, если он чуть-чуть подучится
нажимать кнопки. Но! Только в том случае, если исправны компьютеры. А если
нет, то эта лоханка ни на что не годится. Причем найти повреждение будет
очень трудно, и выглядеть оно будет совершенно естественно...
Лодка, которой управляла Мэри, рванулась к "Дороти". Соледад щелкнула
пальцами и приказала:
- Сворачивайте палатки! Все перевезти на "Орион"!
Шведы
Головорезы Соледад по-прежнему не спускали с меня глаз, хотя сама их
вожачка, искренне или нет - не знаю, выказывала ко мне самые нежные чувства,
поминутно чмокала и поглаживала.
На "Орионе" комфорт был, конечно, на порядок ниже, чем на "Дороти". Каюты
тесноваты, бытовая автоматика почти отсутствовала. Только каюта Соледад
казалась попросторней остальных, но и она была меньше, чем любая из кают
"Дороти". Правда, был душ и туалет, но и отделкой, и оборудованием они
сильно уступали тем, какими мы пользовались на "Дороти". В эту каюту меня
привела Соледад и принялась кормить обедом. Жрал я с удовольствием, хотя мне
пришлось выслушать в это время рассуждения Соледад, которые отнюдь не
способствовали хорошему аппетиту.

- Ты вел себя отлично, - похвалила она, - это было то, что требовалось:
нажать, показать мужскую силу, деловитость и напористость. Без тебя мне
пришлось бы его подвесить над огнем и коптить ему пятки. А это не очень
элегантно. Кроме того, пришлось бы отказаться от яхты, так как Мэри и Синди
тоже начали бы упираться и кривляться. А так все будет при нас...
- Погоди, ты же собираешься их отпустить!
- Кто это тебе сказал? Они будут стоять здесь, пока не найдут поломку в
компьютере. Если даже найдут сразу, то потратят много времени, чтобы ее
исправить. Потом будет ураган, и они, если не сумасшедшие, сами не высунут
носа из бухты. А на случай, если они все-таки психи, я придумала одну штуку,
которая поможет сделать их безопасными... Правда, пока еще нет одного
нужного мне человека, я вызвала его с Гаити. Думаю, что, когда ураган
кончится, он успеет появиться здесь вовремя.
- А вообще-то, что ты им готовишь?
- Хм... Я еще не решила. Возможно, съем. И тебя угощу, чтобы ты
попробовал, как я вкусно готовлю. Особенно отбивные!
Я как раз ел неплохо прожаренную отбивную с тушеным картофелем, и с
чего-то мне взбрело в голову, что она, может быть, из человечины. Слегка
поперхнувшись, я был готов вывалить все съеденное обратно.
- Успокойся! - заметив мой пасмурный вид, произнесла Соледад. - Это всего
лишь свинина.
Кое-как поборов тошноту, я сжевал жаркое. В это время в дверь каюты
постучали, и кто-то спросил:
- Сеньора Соледад, ветер усиливается, уже семь баллов. Будем менять
стоянку?
- Да, Марио, переведите яхту под берег. Ветер с северных румбов?
- Так точно, сеньора. Значит, под северный берег?
- Да, точнее в северо-восточный угол. Подойдите к "Дороги", заведите
кранцы, пришвартуйтесь к ней и ведите с собой.
- Будет исполнено, сеньора! Послышался шум шагов от двери. Соледад устало
распласталась на кровати и сказала:
- Полежи со мной... Можешь ничего не делать, просто отдохнем вместе.
Я улегся с ней рядышком, мы накрылись одной простыней. От еды я отяжелел,
и меня потянуло в сон.
Сколько проспал - об этом я не имел понятия. За наглухо задраенным
иллюминатором было темно, слышался шум дождя, посвист ветра в каких-то
снастях, яхту покачивало. Соледад рядом не было. Дверь каюты, как я тут же
установил, оказалась заперта. Я вернулся на койку и огляделся вокруг. По
стенам было развешано огромное количество всяких безделушек: индейские и
африканские маски, божки, какие-то европейские гравюрки, чучела рыб и
морских животных, и все это - вперемежку с фотографиями самой Соледад:
одетой, полуодетой, совсем голой, с короной вице-мисс Хайди и в монашеском
одеянии. Морской хронометр показывал 19 часов, минуты и секунды меня не
волновали.
Минут через десять явилась Соледад, одетая в непромокаемую робу, с
которой стекала вода.
- Ураган разыгрался! - сообщила она. - На открытой воде уже 9-10 баллов,
и, похоже, еще нагонит. У нас здесь, в лагуне, и то покачивает, несмотря на
то, что мы стоим с "Дороти" в связке, лагом друг к Другу.
- Мне не пора идти к шведам? - спросил я.
- Я за тем и пришла, чтобы тебя разбудить. Вот тебе слиток. Оденься, в
трюме прохладно. Сейчас дам нужную одежду. Не увлекайся шведкой. Она не
очень красивая, но умная.
Я оделся в предложенные мне шорты, грязную майку и резиновые туфли без
носок, типа японских гэта. Вьетнамцы делали такие из автопокрышек. Охранник,
довольно корректно, даже не толкая стволом, провел меня к трапу и велел:
- Руки за голову! Спускайся вниз!
Я понял это как издевательство. "Орион" шатало, и идти по трапу под углом
едва ли не в 60ё к плоскости днища было весьма неудобно. Надо было
держаться, а опустить руки с затылка - опасно. Я не знал, какие у охранника
инструкции. Хорошо, что трап был короткий и я не успел с него свалиться.
Наверху захлопнули люк, и я увидел при свете тусклой лампочки две фигуры,
лежащие на тюфяках, набитых какой-то трухой. Эту труху ели крысы, которые
при моем появлении нехотя разбежались. Оба узника приподнялись с трудом, и я
различил, кто из них мужчина, а кто женщина, ибо оба были раздеты до наготы.
- Вы кто? - спросил по-испански старик. Я помнил его по пыточному фильму.
Женщина тоже там снималась, это ее пугали крысой.
- Я Дик Браун, - мне отчего-то захотелось впервые за много месяцев
назваться настоящим именем. - Меня сцапали эти свиньи, которые вылавливали
золото. Я им помешал...
- Золото? - встрепенулся профессор Бьернсон. - Они нашли его?
- Да, - сказал я мрачно, - они дали мне кусок металла и сказали, чтобы я
его вам показал. Завтра они всех нас убьют.
- Нет! Не-е-ет! - дико завизжала женщина. - Этого нельзя делать! Они
обещали!

- Что они обещали, Астрид? - старик сказал это по-английски, чтобы я тоже
понял. - Они обещали только, если мы укажем координаты галеона. Но я-то
знал, что как только мы скажем, нас тут же убьют, вот и велел себе
терпеть... Но я не думал, что им удастся найти золото самим. Я проиграл!
- А что это за золото? - состроив из себя круглого дурака, произнес я,
подкидывая тяжелый слиток.
- Это давняя история, - сказал профессор, - в 1657 году английский корсар
Эванс напал в этих местах на испанский галеон, шедший с грузом золота из
Маракайбо. Если посмотрите на слиток, то обнаружите на нем испанское клеймо.
Бой получился неожиданно упорным. Галеон очень стойко сопротивлялся и не дал
Эвансу взять себя на абордаж. Корабль Эванса затонул неподалеку от берегов
Хайди, а где исчез галеон, называвшийся "Санта-Фернанда", до последнего
времени никто не знал. Во всяком случае, галеон не пришел в Гран-Кальмаро,
где должен был сделать остановку на пути в Европу. Эванса хайдийские власти
посадили в тюрьму и должны были повесить, после того как королевский суд
расследует все его преступления. Но в это время на Сан-Исидро налетела
эскадра другого корсара - Джевиса, и Эванс получил свободу. Эвансу удалось
узнать, что "Санта-Фернанда" пропала без вести, и он надеялся, что она
разбилась где-нибудь на одном из мелких необитаемых островков, которых в
этих местах видимо-невидимо, а в те времена о половине из них никто не
догадывался. Эванс потратил на эти поиски весь остаток своей жизни, но так
ничего и не добился. Уже перед самым смертным часом он узнал, что один
человек из экипажа "Санта-Фернанды" все-таки спасся и живет в Бразилии. Это
был командир "Санта-Фернанды" Мартин Лопес...
- Лопес? - переспросил я. - Он не родственник президента Хайди?
- Не перебивайте, юноша, это невежливо, - поморщился Бьернсон. - Лопес
или Лопеш, как его называли в Бразилии, был подобран португальским фрегатом
на островке Росита, примерно там, где нас поймали нынешние пираты. Но он,
надеясь присвоить себе сто пятьдесят бочек с королевским золотом, помалкивал
о том, что "Санта-Фернанда" затонула почти у самого острова Сан-Фернандо и
что он целую неделю прожил там, на этом острове, а потом лишь перебрался на
Роситу, надеясь оттуда добраться до Хайди. Ему повезло еще больше, он попал
в Бразилию, где его никто не знал, и нанялся в португальский флот. Однако
ему, всю жизнь набиравшему средства на покупку собственного корабля, так и
не удалось организовать поиски. А привлекать к делу посторонних Лопеш
боялся: хотел все взять себе... Он, однако, завещал эту тайну своему
старшему сыну, хотя и не написал ничего в официальном завещании.
Лопеш-старший просто оставил записку и положил ее между страниц Библии.
Однако у очень набожного сына Лопеша было несколько изданий Библии, а
отцовскую он задвинул куда-то в дальний угол книжного шкафа, и записка так и
оставалась непрочтенной. Первым, кто прочел ее после Мартина Лопеша, был ваш
покорный слуга. Предыстория была такова. В 1948 году я женился на фрекен
Лизбет Янсон. Мы прожили четыре года и были счастливы, я изучал историю
Испании XVI - XVII веков, уже преподавал. И вдруг мы получили известие, что
Лизбет, то есть теперь уже фру Бьернсон, должна вступить во владение
наследством, которое ей оставила тетка, живущая в Бразилии - Магда Янсон
Лопеш. Наследство невелико - не более чем на двадцать тысяч долларов, но при
этом много старинных испанских и португальских книг, которые мне были очень
полезны.
Среди них я и нашел Библию с запиской, где было сказано нечто вроде:
"Дорогой сын! Я беден и могу завещать тебе лишь координаты места, где ты
можешь отыскать свое богатство и счастье". Далее Мартин Лопеш пересказывал
свою одиссею и особенно бой с Эвансом. О судьбе Эванса он уже знал из
какого-то источника и радовался его смерти. Конечно, в первый момент,
прочитав письмо, я ахнул от восторга, но потом подумал, что за триста лет
корабль, затонувший у берегов на небольшой глубине, наверняка найден. И я
стал подбирать литературу, старинную и современную прессу, все, где что-либо
говорилось о кладах пиратов Карибского бассейна.
Ничего, касающегося обнаружения "Санта-Фернанды", нигде не нашлось.
Однако по косвенным данным я догадался, что все же ее искали. Особенно
усердно в XIX столетии, уже имея водолазное снаряжение, лазал по дну моря
некий Гарольд Купер (тут я еле-еле не ахнул, подозревая еще одну семейную
линию!), американский миллионер, основатель известной теперь фирмы "Купер
шипинг индастриз". Но он - вот это любопытно! - происходил от женщины,
являвшейся дочерью Эванса! Дело в том, что у Эванса была любовница - некая
мисс Фэйн Скотт, "женщина дурного нрава и поведения", которая в 1662 году
родила дочь Сарру, которую Эванс своей, конечно, не признал, но тем не менее
регулярно присылал ей подарки. Надо сказать, что Сарра Скотт была очень
красива и смогла покорить сердце богатого купца Джекоба Купера из Бостона,
который до того влюбился, что даже не постеснялся жениться на дочери
портовой шлюхи. И вероятно, именно через Сарру сведения о затонувшем галеоне
попали и в семейство Купера. Но Гарольд вовремя прекратил поиски, так как
был на грани разорения. Почему Куперы не искали галеон раньше? Не знаю,
видимо, потому, что не имели никакого иного оборудования, кроме водолазного
колокола. А во времена Гарольда спускаться на несколько десятков футов можно
было уже в удобном - по тем временам! - резиновом скафандре.

- Скажите, профессор, - вновь рискнул я вмешаться и дал профессору
возможность перевести дух, - но ведь у них не было точных координат?
- Конечно, нет! Но самое интересное, молодой человек, это то, что, изучая
историю походов и пиратских рейдов Эванса, я обнаружил - чисто теоретическим
путем, с помощью логического анализа, что Эванс был одним из богатейших
пиратов XVII столетия! У Эванса была очень четко поставленная служба
разведки. Засланные им люди были агентами, которые всегда точно
информировали его о наличии боевых кораблей и груженых галеонов, о точном
времени их выхода из гавани. Я поразился, когда подсчитал, что за первые
десять лет, с 1647 по 1657 год, Эванс ограбил - именно ограбил, а не утопил
или сжег - 73 корабля только с драгоценными металлами! И это, не считая
других, с дорогими экзотическими грузами: кофе, какао, сахар, ром... При
этом, однако, он был жутко скуп, хотя и честен в долгах. Он брал себе лично
одну пятую всей добычи, хотя у него на корабле было три сотни головорезов.
Но оспаривать его право боялись, он был очень жесток. И вот вопрос, - я
вдруг почувствовал себя студентом на экзамене, - как вы думаете, куда
девалась его огромная добыча?
- Пропил, - предположил я, - проиграл в "Блэк Джек".
- И этого не может быть! Пил он много, но никогда не напивался до полного
бесчувствия. А в карты или в кости вообще не играл...
- Может быть, - пофантазировал я, ничуть не веря в то, что сам говорю, -
он передал их на нужды благотворительности?
- Не совсем. - Победоносно задрав оцарапанный и распухший от удара нос,
профессор объявил: - Он зарыл клад на горе посреди острова Сан-Фернандо.
У меня даже рот открылся от удивления. Ученый-профессор всегда рад
удивить, даже когда его вот-вот пристукнут! - порадовался произведенному
впечатлению и продолжал:
- Из чего это следует? А из того, что Эванс еще задолго до нападения на
"Санта-Фернанду" неоднократно появлялся у этого острова, хотя он был
необитаем и лежал в стороне от основных судоходных путей. Конечно, тут была
пресная вода, довольно много диких фруктов, дичи. Но никто из пиратских
вожаков не приходил сюда иначе как по необходимости, потому что здесь легко
было нарваться на испанцев. Точнее, не здесь, куда испанцы тоже редко
приходили, а на пути из Гран-Кальмаро на Хайди.
- А откуда это известно?
- В одном частном архиве был обнаружен судовой журнал, точнее, нечто
вроде судового журнала, который, как мне удалось установить, принадлежал
Эвансу. Это занимательное произведение! Там почти все написано тайнописями,
причем несколькими разными, и мне пришлось немало потрудиться, прежде чем я
смог их прочесть. Эванс вел свою бухгалтерскую приходную книгу, и очень
часто там упоминалось такое: 152507 - 3,152507 - 9600, 152507 - 9000 и так
далее, то есть все время повторялось число 152507. Так вот, совершенно
случайно я пришел к выводу, что это означает северную широту - 15ё25'07''.
Долготы не было указано, но почти во всех пометах, где упоминалась эта
цифра, имелись две буквы - СФ. "Санто-Фернандо" - вот что они означали! Тоже
чистая интуиция. Но когда я провел через карту острова параллель 15ё 25'
07", то оказалось, что она точно проходит через наивысшую точку острова.
Именно там и следует искать клад! Ибо второе число означает либо количество
бочек и ящиков, либо количество фунтов золота, а может быть, и сумму в песо,
экю, гульденах и тому подобных монетах.
- Очень надуманно, профессор, - сказал я с сомнением. - А почему именно
на высшей точке острова? Ведь эта линия пересекает весь остров.
- А потому, юноша, что вам надо знать: остров имеет форму восьмерки и
состоит из двух лагун, окруженных скалистыми перемычками. Между западной и
восточной лагунами - неширокий, разрушившийся и заросший джунглями хребет,
склоны которого переходят в пляжи. Искать надо там... Жаль!
- Зачем вы рассказали ему? - вдруг завизжала женщина. - Я поняла! Он -
подсадная утка. Его послали, чтобы выведать у нас все...
- Успокойся, - сказал профессор, - ты слишком нервничаешь, Астрид. Я тоже
понял, что он подсадная утка, но что мы можем с ним сделать? Попробуй,
придуши его! А с другой стороны, если нам суждено умереть, то зачем тащить в
могилу последнюю тайну? Все равно Господь не допустит, чтобы эти подонки
были счастливы. Обогащаться за счет клада, составленного из награбленного
добра, - достойно лишь таких же мерзавцев, каким был Эванс.
- Вы знаете, сэр, - сказал я, ничуть не обидевшись, - если бы я пришел к
вам избитый до полусмерти и без этого золотого слитка, вы, наверно, поверили
бы мне больше. Но я вам честно сказал, что меня послали передать вам то, о
чем я сообщил. Наверное, если бы я стал изображать перед вами полностью
неинформированного человека, вы стали бы доверчивы. То, что вы приняли меня
за человека пиратов - ваше личное дело. Могли бы и не рассказывать ничего, а
просто придушить, когда я засну. Если бы вы посадили вашу девушку мне на
ноги, а сами уселись мне на грудь и взялись бы за горло, то, я думаю, у вас
бы все получилось. Я очень крепко сплю.

- Ну да, - хмыкнул профессор, - один удар вашего кулака - и моя
несчастная голова треснет, как тыква. Вам следует уйти, так как мне больше
нечего сообщить фру Соледад. Сейчас нам с фрекен Астрид надо подготовиться к
встрече со Всевышним. Пастора у вас, конечно, не имеется?
- У меня лично нет, - сказал я, - а у пиратов, вероятно, тоже.
Латиноамериканцы почти поголовно католики.
- Все хорошо! - послышался лязг открываемого люка, и по трапу спустилась
Соледад. Конечно, она подслушивала.
- Вы молодец, профессор, - сказала пиратка, - то, что вы все рассказали
этому парню, прекрасно, хотя и заслуживает проверки. Конечно, жадная
корыстолюбивая женщина, вероятно, прокрутила бы вас еще, потому что
заподозрила бы вас в том, что вы скрываете еще десяток кладов, но я не
такая. Я не буду вас больше мучить.
В ту же секунду в ее руке тускло блеснул никелированный револьверчик,
выхваченный из кармана брюк. Звонко усилившись эхом от бортов яхты, хлопнул
выстрел. У профессора там, где индусские женщины рисуют себе цветное
пятнышко, появилась маленькая дырочка. Он ничего не сказал и плашмя лег на
тюфяк.
Астрид пронзительно завизжала, шарахнулась куда-то в темноту. Оттуда ее
выволокли два черных охранника, которые, словно духи преисподней, явились из
ничего.
- Вам, мисс, - улыбаясь, сообщила Соледад, - я не дарила легкой смерти.
До утра вы доживете и помолитесь о спасении души профессора Бьернсона.
Пойдем, Энджел. Оставим сеньориту наедине со Всевышним. Да простит ей Дева
Мария ее еретические заблуждения!
Соледад перекрестилась, взяла меня под ручку и повела вверх по лестнице.
Идти было немного неприятно, так как на изящном пальчике Соледад болтался
револьверчик, и не было никакой гарантии, что эта женщина-дьявол из чисто
садистских побуждений не пустит мне пулю в живот или в бок. Из трюма донесся
истошный визг Астрид.
- Это она молится? - спросил я у пиратки, когда мы оказались на каютной
палубе и закрыли за собой люк.
- Это ее насилуют, - усмехнулась Соледад, - там в трюме есть переборка и
еще одна дверь, там сейчас стоят в очереди человек пятнадцать. Потом
подойдут еще. За сегодняшнюю ночь она познает сорок мужчин. Прекрасно! Я
лично не пробовала подряд больше семи, поэтому не уверена, что она выживет,
скажем, после двадцать пятого. Но те, кто опоздает, будут сами виноваты.
- Как ты думаешь, насчет клада Эванса профессор не напридумывал? -
спросил я.
- Мне безразлично, - усмехнулась Соледад. - Я проверяла не профессора, а
тебя. Если бы ты взялся выяснять у них, не хотят ли они бежать, начал бы
рассказывать им о том, зачем я тебя послала и вообще повел бы себя как-то не
так, то первым бы я пристукнула тебя и не так нежно, как профессора. Но ты
мне показался искренним, хотя, наверно, доверять тебе совсем еще нельзя. Это
моя женская слабость - ведь ты мне нравишься...
Она повлекла меня за собой в свою каюту.
Любовные игры под вой урагана
В каюте меня ожидал сюрприз. Там под охраной уже знакомого нам негра
Варгаса находились Джерри и Синди.
- Я протестую, - громко объявил Купер-младший, едва мы вошли. - Это
нарушение джентльменского соглашения, мистер Родригес. Зачем вы нас
задерживаете?
- Да что вы, Варгас? - сказал я строго. - Разве я приказывал вам привести
их силой и держать под дулом пистолета? Надо было вежливо пригласить их
отужинать с нами!
- Умница! - шепнула Соледад по-испански. - Я бы не сказала лучше!
- Простите, сэр, - с подобострастием, немного переигрывая, ответил
Варгас, - вы ведь наказали бы меня, если бы я не привел их.
- А ты и так будешь наказан, - сказал я. - Тысяча долларов штрафа!
- Есть, сэр! - Варгас удалился.
- Прости его, дорогой, - "заступилась" за своего холуя Соледад. - У него
пятеро детей, две жены и четыре любовницы. Надо же ему всех их кормить.
- Господь не разрешил многоженства, - проворчал я.
- Скажите, мистер Родригес, - поинтересовался Джерри, - это здесь так
принято - ужинать в три часа ночи?
- Вовсе нет, - ответила Соледад, одарив Джерри улыбкой. - Просто мне
хотелось немного развлечь вас.
- Мы уже спали, когда ввалился этот ваш Варгас, - пожаловалась Синди, -
лучшего развлечения для нас вы не могли придумать?
- Бедняжка! - посочувствовала Соледад. - И конечно, этот дурачок напугал
вас в самый неподходящий момент?
- Нет, - ответил Джерри с некоторым смущением, - мы просто спали, и у нас
не было "неподходящих моментов", на которые вы намекаете, но разве будить
людей в три часа ночи - это по-человечески?
- Боже мой, - всплеснула руками Соледад, - мы так виноваты перед вами! Мы
просим прощения, верно, Энджел?

- Да, да, - кивнул я, но понял по взгляду Соледад, что отпускать их на
"Дороги" не следует.
- Давайте все-таки поужинаем вместе? - радушно предложила Соледад. - В
конце концов, завтра нам необязательно вставать рано. Мы посидим,
побеседуем, расскажем друг другу массу интересного, выпьем хорошего вина...
жизнь слишком хороша, чтобы тратить много времени на сон. Ведь сон - это
почти смерть.
- Ну, Бог с вами, - согласился Джерри, - давайте посидим...
Соледад явно пыталась его очаровать, но зачем ей это было нужно - я не
понимал.
Вновь явился Варгас, прикатив сервировочный столик, на верхней крышке
которого стояло с десяток тарелочек, нагруженных салатами и горками
бутербродов, а на нижней тонко звякало два десятка разных бутылок.
- Что будете пить? - осведомился я так профессионально, будто всю жизнь
работал барменом.
Джерри приглядывался к этикеткам близорукими глазами, но называть напиток
не спешил, видимо, ждал, что попросит Синди. Та, в свою очередь, не решалась
выбрать, пока ее суженый не сделает свой выбор.
- Рекомендую шотландское виски, - сказал я, поскольку после посещения
трюма и воспоминаний о судьбе профессора Бьернсона, мне удивительно
захотелось напиться. К размышлениям о том, как, наконец, нашел свое
успокоение несчастный ученый, у меня очень заметно примешивалось
беспокойство о собственной судьбе.
Почему-то все приняли мое предложение. Когда шестидесятиградусный
напиток, разбавленный содовой, проник в кровь, облегчил голову от лишних
мыслей и снял с языка некую скованность, я ощутил себя свободным человеком.
Правда, и при этом я по-прежнему не забывал, кем меня назначила Соледад и
насколько зависит от нее моя жизнь. Сама же Соледад слегка порозовела и
подобрела.
- Давайте дружить домами! - предложила она. - Мы ведь теперь компаньоны,
не правда ли? Конечно, может быть, мы вели себя слишком грубо и
бесцеремонно. Но что делать? Мы с Энджелом начинали на пустом месте, а вы,
Джерри, наследуете семейное дело с богатым прошлым. За вами - несколько
поколений людей с университетами, а у нас и у самих нет дипломов. Дорога в
ваш круг была бы нам закрыта.
Да как же она смотрит на Джерри?! Будь я на самом деле ее мужем, то уже
придавил бы и ее, и его. Не хочет ли она под шумок забраться в кресло
мистера Джералда-старшего, царствие ему небесное? Да, но тогда я и Синди
лишние. Нам придется прогуляться на Акулью отмель.
- Джерри, - с заметной ревностью в голосе произнесла Синди, заметив, что
ее будущий супруг глядит в глаза Соледад. Парень явно окосел, а выпивший
интеллектуал, как правило, вдвое глупее нормального человека.
- Джерри, - теперь уже с беспокойством повторила мисс Уайт, опасаясь,
видимо, что так и не станет миссис Купер, - ты не думаешь, что смотреть на
замужнюю даму в присутствии собственной невесты следует несколько менее
пристально?
- Да-да... - рассеянно кивнул Джерри и закрыл рот, но куда ему было
отвязаться от взгляда Соледад!
- Ну почему вы так ревнивы, мисс Уайт? - иронически спросила Соледад. -
Почему бы мистеру Куперу не посмотреть на то, что привлекает его внимание?
Хотя у него, между прочим, вероятно, есть более веские основания сомневаться
в вашей неизменной привязанности...
- Что вы имеете в виду, Соледад? - встрепенулась Синди.
- Боже мой, - улыбнулась Соледад ядовито, - неужели вы забыли, прелестная
крошка, что некоторым образом у меня в долгу? Это, конечно, сущая мелочь, но
вы взяли без спроса то, что принадлежало мне. Теперь вам, наверно, стало
яснее?
Бедная беляночка стала пунцовой.
- Что ты одолжила у миссис Родригес? - глупенько спросил Джерри,
приподняв очки, съехавшие на кончик носа. - Надеюсь, это не слишком дорогая
вещь?
- Нет, - как ни в чем не бывало ответила Соледад, - эта вещь самая
обычная, но, повторяю, она взяла ее без спросу. Конечно, она не могла не
вернуть ее мне, но все-таки подвергла некой амортизации. Будем считать, что
она не заплатила мне за прокат.
- В какую сумму вы оцениваете прокат этой вещи? - Я едва не лопался от
смеха, пытаясь сохранить серьезное лицо, когда Джерри достал из кармана
своей курточки чековую книжку.
- Меня вполне устроило, если бы мисс Синди предоставила мне взамен
аналогичную вещь.
- Разумеется, я ничего не имел бы против, - захлопал глазами Джерри, -
разумеется, если у Синди есть такая вещь... Но о чем идет речь? Вы не могли
бы показать мне эту вещь, миссис Родригес?
- О, пожалуйста! - ухмыльнулась чертовка и попросила: - Встань, Энджел!
Я встал, не очень поняв, что она собирается делать, а Соледад легким
жестом распахнула "молнию" на моих шортах, четким рывком приспустила мои
плавки и показала Джерри то, что якобы позаимствовала у нее Синди. Очки у
мистера Джералда-младшего опять скользнули на кончик носа. Синди закрыла
ладошками лицо, а я так обалдел на несколько секунд, что даже не сразу успел
отобрать у Соледад свое личное имущество.

Джерри сидел с открытым ртом, потом совершенно неожиданно взял бутылку
виски и наполнил до краев огромный стакан из-под апельсинового сока, куда
вошло чуть ли не все, что еще было в бутылке. Затем он это выпил единым
духом, не отрываясь. После этого глаза его стали смотреть в разные стороны и
выражение лица стало таким, будто его ударили по голове кувалдой. Он сделал
какое-то нескоординированное движение - может быть, хотел меня ударить? - но
вместо этого упал под стол.
- Так, - разочарованно сказала Соледад, - я была о нем лучшего мнения.
Посмотри, Синди, он жив хотя бы?
У меня тоже появились опасения относительно здоровья Джерри. Падал он на
редкость неудачно, так, как падают либо куклы, набитые трухой, либо люди,
уже перешедшие в категорию трупов. Во всяком случае, я не хотел бы так
треснуться об пол затылком.
Синди пошлепала жениха по щекам, он пробормотал что-то невнятно и пополз
по полу куда-то под кровать.
- Не стоит его трогать, - заметила Соледад, - если мы начнем его
ворочать, у него может начаться рвота. Пусть спит... Итак, вернемся к нашим
баранам. Так что, милашка Синди, как насчет того, чтобы отдать должок?
- Но ты же видишь, - развела руками Синди, - он спит! Он неплохой парень,
но ведет себя, как дурак. То, видишь ли, ревновал меня к Мэри, то теперь...
А ты уж не могла обставить дело как-нибудь поприличней? Предложила бы мне,
например, поразвлечься с Энджелом...
- Ишь, как тебе понравилось! - проворчала Соледад. - Не-ет, малышка! Долг
я возьму с тебя совсем по-другому. Энджел останется сегодня без сладкого,
поскольку он изменил своей верной женушке аж три раза подряд, и никому из
вас, дурочек, не сознался, что женат, до тех пор пока я не вынудила его это
сделать. Но я-то не буду лишать себя удовольствия и постараюсь заменить тебе
Мэри, кошечка!
- Подумаешь, испугала! - сказала Синди, подбочениваясь. - Ну попробуй,
попробуй!
Могла начаться драка, в которой у отважной, но слишком пухленькой и
слабенькой Синди не было никаких шансов одолеть поднаторевшую в этих делах
Соледад. Вспомнив, какую школу мордобоя моя самозваная супруга прошла в
тюрьме, я пожалел Синди и остановил решительную Соледад.
- Ну не будь такой сердитой, моя золотая! Ты же пришибешь ее одним
пальцем, ей-Богу! Такой чудесный вечер, а вы ссоритесь. И из-за чего? Из-за
того, что крошка Синди один разочек попользовалась чужим имуществом... Но не
сломала же она его, верно? Ты сама могла убедиться. Ведь эта штука работала
нормально, не так ли?
- Ты порядочная свинья, Анхель! - сказала Соледад по-испански, чтобы не
поняла Синди. - Ведь знаешь, что я тебе ни в чем не могу отказать... А эта
маленькая нахалка заслуживает хорошенькой порки!
- Ну будь милосердна, - сказал я с легким подобострастием, - ты же
великая женщина! Все великие женщины были милосердны, об этом я в книжках
читал.
- Ты, оказывается, что-то читал? - хмыкнула Соледад. - Ручаюсь, что
последняя твоя книжка была прочитана еще в начальной школе.
- Вовсе нет... - обиделся я. - Разве я не умею говорить, как начитанный?
- Наслушавшись по телевидению, как говорят в английских фильмах, ты не
перестал от этого быть балбесом-янки.
- Можно подумать, что ты воспитывалась в Оксфорде...
- Ну, в католическом приюте я неплохо училась, хотя и хулиганила. И моя
английская речь - оттуда. Я еще и по-французски говорю.
Бедная Синди не понимала ни черта, переводила глаза с меня на Соледад и с
Соледад обратно на меня, ожидая, что мы вцепимся друг другу в морду. Она
слышала испанскую речь, которая для англоязычного уха звучит как перебранка,
даже при вполне мирном диалоге.
- Ладно, - хмыкнула Соледад, - я помилую ее. Но в наказание ты будешь
спать с нами обеими, так, как это было с Марселой... Нет, это уже было...
Ба, это же так просто, надо позвать еще и Марселу.
Она открыла дверь, прошла по коридору несколько шагов и распахнула дверь.
Через минуту она появилась оттуда, подталкивая впереди себя заспанную
Марселу.
- Чего ты спать-то не даешь? - ворчала креолка. - Совсем сдурела! Другая
бы к себе привела пять мужчин, а этой нужно трех женщин для одного...
Тем не менее она пришла к нам.
- Какое страшное социальное неравенство! - сказал я, еще раз решив
сыграть в коммуниста. - Там внизу, в трюме, сорок здоровых мужчин вынуждены
пользоваться одной-единственной тощей шведкой, а здесь у меня - целый гарем.
Только Мэри не хватает...
- О, какие мы устроим любовные игры под свист урагана! - мечтательно
закатила глаза Соледад.
- Мэри некогда, - сказала Синди, - она ремонтирует компьютеры, которые вы
испортили.
- Как славно! - вырвалось у меня. Тем не менее Соледад была настроена
решительно. Она начала наливать виски, бренди и водку, собираясь, видимо,
напоить всех до свинского состояния. Это облегчило общение. Я медленно стал
погружаться в некий голубоватый туман, из которого то и дело проглядывало
одно из трех женских лиц, тоже хмельных и постепенно принимающих плотоядное
выражение. Какие произносились слова - я не помню, вероятно, к счастью,
потому что иначе умер бы от стыда. Много ли я говорил? Вероятно, много, но
еще больше я действовал руками и ногами. Из воспоминаний слуховых хорошо
сохранился в памяти визгливый хохот, который исторгался из женских глоток,
из обонятельных - удушливо-приятный (бывает, очевидно, и такой), запах пота,
духов, перегара, косметики и еще чего-то, сугубо женского. Наконец,
осязательная память сохранила лишь одно - кожу, гладкую, голую, влажную и
горячую. И еще волосы - светленькие, принадлежавшие Синди, мягкие и
шелковистые, а также жесткие, шуршащие, а в некоторых местах и колючие -
Марселы и Соледад. Кожи и волос, как мне казалось, было так много, что
временами чудилось - весь мир только из них и состоит. Я вообще и по сей
день не могу точно определить, где проходила грань между пьяным бредом, сном
и явью. Три пары грудок, различавшихся объемом и цветом кожи, три пары ног,
неутомимых и жадных, три живота, шесть ягодиц - вся эта масса весьма
приятных и полезных вещей с ужасающей простотой и откровенностью была
предоставлена мне в пользование. Впрочем, скорее всего, чтобы описать мое
положение, нужно изобразить человека, скачущего сразу на трех лошадях. Это
было грандиозное родео! Вероятно, если бы в каюте стояла видеокамера,
последовательно запечатлевавшая все чудеса, которые происходили в эту ночь
под вой урагана в скалах и снастях, то назавтра мы бы смотрели этот фильм с
величайшим интересом, удивляясь и восхищаясь. По-моему, Соледад подсыпала
мне какие-то таблетки, от которых я приобрел фантастическую потенцию, но тем
не менее пальцы обеих рук все время куда-то лезли, что-то гладили, чесали,
дергали, щипали... Губы и зубы партнерш рвали меня на куски, их ладошки и
ногти терзали меня со всех сторон. Можно было видеть, и не раз, как Соледад
начинала ласкать Синди, Синди - Марселу, Марсела - Соледад. Этот копошащийся
клубок змей, в который затянули меня, тихого и мирного удава, перемял все
белье, заляпал его пятнами поплывшей туши, помадой, вином, сигаретным
пеплом, а также всякими иными веществами. Видения паровой машины, отбойного
молотка, шомпола, прочищающего ствол оружия, постоянно носились у меня в
голове...

В общем, счастье великое, что я остался жив и здоров.
Очнулся я, когда белесый свет проник сквозь иллюминатор. Я оглядел
помещение, выбрался из-под груды тел, невнятно проворчавших что-то и вновь
захрапевших. По полу катались в такт легкой качке судна пять или шесть
разных бутылок, белели осколки расколотой тарелки, маслянисто блестели
рваные куски фольги от плиток шоколада и использованные презервативы. Я
насчитал восемь штук, а девятый снял чуть позже.
За иллюминатором, покрытым водяными каплями, было мрачно и сыро. Низко,
едва не цепляясь за скалы, окружавшие лагуну, неслись облака, серые и
рваные, словно вата, которой протерли грязную кожу. По лагуне ходили
заметные волны, бились о скалы, качали пришвартованные друг к другу "Орион"
и "Дороти". Однако эти волны были совсем ничтожными, если сравнивать их с
теми, что с ревом и пушечным грохотом бились в берег с внешней стороны, там,
где океану не было преград. Водяная пыль клубилась над скалами, ветер нес ее
над лагуной, обрушивал на джунгли, на палубы и надстройки яхт. На горе,
открытой ветру, деревья пригнулись, словно трава, с них срывало листья и
целые ветки, а те, что стояли отдельно, были повалены и выворочены с корнем.
Я хлебнул стаканчик бренди, прополоскал рот остатком содовой. Можно было
продолжать спать, но тут зашевелилась Марсела, лежавшая с краю, похлопала
глазами, встала, почесала себя между ногами и, сонно пошатываясь, зашлепала
босиком в туалет. Оттуда она переместилась в душ, долго мылась, затем
вытиралась полотенцем Соледад и наконец выбралась обратно, чистенькая и
посвежевшая.
- Ну, мы вчера и дали... Прямо фак-сейшн какой-то, - сказала Марсела,
сдирая за колечко крышку с пивной банки. - Такое я только с Хорхе дель Браво
помню, да и Соледад, наверно, тоже. Как уж тебя хватило? Смотри, у тебя даже
вон тут помада...
Помада была на том месте, которое мусульмане и иудеи предпочитают удалять
по религиозному обычаю. Там же прилипли два волоска, черный и золотистый.
- Опять прицепились! - проворчал я, вспомнив, как Марсела позавчера
чуть-чуть не перестреляла всех из-за такого же приставшего золотистого
волоска. На сей раз Марсела была терпимее.
- Это не мой, - сказала она, смахивая черный волосок, - у меня такие еще
не выросли... Это Соледад себе метелку нарастила. Смотри, наловим мы с нее
чего-нибудь... Хорхе рассказывал, что ему пришлось однажды выводить
насекомых из-за этой канальи.
- Кстати, - отгоняя от себя неприятные предположения, спросил я, -
интересно, как там сейчас на Хайди?
- Я вчера слушала транзистор у Варгаса, - сообщила Марсела. -
Гран-Кальмаро передавало, что партизаны уже окружили Сан-Исидро. Может,
только ураган им помешает взять столицу.
- Интересно, Лопес уже удрал с острова или нет?
- Он будет держаться до конца, и дель Браво не уйдет, - сказала Марсела
уверенно.
- Почему? Что же они, жить не хотят? Их ведь растерзают, даже если суд
оправдает...
- Просто я их очень хорошо знаю. Ну, Лопеса, конечно, нет, а вот Хорхе...
Впрочем, Лопес и Хорхе дель Браво - это одно и то же, это два пальца на
одной руке. Понимаешь, я никак не могла понять, откуда у них столько денег.
Я, конечно, не бизнесмен, но кое-что знаю о ценах, курсах и так далее. Я
думаю, что всего бюджета острова не хватило бы на то, чтобы, оборудовать
хотя бы одну асиенду, такую, как "Лопес-23". Все, что понастроено там, под
землей, это слишком дорого, намного дороже, чем могли бы себе позволить
правители такой маленькой страны. К тому же из-за нашей диктаторской власти
мало кто делает вложения, а кредиты нам и вовсе почти не давали.
- Но кто-то же делал вложения? - спросил я. - Ведь деньги откуда-то
пришли, верно?
- И мне кажется, что теперь я знаю, откуда. Хотя и не уверена... -
Марсела замялась.
- Ладно, скажи хотя бы, что ты предполагаешь! - потребовал я, чувствуя,
что эта смугляночка поможет мне понять, во имя чего завертелась вся эта
карусель.
- По-моему, где-нибудь там, в зоне "Зеро", какой-то супербанк мафии,
наркобаронов, нацистов или еще кого-нибудь. Причем не просто банк, а
хранилище золота и драгоценностей. Может быть, это они про запас положили,
может - на черный день, но только положили, а Лопеса поставили сторожем. Я
думаю, что они, эти боссы, потому и понастроили под землей все эти дворцы,
что приберегают их для себя на случай атомной войны.
- Хм, - сказал я, ощутив легкий озноб, несмотря на жару, царившую в
каюте. - А не слишком ли мы фантазируем?
- Не знаю, - пожала плечами Марсела, - только я знаю точно, что Хорхе и
Лопес - это только пальцы, а рука, которая ими двигает, очень далеко. Если
тебе не очень противно, я расскажу один случай... Только ты не будешь
ругаться?

- С чего я должен ругаться?
- Ну, потому, что я не хочу, чтобы ты подумал, будто я совсем уж
бесстыжая. Мужчины - народ ревнивый...
- Можно подумать, что я не знаю, какие у тебя отношения были с дель
Браво!
- Дело не в этом... Когда речь ид сто работе, я ничего не стесняюсь. Я -
шлюха, это моя профессия. Я могу спокойно рассказать тебе, кто и как меня
трахал, сколько платил и какие слова говорил. А тут получилось вот что.
Хорхе, всего за несколько дней до того как решил меня выставить, почему-то
был очень нежный, добрый и вообще сам на себя не похожий. Несколько ночей...
в общем, мне показалось, что он меня любит, потому что мне с ним было очень
хорошо. Вот этого я и стесняюсь...
- Ты влюбилась в него? - спросил я как можно равнодушнее.
- Да... - потупилась эта скромница, которой, кажется, очень захотелось,
чтобы я ее поревновал. Но, к сожалению для нее, ревновать я был не в
состоянии, потому что жаждал узнать не о ее чувствах к Хорхе дель Браво, а о
том, какой же все-таки случай привел ее к мысли, что Лопес и дель Браво -
чьи-то марионетки. Однако женщине кажется важным в данной ситуации совсем не
то, что мужчине. Возможно, я так ничего и не узнал бы, если бы на моем лице
не появилось выражение досады. Досадовал я лишь на то, что Марсела тянет с
изложением сути дела, но Марселе-то казалось, что я ревную! И, ободренная
тем, что я к ней неравнодушен, глупышка, наконец, приступила к рассказу о
том, чего я ждал:
- Я очень хотела быть с ним вместе. Я готова была делать все, что он
захочет, и даже не просить денег. Я сама лезла к нему, сама! И вот однажды,
когда я только-только решила с ним поиграть, зазвонил телефон, который
раньше никогда не звонил. У Хорхе в спальне было пять телефонов - один к
Лопесу, три - в управления службы безопасности, а один - неизвестно какой,
который никогда не звонил, и я даже думала, что он отключен. Невзрачный
такой, серый и всегда пыльный. Теперь я знаю, почему он всегда был пыльный.
Хорхе хотел знать, не трогал ли его кто-нибудь. Вообще, ему часто звонили
ночью. Он очень злился, ворчал и даже с Лопесом разговаривал без особого
почтения. Они были на "ты", могли даже спорить и ругаться, хотя один -
президент, а другой - всего лишь член кабинета. Лопес знал, что у Хорхе
много ниток в руках, и он боялся с ним ссориться. А уж если звонил кто-то из
безопасности, Хорхе в выражениях не стеснялся. Хотя ему, конечно, звонили не
просто так, а по очень важным делам. Наверное, он мог бы запретить
подчиненным беспокоить себя по ночам, но не хотел этого делать. Его офицеры
должны были позвонить, выслушать его ругань, а потом получить указания -
такой порядок. Ну вот, а тогда вдруг зазвонил тот, пыльный. У него звук был
особый, музыкальный: тю-лю-лю-лю! Тут я хотела ругаться, потому что мне
нужен был Хорхе. А он вскочил так, будто ему самому воткнули что-то в зад.
Схватил трубку и произнес уважительным таким тоном. "Я вас слушаю". Обычно
он говорил: "Что тебе не спится, Педро?" - или вообще "Какого черта среди
ночи? Это вы, Мартинес? Не заикайтесь, а докладывайте, боров! Так. Понятно.
Вы старый осел, генерал, маму вашу в задницу!" Ну, и так далее. А тут он
чуть ли не кланялся этому телефону и говорил только "Да, сеньор! Будет
исполнено, сеньор! Нет-нет, не стоит беспокоиться, сеньор!" Мне даже стало
удивительно и немного страшно, с кем он может так разговаривать? Ведь на
Хайди выше его по должности только сам Лопес, но с ним он никогда не
угодничал.
- Может быть, сам Господь Бог или дьявол? - пошутил я не очень удачно.
- Ты знаешь, - вполне серьезно произнесла Марсела, - я сразу подумала о
дьяволе. Ведь Хорхе, вне всякого сомнения, слуга нечистого. О, если бы ты
видел, как он смотрит на пытки! Он специально по пять раз прокручивал
видеозаписи допросов, чтобы посмотреть, как мучаются.
- А тебя он не садировал? - поинтересовался я.
- Как ни странно, нет. Наверно, он весь садизм расходовал у себя в
управлении, а потом - на этих просмотрах.
Разговор опять устремлялся в сексуальное русло, а мне хотелось все же
узнать, что еще Марсела смогла услышать.
- Так, - сказал я, - значит, ты слышала, что Хорхе дель Браво заискивал
перед тем неизвестным абонентом, который, как я понял, помешал ему совершить
с тобой сношение?
- Не знаю, помешал ли он ему, но мне он помешал точно. После этой беседы
Хорхе всю ночь проворочался, но так ничего и не смог. А еще через несколько
дней он меня выставил. Мне даже казалось, будто он меня в чем-то
подозревает. И когда он расплачивался, а потом выдавал мне справку для
обслуживания высшего генералитета, то был очень зол. Я очень боялась, что
меня убьют.
- Что же он там услышал по этому телефону? - спросил я, как говорится,
риторически.

- Не знаю. Кроме, "да, сеньор", "слушаюсь, сеньор", я больше ничего не
слышала. А спрашивать боялась. И правильно делала, наверно, потому что мне
вообще-то нельзя было знать об этом телефоне. Если б я еще и
полюбопытствовала, то меня бы точно убрали. У нас ведь люди легко исчезают.
Но я уверена - звонил хозяин, которому и Хорхе, и даже Лопес - просто слуги.
Даже не слуги, а рабы, которых можно отодрать бичом из акульей кожи или
заковать в цепи.
- Занятно, - сказал я, привлекая к себе Марселу. Креолочка прикорнула ко
мне на плечо, ее влажные непросохшие волосы источали пряный запах моря, а в
полуприкрытых черных глазенках светились преданность и доверие.
- Ты еще кому-нибудь рассказывала свои наблюдения? - спросил я, задумчиво
поглаживая ее по бедру.
- Неужели я похожа на идиотку? - хмыкнула Марсела.
- Неужели там не проскользнула хотя бы одна фамилия, имя?
- Не помню. По-моему, ни одной. Хотя кажется, один раз что-то такое
говорилось. Какая-то дурацкая фамилия, что-то связанное с лошадьми.
- Кабальерос? - предположил я.
- Нет, фамилия была английская или американская. Лошадь по-английски
"хорс", верно?
- Ну, да Хорсмэн? Вообще-то фамилия редкая Хорсмит?
- Нет, не то. Вспомнила! Хорхе сказал "Сеньор Хорсфилд, будьте здоровы!"
- Что ж ты говорила, что не знаешь, с кем он говорил? - вскричал я. - Он
говорил с Хорсфилдом, вот кто его патрон!
- А кто это - Хорсфилд?
- Ну, этого я тоже не знаю.
- По-моему, здесь говорили о Хорсфилде? - послышался хрипло-сиплый голос
Джерри, выбиравшегося из-под койки, куда его задвинули, чтобы не спотыкаться
об него во время ночного кутежа.
Он, пошатываясь, встал, поправил очки, висевшие у него на одном из ушей,
нетвердо прошел в туалет, а когда вернулся, то спросил еще раз.
- Вы беседовали о Хорсфилде?
- Да, - ответил я, удивляясь тому, что Джерри не замечает совершенно
голой Синди, лежащей в обнимку с Соледад на кровати. - А вы его знаете,
Джерри?
- Он приятель моего отца, - ответил Купер-младший, - они часто играют в
гольф. Он человек из правительства. По-моему, что-то близко от военных...
- Вы его плохо знаете?
- Нет, не очень плохо, - сказал Джерри, - я тоже играл с ним в гольф. Он
очень эрудированный, высокообразованный человек. Отец считал, что
когда-нибудь он станет президентом США.
- Вот как! - прикинул я. - А как его имя?
- Джонатан Уильям. У него очень симпатичная молодая жена, лет на двадцать
его моложе. Руководит благотворительным фондом для Латинской Америки. Отец -
один из учредителей фонда. Самому Хорсфилду лет шестьдесят, но он браво
смотрится рядом со своей Риджин. Она зовет его "Джю", утверждая, что это
сразу заменяет оба имени и фамилию "Джей-дабл ю-эйч" - "Джонатан Уильям
Хорсфилд". У него есть слабости, он очень любит дарить всем вещи со своей
монограммой. Конечно, друзьям или близким знакомым. Мне он в свое время
подарил записную книжку с такой монограммой...
Тут Джерри подошел к запотевшему иллюминатору и пальцем нарисовал на нем
сложное переплетение из джей, дабл ю и эйч.
- Ой! - вскричала Марсела. - Я видела такую закорючку! У Хорхе на
письменном столе несколько раз лежала папка с таким тиснением... Иногда
утром, когда он поднимался раньше меня, то сразу шел работать к себе в
кабинет. Когда я приходила туда, он прятал эту папку под какую-нибудь
бумагу, а меня обычно выпроваживал.
- Что она сказала? - поинтересовался Джерри.
- Она сказала, что видела эту монограмму в кабинете Хорхе дель Браво, -
донесся сонный голос Соледад, которая, по-детски протирая глаза, поднялась с
ложа, бережно отодвинув к стене Синди, и с неожиданной стыдливостью
попросила Джерри отвернуться. Только тут бедняга, кажется, сообразил, что,
пока он валялся пьяным в полной отключке, его нареченная невеста предавалась
самому разнузданному блуду. Соледад накинула халат, глотнула пива из банки и
сказала:
- Я тоже не знала, кто этот "Джей-дабл ю-эйч" и вообще не знала, что это
значит, пока Хорхе не сделал мне предложение. Соблазн был дьявольский -
взять за рога такого быка! Другая согласилась бы сразу, на первой секунде.
Но я была достаточно нахальна, чтобы начать торговаться. А Хорхе - Марсела
может это подтвердить - легко заводится, когда ему перечат. Я начала с того,
что он не разведен со своей старухой. Зачем ему жениться на шлюхе, которой
только свистни - и она ляжет? Вот тут Хорхе и начал рассуждать о любви, о
том, что он меня боготворит и так далее - цена всему этому была меньше
одного сентаво. Я заметила, что любить меня он может сколько угодно, но
этого вполне достаточно, потому что женитьба лишит меня заработка. И вот
тогда он заорал: "Да что ты понимаешь в деньгах? Ты знаешь, сколько их может
быть у тебя?" И вот тут он рассказал мне очень многое, наверно, столько,
сколько не следовало говорить. В частности, о том, что такое "джей-дабл
ю-эйч". Точнее, кто такой Джонатан Уильям Хорсфилд. Но дальше я рассказывать
не буду, потому что иначе все вы станете людьми, которых придется убрать
немедленно. Не так ли, милый?

- Да, да, - подтвердил я.
Прогулка по Сан-Фернандо
Хотя я был убежден, что буду первым человеком, кого Соледад отправит на
съедение акулам, тем не менее иного выбора, как играть роль супруга, мне не
оставалось. Джерри после перепоя соображал очень медленно. Ему явно хотелось
разобраться с Синди, но хитрая малышка старательно изображала полное
беспамятство. Открыв глаза и увидев себя - якобы неожиданно! - в полной
близости к природе, мисс Уайт сжалась в комочек и, завернувшись в простыню,
завизжала:
- О Боже, они изнасиловали меня! Напоили и изнасиловали! Джерри, я ни в
чем не виновата!
- Ты сама кого хочешь изнасилуешь... - с добродушием произнесла Соледад.
- Не ломай комедию, а иди подмывайся.
Синди сорвалась с места и исчезла в душе. Джерри подпер щеку рукой и
напряженно молчал.
- По-моему, мистер Купер, вы собираетесь повеситься? - поинтересовалась
Соледад. - У вас нет никаких других альтернатив?
- Я так любил ее... - пробормотал Джерри, вытаскивая из-под стола бутылку
бренди. - Она - средоточие ума, она, которая так хорошо понимает
компьютеры... И тут - такой бордель.
- Проституция - древнейшая профессия, надо это не забывать, Дружок! -
наставительно сказала Соледад. - Более того, женщина, которая посвятила себя
служению сексу, в десять раз более естественна, чем та, которая занимается
компьютерами. Ручаюсь, что компьютерами она занялась исключительно для того,
чтобы поймать вас на крючок. Женщины лезут в мужские занятия прежде всего
потому, что там легче охмурить какого-нибудь мужика, уставшего созерцать
экраны дисплеев или дубовые рожи морских пехотинцев, слушать бесконечные
доклады о финансовых операциях или политической конъюнктуре. Именно так
рождаются женщины-ученые, женщины-военные, женщины-бизнесмены и
женщины-политики. Там, где масса мужчин, легче высветить свои преимущества.
Среди толпы кинозвезд и старлеток каждая имеет шанс потеряться. Но вот когда
среди сотни офицеров или чиновников появляется одна - пусть даже не самая
очаровательная, то тут у нее есть реальный шанс. А вот выдвинуться среди
тысяч проституток - это подвиг. Верно, Марсела?
- Отвяжись ты, - сказала лениво ее коллега, - зачем ты так любишь
подчеркивать наше дело... Работа как работа, не хуже других. Но почему, если
кому-то хочется, не заниматься компьютерами?
- Потому, дорогая подружка, что все эти, - Соледад ткнула пальцем в
Синди, - думают, что хоть чем-то лучше нас, раз зарабатывают себе на жизнь
математикой и электроникой. И при этом забывают, что Господь наградил их
теми же органами, что и нас. А эти органы, как известно, требуют своего
постоянно, и подавить их никакая технократия не в состоянии. Поэтому, когда
этим интеллектуалкам приспичивает, они развратничают хуже последней шлюхи.
- Джерри! - завопила оскорбленная Синди. - Ты так спокойно все это
слушаешь?!
- А что я могу изменить? - пожал плечами Джерри, обретая понемногу
здравый смысл. - К тому же миссис Родригес, видимо, права. Посмотри на ее
мужа, он тоже спокоен, хотя его супруга бравирует тем, что была
проституткой. Наверно, в этом и состоит грубая правда жизни: все женщины -
шлюхи!
- Так! - вскричала Соледад. - Юноша прав! Если подсчитать общее
количество членов, которые побывали здесь за деньги, - она хлопнула себя
ладошкой по низу живота, - и тех, которые крошка Синди пускала к себе
бесплатно, то еще неизвестно, где окажется больше!
Синди отважно ринулась вперед, но я заслонил собой Соледад, потому что
очень боялся за жизнь и здоровье маленькой блондиночки. Я сцапал Синди в
объятия - напомню, что она только что выскочила из душа, была голенькая и
свеженькая, - и попытался ее успокоить.
- Не надо, крошка! Тебе с ней не справиться! Она отпихивала меня и
пыталась вырваться, но в результате мы упали на кровать. Синди, барахтаясь,
вопила:
- Джерри! Он меня насилует!
На самом деле у меня после бурной ночи и в мыслях не было ничего
подобного. Однако, поскольку Синди - еще раз напомню! - была голенькая и
ароматная, во мне опять пробудилось чувство. К тому же Синди, по какой-то
непонятной причине, вместо того, чтобы сомкнуть ляжки, их раздвинула...
- Смотрите, Джерри, - ласково проворковала Соледад, любуясь, видимо, тем,
как начала колыхаться моя задница, - разве вас не возбуждает это? Видите,
они соединились, они сгорают от страсти!
При этом она сопела так страстно и жадно, что если бы я уже не занимался
с Синди, то наверняка залез бы на нее.
- А я без пары осталась... - огорченно произнесла Марсела.
- Найди Варгаса, он будет очень рад, - просопела Соледад.
Некоторое время я не смотрел в ту сторону, где Соледад пыталась пробудить
Джерри к жизни. Оттуда доносились шелест рук по коже, поцелуи, потом сладкое
чмоканье Соледад и легкие стоны Джерри. потом на свободный участок кровати
рядом с нами упал мистер Купер-младший, а сверху, словно орлица на
пойманного зайчика, уселась хищная Соледад.

- Как славно мы все устроились! - воскликнула она.
Некоторое время все только тяжело дышали и постанывали. Синди и Джерри
лежали рядышком, закрыв глаза и отвернувшись друг от друга. Напротив, мы с
Соледад, находясь на втором этаже и будучи активными элементами этой
постройки, постоянно переглядывались. Потом мы, совершенно неожиданно
испытав друг к другу нежное чувство, обнялись за плечи и как бы одно целое
обняли наших партнеров. Те тоже лежали теперь рядышком, обнявшись.
- Знаете, - совершенно здравым голосом произнес Джерри, - атак намного
интереснее!
Спустя полминуты после этих слов, тоненько взвизгнула Синди, а за ней
намного ниже тоном простонала Соледад. Сразу после этого Соледад
приподнялась и села на Джерри верхом, а затем, словно курица на вертеле,
повернулась ко мне лицом. Я тоже поднялся, обняв ляжками бедра Синди и был
схвачен жадными руками своей безумной "супруги".
- До пояса - я твоя, а ниже - Джерри! - хитренько прищурилась эта
фантастическая женщина, для которой никаких условностей и приличий, видимо,
не существовало. Позабыв о том, какое чмоканье слышал несколько минут назад,
я обвил потный торс Соледад обеими руками и по-вампирски впился ей в губы...
Да, в этом что-то было: сидя верхом на одной женщине, целоваться с другой,
которая, в свою очередь, сидит верхом на другом мужчине. Странно, но,
целуясь с Соледад, я ощущал, будто соединен не е Синди, а с нею. Даже тогда,
когда мой взгляд опускался вниз и наблюдал, как ритмично вздрагивают у нее
под животом тощенькие и бледные ляжки Джерри, а из пышного куста черных
волос, буйно росших на лоне Соледад, высовывается корень всаженного в нее
пениса, я не переставал испытывать удовольствие.
Синди и Джерри на своем первом этаже тоже целовались, не замечая ничего
противоестественного в той фигуре, которую мы выстроили из четырех наших
тел.
Целовались мы очень долго, а когда это надоело, занялись каждый своим
партнером. Теперь, правда, Соледад взгромоздила Джерри себе на спину, и он с
великим усердием зашлепал животом по ее заднице. Очень скоро обе красавицы
начали постанывать, потом завизжали... Наша очередь праздновать тоже
наступила скоро, и все четверо остались довольны.
Под душ все пошли вместе, набившись в тесную кабину. Затем захотелось
пива, и ледяной "Карлсберг" полился в наши глотки.
- Жизнь великолепна, - заметила Соледад, - если уметь выжать все из нее
до последней капелечки!
- По-моему, нас меньше качает, - заявил Джерри.
- Да, - согласился я, - похоже, ураган стихает.
- Более того, - он протер запотевшее стекло, - ветер совсем стих. И дождь
не идет.
- Тогда, может быть, выйдем на палубу? Мы кое-как оделись и вышли на
воздух. После спертого духа каюты, где мы просидели почти сутки, свежий
воздух, еще довольно прохладный, был очень кстати. На палубе пришвартованной
к "Ориону" "Дороти" в гордом одиночестве стояла Мэри.
- Ты там чувствуешь себя королевой, душенька? - съехидничала Соледад. -
На десять кают - одна. А мы, бедненькие, вчетвером на одной кровати
ютимся...
- Почему? - с притворным удивлением воскликнула Мэри.
- А так удобнее... - ответила Синди.
- Давайте прогуляемся по острову, - предложила Соледад. - Сейчас там еще
свежо и будет так до завтрашнего дня. Варгас!
- Да, сеньора! - Негр появился на палубе в одних плавках, а следом за ним
- Марсела, спешно подтягивая зеленые трусики.
Я был очень рад и за него, и за нее. Я ужасно любил, когда часть моей
работы кто-то добровольно выполнял за меня.
- Варгас, шлюпку и трех сопровождающих. И вы" дайте всем моим друзьям
ботинки для ходьбы по джунглям. Там не стоит шлепать босиком.
Через полчаса мы погрузились в моторную шлюпку, а затем в сопровождении
охранников поплыли на берег. Один сидел за рулем и по прибытии на место
остался у лодки. Остальные двое, вооруженные мачете и автоматами, пошли
впереди нашей компании, обрубая переплетенные лианами сучья, ветви кустов -
расчищая нам дорогу. На острове была только одна тропа - от восточной лагуны
до западной.
- Неужели до нас никто не ходил туда? - спросил я.
- Наверно, ходили, но еще до изобретения самолетов, - предположила
Соледад. Она шла под руку со мной, следом в одиночестве топала Мэри, потом
Синди с Джерри, и замыкали шествие Марсела с Варгасом.
- Мы, случайно, не за сокровищами? - спросил я, когда тропу повели вверх
по склону. - Между прочим, мы туда довольно долго проходим - до темноты
минимум. Я видел эту горку с вертолета - она очень крутая.
- Я думаю, что ночная прогулка не будет неприятной... - Соледад опять
очаровательно улыбнулась, а я сказал:
- Если не считать змей и москитов.
- После урагана они не сразу очухаются, - возразила Соледад. - И вообще,
единственные животные, которых я всерьез боюсь, - это люди.

Подъем делался все круче, и наши мачетерос стали рубить тропу по типу
серпантина. Москиты действительно пока еще не беспокоили, а вот под ногами
уже шуршала какая-то гадость. Тем не менее до вершины, точнее, до хребта,
разделявшего остров пополам, мы добрались еще засветло.
- Какой прекрасный вид! - восхищенно сказала Соледад. Солнце, висевшее
уже совсем низко, вытянуло тени скал, окружавших западную лагуну, а
восточная уже окуталась сумеречной мглой. Белели постройки ооновского поста,
вертолет, наши яхты.
- В ближайшее время ООН заинтересуется, куда делись бразильцы, - заметил
я. - Ураган кончился. Сутки они подождут, а затем потребуют инспекции. То
есть они могут ее и просто выслать сюда.
- Какой ты все-таки прагматичный! - вздохнула Соледад. - Стоишь над
сверкающей красотой, любуешься закатом, а думаешь о таких мелких земных
вещах!
- Можно подумать, что ты притащила меня сюда, чтобы полюбоваться закатом,
- проворчал я.
- Вовсе нет! - возразила Соледад. - Я привела вас сюда для того, чтобы
расстрелять.
- Это, конечно, неудачная шутка? - спросил я, печенкой чувствуя, что она
вовсе не шутит.
- Да нет, муженек, все именно так и обстоит. Больше вы мне не нужны, а
знаете вы очень много. Ты прав, сюда завтра к вечеру могут нагрянуть
ооновцы, гран-кальмарцы или хайдийцы, а скорее всего, все вместе. Мне нужно
как можно скорее начать поиски клада Эванса и успеть погрузить его на яхты.
Мы отведем "Дороги" на Хайди, там приведем все в порядок. Золото с
"Сан-Фернанды" мы заберем попозже. Может быть, Хорхе дель Браво подарит нам
подводную лодку... Хотя скорее всего его уже не будет на Хайди, а счета и
прорывные компьютерные программы будут у меня. Ну а вас придется прикончить.
Особенно опасны, конечно, ты и Марсела, но я не буду делать ни для кого
исключений. Впрочем, ввиду того, что вы все принесли мне массу удовольствий,
я постараюсь, чтобы вы не мучились и не стану вас есть.
Я стоял болван болваном, с отупевшим, совершенно дурацким лицом - так мне
позже рассказали! - и, наверно, именно это меня спасло.
Мы беседовали с Соледад по-испански, Мэри, Джерри и Синди нас не
понимали, а Марсела с Варгасом шли позади и нашей беседы не слышали. Зато ее
хорошо слышали охранники, которые стояли совсем рядом. Они и бровью не
повели, только сняли автоматы с предохранителей и навели их на меня, Джерри,
Синди и Мэри.
- Нет-нет, еще рано! - сказала Соледад. - Сначала мы найдем клад, покажем
его им, а потом пристрелим. Варгас, ты взял рацию?
- Да, сеньора! - Варгас, опередив Марселу, быстро подбежал на зов. Он
полез в карман и чуть согнулся, потому что "токи-уоки", видимо, слишком туго
вынимались из кармана. Автомат, который висел у него на плече, соскользнул
на траву... Как раз в этот момент сзади подошла Марсела, которая, как она
потом утверждала, "и в мыслях ничего не имела", решила помочь своему
приятелю и подхватила автомат. Конечно, это был один из "узи", которые
отобрали у нас люди Соледад. Читатель еще не догадывается, что произошло? Вы
совершенно правы!
Марсела схватила автомат за пистолетную рукоятку и, конечно, нажала на
спуск! То ли Варгас снял автомат с предохранителя, когда его позвала
Соледад, то ли нечаянно сдернул, когда продирался через кусты - теперь мы
этого уже не узнаем.
Прежде всего, я неоднократно благодарил Господа за то, что длинная
очередь, вылетевшая из ствола этой девятимиллиметровой дуры, пришлась
исключительно по тем троим болванам в черном, которые собирались нашпиговать
свинцом меня и еще трех янки. Она просвистела не более чем в двух футах от
меня, а ближняя пуля в этом смертоубийственном веере мелькнула трассой так
близко, что я на долю секунды зажмурился. Именно эта пуля вонзилась в пузо
самому дальнему охраннику и помешала ему сделать из меня дуршлаг.
Меня словно вывели из шока. Не дожидаясь, пока Варгас придет в себя,
вырвет у Марселы автомат, в котором еще что-то оставалось, и выпустит этот
остаток в меня и прочих, я совершил небольшой прыжок, и крепенький каблучок
моего ботинка - спасибо, Соледад! - вмял носовую кость негра внутрь черепа.
Этого вполне хватило для того, чтобы Варгас навсегда перестал представлять
какую-либо угрозу для моего здоровья. Все-таки я должен был поблагодарить
тех инструкторов, которые готовили меня к выброске на Хайди.
- Боже, какой ты ревнивый! - вскричала Марсела, полагая, что у меня нет
никаких иных причин так сильно бить бедного негритоса. Впрочем, едва она
увидела трех охранников Соледад, лежащих на земле, как тут же хлопнулась в
обморок.
Сама Соледад царапалась и кусалась, как пантера, угодившая в сеть к
охотникам. На нее навалились одновременно Синди и Джерри, которые правильно
поняли все, едва увидели наставленные на себя автоматы, и очень вовремя
отреагировали, когда Соледад рванулась к упавшим пиратам, чтобы заполучить в
руки их оружие. Мэри некоторое время не вмешивалась, а затем подошла к месту
свалки и придавила Соледад к земле. Стриженая медведица, как я уже имел
честь отметить, весила порядочно.

Я отобрал у одного из мертвецов автомат и пристрелил того, что корчился с
пулей в животе. Я ничего не понимал в полостной хирургии, и выстрел в голову
был единственным средством, которое я мог предложить для облегчения
страданий несчастного негодяя.
Пока я занимался благотворительностью, Соледад скрутили, связав ей
запястья бюстгальтером. Ругань, которую извергала ее глотка, я приводить не
стану, ибо она была неподражаемо-виртуозна и уснащена столь сильными
выражениями, что моя постаревшая память отказывается мне служить, едва я их
вспоминаю.
Но тут, когда я еще не совсем осознал, что произошло, и не успел
подумать, что делать дальше, валявшаяся на земле рация, которую уронил уже
покойный Варгас, вдруг запищала.
- "Орион" вызывает Соледад, отвечайте. Прием. Несколько секунд я думал,
что может последовать, если этот вызов останется без ответа. Потом я подошел
к Соледад, извивающейся на земле, словно раздавленная гадюка, сел ей на
спину, придавив связанные запястья к пояснице и приставил к затылку автомат.
Ругань прекратилась.
- Ты очень хочешь жить? - спросил я, испытывая удовлетворение от того,
что могу одним легоньким движением пальца вышибить мозги из-под этих пышных,
сверкающих угольным блеском волос.
- Что ты от меня хочешь? - прохрипела она.
- Благоразумия, девочка, - сказал я тоном священника на исповеди, - не
делай глупостей, и ты останешься жива. Ведь это так просто - ответить по
"токи-уоки" на "Орион", что у вас все в порядке, что все лишние уже на том
свете... Я успел к тебе привязаться и мне жаль раскалывать твою симпатичную
головку.
Я нажал переключатель на передачу, и Соледад ответила:
- Слушаю! Слушаю вас, "Орион".
- Извините, сеньора, срочное сообщение. Радиостанция поста ООН приняла
шифрованную телеграмму, следом идет открытый текст: "Подтвердить получение и
ответить тем же шифром". Что делать?
- Скажи, что подумаешь, и через пять минут ответишь.
Соледад подчинилась. Конечно, эти пять минут думала не она, а я. Ясно,
что пираты никаких шифров ООН не знают, как не знают и условного сигнала о
подтверждении приема. Весьма вероятно, что в случае неподтверждения
какой-нибудь начальник тут же отдаст приказ, и к острову двинутся корабли
бразильского флота. Правда, это было бы совсем неплохо, если бы мне не
пришлось потом объяснять, откуда и зачем я прибыл на Сан-Фернандо. У меня
никаких документов, официально я не выезжал из Штатов и, чего нельзя было
исключить, - давно уже числюсь погибшим в автомобильной катастрофе и
похороненным на католическом кладбище в каком-нибудь Джордж
Вашингтон-виллидж, штат Юта. (Никогда там не был и не уверен, что есть такой
городишко.) Все это могло в конечном итоге закончиться плохо. Например,
мистер Хорсфилд, о котором я так поздно узнал, может захотеть, чтобы я не
воскресал, а очутился там, где мне положено лежать...
Поэтому, после некоторых раздумий, я ответил:
- Передай, чтобы они снимали охрану со склада, где заперты бразильцы, а
затем быстренько грузились на "Орион" и полным ходом уходили на Хайди.
Скажи, что мы пойдем на "Дороти"...
Соледад повторила все, как надо, и я погладил ее по волосам.
С горы было хорошо видно, как заворочалась команда на "Орионе". Яхты
расцепились, заурчали лебедки, снимающие "Орион" с якорей, затем он с
помощью дизеля отошел от "Дороти", развернулся на середине лагуны и двинулся
по направлению к выходу. По другую сторону хребта несколько черных фигурок
побежали к пирсу, и вскоре оттуда отчалила моторка. "Орион" вышел из пролива
и застопорил ход у выхода из западной лагуны, чтобы принять на борт лодку.
После этого на пиратской яхте врубили газотурбинную установку, и "Орион" с
огромной скоростью понесся в направлении Хайди. Как раз в это время солнце
уже наполовину село.
- Так, - сказал я, - переодевайтесь в черное. Брезгливость засуньте себе
в задницу!
Никто не возражал. Я влез в комбинезон Варгаса, с трех остальных сняли
одежду и оружие Синди, Мэри и Джерри. Марсела уже пришла в себя, но ей
пришлось идти как есть. Соледад заткнули рот и поверх кляпа еще завязали
повязкой. Я повел ее перед собой. Ведь еще оставался один охранник у
лодки...
Когда мы спустились, было уже совсем темно. Охранник привстал, сделал нам
шаг навстречу и произнес:
- Ну, слава Богу, сколько ждать можно... Конечно, он дождался. Автомат
коротко крякнул, и темная фигура осела на песок. Марсела автомат взяла, но
надевать черное отказалась. Впрочем, нам оставалось только добраться до
"Дороти". И все же я опасался, что пираты оставили человек пять на яхте.
Моторкой я управлял сам. Мы подошли к неосвещенной яхте, забросили кошку.
Я кое-как вскарабкался на борт, сбросил штормтрап и помог влезть Мэри,
которая привела в действие стрелу. Лодка вместе со всеми была поднята на
борт.

- Пока вы занимались сексом, - сообщила Мэри, - я починила компьютер, и
теперь все у нас в порядке. Но дойти отсюда мы можем только до
Гран-Кальмаро, дальше не хватит топлива.
- Ну, ладно, - согласился я, - пойдем туда.
- Заодно побываем на вилле, которую нам обещал подарить папа, - сказал
Джерри. - Очень приличное место!
- Но мне хочется домой! - заныла Синди. - Мне уже осточертели все эти
тропики.
- Господи, да ведь нам надо хоть чуточку подождать, когда вернется
отец... - пробормотал Джерри.
- Твой отец вряд ли вернется, - сказал я довольно безжалостно. - Соледад
подстроила ему авиакатастрофу.
Джерри побледнел. В салоне, где мы сидели, было яркое освещение, и
разглядеть это было нетрудно.
- Вы знали об этом и молчали?! - вскричал он, и я пожалел, что дал
автомат ему, а не Марселе.
- Да, да! - заорала и Синди. - Может быть, вы, мистер Родригес, все-таки
объясните, что у вас за разлад в семействе? Или ваша супруга решила
прикончить вас просто из ревности?
- Идиотизм, - пробормотала Мэри.
- Знаете что, господа, - позволил я себе заметить, - если бы не я и не
малышка Марсела, то все мы сейчас находились бы на пути к Акульей отмели,
где разбился самолет вашего отца. Там необычайно прожорливые белые акулы
длиной в двадцать футов каждая, и к утру мы успели бы перевариться у них в
желудках. А если бы я во время переговоров с вами начал играть не в ту игру,
какую подготовила мисс Соледад, то все мы попали бы туда еще вчера днем, но
перед этим нас хорошенько помучили бы.
Соледад завертелась на своем стуле и замычала что-то через повязку.
- Вы хотите что-то сказать, мисс? - осведомился я и, размотав повязку,
вытащил кляп.
- Скотина! - следом за кляпом изо рта моей крошки посыпались слова, одно
нецензурней другого. Однако весь основной запас тюремной брани Соледад, как
видно, исчерпала еще на горе, потому что на сей раз ее ругани не хватило
даже на пять минут.
- Надо же, - заметил Джерри, когда Соледад притихла, - а ведь как изящно
выражалась при разговорах на деловые темы! Производила впечатление вполне
культурной женщины...
- Да, - сказал я с сожалением, - по-моему, Соледад, ты еще не вполне
поняла, что произошло. За ту подлость, которую ты устроила на горе, я с
удовольствием прикончил бы тебя таким способом, который даже тебе, дырке
вонючей, в голову не приходил! Ей-Богу, я насадил бы тебя на крючок,
привязал к корме яхты и волок так до тех пор, пока на тебя не клюнула акула!
- Да что вы говорите! - всплеснула руками Синди.
- Анхель! - выкрикнула Соледад почти умоляюще, похоже, приняв все за
чистую монету. Возможно, на моей физиономии она прочитала нечто неприятное.
- Что "Анхель"?! - проворчал я, чувствуя, что убить эту прекрасную гадюку
все-таки не смогу - воспитание не позволит.
- Я же шутила! - воскликнула она. - У тебя нет чувства юмора! Я вовсе не
собиралась вас убивать. Просто у меня возникла мысль, что неплохо бы вас
напугать. Это такой оригинальный переход - от нежности к смерти.
- Сейчас ты можешь говорить все, что угодно. Если бы Марсела случайно не
угостила очередью твоих холуев, то мы уже давно были бы нашпигованы свинцом.
Соледад заплакала, поникла, и мне стало ее жалко. Все-таки она была
слишком красивая.
- Ладно, - сказал я, - Мэри, у вас есть где запереть эту дрянь?
- Да в любой каюте! - пожала плечами та. Я повел Соледад в свою каюту.
Усадив ее со связанными руками на постель, запер дверь, отложил подальше
автомат, а затем развязал руки. Соледад уткнулась в подушку и тихо плакала,
шмыгая носом и всхлипывая.
- Перестань хныкать, - сказал я, - я знаю, что ты прекрасная актриса.
Твои штучки действуют! Я уже начал думать, что ты и впрямь по-дурацки
шутила... Но я ведь тебя спрашивал, шутишь ты или нет. А ты сделала
серьезное лицо. Так когда ты играла, там или сейчас?
- Да, - зло призналась Соледад, - я хотела расстрелять вас, потому что вы
все очень много знали, и таковы суровые законы жизни: не оставляй тех, кто
знает о твоих деньгах. Я тебе могу сказать все, что я хотела делать дальше.
Мы погрузили бы золото из клада Эванса и повезли бы его в Колумбию. У меня
там есть связи, и я смогла бы положить в банк хорошую сумму. Потом мы бы
взяли все, что осталось на "Санта-Фернанде", а под конец, когда все денежки
лежали бы на моих счетах, я уничтожила бы всю свою команду вместе с яхтой и
стала бы жить на проценты, ничего не делая, кроме как проворачивая кое-какие
делишки через прорывные программы Джерри Купера...
- Вот это на тебя похоже, - согласился я. - Все?
- Нет! - взвизгнула Соледад. - Не все! Я бы не могла убить тебя! За те
дни, что мы вместе, я полюбила тебя! Да, полюбила!

- "Мыльная опера" - так определил я этот жанр. - Ты хочешь меня
разжалобить? Напрасно, малышка, ты считаешь меня круглым дураком... Кстати,
а Джерри ты, случайно, не собиралась помиловать, или тебе уже не нужны его
миллиончики?
Соледад, опухшая от слез, подняла лицо от подушки. Она, подурневшая,
растрепанная, исцарапанная, вызывала у меня мерзкое сомнение в самом себе. Я
все больше ощущал себя подлым садистом, издевающимся над беззащитной,
честной и порядочной женщиной.
- Ты ведь лжешь все время, на каждом шагу, походя, - проворчал я, пытаясь
подавить в себе жалость, но при этом непроизвольно обнял Соледад за плечи. -
Ты все время говоришь одно, а думаешь другое, и от тебя можно ждать чего
угодно! Если бы ты не пристрелила на моих глазах старика профессора и не
отдала Астрид на растерзание своей банде, я бы мог думать, что ты из
баловства плетешь всякие ужасы, а на самом деле - мухи не убьешь. Но когда
ты влепила Бьернсону пулю в лоб, с легкостью и гнусными шуточками, - тут,
знаешь ли, я поверил во все остальные ужасы. Даже в то, что ты приготовишь
из моего члена кровяную сосиску...
- Да, все, что я тебе говорила, - правда. Я исповедалась перед тобой!
Потому что ни к одному падре я уже не смогла бы подойти. Мне назначен ад,
это я знаю.
- Господь разберется, - сказал я очень сердито, но при этом положил ей
руку на грудь и стал рассеянно поглаживать прохладное тело, такое нежное,
ласковое... на ощупь! Соледад прикрыла глаза, откинулась на мою руку, я
опустил ее на подушку и, ужасаясь тому, что никак не могу преодолеть
дьявольскую власть этой жуткой женщины, стал сдергивать с нее одежду...
Бесстыжая каналья! Она умела подать себя даже человеку, которого чуть-чуть
не скормила акулам!
- Анхель, - простонала она, - я так виновата... Я страшная, гадкая,
мерзкая... Убей, убей меня!
Сейчас у меня были другие планы, и я не принял это всерьез. Но Соледад,
извиваясь у меня в руках, шептала:
- Мне так стыдно перед тобой... Ты простишь меня? Простишь?
- Отвяжись... - пробормотал я, стаскивая с ее бедер трусики.
- Накажи меня! - с мазохистской страстью зашептала она. - Отстегай
ремнем! И я буду покорной, нежной, как никогда!
Надо сказать, отчего-то эта мысль показалась мне забавной. Я вытащил из
бельевого шкафа ремень, которым удерживались брюки моего парадного костюма,
и, сложив его вдвое, подошел к Соледад. Та уже улеглась на живот, лицом в
подушку, подставив свои аппетитные половинки под грядущие удары ремня.
Первый раз я хлестнул ее несильно. Соледад дернулась и с легким стоном
произнесла:
- Сильнее...
Я повиновался, но Соледад, видимо, и этого было мало, потому что она
вновь потребовала:
- Сильней!
Я ударил так, что поперек ягодиц закраснела яркая полоса.
- А-а! - вскричала она от восторга, а не отболи, спрыгнула на пол и,
встав на четвереньки, протиснулась у меня между ногами.
- Бей! - крикнула она, и я, сжав коленями ее бока, принялся хлестать
наотмашь, чуть ли не изо всей силы. Я порол ее минут пять, не меньше, пока у
нее весь зад не побагровел. Она орала истошно, визжала пронзительно,
наверняка все это было слышно даже в носовом салоне. Но даже не это было
главным, и даже не то, что она хотела получить мазохистское удовлетворение.
Главным было то, что она хотела заставить меня получать удовольствие от
насилия и возжаждать ее тела еще больше. Меня и впрямь все это возбудило.
Мне приходилось быть осторожным, чтобы не хлестнуть себя по члену, который
болтался из стороны в сторону, словно гик яхты, вставшей под встречный
ветер.
Наконец я не выдержал, отшвырнул ремень и подхватив Соледад, уволок ее на
кровать, намереваясь уложить на спину.
- Нет! - прошептала она. - На живот клади, на живот...
Мне было все равно, я подчинился и лег ей на спину.
- Вот сюда... - сладострастно простонала Соледад, чуть приподнялась, и я
не стал отказываться от предложенного. Тут было не до брезгливости. Крепко
нажав, я въехал к Соледад с черного хода и не пожалел об этом...
Продолжение прогулки
Заснуть в одной постели с Соледад я не решился. Это было бы равносильно
самоубийству. Я почти не сомневался, что она именно этого добивалась, когда
в очередной раз ошарашила меня своей плотью. Признаюсь, что желание остаться
было у меня большое. Мне потребовалось немалое усилие над собой, чтобы,
выйдя из душа вместе с Соледад, не прилечь обратно на смятую постель. Но все
же осторожность помогла мне преодолеть искушение. Как бы ни уверяла меня
Соледад в своей любви, я бы скорее поверил островной жарараке, чем этой,
гораздо более опасной, змее. Тем не менее мне было жалко ее, когда она
сказала:
- Спасибо, я была так счастлива...

Но береженого и Бог бережет. Как следует заперев за собой дверь и задраив
иллюминатор снаружи, я не решился оставить каюту Соледад без присмотра.
Проще всего было, конечно, остаться самому, но в себе я был уверен меньше
всех. Еще меньше надежды было на Джерри. Уж этого-то очкарика оставлять на
посту у двери было просто опасно. Во-первых, я не был уверен, что он точно
знает, каким местом стреляет автомат, а во-вторых, Соледад ничего не стоило
его к себе заманить. Со мной-то она побоялась, быть может, сцепиться
врукопашную, а вот Джерри - добыча весьма легкая. В каюте было вполне
достаточно разных предметов, которыми умелый человек может угробить другого,
если тот не имеет навыков самозащиты. Синди тоже слишком хлипкая и, кроме
того, может заснуть. Марсела совершенно случайно может пристрелить и
Соледад, и вообще кого угодно, поэтому ставить ее в коридоре с автоматом
опасно. Соледад, как я считал, надо сохранить живой хотя бы для суда, а всем
остальным вообще надо было еще жить да жить. Самым надежным человеком была
Мэри. Она, хоть и занималась с Соледад лесбосом, имела твердый характер и
прекрасно представляла себе опасность общения с этой милой дамой накоротке.
Кроме того, у Мэри было достаточно силы, чтобы скрутить негодяйку, если она
начнет рыпаться. Наконец, Мэри умела стрелять, это я уже слышал от нее, хотя
и не видел, как она это делает. Обычно дамы такого характера, как Мэри, не
любят хвастаться.
Таким образом, я попросил Мэри покараулить, а Синди отослал в рубку,
чтобы она отправила нас на Гран-Кальмаро. Джерри поперся за ней, а мы с
Марселой остались вдвоем на верхней палубе.
- Ты что, пытал Соледад? - спросила Марсела, закуривая сигарету. - Она
орала так, будто из нее выпускали все кишки.
- На кой черт мне нужны ее кишки? - проворчал я. - Я отстегал ее ремнем.
- А потом, конечно, изнасиловал, - убежденно произнесла креолочка.
- Это еще кто кого изнасиловал, - сказал я мрачно, - она имеет привычку
не мытьем так катаньем заставлять людей делать то, что хочет она.
- Тут ты прав, - кивнула Марсела, - уж на что Хорхе был железный мужчина,
а она и из него веревки вила.
Заработал двигатель яхты, "Дороти" двинулась к выходу из лагуны. Марсела
спросила:
- Тут перед тем, как идти на горку, ты спрашивал Соледад: "Мы, случайно,
не за сокровищем идем?" Это шутка была?
- Да вроде бы где-то на вершине горы зарыт клад пирата Эванса. Дело очень
давнее...
- Слушай! - вдруг загорелась Марсела. - А давай слетаем туда на
вертолете? Ты же умеешь?
- Ночью, на гору? - подумал я вслух. - Там может и площадки подходящей не
быть.
- Ну, тогда вернемся... А почему бы не попробовать?
- Ну и зачем это нужно? Прилетим, допустим, сядем. Начнем с того, что эта
самая вершина может находиться за целую милю от места посадки. Придется нам
с тобой топать ночью по джунглям, а как это приятно, можешь вспомнить, да
нас одни москиты заедят! И потом, неужели ты думаешь, что там, на горе,
просто лежит куча золота? Там надо копать, рыть, долбить киркой. Да еще -
что самое главное - найти место, куда этот клад могли запихнуть.
- Говорят, что Эванс награбил несметные богатства! - сказала Марсела. -
Если он спрятал их в каком-то одном месте, то это должна быть большая
пещера, а не сундук в ямке. Вот если мы найдем пещеру, то считай - сокровища
у нас в кармане.
- Наивная ты девочка! - вздохнул я, потрепав ее по волосам. - Если б эта
пещера была, то в нее уж давно забрались бы туристы. Сюда ведь довольно
часто приезжают яхтсмены и прочая публика.
- Да уж, часто, - хмыкнула Марсела, - кроме нас и "Ориона", тут никого не
было.
- Это потому, что ожидался ураган. Сейчас он прошел, и через три дня тут
будет куча народу. Во всяком случае, я видел у Мэри рекламный проспект, и
там стоит штук двадцать палаток.
- Думаешь, сюда приезжают искать клады или лазать по джунглям? Здесь
купаются и ловят рыбу. Сам же видел - троп никаких. Ясно, что мало желающих
влезать в эту маленькую сельву. Если бы туристам нравилось это занятие, то
все давно было бы истоптано. К тому же, по-моему, есть закон или соглашение,
точно не помню, что на Санто-Фернандо запрещено строительство. Поскольку
неизвестно, чей это остров, наш или гран-кальмарский, а значит, неизвестно,
кому платить налоги.
Яхта между тем уже миновала пролив и вышла в открытый океан. Остров
удаляться не спешил, яхта обходила его, чтобы взять курс на Гран-Кальмаро. Я
зашел в рубку, где попивали кофе Синди и Джерри.
- Как вы смотрите на то, чтобы мы с Марселой ненадолго взяли ваш
вертолет? Мы чуточку проветримся и вернемся, - спросил я.
- А вы умеете пилотировать вертолет? - удивилась Синди.
- Мы ведь улетели с Хайди на вертолете, - напомнил я. - Правда, у нас
кончилось горючее, и мы сели на воду.

- То есть плюхнулись в воду и утопили машину? - уточнила беляночка. -
Хорошую рекламу вы себе сделали как летчику! Теперь я припоминаю, что мы с
Мэри той ночью слышали какой-то "бултых", но не стали выяснять, что
произошло.
- Тем не менее я бы все же попробовал. Если я угроблю весь вертолет, то
можете вычесть его цену из стоимости золота, снятого с "Санта-Фернанды".
- Тем не менее я бы очень не хотела отправлять вас с Марселой... -
вздохнула Синди, но Джерри посмотрел очень ревниво, и она тут же продолжила
в совсем ином духе:
- Впрочем, летите. Если вы угробитесь вдвоем, то наша с Мэри доля
вырастет вдвое.
- Фи! - сказал богобоязненный Джерри. - Как не стыдно говорить такие
вещи!
Так или иначе, но Синди нажатием кнопки подняла вертолет на палубу из
кормового гаража-ангара, куда Мэри убрала его на время урагана. Более того,
она даже помогла нам надеть летные комбинезоны, снабженные огромным
количеством карманов. В карманах лежали аварийный паек, фонарик, ракетница,
"токи-уоки", леска и крючки для ловли рыбы - словом, все, с чем можно было
падать в океан за тысячу миль от суши.
В своих оранжевых костюмах мы выглядели как пришельцы из космоса, тем
более, что эти скафандры еще и светились от люминофорной краски. Одно меня
утешало - эти костюмы почти наглухо изолировали от комаров, да и крепкие
сапоги позволяли рассчитывать на то, что никакие жарараки их не прокусят.
В общем, мы благополучно поднялись в черное небо и полетели обратно на
остров. У этой легонькой стрекозы имелось вполне приличное оборудование для
ночных полетов. На бортовом локаторе четко высвечивался остров, и я без
труда смог выйти к его наивысшей точке.
- Да тут голая скала! - сказала Марсела, когда я прошел в двадцати футах
над этой самой верхушкой.
- Ну и слава Богу, - проворчал я, поскольку в лес садиться не собирался.
- А вот там есть площадочка, - заметила Марсела, полагая, что мне все
подвластно. Да, площадочка была - примерно двадцать на двадцать ярдов.
Странно, но почему-то я тоже не стал упираться, завис над этим пятачком, по
всем сторонам которого были стофутовые обрывы, а затем посадил на него
вертолет.
- Ну вот, - сказал я, - теперь вылезай и ищи клад Эванса - это и есть та
самая наивысшая точка острова... Синди, дай нам наши координаты!
Последнюю фразу я бросил в микрофон.
- 15ё 25' 07" северной широты, - доложила Синди.
- Долготу можешь не давать, - прервал я ее.
- Что ты там спрашивал? - спросила Марсела.
- Сущую ерунду, - поиздевался я, - не хочется ли ей солененького?
По-моему, на этой площадке просто негде спрятать даже один дайм.
- Кроме вон той ямки, - возразила настырная креолка.
Действительно, всего в трех шагах от правой дверцы вертолета, которую
Марсела уже успела открыть, ее фонарик высветил заметное углубление. Моя
непоседа выпрыгнула из вертолета и подошла к ямке. Я тоже вылез и последовал
за ней...
- Да-а, - протянул я удивленно, - вот это ямка! Это был настоящий колодец
- глубину было определить трудно, потому что свет фонаря пробивал тьму всего
футов на пятьдесят.
- Да, - вздохнул я, - тут нужна хорошая веревка...
- Я видела в кабине моток капронового троса и веревочный трап! - радостно
сообщила Марсела, и я понял, что лезть в эту преисподнюю мне все-таки
придется. Действительно, трап на вертолете был, как и капроновый трос. Для
трапа у правой дверцы вертолета имелся прочный крюк, на который накидывалась
верхняя петля со стальным протектором. Защелкнув петлю трапа карабином
крюка, я сбросил свободный конец трапа в колодец, обмотался тросом и стал
спускаться вниз, укрепив фонарик на специальной защелке вертолетного шлема.
- Марсела, - сказал я, уже забравшись в колодец по горло, - постарайся
без меня ничего не трогать и не орать в колодец, а разговаривать со мной по
"токи-уоки". Это очень просто. Если ты не будешь нажимать вот эту кнопку, то
будешь слышать то, что я тебе говорю, а если нажмешь, то я услышу то, что ты
скажешь.
Она кивнула, а я полез дальше. Стенки колодца были неровные, но хранили
следы ударов киркой. Похоже, что здесь действительно поработал какой-то
осел, которому не терпелось запрятать свои сокровища так глубоко, чтобы их
никто не смог достать. Единственно, что занимало мою голову, так это то,
почему десятки самолетов и вертолетов, пролетавших над Сан-Фернандо, не
замечали этой дыры с воздуха, и почему никто из вертолетчиков не догадался
приземлиться и посмотреть, что внутри этой дыры. Тогда бы мне не пришлось
лезть в колодец, поскольку он давно бы стал туристической
достопримечательностью под названием "Пещера Эванса". По колодцу пустили бы
скоростной лифт или пробили снизу горизонтальный туннель, после чего каждый
желающий мог бы в сопровождении толкового гида за какие-нибудь пять долларов
побывать в пещере и убедиться, что никаких сокровищ в пещере давно нет.

Конечно, там поместили бы бочку с порохом, пиратское знамя, пару ржавых
сабель и пластиковый скелет с аккуратно просверленной в черепе дыркой.
Впрочем, это могло случиться только в том случае, если бы к этому времени
правительства Хайди и Гран-Кальмаро смогли разобраться, кому принадлежит
этот каменный крендель.
Стофутовый трап кончился, а колодец кончаться не собирался.
- Марсела! - позвал я в "токи-уоки", - ты меня слышишь?
Радио хрюкнуло и ответило:
- Ага!
- Я сейчас полезу дальше, трап кончился. Через каждые пять минут мигай
фонариком.
Привязав трос к нижней петле трапа самым прочным из морских узлов,
которые сохраняла моя память, я обнял трос ногами и стал не спеша скользить
по нему вниз. Для страховки я обвязал нижний конец троса вокруг пояса. В
крайнем случае, я мог повиснуть в этой петле, словно елочная игрушка, и,
уперевшись ногами в стены, смог бы подняться до трапа.
Однако Бог миловал, и наконец я оказался на твердой почве. Обшарил стены.
Сверху мигнул слабенький свет - Марсела была пунктуальна. Радио сказало:
- Ты скоро там? Мне страшно тут одной!
- Я только-только добрался до дна.
- Ну и как, там много золота?
- По-моему, его тут нет, никогда и не было, - ответил я, освещая
фонариком нижнюю часть колодца. Дно его было засыпано гравием, но в самом
низу, в боку колодца виднелся полукруглый, очень узкий лаз из тех, что
спелеологи называют "шкуродерами". Я присел на корточки и заглянул в лаз,
посветив вперед фонариком. Ничего хорошего этот лаз не обещал. Впереди он
заметно сужался, к тому же сверху нависали очень острые и, как мне казалось,
не слишком надежные камни. Если бы одному из них вздумалось опуститься мне
на голову, я даже не успел бы ощутить, как мой череп вместе со шлемом и
фонарем превращается в плоскую лепешку. Но это был бы еще лучший исход. Хуже
получилось бы, если б камень прилег мне на спину, переломав позвоночник и
ребра, но дав возможность сердцу еще немного потрепыхаться, а нервам -
донести до мозга всю боль и весь ужас моего положения... Нет, лезть в эту
дыру я не хотел.
Гравийное дно колодца было сырое, судя по всему, во время урагана сюда
хлестал ливень. Но вряд ли здесь, на глубине в полтораста футов, вода так
быстро успела высохнуть. Лило почти сутки, тут, пожалуй, должно было
набраться несколько тонн дождевой воды. И куда же она делась? Я поскреб
гравий и обнаружил, что на дне его совсем немного - слой дюймов пять, не
больше, а дальше - монолитная коренная порода. Нет, вода ушла отсюда именно
в боковую дыру... А раз так, то очень может быть, что откуда-то она вытекает
на поверхность... Или, скажем, в океан...
Не знаю, то ли осознание того, что из дыры можно выйти наверх, то ли еще
что-то укрепило мой дух, но я все-таки полез в дыру. Фонарь пришлось снять
со шлема и держать в руке. Как выяснилось, ход был не прямой, а извилистый,
и именно поэтому поначалу казался сужающимся. На самом деле, он почти на
всем протяжении был примерно одного диаметра. Кое-где на стене можно было
заметить следы ударов каким-то стальным орудием - то ли ломиком, то ли
каким-то шахтерским орудием вроде тех, какими пользовались углекопы в начале
века. Но мне уже было ясно, что и колодец, и подземный ход были пробиты
водой, а люди только расширили их для своих надобностей.
Лаз, постепенно расширяясь, уводил меня все дальше от колодца. Все больше
чувствовался уклон, я полз вниз головой по сырой, мелкообкатанной гальке.
Впрочем, чем круче становился уклон, тем меньше было неровностей и отдельных
камешков, а пол лаза ощущался все более гладким и скользким. Вполне могло
оказаться, что где-нибудь уклон станет слишком крутым, я начну скользить по
нему и долбанусь головой о что-нибудь достаточно крепкое. Однако вскоре я
смог сесть - до того расширился ход, а впереди, как я убедился, посветив
фонариком, можно было идти пригнувшись. Так я и сделал. Пройдя ярдов
двадцать, я смог распрямиться. По полу журчал ручеек - вода сочилась из
многочисленных трещин, и здесь вполне мог произойти обвал, чего мне,
конечно, очень не хотелось. Здесь было нечто вроде естественного коллектора,
многочисленные ручейки отовсюду сливались в один. Ручеек нес с собой песок и
мелкие камешки, но лежали здесь и вполне объемистые булыжники. Наверно,
когда сюда низвергался ливень, то по этой на первый взгляд безобидной трубе
вряд ли можно было идти так спокойно. Скорее всего на конечный пункт, попади
я в этот поток, прибыло бы бездыханное месиво, размолотое камнями и водой.
Но сейчас все было тихо. Ручей стремился все глубже под землю, но течение
его пока ничем не угрожало. Уклон достиг градусов тридцати, и я шел теперь,
цепляясь за стены, а фонарь опять прикрепил к шлему.

Еще несколько поворотов, и я ощутил, что постепенно начинаю съезжать вниз
по крутизне. Песок и галька сыпались из-под сапог, а плескучая вода ручья
била по моим ногам с довольно заметной силой. Мне бы очень не хотелось,
чтобы в конечном итоге этот спуск перешел в такой же колодец, как тот, по
которому я сюда добирался. Веревки и вертолетного трапа у меня тут не
имелось... А уклон уже дошел до сорока пяти градусов, я уже не шел, а
потихоньку слезал с горки, ручей же поливал меня брызгами со всех сторон.
Хорошо, что комбинезон, рассчитанный на океанское купание, был непромокаемый
и имел капюшон-подшлемник. В нем я чувствовал себя почти так же, как в
гидрокостюме.
Лезть дальше, конечно, было небезопасно. Во-первых, следовало подумать,
как вылезать обратно. Во-вторых, где-то впереди журчание ручейка переходило
в гул водопада, и можно было полететь вместе с этим водопадом в такие
тартарары, что меня и за тысячу лет не разыщут. Бывают ведь пещеры глубиной
чуть не в полторы - две мили! Черт ее знает, может, эта еще глубже! В конце
концов, неужели Эванс был таким идиотом, что спрятал свои сокровища, каковы
бы они ни были, в такой преисподней? И как они затаскивали сюда свои бочки
или сундуки с золотом?
Но тут я заметил в пятне света от моего фонаря вбитый в трещину крюк.
Нет, это был не современный никелированный крюк-карабин, какими пользуются
альпинисты и спелеологи. Это был старинный, грубо кованный, ржавый,
вероятно, уже очень хрупкий крюк, который вбили лет триста назад. Веревка,
конечно, сгнила еще в позапрошлом столетии, но крюк уцелел. Другие уже давно
проржавели и рассыпались в труху, а от этого кое-что осталось. Значит,
когда-то у Эванса была проложена здесь более или менее оборудованная дорога,
и его матросы таскали сундуки и ящики, держась за протянутые вдоль стен
леера, а может, опускали их на веревках, используя крюки как блоки - кто их
знает! Так или иначе, у меня опять появился стимул идти дальше, хотя умный
человек, разумеется, прежде всего сообразил бы, что если пиратам были нужны
веревки, то и мне они рано или поздно понадобятся.
А шум водопада приближался. Очень скоро я увидел его: ярдах в пятнадцати
приплясывавшие вдоль каменной трубы струи ручейка сливались с тугим, мощным
водяным снопом, бившим откуда-то сверху, и с гулким грохотом вместе
уносились вниз. Водяная пыль засверкала радугой в лучах фонарика, казалось,
что стена воды перерубила ход наглухо.
Совсем веселые размышления пришли мне на ум, когда я, высветив на стене
какие-то странные выбоины, обнаружил, что это надпись, порядочно вымытая и
стертая, но тем не менее еще читабельная: "Дальше - смерть!" Даже если бы
Эванс не вырубил на стене барельеф в виде черепа и костей - я не художник,
но вырубил бы лучше! - то и в этом случае я бы ему поверил. Только круглый
идиот мог бы сунуться под многотонный удар струи водопада, которая к тому
же, поглотив ручей, устремлялась куда-то совершенно отвесно, обдавая потоком
ледяного воздуха и сырости. Туда, в эту пропасть, мне не хотелось
совершенно.
Надо было идти обратно - пират, вероятно, был большим шутником или особо
изощренным садистом, раз придумал, как через многие годы поиздеваться над
соискателями своего наследства. Я нашел место, где можно было присесть, не
боясь соскользнуть под водопад, достал из кармана полиэтиленовую упаковку с
уже знакомыми мне питательными кубиками и хорошим симпатичным
шоколадно-арахисовым батончиком и малость подкрепился. Назад надо было лезть
в гору, и это должно было потребовать гораздо больше сил. С удовольствием
смакуя сладости, я еще раз обвел взглядом перегородившую мне дорогу водяную
стену, пол пещеры. Что-то черное, которое я принял было за камень, попав под
луч света, стремительно рванулось к водопаду. Это была здоровенная крыса! Но
вот что удивительно: крыса не просто сдуру прыгнула в поток, а аккуратненько
пробежав по краю пропасти, скакнула на совсем незаметный уступ слева от
водопада и исчезла где-то за водяной стеной!
Конечно, Богу следовало наказать меня за нахальство. По идее, я должен
был слететь в пропасть и найти там свой бесславный конец. Не знаю, с чего бы
Господь так расщедрился, но милосердие его на сей раз не знало границ.
Прижавшись спиной к осклизлой стене пещеры, я подошел к краю пропасти и
сделал шаг влево. Если бы я посмотрел, куда ставлю ногу, то есть чуть-чуть
нагнул голову, то край водяной стены задел бы меня и сшиб в пропасть. Но не
посмотрев, куда я ставлю ногу, я тоже был не гарантирован от падения. Тем не
менее мой каблук все-таки нащупал уступ, и я смог даже перетащить на этот
уступ вторую ногу, а затем - это было уже совсем безумие! - боком вперед
прыгнул туда, где исчезла крыса...

Как может догадаться читатель, я не полетел в преисподнюю в прямом и
переносном смысле. Напротив, я твердо встал на две ноги и лишь после этого
рискнул открыть глаза. Справа от меня водяная стена низвергалась из узкой -
не более фута шириной - трещины в колодец шириной фута полтора. Глубина его
теперь меня не интересовала.
Пространство за трещиной, как мне показалось, было совсем небольшое и
заканчивалось вроде бы тупиком. Но там, на стене этого тупика, имелась
весьма примечательная надпись, сделанная тем же горняцким орудием, что и
грозное предупреждение на той стороне водопада: "А ты малый не дурак!" И,
кроме того, там была изображена остроконечная стрела, указывающая вправо.
Там, куда указывала стрела, за выступом скалы находился вырубленный в камне
прямоугольный ход со ступеньками, уводящими вниз. Фонарик мой заметно сдал,
светил тускло, и я вскрыл запасную упаковку с батарейками.
Лестница оказалась винтовой и очень крутой - прямо как в башне рыцарского
замка. Но все-таки идти по ней было много приятнее, чем ползти по сырому
лазу. Шаги здесь звучали особенно гулко и зловеще. Почему-то я по-прежнему
мало думал о том, как и сколько времени буду выбираться отсюда, а также и о
том, как сейчас чувствует себя Марсела, сидя над дырой и пытаясь услышать
что-нибудь по рации, которая, разумеется, передать что-нибудь с такой
глубины была бессильна.
Лестница закончилась, и тут меня ожидал самый неприятный сюрприз. Я
осветил фонарем прочную герметическую стальную дверь. Таких во времена
Эванса явно еще не умели делать.
Завершение прогулки
Такие двери, как та, что преградила мне дорогу, обычно устраивают в
противоатомных бомбоубежищах. Конечно, трудно поверить, что Эванс был
настолько прозорлив, что предвидел открытия Эйнштейна и Ферми. Скорее всего
он был полным болваном даже в ньютоновской механике, а о том, что вещества
состоят из атомов, просто не догадывался. Во времена Эванса двери делали из
прочного дуба и обивали стальным листом, приделывали к ним
замысловато-узорчатые петли и врезали в них какой-нибудь хитроумный замок с
секретом, рассчитанным на ребенка из современного детского сада. А эту дверь
соорудили никак не раньше, чем в 30-х годах, естественно, уже XX века, когда
все полагали, что вот-вот начнется химическая война, но она так и не
началась.
Дверь была выкрашена в темный цвет, краской, применяемой для
предохранения канализационных труб от коррозии, и, судя по всему, сделана из
прочной броневой стали. Чуть позже я углядел, что массивная дверная коробка
из толстенных стальных полос прочно вделана в скалу с помощью мощной, в два
пальца толщиной, стальной арматуры и забетонирована. В одном месте бетон,
правда, треснул, и крысы, одна из которых привела меня сюда, сделали себе
проход. К сожалению, на этот раз воспользоваться услугами крыс я не мог. В
их нору я пока не проходил.
Но самое противное, дверь была абсолютно глухая - ни скважины, ни замка,
ни штурвальчика, а я, как назло, не запасся ни динамитом, ни пластиковой
взрывчаткой. Впрочем, боюсь, что, взорви я эту дверь - и тайна ее осталась
бы навеки не раскрытой, ибо тогда могло рухнуть немало камней. А малым
зарядом взрывать эту дверь было бесполезно. Так что стоит порадоваться, что
взрывчатки у меня просто не было.
Теперь у меня было азартное, но довольно неприятное чувство. Я очень
хотел попасть за дверь, но при этом хорошо понимал, что вряд ли найду за ней
золото Эванса. Дверь, непроницаемая и загадочная, стояла на моем пути, но
кто знал, не отделяла ли она меня от смерти? Черт его знает, что могло быть
там: ядерный фугас, заложенный на случай вторжения русских или кубинцев, или
убежище, подготовленное Лопесом на случай ядерной войны, а может быть,
тайный склад наркотиков, привезенных сюда из Колумбии? Во всех этих случаях
мое проникновение за дверь ничего хорошего не сулило. И охранники Лопеса, и
боевики наркомафии очень не любят, когда посторонние залезают за охраняемые
ими стальные двери. Мне вовсе не улыбалось и попасть под лазерный душ вроде
того, что демонстрировал нам дон Паскуаль Лопес на асиенде "Лопес-23". Даже
если здесь был установлен ядерный фугас - а тут уж без моих компатриотов
никоим образом дело не обошлось бы! - то меня смогли бы пристрелить раньше,
чем я успел сказать первое слово. Кроме того, мои скромные соотечественники,
очень любящие облегчать себе труд, вполне могли установить какую-нибудь
автоматизированную систему защиты, которая, скажем, всаживает в
неосторожного посетителя пулеметную очередь или сжигает его из огнемета.
Всякий благоразумный человек на моем месте вздохнул, плюнул бы на эту
дверь, а затем спокойно отправился обратно, утешая себя мыслью, что сумел
проделать весьма опасный путь и остаться живым. Однако я, хотя и не считаю,
что у меня неразвитое чувство самосохранения, иногда впадаю в охотничий
азарт, который начисто избавляет меня от вполне закономерных разумных мыслей
и придает черты разъяренного матадором быка, который с идиотическим
упрямством бодает красную тряпку вместо того, чтобы просто поднять на рога
самого матадора. К тому же я стал вспоминать, каким путем я добирался до
этой двери, как лез в колодец, как полз по лазу-"шкуродеру", как шел по
ручью к водопаду и перебирался через трещину следом за крысой... И все это
зря, только ради того, чтобы упереться лбом в черную дверь, плюнуть на нее и
вернуться обратно?!

Сами понимаете, каким я был тогда идиотом! Тем не менее в те времена я
был далек от полного понимания собственной глупости, а потому присел на
ступеньку лестницы и сжевал еще несколько тонизирующих кубиков с шоколадным
батончиком. Подкрепляясь, я разглядывал при свете фонарика дверь, крысиную
дыру и стены и при этом еще старался рассуждать логически. Первое, что я
установил для себя, это то, что дверь обязательно должна была открываться
отсюда, с лестницы. Несомненно, что джентльмены, обнаружившие ход,
проделанный Эвансом, и решившие приспособить это помещение для своих дел,
нуждались в том, чтобы эта дверь иногда открывалась, иначе они бы просто
взорвали лестницу, завалили ее камнем, а выход - замуровали. Из этого же
следовало, что помещение, расположенное за дверью, неизбежно должно иметь
второй вход. При этом в моей логике было немало уязвимого. Например, если в
помещении за дверью был действительно еще один выход, а точнее - вход, то
эта дверь могла открываться только изнутри, служа лишь запасным выходом на
всякий экстренный случай. Но была и еще одна вещь, которая все же убеждала
меня, что этой дверью пользовались и как входом. Я представил себе, что
вышел из этой двери и отправился в обратный путь к колодцу: перепрыгнул
через трещину, поднялся вверх по ручью, прополз по лазу до колодца... А как
дальше? Если там, наверху, нет Марселы, караулящей трап и веревку, попытка
подняться по колодцу дело почти безнадежное. Почти никаких надежных уступов
и выбоин... Значит, скорее всего люди, установившие железную дверь,
прилетали, как и мы, на вертолете - или, может быть, на дирижабле, если дело
было в 30-х годах - а потом по веревочке спускались в шахту, приходили сюда
и... Наверно, нажимали какую-нибудь кнопку. И где же могла быть такая
кнопка? Да где угодно, конечно: на любой стене, на полу, на потолке или под
ступеньками лестницы.
До потолка я не достал бы и решил, что и гипотетические хозяева не стали
бы размещать там кнопку, ибо им пришлось бы все время таскать за собой
лестницу. Вряд ли среди них мог оказаться субъект с телескопическими ногами
или хотя бы имеющий рост выше десяти футов. На стенах, по моему разумению,
кнопка была бы слишком заметна, если бы даже ее замаскировали под
каким-нибудь камнем. Самое надежное было поискать кнопку под ступеньками
лестницы.
Почему-то мне взбрело в голову, что кнопка должна быть именно под самой
последней ступенькой, хотя ее могли пристроить и под любой другой. Но, как
водится, дуракам везет: едва я поднял зад со ступеньки, на которой сидел,
как обнаружил, что она не составляет с остальными монолита. В кармане
комбинезона нашлась прочная закаленная отвертка, рассчитанная на большие
болты, я просунул ее в тонкую щель между ступенькой и полом, а затем сумел
осторожно сдвинуть ступеньку в сторону.
Все было просто до идиотизма - кнопка действительно была там. Правда, их
было две: красная и черная, здоровенные, диаметром почти в металлический
доллар. Вместе с эбонитовым основанием они находились в небольшом
углублении, вырубленном в камне, и от них уходили толстые кабели в
многослойной изоляции.
Как выражаются яйцеголовые ученые, "передо мной встала дилемма", какую
кнопку нажать и стоит ли это делать вообще? Конечно, одна из кнопок могла
открыть дверь, но при этом, как уже знает читатель, могли быть самые разные
последствия. С другой стороны, одна из этих кнопок могла включить
какой-нибудь механизм подрыва и обрушить на меня несколько тысяч тонн
скальной породы. Мне лично хватило бы и двадцати фунтов, чтобы навсегда
отучиться от нехорошей привычки лазать по подземельям, но специалисты,
изготовившие подрывное устройство, могли оказаться весьма щедрыми людьми.
Только после десятиминутных раздумий я решил, что вторая кнопка,
вероятнее всего, нужна для того, чтобы закрывать за собой дверь. Красная
кнопка выглядела слишком зловещей, чтобы я решился нажать ее первой. Когда я
нажал черную, не произошло ровным счетом ничего, и тогда меня посетила
очередная здравая мысль: а может быть, кнопки давно отключены от источника
питания? Если бы вторая кнопка тоже не дала ничего, я со спокойным сердцем
вернулся бы к Марселе. Но увы...
Едва мой палец надавил на красную кнопку, как послышалось легкое гудение,
урчание, и дверь, сдвинувшись с места, поползла вправо, погружаясь в широкий
паз, прорубленный в стене. Толщина у этой двери была дюймов десять. Едва
дверь полностью ушла в стену, как в проеме двери вспыхнул свет. Лампочка,
горевшая под матовым стеклянным колпаком, тускловато, но все же освещала
коридор длиной в три метра, в конце которого маячила еще одна дверь.

Конечно, я полез и туда, хотя еще не успел забыть о том, как совсем
недавно, удирая с асиенды "Лопес-23" вместе с Марселой, угодил в точно такую
же ловушку между двумя дверьми. Правда, перед тем как войти в коридор, я
аккуратно заложил ступеньку на прежнее место, хотя, вероятно, из чувства
самосохранения следовало уложить ступеньку, то есть каменный брусок длиной в
два фута и весом в двести фунтов в паз двери. Думаю, что если бы дверь
вздумала закрыться, ступенька дала бы мне возможность спокойно выйти назад,
заклинив дверь. Но я об этом, конечно, не позаботился.
Как и следовало ожидать, едва я переступил порог, то пересек линию
фотоэлемента, моментально заставившего дверь закрыть мне путь назад. Мое
счастье, что фотоэлементное реле не было подключено к пулемету, ибо, как мне
в свое время объясняли, встречаются и такие сюрпризы. Еще раз поздравляю
себя с тем, что родился дураком, хотя у покойного мистера Эванса, если
помните, было на этот счет другое мнение.
Под ногами у меня был пол из крупных плиток гранита, грубо
отшлифованного, но плотно пригнанного, а на потолке, побеленном некогда и
весьма пострадавшем от сырости, виднелись желтые пятна, с которых понемногу
капала вода. Это навело меня на вполне приятную мысль о том, что хозяев я
скорее всего дома не застану. Тем не менее надо было подумать, как открыть
следующую дверь. Толщина первой двери была подозрительно похожа на ту, что
имеют двери противорадиационной защиты на атомных объектах. Вторая дверь,
точь-в-точь похожая на первую, вызывала те же ассоциации. Не могу сказать,
что мне доставило бы особое удовольствие попасть куда-нибудь поближе к
активной зоне работающего реактора или хотя бы в хранилище радиоактивных
отходов. Я всегда предпочитал смерть от инфаркта миокарда смерти от лучевой
болезни.
Кнопки здесь искать не пришлось - они были присобачены справа от двери на
точно такой же эбонитовой панели, укрытой под жестяной крышкой. Я сразу
нажал красную, и дверь точно так же, как и первая, поползла в сторону.
Однако, если первая дверь ползла молча, то движение этой сопровождалось
пронзительным непрерывным звоном. Кого-то явно предупреждали о моем приходе,
а у меня даже пистолета с собой не было.
Следующий коридор оказался длинным, и двери располагались не впереди, а
по бокам. Это были самые обычные деревянные двери, симметрично расположенные
через каждые пятнадцать футов. Сначала, едва я вошел, на потолке загорелась
лампа, и я увидел на первых двух дверях аккуратные таблички с надписями на
каком-то европейском языке, для меня непонятном. Слова были очень длинные и,
как мне показалось, совершенно непроизносимые, из чего я мог сделать вывод,
что этот язык - немецкий.
Двери были заперты на ключ и заклеены бумажками с лиловыми печатями. То,
что на печатях были изображены орлы со свастикой в когтях, меня очень
утешило. Действительно, это принадлежало некогда нацистам, а я как-никак,
хоть и неофициальный, но представитель державы Объединенных Наций, то есть
победитель, и могу в случае чего обрадовать старых ветеранов тем, что вторая
мировая война давно закончилась, и они могут благополучно ехать в любую из
двух Германий, если, конечно, не замешаны в военных преступлениях.
Перспектива встретить кого-либо из лиц моложе шестидесяти лет была весьма
маловероятной. Кроме того, опечатанные кабинеты наводили на мысль, что это
учреждение прекратило свою работу задолго до моего посещения, так же, как и
слой грязи на полу, протечки на потолке и другие, не свойственные немцам
приметы запущенности.
Ключей у меня, конечно, не было - думаю, что нацисты унесли их с собой,
но для умелого человека, к тому же вооруженного отверткой, ничего не стоило
открыть дверь, сорвав печать уже не существующего государства.
В комнате справа оказалась гардеробная с пустыми вешалками, лишь на одном
крючке висела черная пилотка с орлом - такие, как я знал по фильмам, носили
немецкие подводники. Она вся отсырела и расползлась бы в ошметки, если бы я
вздумал напялить ее на голову. У меня не было времени заниматься ерундой, и
я, вернувшись в коридор, взломал левую дверь. Эта комната была вообще
пустой, но в ней за маленькой загородкой находилась лестница, по которой я
спустился к двери, завинчивающейся на штурвальчик. Штурвальчик повернулся,
когда я попробовал крутить его против часовой стрелки, и дверь открылась.
Оказалось, это была небольшая котельная, которой пользовались для отопления
этого подземного заведения. Как мне показалось, все было в исправности и
хорошо законсервировано. Везде лежал толстый слой смазки, нигде не
замечалось никаких следов ржавчины, наверно, и все манометры были в порядке.
Где-то поблизости, за одной из стен находились емкости для мазута, откуда
тянулись к котлу трубопроводы, впрочем, запускать котел я вовсе не
собирался.

Когда я перешел от первой пары дверей ко второй, то лампочка, горевшая
между первой парой дверей, погасла, но зато зажглась та, что была между
второй парой дверей. Теперь я сначала открыл правую дверь. Здесь был,
видимо, медицинский пункт. Стоял топчан для процедур, несколько стеклянных
шкафчиков с аккуратно разложенными хирургическими инструментами, рукомойник.
Из крана побежала ржавая вода, чуялся и запах хлора, но хлорировали эту
воду, как видно, очень давно, поэтому пить ее я не решился. Лекарств в
шкафчиках не было, наверно, потому, что сроки хранения у них должны были
быстро истечь. Зато в одном из шкафов я нашел большую партию перевязочных
пакетов, запрессованных в целлофан и скорее всего годных к употреблению.
Из медпункта я, пройдя в одну дверь, вошел в операционную с хирургическим
столом и осветительной люстрой, а пройдя в другую, обнаружил рентгеновский
кабинет.
На противоположной стороне коридора была лазаретная палата на десять
коек. Койки были не застланы, стояли с голыми сетками. Из первой палаты
можно было перейти во вторую, из второй - в третью, а из третьей я попал в
комнату, где на стеллажах лежали аккуратно упакованные в прорезиненные мешки
матрасы, подушки, одеяла и постельное белье.
Меня поразило то, что во всем этом нацистском заведении благополучно
работало электричество. Совершенно ясно, что подключиться незаметно к
электростанциям на Гран-Кальмаро и Хайди немцы не могли, дизельный движок,
если он здесь был когда-нибудь, давно бы сжег топливо, а батареи и
аккумуляторы давным-давно сели бы без подзарядки.
Разгадку я нашел в третьей паре комнат. Одна из них была занята пультом
управления дизелями, которые находились этажом ниже, на одном уровне с
котельной. Дизелей было три, и все они были не менее тщательно
законсервированы, чем паровой котел. Здесь же был склад аккумуляторов разной
мощности, от маленьких, типа мотоциклетных, до огромных, которыми можно было
питать электромоторы подводной лодки. Все они, на мой непросвещенный взгляд,
были в полной исправности - только заливай электролит, и можешь
пользоваться. Но, конечно, не эта часть электрохозяйства давала ток в
дежурную сеть подземелья. В правой комнате я обнаружил действующую
гидроэлектростанцию. Наверху был пульт, контрольные лампы которого уже
перегорели, но амперметры и вольтметры работали исправно, а под полом
обнаружились два вращающихся гидрогенератора с трансформаторами. Я подивился
тому, что они до сих пор не истерли свои подшипники, не расцентровались и не
проржавели. Через люк я смог проникнуть туда, где можно было с безопасного
расстояния поглядеть на то, как бешеные струи воды вращают роторы
генераторов. Я сразу понял, что эта вода идет на лопасти генераторов из того
самого водопада, через который я перепрыгивал, когда шел сюда.
В четвертой паре комнат я нашел склад оружия. Справа были сложены в
ящиках отлично смазанные пистолеты, автоматы, снайперские винтовки,
пулеметы, несколько минометов калибра 81 миллиметр и четыре разобранные на
части 37-миллиметровые противотанковые пушки. Слева оказались многочисленные
ящики с патронами, минами и снарядами, а также неуклюжими гранатами на
длиннющих рукоятках. Отдельно лежали ничуть не поржавевшие штурмовые кинжалы
из прочной стали, несколько морских и эсэсовских кортиков, пистолетные
обоймы и магазины для автоматов, патронташи, противогазы в ребристых
алюминиевых барабанах с масками, пересыпанными тальком, противоипритные
накидки, стальные каски, бинокли, полевые телефоны, ремни, фляги, саперные
лопатки, ракетницы. По самой скромной прикидке, всего этого хватило бы на
целый батальон...
Никак не могу сказать, что все это оружие повергло меня в восторг.
Несмотря на род своих занятий, я ни тогда, ни сейчас не питал и не питаю
болезненной страсти к оружию, свойственной некоторым мужчинам. Тем не менее,
находясь в месте незнакомом, пусть даже и необитаемом, я не чувствовал себя
спокойно с ракетницами-карандашами одноразового действия и отверткой в
кармане. Поэтому, выдернув из связки ремень с пряжкой, на которой было
отштамповано "Готт мит унс", я нацепил на него два подсумка для магазинов и
две больших кобуры для парабеллумов, после чего опоясался этим ремнем. Потом
пошел в оружейный склад и протер от смазки вороненый "шмайсер". По внешнему
виду эта штуковина напоминала мне пистолет-пулемет "M3AI", только без
раструба на конце ствола и без выдвижного приклада. Довольно быстро я
сообразил, как его разбирать и собирать, а затем, наполнив магазин
подходящими по калибру патронами, решил опробовать, как стреляет эта
немецкая игрушка. Я дал несколько коротких очередей вдоль по коридору, и
пули унеслись куда-то в неизвестность. Где-то далеко взвизгнул рикошет, и
эхо некоторое время тарахтело и мяукало по здешним пустотам. Меня, конечно,
беспокоило, не устали ли пружины магазинов, но, судя по всему, за
пригодность оружия к бою тревожиться не стоило.

Снарядив шесть магазинов и распихав их по гнездам подсумков, я прицепил
седьмой к автомату. Затем мне захотелось обзавестись ножом, а потом из ящика
я добыл два завернутых в промасленную бумагу "парабеллума", разобрал, стер
смазку и проверил, как они стреляют. "Парабеллумовские" патроны показались
мне весьма полезным приобретением - они подходили к "узи", которых у нас
было четыре штуки, но патронов на яхте было мало. Поэтому я уложил три
цинковых нераспечатанных коробки с 9-миллиметровыми патронами в немецкий
солдатский ранец, зарядил по девять патронов в каждый из двух "парабеллумов"
из распечатанной коробки и снарядил еще с десяток обойм, распихав их по
карманам комбинезона. После этого осталось еще несколько нераскрытых
картонных пачек, и я их тоже затолкал в ранец.
Лишь подвесив ранец за спину, я понял, что всякий идиотизм должен иметь
разумные границы, но великая жадность не позволила мне отказаться от своей
затеи.
Следующие десять комнат, которые я взламывал немецкой саперной киркой,
годившейся для этой цели лучше, чем американская отвертка, не принесли
ничего интересного. Это были совершенно пустые помещения, только последнее
было доверху забито койками и тумбочками. В каждой комнате, как мне
думалось, мог разместиться взвод. Вероятно, в этом помещении должен был
расположиться батальон. Честно говоря, я подивился было немцам, которые
расположили жилые помещения, лазарет и энергетические установки рядом со
складом боеприпасов, но тут же догадался, что склад здесь устроили временно.
Догадался я об этом после того, как обнаружил перекресток. Здесь побеленный
и оштукатуренный коридор с выложенным плитами полом пересекался с еще не
отделанным. Его успели только вырубить в скале, с одной стороны совсем не
далеко - ярда на три вглубь, а с другой - ярдов на пятьдесят. Это были два
пустых отростка, заканчивавшихся тупиками. Очень возможно, что где-нибудь
подальше, в глубине этих боковых туннелей, солдаты Гитлера собирались
хранить свою амуницию. Здесь тоже намеревались установить стальные двери,
уже начали вырубать места для их арматуры.
Итак, вправо и влево от перекрестка были тупики, а прямо очередная
стальная дверь. Открывалась она так же, как и все прочие - нажатием на
красную кнопку. Едва дверь стала открываться, как за моей спиной погасла
последняя лампочка, но зато загорелась та, что освещала путь впереди.
Когда дверь отодвинулась, я очутился в просторном подземном зале, точнее,
на берегу небольшого, но очень глубокого подземного озера, а еще точнее, на
причале подземного порта.
Тусклые дежурные лампочки освещали лишь небольшую часть этой тайной
гавани, куда некогда прятались нацистские субмарины.
Луч моего фонаря пробежал по стенам слева направо. Такие мрачные места
мне доводилось видеть только в фильмах ужасов или очень крутых боевиках.
Скорее всего этот грот был естественным, но наци немало поработали над
его благоустройством. Площадью он был примерно двести на двести ярдов.
Бетонные пирсы окаймляли подземную гавань с четырех сторон, по квадрату. На
каждом из них виднелись какие-то разметочные линии и цифры в желтых
квадратах и красных кругах. В желтых квадратах были цифры от единицы до
четырех, в красных кругах - от единицы до восьми. Я прикинул, что это номера
стоянок. Если это было так, то к каждому пирсу могли встать одновременно по
одной большой субмарине или по две малых. Лагом к ним можно было поставить
еще столько же, но вряд ли тут когда-нибудь скапливалось так много лодок.
Потолок был укреплен мощными железобетонными тюбингами в виде сводчатого
купола, и на нем имелось множество мощных осветительных приборов, которые
сейчас, конечно, не работали.
Дверь, из которой я вышел, была далеко не единственным порталом,
выходившим на причал гавани. Рядом с ней была сделана стальная будка из
противопульной брони с прорезями для стрельбы из автомата - укрытие для
часового. А значительно дальше влево была расположена еще одна такая же
дверь с будочкой. Судя по всему, на этой стороне гавани немцы не успели
закончить какие-то работы. Здесь стояло несколько передвижных компрессоров,
лежали отбойные молотки, перфораторы, штабеля бетонных блоков, тюбингов и
плит, какие-то мешки с давно закаменевшим цементом, бочки и банки с краской.
Вдоль пирсов были проложены узкоколейки с утопленными в бетон рельсами,
которые служили, очевидно, для подвоза грузов и боеприпасов. На
противоположной от меня стороне гавани виднелся большой - раз в пять больше,
чем дверь, из которой я вышел, портал туннеля.
Именно туда я и пошел, обходя штабеля, подъемные механизмы и прочее
барахло, которого здесь было достаточно много. Но интересно: не ощущалось
хаоса, следов поспешного бегства. Точнее, было заметно, что наци торопились
уйти, не закончив дела, но явно намеревались вернуться спустя какое-то
время. Это я почувствовал еще в тех аккуратно запечатанных комнатах,
запертых на замки, хотя в них по сути дела, ничего не было. Оружие и
боеприпасы, постельные принадлежности, перевязочные пакеты, дизели и паровой
котел, дежурная гидрогенераторная установка, исправная электромеханика
дверей - все говорило, что это была консервация, а не ликвидация подземной
базы. Все было специально подготовлено для длительного хранения, и если
что-то испортилось, то лишь потому, что хозяева базы не вернулись в тот
срок, который сами себе установили. Они по опыту своего поражения в первой
мировой рассчитывали, что ремилитаризация исподволь начнется едва ли не
сразу после первых десяти лет, а лет через пятнадцать-двадцать базу можно
будет восстановить. К тому же они, вероятно, считали, что в Германии снова
будет фюрер и нацисты, и уж никак не думали, что будет две Германии и в
обеих нацизм будут считать преступным. Но даже сейчас, десятилетия спустя,
база была вполне готова к расконсервации. Конечно, если бы кто-то взялся ее
восстанавливать, то потратил бы много средств на модернизацию оборудования,
обновление техники, установку электронных систем, но это была бы капля в
море по сравнению с тем, что досталось бы в наследство вполне пригодным к
употреблению, то есть сами помещения и туннели.

Пока я шел на противоположную сторону гавани, меня занимал еще один
вопрос: с какой стороны находится подводный вход в базу? Ведь ясно, что
лодки не могли опускаться сюда через дыру, в которую пролез я. Безусловно,
субмарины приходили сюда через подводный канал, всплывали в центре гавани, а
затем швартовались к пирсам. Протяженность каждого пирса была примерно в сто
ярдов, значит, сюда могли заходить довольно большие дуры... Чтобы такая
громила могла более-менее безопасно вползти в свое логово, подводный канал
должен был иметь приличные размеры. Как же его до сих пор не обнаружили?
Ведь лагуны - и западная, и восточная - совсем не глубоки, в них прозрачная
вода и хорошо видно во многих местах дно. Дай Бог, чтоб там было футов
пятьдесят в самом глубоком месте. А субмарина, занимавшая причал в
девяносто-сто ярдов длины, не могла иметь менее двадцати футов в
поперечнике, да еще рубка - минимум десять футов. Даже приходя сюда во время
прилива, она все-таки очень рисковала. А днем любой случайный рыбак,
заехавший на Сан-Фернандо, мог ее заметить прямо сквозь воду.
Нет, скорее всего лодки приходили сюда прямо из океана. Там редко
появляются любители подводной охоты, которые наверняка часто ныряют в
лагуне. Уж эти-то искатели приключений нашли бы туннель еще в пятидесятых
годах, когда только-только акваланги появились в широкой продаже.
Но тут же я вспомнил, что внешнее побережье острова, за тысячи лет сильно
избитого океанскими волнами, буквально утыкано подводными скалами и камнями.
Пожалуй, там риск был еще больший, даже если подводный канал был как следует
подготовлен. Я устал строить догадки и решил передохнуть, благо у меня еще
оставалось чем подкрепиться. Не надо забывать, что спину мне оттягивал ранец
с патронами, карманы распирали обоймы и магазины, да и сам "шмайсер" и два
"парабеллума" весили немало. Поэтому, свернув налево и пройдя вдоль рельсов
узкоколейки до угла этого бассейна, я присел на стянутые стальными обоймами
пакеты досок, обернутых и зашитых в прорезиненную ткань. В том, что там
доски, я убедился, надрезав упаковку. Мне вовсе не хотелось сидеть,
допустим, на ящиках с торпедами, хотя я и предполагал, что здесь их скорее
всего не оставят. Штабель из пакетов с досками отделил меня от воды, я
оперся ранцем на него и полулежа стал жевать кубики и шоколад. Кругом было
тихо, лишь небольшие шорохи и попискиванье слышались из разных углов -
где-то орудовали собратья той крысы, которая привела меня сюда.
И вдруг я услышал звук, который крысы издать не могли.
Часть третья. ОЧЕНЬ СЕРЬЕЗНЫЕ ДЕЛА
Начало серьезных дел
Звук, который я почуял сквозь шорох собственных челюстей, перемалывающих
питательные кубики, был бы совершенно мирным и ничего дрянного не
предвещающим, будь он услышан мною где-нибудь в другом, не столь гадостном,
месте. Это был тихий, немного журчащий звук воздушных пузырьков, лопавшихся
на поверхности воды. Само по себе это ничего плохого не означало - мало ли
по какой причине пузырьки могут идти со дна морского! Но вот мой личный
опыт, к сожалению, подсказывал, что скорее всего какой-то аквалангист пустил
эти пузырьки из выдыхательного клапана.
Я срочно проглотил то, что жевал, залег за штабелем так, чтобы видеть
поверхность акватории, и прислушался. Бульканье повторилось. Очень удачно
для меня белые пузырьки вспухли на небольшом светлом пятачке, отброшенном на
гладь воды одной из дежурных лампочек... Прошло несколько минут, и уже в
неосвещенной части бассейна появились два овала света, сперва слабенькие,
затем все более заметные. Свет шел из-под воды.
Конечно, это могли быть те самые любители приключений, которых я поминал
несколько минут назад. Будь я совершенно случайным человеком, не пережившим
за эти две недели столько приятных и неприятных событий, я, вероятно, даже
обрадовался бы этому. Все-таки я уже пять часов прогуливался по подземельям,
и было бы приятно встретить таких же идиотов, как я. Однако после того, как
вы познакомились, хотя и заочно, с Педро Лопесом и Хорхе дель Браво, а также
лично узнали сеньору Соледад, мироощущение у вас должно быть несколько иным.
Поэтому сопровождал я эти световые пятна не только взглядом, но и прицелом
автомата.
Наконец луч света вырвался из воды, а следом за ним с бульканьем и
фырканьем на поверхности появилась голова в овальной маске и лоснящемся от
воды капюшоне гидрокостюма. Спустя несколько секунд вынырнул второй. Лучи их
фонарей забегали по пирсам, а затем на какое-то время сошлись в одной точке:
там были стальные скобы, вмазанные в бетон пирса. Со звучным плеском от
воды, сбегавшей с гидрокостюмов, оба они выбрались по скобам на пирс,
задрали маски на лоб и, дружно пыхтя, заговорили по-испански с очень, к
несчастью, хорошо знакомым мне хайдийским акцентом.

- Уф-ф! Ну и местечко! Клянусь Христом, тут, наверно, черти водятся! Дон
Педро нам дешево платит, ей-Богу!
- Да, Мигель, - пропыхтел второй, - сорок метров - это сорок метров...
Как подумаешь, что сейчас надо будет идти обратно той же дорожкой - мороз по
коже бьет.
- Одно утешение - мы унесли ноги с Хайди! Я догадываюсь, как хорошо тем
ребятам из службы безопасности, кто угодил в лапы коммунистам. Очень не
хотел бы попасть на их место.
- Да об этом что говорить! Поди-ка сейчас красные все вверх дном
перевернули, разыскивая Лопеса, а он-то уже далеко...
- А мы, его верные солдаты, тоже пристроились... Черт побери, а ведь мы
бы не попали сюда, если б я не подсказал тебе написать донос на лейтенанта
Барриоса!
- Да, тут ты как в воду глядел! Как только его отвели в подвалы Хорхе, у
нас появились шансы... Очень вовремя этот осел напился!
- Язык надо держать за зубами, если не умеешь пить. Всего-то и ляпнул,
дурак, что у Лопеса мозги протухли, а теперь уже все - лежит где-нибудь в
камере с дыркой в башке или распоротым брюхом.
- За то, что он ляпнул лишнее, расплатились еще с десяток. А мы
выкрутились! Повезло! Ну как дыхалка, нормально?
- Вроде восстановилась. Что мы тут должны сделать?
- Найти рычаг управления гидравликой ворот и открыть их, чтобы лодка
могла войти сюда. Если гидравлика не сработает, подключим взрывную машинку к
клемме, помеченной красной буквой "А", и подорвем стопоры ворот. Они сами
разойдутся в стороны. Если нет - то вернемся на лодку через малый туннель.
- Неужели все это работает? Ведь я слыхал, это еще при Гитлере сделано...
- Если даже слыхал - помалкивай! Помни Барриоса!
Аквалангисты, щелкая и звякая застежками, сняли ласты, маски и баллоны.
Фонари, лежавшие с ними рядом, неплохо освещали их фигуры, обтянутые
эластичной резиной. У меня была даже мысль, а не попробовать ли их скосить
из "шмайсера"? Голоса их были прекрасно слышны в гулкой тишине, но
расстояние все же приличное - более двухсот ярдов по диагонали. А этот
"шмайсер" был слишком похож на "M3AI", который имел прицельную дальность
всего в сто ярдов и был оружием ближнего боя. Знал бы заранее, так прихватил
бы из немецкого арсенала снайперскую винтовку! Тогда я, пожалуй, успел бы их
перещелкать. А так, даже если я с первой очереди положу одного, второй,
погасив фонарь, уйдет беспрепятственно, а может, вместо того, чтоб уйти,
пристукнет меня. Сомнительно, что аквалангистами у Лопеса служат дилетанты,
и вряд ли у них нет с собой каких-либо предметов для отправки на тот свет
случайных посетителей подземной базы.
Поэтому я скромно промолчал и подальше укрылся за штабель. Если этим
ребятам суждено умереть, то пусть подойдут поближе. Пятна света от фонарей
желтели на том же месте, где вылезли водолазы. Аквалангисты, по-видимому,
разглядывали какой-то план или инструкцию.
- Вот тут скобы, - сказал тот, кого звали Мигелем, - значит, мы должны
идти вот сюда, на ту сторону.
"Так, - подумал, слегка взволновавшись, ваш покорный слуга, - это уже
лучше. Возможно, мне удастся подловить их на короткой дистанции".
Аквалангисты зашлепали по бетону пирса своими резиновыми пятками, оставив
ласты и баллоны на месте высадки. Как-то уж очень просто все получалось у
меня: подпустить их поближе, стрекануть из автомата, а затем забрать оба
акваланга и попробовать выйти через тот самый "малый туннель", по которому
сюда проникли аквалангисты. Это был бы лихой ход, но у меня вовремя возникли
сомнения, которые, возможно, уберегли меня от крупных неприятностей.
Они прошли от угла до угла и оказались на одной линии со мной, но на
противоположном конце пирса. Они не могли меня видеть за штабелями
стройматериалов, но и я не видел их, только слышал шлепанье ног да
разговоры.
- Мартин, а ты не помнишь, как мистер Хорсфилд говорил: "Там будет
абсолютная темнота!"? А тут лампочки горят...
- Ну и что? Немного преувеличил. Никак не скажу, что здесь уж очень
светло!
- Все равно, это мне не нравится. Пушки надо держать наготове!
У них было чем ответить, если бы я промахнулся. Вообще, каждый человек,
который знает, что в ответ может получить пулю, становится более
человеколюбивым.
- По-моему, нам надо идти вон к той двери, - сказал Мигель, - на плане
она обозначена под номером два.
- Да, наверно... Ну и крысы тут!
Я воспользовался тем, что какая-то крыса наделала шороху, и тоже,
чуть-чуть пошуршав, переместился за другой штабель, откуда мог видеть
аквалангистов.
- Сколько тут этих тварей! - отреагировал на мой шорох Мартин. - Пальнуть
по ним, что ли?

- Прибереги патроны, - резонно заметил Мигель, - тут на двуногих крыс
можно наскочить... Надо бы притушить фонари, а то пальнет еще какая-нибудь
скотина и влепит нам пару маслин... Старайся держаться в тени, так будет
спокойнее.
Да, после того, как фонари погасли, шансы у нас стали равные. Боюсь, что
у них, в случае чего, они были предпочтительнее. Их черные, хотя и
поблескивавшие немного от воды гидрокостюмы были все-таки менее заметны, чем
мой оранжевый комбинезон, покрытый люминесцентной краской, и белый
пластиковый шлем. Мне высовываться не было никакого резона.
Они стояли у той двери, в которую я еще не заходил. Она была вдвое ближе
ко мне, чем та, из которой я вышел на пирс.
- Так... - послышался голос Мигеля, - эта самая, номер два. Что там
написано в инструкции? Посвети!
- Сейчас. - Появился вновь овал света.
- "Первое. Набрать на механическом кодировщике цифры 200488..." -
прочитал Мигель. - Давай, набирай.
Защелкали какие-то металлические рычажки.
- "Второе. Взять ключ с цифрой два на бородке и вставить в среднюю
скважину, - продолжил Мигель, - после чего дважды повернуть против часовой
стрелки..." Тут еще пометка: "Не проворачивать на третий оборот! Происходит
автоматическое возвращение замка в исходное положение!" Понятно...
Дважды щелкнуло. Мигель кашлянул, после чего, видимо, нажал кнопку, так
как я услышал знакомое гудение отодвигающейся двери. Только эта, как вам уже
ясно, была снабжена несколькими дополнительными секретами.
- А ты удивлялся, что лампочки горят! - заметил Мартин. - Тут даже
электромоторы крутятся.
- Зато лампочки погасли, - хмыкнул Мигель, - пошли...
Лампа загорелась внутри, при входе, но едва аквалангисты переступили
порог и дверь начала закрываться за ними, как лампы в подземном зале
погасли, и наступила полная тьма.
Именно тогда я рискнул включить фонарь и продолжил свой путь на
противоположную сторону гавани, туда, где был портал большого туннеля.
Честно скажу, что я не столько желал забраться в туннель, сколько добраться
до аквалангов, лежавших на бетоне неподалеку от скоб. Насколько мне позволял
комбинезон и ранец с патронами, я бежал быстро. Торопиться надо было
обязательно, потому что я понимал - если аквалангисты откроют подводные
ворота, сюда вползет подлодка сеньора Лопеса, сопровождаемого, видимо,
старыми друзьями - Хорхе дель Браво и мистером Хорсфилдом. Хотя все трое не
имели чести знать меня лично, знакомство с ними я считал излишним.
Я успел добежать до аквалангов и почти успел взяться рукой за один из
них, как вдруг бетон заметно вздрогнул, на поверхности бассейна вспухла,
заклокотав, вода, а затем тяжко долетел звук подводного взрыва, а может
быть, нескольких взрывов, слившихся в один. Я сразу вспомнил: "...Подключим
взрывную машинку к клемме "А" и взорвем стопоры ворот..." Итак, гидравлика
не сработала, а эти парни, возможно, не утруждая себя поисками причин,
действовали по инструкции. Это означало, что если бы я успел нырнуть до
того, как они нажали кнопку взрывной машинки, то мой бездыханный труп,
сплющенный подводным гидроударом - а он, уверяю вас, намного сильнее, чем
ударная волна наземного взрыва! - уже опускался бы на дно этой чудной
подземной гавани. Слава Богу, я не успел!
Тем не менее положение у меня резко ухудшилось. С одной стороны,
аквалангисты вот-вот должны были выйти из двери ј 2 и отправиться к своим
аквалангам, то есть ко мне. На этой стороне не имелось никаких штабелей и
иных укрытий. Я был бы совсем открыт для обозрения и обстрела, а если
учесть, что мой оранжевый, покрытый люминофором комбинезон ярко засветился
бы в полутемном зале даже при свете тех немногих лампочек, которые должны
были загореться после выхода аквалангистов из двери ј 2... Пристрелить меня
в этих условиях для умелого человека не составило бы труда, но скорее всего
мальчики Лопеса могли ради особого удовольствия пострелять мне по рукам и
ногам, чтобы, взяв живьем, сделать приятное Хорхе дель Браво и его
подручным. Можно было, конечно, рискнуть, добежать до двери ј1 и, укрывшись
в стальной будке, изрешетить аквалангистов, прежде чем они меня заметят. Но
я не был уверен, что успею добежать. К тому же откуда-то из-под бетона,
через камни и воду стал доноситься легкий гул, постепенно нараставший с
каждой секундой. На поверхности бассейна появилась заметная рябь, а это
означало, что субмарина Лопеса вошла в подводный туннель и вот-вот должна
была появиться здесь.
Я растерялся, черт побери, и могу в этом признаться без особого труда. Уж
стыда за свою растерянность у меня не было никакого! Единственным местом,
куда я мог бы спрятаться, оставался портал большого туннеля. Я осветил его
фонарем. Нет, никаких кнопок, красных, черных или зеленых, тут не было. Была
только сплошная стена из выкрашенной в серо-голубой цвет стали. Под этот
железный занавес уходили две линии узкоколеек, а широкая, но тоже утопленная
в бетон колея обрывалась, выйдя из-под занавеса прямо в воду. Это был
эллинг, куда лодки втаскивали на ремонт...

Я пометался вдоль портала, не находя никакой лазейки, через которую можно
было ускользнуть. Боже, как я только не проклинал себя за нерешительность!
Ведь я мог бы успеть ухлопать этих головорезов, когда они возились у двери с
кодом и ключами! Я мог бы уже сейчас, напялив один или два акваланга, плыть
по малому туннелю и счастливо разминуться с проклятой субмариной... А теперь
я бегал по пирсу, не зная, что предпринять, хотя, наверно, действуй я более
решительно, мог бы еще успеть перехватить Мигеля и Мартина на выходе из
двери ј 2. В довершение всего я споткнулся и треснулся коленом о какой-то
металлический предмет, выронил при этом фонарь, ушиб себе бок о приклад
"шмайсера", но, слава Богу, не потерял сознания.
Зато я обнаружил ту самую соломинку, которая остается утопающему. Я упал
на чугунную крышку колодца. С трудом, изрыгая проклятия, потому что
ушибленное колено адски болело - не треснула ли чашечка! - я сумел
подковырнуть эту порядком приржавевшую крышку, а затем, сдвинув ее, влезть в
люк и стать двумя ногами на скобы, а задницей - упереться в стенку. Затем,
опять-таки не без ругани, я сумел задвинуть крышку на место, а заодно
прихватить с собой фонарь, который, слава Богу, далеко не укатился и даже не
разбился. Последнее, что я успел увидеть, задвигая крышку, была узкая полоса
света, появившаяся на противоположной стороне гавани: аквалангисты выходили
из двери ј 2, чтобы встретить своего патрона.
Я стал осторожно, насколько позволяла ушибленная нога, спускаться вниз.
Это было мучительной, но весьма необходимой процедурой. Фонарь я вновь
прицепил к шлему и полагал, что чем дальше я уползу вниз, тем меньше шансов
будет, что свет моего фонаря будет заметен на пирсе.
По скобам я добрался до горизонтального кабельного туннеля. Тут было
сухо. Изоляция кабелей, многослойная, надежная, ничуть не пострадала даже от
крыс. Их тут не было, вероятно, чем-то этот туннель их не устраивал.
Колодец опускался на угол туннеля. Одна из линий уходила параллельно
пирсу, а вторая, судя по всему, шла под эллинг. Вот туда-то я и пошел было,
но тут сверху донеслось громкое шипение, клокотание - всплыла лодка. Зная,
что ребята Хорхе дель Браво могут привезти с собой, например, пару овчарок,
вроде тех, что гоняли нас с Марселой по джунглям на Хайди, я поспешил пройти
ярдов двадцать, прихрамывая, лишь бы оказаться подальше.
Дошел я до колодца, который выводил кабели куда-то наверх, а по другой
стене шла лестница, сваренная из крепких стальных уголков. По этой лестнице
я поднялся уже довольно спокойно, нога перестала болеть так сильно, и по
опыту еще школьных футбольных матчей я знал, что скоро перестанет болеть
вообще.
Сдвинув люк в сторону, я вылез из колодца, снял с себя переполненный
свинцом ранец с патронами и немного помассировал колено. Лишь после этого я
осмотрелся. Да, это был эллинг. Потолок тут оказался пониже, чем в зале, но
тоже приличный - в зале было до потолка около ста футов, а в туннеле-эллинге
- примерно пятьдесят. Прочные стальные конструкции, многочисленные,
внушительных размеров механизмы, наконец, здоровенная подлодка, стоящая на
трех могучих восьмиколесных рельсовых тележках - все это впечатляло. Почему
наци оставили здесь лодку, я догадался сразу - она была совершенно
непригодна для выхода в море. Должно быть, ее где-то настигли эсминцы
союзников и так обработали глубинными бомбами, что она с трудом приползла
сюда, в эту тайную гавань. Здесь ее вытащили на ремонт, но сделать это не
успели - пришел приказ об эвакуации. Так она и осталась с пробитым и помятым
верхним корпусом, примятой - возможно, от таранного удара! - рубкой и
погнутыми пулеметами.
Меня беспокоило, что металлический гул от моих шагов по палубе брошенной
субмарины привлечет внимание тех, кто находился за воротами эллинга. Поэтому
я не стал взбираться на леса и осматривать эту немецкую рухлядь. Вряд ли там
осталось что-либо интересное. Я пошел вдоль путей узкоколейки, проложенных
справа от широкой колеи, на которой стояли тележки с лодкой. Судя по всему,
два или четыре мотовоза при помощи тросов втягивали лодку с подведенными под
нее тележками на наклонную плоскость, а затем по рельсам укатывали ее в
глубь эллинга. Точно такая же колея шла по другую сторону от корабля.
Пройдя от кормы до носа лодки, немного не доходившего до конца туннеля, я
обнаружил, что рельсы узкоколейки идут дальше в глубь горы, в туннель
диаметром десять футов. Такой же туннельчик был и слева. Прохромав ярдов
двадцать, я пришел к месту, где эти туннели соединялись в один с двухпутной
коле„й. Когда-то здесь горели лампы, но теперь, естественно, единственным
источником света был мой фонарь. Туннель с небольшим уклоном уводил куда-то
влево.

Если бы кто-то спросил меня, зачем я иду дальше и дальше, все глубже
погружаясь в каменный лабиринт, - я не знал бы, что ответить. Ранец с
патронами снова был на моих плечах, я порядком умаялся - ведь наверху, как я
прикидывал, уже светало! Но с упрямством, достойным лучшего применения, я
все шел и шел по извилистому туннелю и прошел не меньше мили, пока не
оказался, наконец, на маленькой подземной станции. Здесь, вероятно, было
депо, где стояло в аккуратных, полукруглого сечения боксах восемь
законсервированных, но, видимо, вполне исправных мотовозов, а напротив
каждого из них, тоже в боксах - по четыре вагонетки с откидными бортами,
легко превращавшихся в платформы. Кроме того, в еще одном небольшом боксике
находилось две одноместные дрезины оригинальной конструкции, которые
приводились в действие педалями.
Я не был бы американцем, если бы считал, что ходить пешком - лучше, чем
ездить. Именно поэтому я опять снял ранец с патронными коробками, положил
его на багажник дрезины, уселся на удобное сиденье и, поставив ноги на
педали, отпустил тормоз. Конечно, многим, наверно, я покажусь сущим
балбесом: в таинственной, заброшенной нацистами базе, где к тому же
высадились хайдийские главари-диктаторы со своими подручными, которые,
разумеется, не дадут мне и микронного шанса выйти отсюда живым - и кататься
на дрезине, словно мальчишка! А что делать было, леди и джентльмены? Выход
через гору, к вертолету, где ждала меня Марсела, был от меня отрезан.
Подводный выход - тоже. Оставалось искать третий, которого, в принципе, не
было. Но я этого не знал, а потому надеялся, что штольня с рельсами
где-нибудь выходит на поверхность.
От депо две колеи вели в эллинг, а перпендикулярно им шла еще одна
двухпутка. В эллинг я пока возвращаться не собирался и потому поехал по
неизвестной мне линии. Всегда мечтал о таком аттракционе! Фонарь на моем
шлеме пробивал темноту, я крутил педали, едва успевая разглядывать
проносившиеся мимо тюбинги. Изредка на них были какие-то надписи на немецком
языке, непонятные обозначения белой, красной и черной краской. Примерно
через триста ярдов я обнаружил новое разветвление линии. В луче фонаря
мелькнула надпись: "Ахтунг!" и череп с костями. Я не успел притормозить,
дрезина свернула по стрелке в боковую штольню и, промчавшись под уклон
несколько десятков ярдов, сумела остановиться перед стальными воротами. У
меня были неплохие шансы расшибить себе башку об эту железку, но все
обошлось. Дверь была завинчена на штурвальчик, который охотно повернулся под
моими руками, я проехал в дверь пешком. Это было хранилище торпед и мин,
аккуратно уложенных на стеллажи, кроме того, здесь лежало несколько десятков
ящиков со снарядами для пушек субмарин, а также ящики с толовыми шашками.
Тол за сорок лет не только не теряет своей разрушительной силы, но
становится очень чувствительным к сотрясениям и ударам. Аккуратно, стараясь
лишний раз не кашлять, я убрался из этого опасного места и покатил на
дрезине вверх, обратно к стрелке. На сей раз я перевел ее на "главный путь"
и поехал прямо.
Вот эта дорожка могла привести меня к мгновенной и очень быстрой смерти,
невзирая на то, что "череп и кости" тут никто не рисовал. Спасло меня только
то, что ранец мой на одном из поворотов слетел с багажника и упал на колею.
Я притормозил и пошел поднимать ранец, но в это время тележка моя по
собственной инициативе снялась с тормоза и покатила дальше, постепенно
набирая ход.
Я побежал было за ней, оставив мешок, потом решил, что она далеко не
укатится, вернулся за мешком, нагнулся за ним... И тут там, куда укатилась
тележка, то есть в той стороне, куда была в тот момент обращена моя задница,
грохнул сильный взрыв! Самого грохота я, кажется, даже не услышал, только
увидел оранжевый отблеск вспышки, а затем ощутил, как горячий тугой воздух
оторвал меня от земли и швырнул ярдов на десять... Было такое ощущение, что
какой-то великан пнул меня сапожищем под зад. Слава Богу, что в полете меня
выпрямило, и ранец с патронами, вырвавшись из моих рук, улетел на два фута
дальше, чем я. Иначе я расшиб бы себе лицо, а при особо удачном падении мог
бы и вогнать себе в мозг собственные носовые хрящи. Подобным образом я сам
уложил, если помните, Варгаса, так что, видно, Господь не захотел
рассчитываться со мной за этот грех. Шмякнулся я вообще очень удачно, точно
между рельсов, и ничего себе не сломал, хотя ушибся очень прилично и
минуту-другую лежал в нокауте.
Потом, когда смог привстать, сесть и ощупать себя, восстановить дыхание и
избавиться от легкого гудения в голове, я, наконец, стал соображать на тему:
что же произошло?

По туннелю тянуло запахом взрывчатки. Толовую вонь я хорошо помнил еще с
вьетнамских времен. Рванула мина, на которую наехала моя неуправляемая
тележка. Если бы в тележке сидел я, то никто и никогда не узнал бы о моих
приключениях.
Нормальный и даже, может быть, слегка контуженный человек не стал бы
долго думать, а пошел бы туда, откуда пришел. Но то ли я был совсем
ненормальным, то ли контузия была серьезной, только пошел я именно туда, где
произошел взрыв. Мало того, я еще напялил на себя ранец с патронами! Нет
никакого сомнения, что голова у меня в это время соображала плохо.
Фонарь - он так и не разбился, - высветил впереди развороченный путь,
воронку, над которой еще курился дымок, загнутые вверх концы рельсов. Все
тюбинги были исчирканы осколками. Тележка, сброшенная с рельсов и
перевернутая, валялась здесь же, однако то, что ее не разнесло в клочья, а
лишь изломало и издырявило, убедило мою голову, что это была лишь
противопехотная мина. Противотанковая скорее всего под пустой тележкой не
сработала бы, а если бы сработала, то вышибла бы тюбинги и завалила туннель.
Вот тут я, кажется, чуточку больше стал соображать и, не заходя за
воронку, принялся просматривать впереди лежащий участок туннеля. Даже при
легком обалдении, в котором я продолжал находиться, инстинкт самосохранения
все-таки работал. Понемногу в голову стали приходить разумные мысли. Первой
из них была, конечно, та, что надо вернуться назад. Однако не было никакой
гарантии, что я вновь не нарвусь на заминированный участок. А это означало,
что мне надо возвращаться тем путем, который я уже знаю, и вывести он меня
может только в объятия Хорхе дель Браво.
Все остальные мысли касались уже только того, как двигаться дальше через
наверняка заминированный участок. Идти через него, в принципе, было намного
безопаснее, чем через любой неизвестный. Тут-то, по крайней мере, я уже
точно знал, чего опасаться. Кроме того, если немцы в свое время установили
тут мины, то, видимо, очень не хотели, чтобы кто-то ходил или ездил по
туннелю. А это могло означать, что либо здесь имелся выход на поверхность,
либо было спрятано нечто особо важное и секретное. Первый вариант мне
казался предпочтительнее только поначалу. Наверно, потому, что я очень
надеялся выбраться. Однако мне подумалось, что для того, чтобы надежно
оградить вход, следовало установить противотанковую мину, а лучше - и мину,
и хороший заряд из толовых шашек. Тогда бы при взрыве можно было наглухо
завалить туннель на протяжении многих ярдов. Скорее всего эта цель тут не
преследовалась. Кроме того, я совершенно неожиданно обнаружил, что
неподалеку валяется стандартная металлическая табличка, на которой сквозь
пятна ржавчины можно было разглядеть следы надписи: "Ферботен! Минен!" или
что-то в этом роде.
Таким образом, мины были поставлены прежде всего для того, чтобы никто из
"своих" туда не лазил. Наци были подозрительными, опасались шпионов и
предателей в своих рядах, а потому доверяли минам больше, чем людям.
Совсем рядом с местом первого взрыва других мин быть не могло. Они бы
неминуемо сдетонировали. Следующая должна была находиться где-нибудь
подальше. И тут мне пришла в голову дурная, но гениальная идея. Я втащил
искореженную, но способную катиться по рельсам тележку на путь и, поставив
впереди разорванных взрывом рельсов, раскатил, а сам быстро, калачиком,
улегся в воронку, оставленную первой миной. Тележка, мерно постукивая на
стыках, пошла в свой крестный путь. Я, сжавшись, ждал удара, но его все не
было. В этом тоже была опасность для моего здоровья: если бы я высунулся из
воронки в момент взрыва, то мог бы лишиться глаз, которые выдавила бы мне
ударная волна, а мог бы и заполучить перелом шейных позвонков. Но, на мое
счастье, взрыв все-таки бухнул, горячая и пыльная волна пронеслась над
воронкой, где-то впереди мяукнули звуки рикошетирующих осколков, ударивших в
бетонные тюбинги. Когда все улеглось, я посветил вперед и увидел знакомую
картину примерно в тридцати ярдах от себя. После этого я неторопливо пошел
вперед, поглядывая на всякий случай под ноги. Глядел я и на стены, где тоже
могли быть разные сюрпризы. Однако дошел я до второй воронки вполне
благополучно.
Тележке второй подрыв красоты не прибавил: с нее сорвало сиденье и
педали, погнуло вал передней колесной пары, но катиться по рельсам она все
еще могла, хотя и с трудом, благо уклон увеличился и ее тянуло быстрее.
Все получилось и в третий раз удачно. Третья мина взорвалась ровно на том
же расстоянии от второй, что вторая - от первой. Немцы были народ аккуратный
и, получив задание заминировать путь через каждые тридцать ярдов, - скорее
всего метров! - так и сделали. Правда, после третьего раза тележку можно
было сдавать в утиль. Катиться она больше не могла при всем желании. Можно
было, конечно, вернуться в депо и взять вторую тележку, но я решил, что уже
хорошо все знаю, а потому смело пустился в путь, отсчитывая нужное число
шпал.

Конечно, мне повезло. Я вовремя заметил торчащую из гравия проволочку,
проходящую поперек рельсов и именно там, где должен был ее увидеть.
Проволока была натянута и примотана к нагелю, вбитому в бетонный тюбинг. Я
срочно стал вспоминать уроки минного дела. Тут торопиться не следовало. С
одной стороны, мина могла сработать от того, что предмет, зацепившийся за
нее, колесо тележки или, например, моя нога (что особенно неприятно),
выдернет чеку из взрывателя. Тогда, если бы я, скажем, аккуратно перерезал
эту проволочку, ничего страшного не произошло. Однако могло быть и так, что
эта натянутая проволока была привязана не к чеке, а непосредственно к
ударнику. Тогда, перерезав ее, я немедленно отправлялся на тот свет. Именно
поэтому я стал осторожно камешек за камешком снимать гравий с мины.
Понемногу открылась верхушка мины, и я увидел, что проволочка привязана к
чеке. Придержав чеку, я отмотал от нее проволоку, а затем продолжил работу
по снятию с мины гравия. Тут тоже можно было отдать концы, если вынуть мину
сразу. У нее мог быть еще один, а то и два взрывателя: в боку или в днище. В
боку такового не оказалось, гнездо, куда он ввинчивался, было пустое. А вот
донный, проволочка от которого была привязана к короткому стальному ломику,
зарытому в гравий, я углядел вовремя... Здесь тоже была чека, и я смог
отцепить проволочку, а затем выкрутить и этот взрыватель.
Расправившись с этой миной, я вспотел, но одновременно обрел некую
уверенность в себе, граничившую с самоуверенностью. Для старого солдата,
каковым я себя по дурости считал, это было непростительно. По идее, конечно,
я должен был на этот раз загнуться.
Дело в том, что эти чертовы наци, оказывается, были неплохими
психологами. Во всяком случае те, что минировали этот туннель. Они поставили
четыре мины через равные промежутки, а пятую приспособили всего в пяти шагах
от предыдущей. Причем проволоку они протянули не к стене, а между рельсами.
Поскольку любой самоуверенный болван, считавший, что открыл систему
минирования, был бы убежден, что следующую мину надо искать через тридцать
ярдов, он, как и я, наверняка зацепился бы за проволоку...
Будьте уверены, я пишу эти строки пока еще не с того света и даже не из
инвалидной коляски. Мина, конечно, не взорвалась. Это было маленькое чудо,
дарованное мне, грешному, из великого милосердия Господа нашего. Именно его
Провидение прямо над миной расположило небольшую протечку. Капли воды в
течение многих лет капали точно на взрыватель мины. Пружина ударника,
находившаяся в сжатом состоянии, проржавела вместе с чекой, капсюль отсырел
и корродировал. Я просто сорвал проволоку сапогом и лишь потом сообразил,
как мне повезло.
Немного уняв дрожь в ногах, я стал постепенно отходить от невзорвавшейся
мины, потом ушел даже дальше, к третьей воронке, уселся в нее и некоторое
время стучал зубами, будто от холода. Все говорило за то, что мне надо
прекратить эту идиотскую игру со смертью и возвращаться, хотя бы даже на
радость Хорхе дель Браво.
Но тут совершенно неожиданно - я, слава Богу, был укрыт в воронке - в
глубине туннеля грохнул взрыв. Понятия не имею, чем он был вызван - крыса
зацепила за проволоку, камень свалился и ударил по взрывателю - неизвестно.
Важно другое - следом за первым, далеким взрывом ухнул другой, более
близкий, потом - третий, четвертый, пятый, все ближе и ближе! Потом грохнуло
так, что не будь на мне шлема с наушниками и не открой я рот настежь, то
оглох бы надолго. Когда наступила тишина, звон в ушах у меня не проходил
минут десять.
Долго я не решался высунуться, ждал, что бабахнет еще раз. Когда же
наконец рискнул, то понял, что мне еще раз повезло, и что я знаю еще один
секрет немецких минеров. Мина, которую я считал пятой, на самом деле была
седьмой. Между четвертой миной, которую я разрядил, и якобы "пятой" было еще
две, без взрывателей. Они были наглухо зарыты в гравий между шпалами, и я
проходил по ним, даже не замечая их. Если бы та самая седьмая "пятая" мина
все-таки взорвалась, то грохнули бы и эти от детонации. Так оно и случилось,
но я, к счастью, был в это время в воронке.
Путь был разворочен и перекручен на протяжении целой сотни ярдов,
взорвалось не менее десяти, а то и пятнадцати мин, причем даже та, которую
я, разрядив, положил в стороне от рельсов. Перекрытия выдержали всю эту
канонаду, а я смело пошел вперед, убежденный, что ни одной мины впереди уже
быть не может, вплоть до того места, где начинается неповрежденный путь.
Когда я дошел до этого места и присел в последнюю воронку, сил у меня
оставалось мало, я надышался пыли, взрывных газов, оглох, глаза слезились...
Оставалось еще несколько кубиков и кусочек шоколада. Я съел их, испытав
жуткую жажду, - во рту пересохло. Очень хотелось выпить "Карлсберг", но его
тут, естественно, не было.

Впереди луч фонаря, заметно потускневший, - село питание - высветил
что-то металлическое. Эти двадцать ярдов я прошел на четвереньках, тщательно
приглядываясь к промежуткам между шпалами. И здесь я мог бы взлететь на
воздух, потому что на этом участке наци поставили мины не между шпалами и не
со взрывателями натяжного действия, а деревянные нажимные мины. Я увидел эту
мину совершенно случайно. Видимо, гравий от времени слежался и просел, под
несколькими шпалами обнаружилось свободное пространство, и вот там-то я и
увидел первую нажимную. От ноги, наступившей на шпалу, она бы вряд ли
сработала, но вот если бы здесь провезли вагонетку - грохоту было бы много!
Ящички мин были в свое время пропитаны каким-то составом вроде креозота и
почти не сгнили за долгие годы. Всего я их нашел четыре.
Наконец я подошел к самому главному заграждению, тому самому
металлическому предмету, который я высветил своим сдыхающим фонарем. Это был
приведенный в негодность мотовоз, нарочно поваленный на рельсы так, что
закрывал весь проход. Его опутали колючей проволокой, какими-то проволочными
петлями, просто натянутыми проволочками, возможно, подсоединенными к
взрывателям мин. Касание любой проволоки могло вызвать взрыв.
Распутать этот гордиев узел даже сам Александр Македонский не смог бы. Во
всяком случае, ему со своим мечом удалось бы дожить только до первого
взмаха. Что же касается меня, то была возможность применить хоть и не самое
современное, но автоматическое оружие. Я отошел в одну из более-менее
удаленных от мотовоза воронок, спрятал голову между рук, чтоб не ударило
волной, выставил из воронки ствол "шмайсера", а затем одной очередью
выпустил весь магазин...
Как ни странно, свод и на этот раз выдержал. Какие-то куски от мотовоза
все-таки долетели до моего укрытия, но слава Богу, пристукнуть меня они уже
не могли. Правда, какая-то крупная гайка крепко стукнула меня по шлему, но
все на этом и кончилось.
Сразу за обломками мотовоза, в пяти ярдах от него, путь перерезала
очередная стальная дверь, завинчивающаяся на штурвальчик. Она была не
заперта. Я хотя и крутил штурвальчик с опаской - там могла быть мина-сюрприз
- но тем не менее подсознательно уже ничего не боялся.
Когда дверь открылась, и я вошел, освещая мрак остатками ватт своего
фонарика, то ощутил странное чувство нереального...
Серьезные дела продолжаются
Я угодил туда, куда мечтала попасть Марсела, выгоняя меня ночью с яхты в
вертолетную экскурсию на верхушку острова Сан-Фернандо, а затем заставляя
совершить многочасовую подземную прогулку. Это была сокровищница пирата
Эванса.
Прямо вдоль стен, на сваренных немцами стальных стеллажах громоздились
кованные железом и медью сундуки, просмоленные бочки, ящики и какие-то
предметы, обернутые мешковиной. На всех по трафарету черной краской были
написаны инвентарные номера. Это, конечно, сделали немцы. Распоров штурмовым
кинжалом одну из мешковин, я обнаружил под ней массивную статую какого-то
индейского бога, наверняка цельнолитую, вес которой мог достичь тонны. Затем
я увидел еще более крупную... В обоих было столько золота, что, положив их в
банк, Эванс смог бы сделать своих потомков мультимиллиардерами... Сняв со
стеллажа небольшой бочонок, типа шлюпочного анкерка, и сбив с него верхний
обруч рукоятью автомата, я сумел выковырять дно и увидел камни. Конечно, без
огранки они походили на простые осколки битого зеленого стекла, но на самом
деле это были крупные изумруды. Каждый из этих камешков по нынешним временам
стоил приличную сумму.
Кожаный мешок с черной цифрой "122" был стянут веревкой с печатью, но мне
было плевать на печать, и я развязал его. Это был крупный, от горошины до
голубиного яйца в диаметре, жемчуг.
Сундучок под номером "327" был доверху набит золотыми монетами. На эту
сумму можно было бы купить себе небольшой самолет.
Никого не было рядом. Я мог бы спокойно вытряхнуть коробки с патронами из
ранца и набить его чем угодно - жемчугом, золотом, изумрудами. Я мог бы
рассыпать по карманам, выбросив обоймы "парабеллумов", несколько фунтов
золотого песка, обнаружившегося в бочке с ј856.
Но я уже достаточно хорошо пришел в себя после взрыва в туннеле. Я
понимал, что, не зная, как отсюда выбираться, лучше ничего не брать и уж,
конечно, не выбрасывать ради этого боеприпасы. Кроме того, я все-таки
приглядывался: не тянется ли откуда-нибудь из-под статуй или бочек роковая
минная проволочка. Поглядывал я и под ноги, шагая между стеллажами по узкой
колее. Вероятно, немцам, обнаружившим сокровищницу при строительстве
подземной базы, потребовалось немало вагонеток, чтобы перевезти ее на новое
место. Возможно, кое-что они успели вывезти в Европу, а может быть, и нет -
дожидались приказа фюрера.

Рельсы уперлись в тупик, дальше была каменная гранитная стена, в которой,
однако, кто-то пробил киркой или отбойным молотком неправильной формы
туннель. Горки гранитного щебня лежали по обе стороны пути. Ну что же - я
решил идти дальше.
Прошел я недолго - и наткнулся на первое свидетельство того, как бренна
человеческая жизнь. В тупике, которым заканчивался прорубленный киркой
туннель, лежал череп и сильно обглоданные крысами кости человека. На костях
кое-где сохранились обрывки черного сукна - вероятно, остатки мундира
морского офицера или эсэсовца. Череп имел на одном боку ровную круглую
дырку, на другом - пролом. Тут же валялся и проржавелый "парабеллум",
ровесник тем, что лежали у меня в кобурах, но, увы, состарившийся гораздо
быстрее. Ржавая кирка с источенной гнилью рукояткой свидетельствовала о том,
что бедный наци, должно быть, пытался пробить себе путь к свободе. То ли его
по ошибке забыли в этом хранилище, то ли он был оставлен караулить сокровища
- пока я этого не знал. Но очень скоро многие тайны острова стали мне
понятны. Выйдя из тупика, я прошел вдоль стеллажей в обратном направлении и
обнаружил небольшую дверцу, которая при первом прохождении ускользнула от
моего взгляда. Дверь была не заперта, и я вошел в помещение, которое служило
тюрьмой и жильем для гауптштурмфюрера Алоиза Эрлиха.
О том, что простреленная черепушка, кости, тряпки, кирка и ржавый
"парабеллум" принадлежали этому джентльмену, а также и о том, что он был
гауптштурмфюрером СС и носил имя Алоиз Эрлих, я узнал, когда нашел на его
письменном столе несколько полуистлевших тетрадей и писем. Все это было
перед уходом из жизни аккуратно обернуто несколькими слоями целлофана и
непромокаемой ткани, а потому сохранилось весьма прилично. Немецкого языка я
не знал, но среди писем было одно, написанное по-английски:
"Джентльмены! Тот, кто найдет это письмо, может считать себя владельцем
состояния, почти равного годовому бюджету Великой Германии, какой она была в
1945 году.
17 сентября 1944 года, по приказу рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, я был
включен в состав комиссии по инвентаризации ценностей, обнаруженных на
острове Сан-Фернандо при строительстве секретного объекта "Х-45". Факт
обнаружения сокровищ был тщательно засекречен спецслужбами флота по приказу
гроссадмирала Деница. После покушения на фюрера 20 июля 1944 года, казни
адмирала Канариса и ряда других лиц служба гестапо выявила факт
укрывательства. В связи с этим было решено провести приемку сокровищ силами
Главного управления имперской безопасности, для чего и была создала комиссия
под руководством бригаденфюрера СС Хорста Бернгарда.
9 ноября 1944 года комиссия на борту подводной лодки У-315 прибыла на
объект и проводила инвентаризацию, систематизацию, а также укупорку сокровищ
и их предварительную оценку. Одновременно исследовались исторические
сведения о причинах появления этого хранилища на острове Сан-Фернандо. 28
февраля 1945 года работы были завершены, составлена подробная опись и отчет
о работе в трех экземплярах. Первый экземпляр отчета и описи предназначался
лично для фюрера, второй - для рейхсфюрера, а третий, страховочный, был
оставлен на острове Сан-Фернандо под мою ответственность. 2 марта 1945 года
на подводной лодке У-314 бригаденфюрер Бернгард отбыл в рейх вместе с тремя
членами комиссии и увез с собой первый и второй экземпляры отчета и описи. 5
марта на траверзе Санто-Доминго, как мы узнали из радиоперехвата, У-314 была
потоплена эсминцами британских ВМС. Об этом нами было доложено по радио
рейхсфюреру СС. 7 марта рейхсфюрер приказал ждать прибытия лодки У-315, на
которую надлежало погрузить все ценности и эвакуировать их с объекта Х-45.
У-315 прибыла на объект Х-45 15 апреля, выдержав три бомбежки самолетами и
сторожевиками США, и после осмотра в эллинге была признана нуждающейся в
капитальном ремонте. После доклада в Берлин мы получили приказ о немедленной
эвакуации и консервации объекта, снятии с него охраны и минировании наиболее
важных частей объекта. Мне, как старшему из членов комиссии, было доверено
провести проверку ценностей по сохранившемуся экземпляру описи. Однако
командир группы саперов обер-лейтенант Винкель, получив приказ заминировать
торпедный склад, по ошибке заминировал туннель, ведущий к хранилищу
драгоценностей. Таким образом, с 24 апреля 1945 года я оказался отрезан на
объекте Х-45.
Ввиду особо секретного характера моей работы, приказом рейхсфюрера мне
было запрещено всякое общение с моряками и обслуживающим персоналом Х-45. В
хранилище был завезен трехгодичный запас продовольствия, созданы условия для
моего постоянного проживания на объекте, оставить который я имел право
только после погрузки драгоценностей согласно описи. После того как я был
забыт на объекте, я смог растянуть этот запас на шесть с половиной лет.

Кроме того, я попытался прорубить туннель в граните и выбраться на
поверхность, минуя минированные пути. Всего мне удалось прорубить 28 метров
35 сантиметров с помощью кирки. Однако сегодня, 28 октября 1952 года, после
пяти дней абсолютного голода, я полностью потерял силы и вынужден прекратить
борьбу. Считая не исключенным вариантом поражение Великой Германии в войне и
возможность захвата союзниками объекта Х-45, оставляю эту записку на
английском языке для сведения. Извещения о моей смерти прошу направить по
адресам: Дармштадт, Акселю и Марии Эрлих, до востребования, Фридрихсхафен,
Лорен Таубе, до востребования. Прошу также уведомить данных лиц о месте
моего постоянного захоронения.
Если Великая Германия потерпела поражение в войне с союзниками,
подвергнута оккупации, разделу на сферы влияния или зоны интересов, а
национал-социализм как движение немецкой нации утратил политическое влияние
на ее территории, то, соответственно, утратили силу и ее права на ценности,
находившиеся под моей охраной и в моем распоряжении. Не обладая, возможно,
юридическими правами на распоряжение этими ценностями, я семь с половиной
лет являлся их фактическим владельцем при отсутствии собственника, а потому
считаю себя вправе завещать эти ценности первому, обнаружившему это письмо и
сумевшему его прочитать. Во всяком случае, прошу учесть мою последнюю волю
при определении судьбы этих сокровищ.
В случае же, если Великая Германская Империя не прекратила сопротивления
и национал-социализм по-прежнему составляет основу духа немецкого народа,
прошу считать, что я до последнего вздоха исполнял свой долг
национал-социалиста и офицера войск СС.
Хайль Гитлер
Гауптштурмфюрер СС Алоиз Эрлих
28 октября 1952 года".
Итак, покойник назначил меня своим наследником.
Мне, конечно, это показалось весьма лестным, хотя законность этого
назначения была бы весьма сомнительной. Мне пришлось бы сражаться с
Испанией, которая заявила бы, что эти сокровища были незаконно изъяты с
испанских кораблей. Наверняка такие же иски могли предъявить Голландия,
Франция, Португалия, Бразилия, Мексика, Перу, Колумбия, Венесуэла, Гаити,
Тринидад и Тобаго, Аргентина, Уругвай и еще Бог знает кто. Затем пришлось бы
выдержать битву с Англией и Штатами, которые потребовали бы признать
сокровища своими, так как Эванс наверняка захватил часть добычи во время
многочисленных англо-испанских войн на море и числился на это время офицером
английского флота. Кроме того, он жил на нынешней территории США, имел там
хоть и незаконную, но семью, а следовательно, могли найтись его американские
потомки, в частности, Куперы. Наконец, Англия и США были победителями во
второй мировой войне и могли считать это законной военной добычей. Тем не
менее и немцы из обеих Германий могли потребовать вернуть им сокровища на
том основании, что через триста лет они были найдены гражданами Германии, а
все прочие уже утратили права. При этом конечно, Восточную зону поддержали
бы русские и все их сателлиты. Такого грандиозного процесса: Ричард Браун
против ООН - наверняка еще не знала история. Слава Богу, она его и не
узнала. Боюсь, что мои финансовые ресурсы - а о своем финансовом положении я
имел весьма смутные представления! - не позволили бы мне даже выиграть тяжбу
против Хайди и Гран-Кальмаро, которые претендовали на Сан-Фернандо
одновременно.
Кроме того, я как-то мало задумывался о судьбе наследства, потому что мне
вовсе не улыбалось остаться здесь даже на вдвое меньший срок, чем Эрлих.
Во-первых, он уже сожрал все, что у него было - несколько сотен, а может, и
тысяч банок из-под консервов были свалены в одном из углов его комнаты.
Во-вторых, я не знал бы даже, как вывезти все это добро, а в-третьих, где-то
неподалеку расхаживали ребята Лопеса, Хорхе дель Браво и Джонатана Уильяма
Хорсфилда, которые скорее всего знали кое-что о здешних местах, в том числе
и о сокровищах тоже. Я не был уверен, что у меня хватит сил и времени
перестрелять их до последнего человека, но зато был убежден, что для того,
чтобы лишить меня жизни, им потребуется всего один удачный выстрел.
Надо было уходить от всего этого золота и камней куда-нибудь подальше,
прятаться по этому подземному лабиринту, дожидаясь, пока банда хайдийского
диктатора не уберется с острова и не покинет подземную гавань.
Но когда я собрался уходить и подошел к стальной двери, то остолбенел от
ужаса...
Дверь, которую я так легко открыл штурвальчиком с внешней стороны, под
собственной тяжестью захлопнулась. При этом от удара и сотрясения сработали
на запирание какие-то замки, устройства которых я не знал. Скорее всего они
уже давно вышли из строя и проржавели, но вполне могли наглухо заклинить
дверь и обречь меня на участь Эрлиха. Меня могло ободрить поначалу лишь одно
- жрать у меня нечего уже сейчас, и я имею полное право, не дожидаясь
прошествия семи с половиной лет, пустить себе пулю в лоб, а перед тем
составить новое завещание в пользу следующего дурака, который попадется в
эту золотую мышеловку. Как я ни крутил штурвальчик - он не хотел открывать
дверь.

С минуту я, уже поняв, что влип, все еще мучил штурвальчик, а затем
присел на край стеллажа рядом с каким-то полутонным индейским богом, нашел в
герметически изолированном кармашке комбинезона пачку сигарет и чиркнул
зажигалкой. Хотелось выть, но с другой стороны, не верилось, совершенно не
верилось в свою обреченность. Меня вдруг посетила мысль о том, что попасть в
руки Хорсфилда и Хорхе дель Браво - это не самая плохая доля.
Я даже думал, что моя противоминная война со взрывами в туннеле наверняка
не прошла незамеченной, и Лопес отрядил команду с миноискателями, которая
рано или поздно меня найдет, спасет из этого заточения, а затем как-нибудь
гуманно и тихо пристрелит.
Впрочем, эта мысль показалась мне приятной лишь на несколько секунд.
Сидеть и ждать - самое бессмысленное занятие. Алоиз Эрлих нашел в себе силы
прорубить в гранитной скале аж 30 ярдов! Почему бы и мне не попробовать
убить время таким способом?
Конечно, кирка на старой сгнившей ручке мне помогла бы мало. Оторвав от
одного из ящиков с золотыми слитками несколько досок, которые были пропитаны
каким-то консервантом и от того не превратились в труху, я вытесал ножом
грубое подобие ручки и насадил на нее кирку.
Гранит - порода весьма и весьма твердая. Когда я, сняв с себя все оружие
и снаряжение, начал долбить острием камень, то понял, сколько трудов стоило
Эрлиху пробить 30 ярдов за семь с половиной лет. Топча его кости,
рассыпавшиеся в желтоватую труху, я представлял себе, как он с раннего утра
до позднего вечера по кусочкам откалывает гранит и, отмерив пройденный за
день участок, возвращается к своим сокровищам. Надо же! Семь с половиной лет
этот несчастный наци был обладателем состояния большего, чем весь бюджет
гитлеровской Германии! Он мог мочиться в золотые горшки, расшить свой
эсэсовский мундир изумрудами и жемчугом, сделать себе панцирь из серебра или
золота... Никто ему бы в этом не помешал. Он был безраздельным владыкой этих
сокровищ, но увы - ни одно из них он не мог съесть или продать, чтобы купить
лишнюю банку мясных консервов. Если бы кто-то явился и предложил ему ящик с
сухарями - он обменял бы его на бочку с изумрудами, а бочку соленой сельди -
на бочку с золотым песком. Вот такова цена вещей!
То, что моя работа бессмысленна, я понял с первого удара, когда острие
кирки выбило из гранита кусочек весом в две унции - не более. Тем не менее я
бил, бил, бил, бил, отводя душу, пытаясь усталостью заглушить страх.
Взмокнув, как мышь, я прикинул: мне удалось за полчаса углубиться не более
чем на пять-десять дюймов. Передохнув, стал бить снова, откалывая все такие
же маленькие кусочки. Еще перерыв, еще серия ударов. Бренные останки Эрлиха
скрылись под кучкой щебня, который я отколол от стены. Все сильнее и сильнее
меня охватывало чувство безнадежности.
Застрелиться я бы мог неоднократно. Во-первых, было много патронов,
во-вторых, три ствола, а в-третьих, желания продолжать жизнь до упора не
было совсем. Я уже поглядывал на "парабеллумы", и если что меня
по-настоящему останавливало, то не мысль о Божьей каре за самоубийство, а
вид черепа Эрлиха с большим проломом на месте выходного отверстия. Мне очень
не хотелось, чтобы мой труп выглядел также.
Я долбил уже третий час, а может быть, чуть меньше. Что меня заставляло
продолжать это бессмысленное занятие - неизвестно. Наверно, Господь Бог.
Только Божьим промыслом я смог бы объяснить то, что затем произошло. После
очередного удара тяжкий треск вдруг раскатился по нашему с Эрлихом туннелю.
Глубокая трещина вдруг пробороздила каменную стену, но и это было не
главное. Сквозь щель забрезжил неяркий свет.
Я немного не поверил, но сил у меня от этого прибыло. Удары мои стали
настойчивее и сильнее. Вскоре от одного из них гранитный кусок весом в
добрых десять фунтов упал не к моим ногам, а куда-то наружу. Еще тремя
ударами, нанесенными с такой яростью, будто я был рыцарем, убивающим
дракона, в перемычке появилась дыра, в какую я мог просунуть голову.
Свет шел из отдушин какого-то мирного подвала, где стояли ведра, щетки,
ящики с гвоздями и пластиковые бочки с цементом и краской. Прямо перед моими
глазами была лестница и небольшая дверь. Не думаю, что воздух в этом подвале
был свежим, но лично мне он показался пьянящим и насыщенным кислородом.
С удвоенной силой я принялся крушить гранит, расширяя пролом, и через
какие-нибудь двадцать минут смог протиснуться в подвал, взбежать по лестнице
и одним ударом плеча высадить хлипкую деревянную дверь вместе с петлями,
замком и частью филенки.
Яркий дневной свет меня чуть не ослепил, а свежий, пахнущий морем и
джунглями воздух замутил сознание. Я даже вынужден был сесть, до того
кружилась голова. Когда свет перестал резать мне глаза, я огляделся и
обнаружил, что нахожусь в лагере ооновских бразильцев. Подвал, в который я
прорубился, находился под приземистой постройкой, ярдах в пятидесяти от
флагштока, где реял голубой флаг Мирового Сообщества. Чуть дальше был
вертолетный круг, где маячил вертолет с буквами "Ю Эн", а еще дальше -
ангар, в котором, как я помнил, ребята Соледад заперли бразильцев и
индийца-инспектора.

Направляясь к ангару, я вдруг еще раз вспомнил гауптштурмфюрера Эрлиха.
Бедный немец! Он даже не знал, что застрелился, всего на десять дюймов не
дорубившись до спасения. Впрочем, скорее всего это было не так. Вероятно,
это ооновцы, сооружая свой лагерь, лишь чудом не докопались до входа в
пещеру, а это могло быть уже много лет спустя после того, как Эрлих
застрелился.
На двери ангара висел замок с всунутым в него ключом, эту услугу пираты,
уходя по моему приказу, переданному Соледад, оказали тем, кто захочет спасти
бразильцев.
Я отпер дверь ангара и крикнул по-английски:
- Выходите, вы свободны!
Первым, щурясь, вышел индиец-инспектор, следом шестеро небритых и помятых
солдат с нашивками "Бразил".
- Это вы, сэр? - спросил индиец, озабоченно поглаживая курчавую щетину на
лице. - Где эти, в черном?
- Они уплыли на Хайди, - сказал я, - но сейчас дело намного сложнее.
Здесь, на острове, высадился диктатор Лопес с Хайди...
- Это нарушение международных соглашений, - очень строго сказал индус, -
согласно конвенции 1967 года президенты Хайди и Гран-Кальмаро не имеют права
прибывать на остров в качестве официальных лиц. Я обязан его выдворить от
имени Мирового Сообщества.
- Для начала, сэр, - заметил я, - вам следует связаться с Нью-Йорком,
выяснить обстановку. Я знаю, что вам приходило несколько шифрограмм, которые
перехватывали пираты. Кроме того, мне нужно как можно скорее на во-он ту
горку, там стоит мой вертолет! У вас есть пилот, который мог бы высадить
меня туда?
- Пилот есть, - кивнул индиец, - сеньор Перейра!
Один из бразильцев подошел к нам.
- Осмотрите вертолет, - сказал инспектор, - его могло повредить ураганом,
заправьте и постарайтесь зависнуть вон там, где стоит маленький вертолет.
- Есть, сэр!
Пока Перейра осматривал вертолет, а затем заправлял его с помощью двух
солдат, мы с инспектором, которого звали Шанкар Шарма, пошли в радиорубку
поста, где нас, а также радиста ожидал весьма неприятный сюрприз - рация и
практически все оборудование были разбиты. По пути я постарался рассказать
мистеру Шанкару Шарме все, что мне удалось выяснить о подземной гавани и
сокровищах. Не знаю, насколько понял все из моего предельно сжатого рассказа
индиец, но лицо его посерьезнело.
- Надо попробовать спуститься туда, - заявил он, - и предложить мистеру
Лопесу немедленно покинуть территорию Сан-Фернандо.
- Вы знаете, господин инспектор, - заметил я, - диктаторы, изгнанные из
собственной страны, могут быть весьма опасны. У него может быть не менее
сотни вооруженных людей и подводная лодка. Лопес и его подручный Хорхе дель
Браво повинны в массовых убийствах. Лишние семь-восемь человек для него -
сущие пустяки.
- Но мы представляем ООН, - с сознанием собственной значимости произнес
Шанкар, словно era пятнадцать минут назад не выпустили из ангара, где он
просидел более двух суток.
- Ведь хайдийские пираты тоже знали это, - позволил себе не согласиться
я, но в это время подошел Перейра и заявил, что можно лететь. Третьим
полетел с нами бразилец-бортмеханик.
Перейра очень недурно вывел свой "Си Кинг" на цель и подошел к верхушке
горы, где переночевала наша маленькая стрекоза. Она стояла там же, где я ее
посадил, трап был привязан к тому же месту, но Марселу я не заметил. Тем не
менее, когда Перейра завесил вертолет примерно в сорока футах над площадкой,
а бортмеханик выбросил за борт трап, я довольно проворно спустился вниз,
чуть в стороне от стоящего на скале вертолета. Механик втянул трап в "Си
Кинг", Перейра накренил вертолет и увел его к лагерю.
Марсела никуда не девалась, она просто забралась в кабину и, свернувшись
калачиком на двух сиденьях, спала сном праведницы, сжимая в руках
"токи-уоки". На ее мордочке было несколько влажных полосок, оставленных
слезинками, и я понял, что бедная девочка перед тем, как заснуть, долго
ревела. Тем не менее спала она так крепко, что даже шум ооновского вертолета
ее не разбудил. Я тоже не стал это делать и предварительно вытянул из шахты
трап с привязанной веревкой. Честно говоря, я не очень опасался, что
кто-нибудь полезет за водопад и в конечном итоге доберется до шахты, но
теперь решил подстраховаться. Лишь убрав трап и веревку в кабину, я решился
побеспокоить спящую красавицу.
- Это ты! - взвизгнула Марсела и повисла у меня не шее. - Как я рада! Я
уж думала, что ты пропал... Почему ты не отвечал?
- Это долго объяснять, - отмахнулся я и защелкал тумблерами на приборной
панели. Одновременно я размышлял о том, куда вести вертолет. Лететь на
Гран-Кальмаро? Но я не знал, где там садиться и хватит ли у меня топлива.
Искать "Дороти" - тем более. Уже запустив двигатель, я решил, что приземлюсь
на посту ООН.

Когда я поднял вертолет и повел его над островом, Марсела, глядевшая на
меня влюбленными глазами, спросила:
- Ну, а золота ты, конечно, не нашел?
- Почему? - обиделся я. - Нашел...
- А почему же мы улетаем? - возмутилась эта маленькая ведьма. - Я тоже
хочу посмотреть!
- Прилетим, посмотришь.
- Его так мало? - разочарованно протянула она.
- Нет, его очень много, - ответил я, - просто оно лежит там, куда мы
летим.
- Врешь ты все... - Марсела обиделась. Разворачиваясь над морем севернее
острова, я увидел на воде заметную муть, вероятно, она поднялась после того,
как аквалангисты Лопеса взорвали подводные ворота, ведущие в тайную гавань
Х-45.
Описав полукруг над островом, я уже собирался снижаться и сажать
вертолет, когда Марсела ткнула пальцем в правое стекло и закричала:
- Смотри, "Дороти"!
Действительно, на западе, милях в трех-четырех маячил белый силуэт яхты.
Марсела узнала ее сразу, потому что смотрела в бинокль. Тем не менее я все
же решил сначала сесть на площадку рядом с ооновским флагом, а потом уж
собираться на яхту. Дело в том, что мне очень не хотелось бросать в
подземелье свой автомат, пистолеты и ранец с патронами, которые я тащил на
себе через весь подземный город.
Приземлившись в двадцати ярдах от "Си Кинга", я взял Марселу за руку и
сказал:
- Идем, я покажу тебе сокровища!
Мой фонарь уже почти не светил, поэтому я взял Марселин. Мы спустились в
подвал, и я подвел Марселу к пролому.
- Ой, череп! - взвизгнула она. - Это пират?
- Не совсем, - ответил я. - Это нацист.
- Откуда они здесь? - выпучила глазенки креолка. Мы вошли в подземелье.
Ощущение был неприятное: сразу после того, как вырвался из этой ловушки, из
этой затхлости и сырости, после того как чуть-чуть подышал свежим воздухом,
побывал в небе - и опять в преисподнюю! Марселе было не по себе, но она
считала меня суперменом и, конечно, была убеждена, что со мной ей ничего не
грозит.
Я подобрал автомат, пояс с кобурами и подсумками, нож, а затем надел
ранец с патронными коробками. Марсела, пугливо озираясь, разглядывала
стеллажи, тюбинги, рельсы.
- Откуда это все?
- Нацисты построили здесь базу для своих субмарин, - кратко объяснил я. -
А золото - вот оно!
Я освещал фонарем сундуки, бочки, статуи, а Марсела, конечно, не утерпела
и сунула в карман несколько золотых монет, изумрудов и жемчужин.
- Никто не заметит. - Она виновато захлопала глазенками.
Я шлепнул ей по попке, обтянутой оранжевым комбинезоном, но отбирать
драгоценности не стал. Из комнаты Эрлиха я забрал все бумаги и, расстегнув
комбинезон, спрятал все это на груди.
- А кому все это будет принадлежать? - спросила Марсела. - Тебе? А ведь
это я заставила тебя лететь на остров!
- Видишь ли... - начал я, собираясь рассказать ей историю похода по
объекту Х-45, но тут пол и стены вздрогнули от близкого, довольно сильного
взрыва... Это могло означать только одно: люди Лопеса дошли до стальной
двери и взорвали ее...
Снова на "Дороти"
Хорошо, что в момент взрыва мы с Марселой находились в комнате Эрлиха, а
не напротив двери. Нас наверняка оглушило бы взрывной волной, и мы стали бы
легкой добычей для коммандос Лопеса. А так нас только тряхнуло и обсыпало
каменной крошкой. Спустя минуты две после взрыва я услышал голоса:
- Нормально сработали, Бенито! Ничего не завалили, а дверь положили
точно.
Свет сразу нескольких фонарей заплясал по стенам, и я услышал голос, в
котором любой хайдиец услышал бы североамериканский акцент. Даже я, хотя был
чистокровным янки.
- Ребята! - повелительно сказал голос. - Путь взорван на протяжении ста
метров. Мотовоз подойдет примерно через полчаса, привезет готовые звенья, и
мы уложим эти сто метров пути. Сейчас ваше дело - расчистить дорогу. Дальше
того места, где я стою - не заходить! Иначе - смерть! Всем ясно? Тут могут
быть мины. Вопросов тоже не задавать - лишние знания вам помешают. Лопаты,
кирки, ломы у всех?
- Так точно, сеньор Смит!
- Сержант, расставьте людей на разборку испорченных звеньев и засыпку
воронок. За работу!
Не показываясь в проеме двери, я выставил ствол автомата вперед, снял
слишком белый шлем и осторожно высунулся поглядеть одним глазом.

Многочисленные голоса слышались в туннеле, там же передвигались огоньки
фонарей и светлые пятна, отброшенные ими на тюбинги, скрежетали ломы и
лопаты, кто-то громко кряхтел, вероятно, отковыривая искореженные рельсы. На
сорванной взрывом стальной двери спиной к нам сидел какой-то детина в белой
шахтерской каске и темного цвета робе, хорошо освещенный мощным фонарем,
прицепленным к стойке стеллажа.
- Тихонько иди туда, там чуть-чуть брезжит свет, - прошептал я в самое
ухо Марселе, указывая направление на туннель, прорубленный Эрлихом и
завершенный мною, - если этот рыпнется - я его убью.
Марсела, ступая мягко, как кошка, вышла на путь и, перешагивая на
носочках со шпалы на шпалу, начала уходить. Я следил за мистером Смитом. Тот
курил длинную сигару и глядел только туда, где работали его подручные. Это
значительно продлило ему жизнь, почти на целых пять минут.
Конечно, Марсела все-таки зашуршала гравием. То ли она ушла достаточно
далеко от освещенной Смитовым фонарем зоны и не могла разобрать, где там
шпалы, то ли наступила на куски гранита, выбитые некогда Эрлихом.
Смит нервно обернулся, в руках у него был "узи", но в этот момент мой
автомат-старичок издал свой кхекающий кашель. По-моему, это был первый
соотечественник, которого я был вынужден застрелить. Очередь из пяти пуль
отшвырнула вскочившего на ноги Смита в проем сорванной с петель двери, он
грузно повалился на спину и дрыгнул ногами, обутыми в тяжелые бутсы с
рубчатой подошвой. В туннеле загомонили, и я, не дожидаясь, пока там
очухаются, бросился бежать к пролому. Несмотря на тяжеленную нагрузку, я,
возможно, поставил мировой рекорд - даже не помню, как я очутился на свежем
воздухе рядом с запыхавшейся Марселой.
- Бегом! Бегом к вертолету! - заорал я. - Пока они не выбрались оттуда...
- Перейра! - крикнул я на бегу, проскакивая мимо бразильца. - Заводи свою
машинку, зови всех - надо удирать! Летите на Гран-Кальмаро!
Не знаю, понял ли меня бразилец, хотя испанский и португальский - схожие
языки. Он покрутил пальцами у виска, но у меня не было времени на
объяснения. Мы с Марселой пулей пробежали к своему вертолету, и я,
лихорадочно поглядывая на дверь подвала, откуда вот-вот могли выскочить
хайдийцы, запустил мотор. Лопасти начали раскручиваться так медленно!
Впрочем, раскручивались они вполне обычно, просто я, в силу обстоятельств,
хотел, чтобы они крутились быстрее. Наконец стрекоза поднялась в воздух и
начала набирать высоту. Разворачивая вертолет на месте, я увидел, как из
двери склада-подвала выскочили двое в пятнистой форме хайдийских коммандос -
точно таких, с какими я воевал на асиенде "Лопес-23". Наш вертолет они уже
не могли обстрелять, но их автоматы открыли огонь по вертолету ООН, Перейре
и его бортмеханику. Выстрелов за гулом двигателя я не слышал, но видел, как
маленькая фигурка ооновского летчика распростерлась на песке. Дав полный
газ, я погнал вертолет прочь от Сан-Фернандо, туда, где белел на фоне синевы
неба и моря силуэт "Дороти".
Когда мы сели на палубу яхты, у меня вдруг задрожали руки. Марсела же,
всю дорогу стучавшая зубами, наоборот, приободрилась.
От рубки "Дороти" к нам уже шли Синди и Джерри.
- С возвращением, - Синди с очень заметной ревностью поглядела на
Марселу. - Господи, где вы так извалялись? Грязные, мокрые, все комбинезоны
испачкали...
- Это все от секса, - устало сказал я, и Синди, конечно, поверила. -
Заводите шарманку - и полный вперед на Гран-Кальмаро! Иначе нам через
какое-то время всадят торпеду под мидель-шпангоут!
Последнюю фразу я выкрикнул, и Синди бросилась в рубку.
- Не командуйте, сэр! - сделал замечание Джерри. - Вы не у себя дома.
Если ваша прогулка прошла не так удачно...
- Заткнись, щенок безмозглый! - рявкнул я голосом сержант-майора Гривса
по кличке "Джек-Потрошитель". Джерри понял, что я не в духе, и поспешил
следом за Синди, даже не спросив, откуда у меня оружие.
- Кто там был? - спросила Марсела, когда мы шли от вертолета на носовую
палубу.
- Твои старые друзья: Лопес, дель Браво и их банда. Их выгнали с Хайди.
- Значит, ваша революция победила?! - в восторге заорала Марсела. Черт
побери, я как-то забыл, что являюсь хайдийским партизаном и, следовательно,
должен радоваться тому, что мой остров свободен от диктатуры.
- Мировая революция победит, - сказал я без особого энтузиазма, потому
что стал чувствовать, что вот-вот засну.
- Боже, как я хочу на Хайди! Представляю себе, какая там сейчас фиеста! -
Марсела аж засучила ножками.
Я имел не слишком богатое воображение, но судя по тому, что слышал о
латиноамериканских обычаях, довольно живо себе представил, как весь остров
от мала до велика, насосавшись рома, пульке и рома, смешанного с пульке,
будет неделю, а то и две под грохот барабанов и взрывы петард отплясывать
пачангу и ча-ча-ча, палить в воздух из всего, что стреляет, орать песни,
бросать конфетти и серпантин, а в промежутках провозглашать здравицы в честь
Мировой Революции, социализма, коммунизма, Фиделя, Брежнева и какого-нибудь
местного вождя типа Киски или дедушки Вердуго. Ну и, конечно, будут сыпать
проклятия империализму янки, кровавой диктатуре Лопеса и всем врагам народа.

Когда кончатся запасы жратвы и спиртного, а число случайных жертв пальбы
превысит число погибших в гражданской войне, они устанут и, похмелившись,
начнут восстанавливать народное хозяйство и строить социализм.
- Я пошел спать, всю ночь ползал по пещерам...
Марсела приняла это к сведению.
Едва добравшись до каюты, сняв с себя все железо и свинец, стянув
комбинезон, я еще смог ополоснуться в душе, кое-как обтереться и рухнуть на
постель. Дальше был блаженный сон, когда ничего не чувствуешь и никоим
образом не участвуешь в том кошмаре, который именуется "жизнью". Подозреваю,
прости меня. Господи, что праведник, заполучивший тем или иным способом
вечное блаженство, вознаграждается именно тем, что ничего не чувствует и не
ощущает. Все остальное в варианте вечной жизни меня не устраивало. Ну речь
не шла даже, естественно, о геенне огненной, котлах, сковородках и ином
адском оборудовании. Даже райская жизнь среди цветов, музыки и насыщенного
дезодорантами воздуха, затянись она, скажем, на пару миллионов лет, лично
мной воспринималась бы как ад кромешный. Так что я надеялся - Господь
милостиво разрешит мне после смерти больше не жить.
Проснулся я где-то к вечеру. В иллюминатор било заходящее солнце, но
вместе с ним в каюту лился и свежий ветерок, поэтому жары не чувствовалось.
Яхта стояла, двигатели молчали.
В правое ухо мне тихонько дышала Марсела. Она, видно, не смогла меня
разбудить и прилегла на кровать, чтобы я, проснувшись, не убежал к Соледад.
Все-таки при всей своей сексуальной терпимости, она не любила уступать
мужчину хотя бы на время. Она дремала, но не спала, и едва я чуть-чуть
шевельнулся, как она открыла глазки, смешно хлопнула ими, как маленький
ребенок, и, потянувшись, сказала обиженно:
- Ты все спишь и спишь... Мы уже сутки не трахались!
Я бы, конечно, предпочел сначала поесть. Как-никак, несмотря на всю
калорийность аварийного пайка, я съел его довольно давно. Тем не менее
ароматная, пушистая, смугленькая Марсела не могла меня не соблазнить. Видя,
что я еще не очень проснулся, она положила мне на грудь свою растрепанную
головку и начала валять ее из стороны в сторону, изредка пощипывая меня
мягкими губками и щекоча мокрым язычком. Гладенькие грудки у нее ласково
скользили по моему животу и ребрам, бедра и животик, повиливая из стороны в
сторону, осторожно потирали пробуждающийся пенис - все это не могло не
сработать, даже если бы я был на 90% законченным импотентом. Да и просто
было приятно потрогать и потискать хорошо уже знакомое тело молоденькой и
горячей женщины. Проделав всю эту подготовительную работу - хотя Марсела
была уже давно готова? - я распял грешницу на ложе и с тихим шелестом вонзил
ей все, что нужно... Потом было несколько минут ритмичного скрипа каютной
кровати, несколько сладких стонов Марселы и, наконец, обоюдный визг и
сладкий отдых после.
Выполнив свой долг, я поинтересовался, где мы стоим.
- На Гран-Кальмаро, - поддувая волосы, свалившиеся на лоб, ответила
Марсела, - точнее, на вилле мистера Джерри. У них свой причал. Мы пришли
сюда еще два часа назад. Я и решила к тебе прийти, а ты все спишь и спишь...
- Ну сейчас-то все в порядке?
- В порядке... - промурлыкала Марсела. - Когда мне хочется, я всегда
очень мучаюсь. Там все время что-то чешется, жжется, колется, словно туда
какое-то насекомое залезло...
- Может, так оно и есть? - усмехнулся я.
- Ну вот еще! Это Соледад таскает площиц в своей метелке и радуется,
когда ей удается наградить кого-нибудь... И потом вошки - это снаружи. А тут
внутри, и не такое маленькое... В общем, ты не поймешь, надо быть женщиной.
Наконец, я позволил себе спросить, где и чего можно покушать. Марсела
сказала, что есть пока будем на яхте.
Когда я выбрался на верхнюю палубу, то был поражен тем, как уютно и
удобно умеют устраивать свои виллы очень богатые люди. "Дороти" стояла у
довольно крупного дебаркадера, способного принимать судно значительно
большей длины. По другую сторону дебаркадера была пришвартована элегантная
двухмачтовая парусная яхта с вооружением бригантины: на фок-мачте прямые
паруса, на грот-мачте - косые. Там многое было отделано под старину,
поблескивал медный колокол, на носу сверкала бронзовая пушка времен
"бостонского чаепития", и еще какие-то предметы обихода на этой яхте
вызывали чувство ностальгии по прошлому.
Дебаркадер был не один. Справа от парусной яхты - она называлась "Си Игл"
- была стоянка моторных катеров разного размера. Их там было пришвартовано
штук десять. Левее "Дороти", к третьему дебаркадеру были поставлены два
небольших аппарата на воздушной подушке и несколько маленьких парусных яхт
всех спортивных классов. А значительно дальше располагалось нечто вроде
грузового терминала. Там стояло крупное судно - две-три тысячи тонн
дедвейтом, не меньше, - похожее и на грузовое, и на военное. От грузового,
несмотря на стрелы и лебедки, это судно отличалось слишком острым форштевнем
и скоростными обводами. Очень могло быть, что когда-то оно было фрегатом ВМС
США, а затем было переделано на верфях Купера для каких-то других целей. У
меня даже возникло подозрение, не сохранилась ли на нем какая-то часть
вооружения.

Гавань располагалась в удобной бухте, разделенной на две части каменным
молом. Видимо, Купер решил разделить приобретенную им гран-кальмарскую
территорию на "чистую и нечистую". В левую, "чистую", половину он не пускал
суда, которые могли бы загрязнить воду бензином или соляркой. Там
располагался небольшой пляж с очень светлым и чистым песочком, легкие
цветастые кабинки для раздевания и душа, площадка для пляжного волейбола,
зонтики, похожие на тюльпаны, и лежаки для загорающих. Сейчас, несмотря на
благоприятный вечерний час, там никого не было.
Берега бухты Купер превратил в симпатичный тропический парк с удобными
дорожками и лестницами из каменных плит. В нескольких местах слышалось
журчание фонтанов. Все это террасами поднималось по склону горы, где
розовело среди зелени двухэтажное здание в стиле испанской колониальной
архитектуры, но построенное, видимо, не столь уж давно. Гора, заросшая лесом
с подошвы до вершины, напоминала великана в мохнатой шкуре, сидящего
по-турецки и упершего руки в колени.
В рубке "Дороти" никого не было, на носовой палубе тоже. Мы спустились в
носовой салон и обнаружили там Мэри и Соледад.
Надо сказать, что в нашем обществе они вовсе не нуждались. Перед каждой
стояло по вазочке с шариками мороженого и по бокалу коктейля со льдом.
Посматривая друг на друга с явно сексуальной нежностью, они тихонько
беседовали между собой.
- О, сколько лет, сколько зим! - сказала Соледад. - Ваша прогулка
затянулась, Марселочка?
- Ну а вы, кажется, нашли общий язык? - поинтересовался я.
- Во-первых, мы его и не теряли, - заявила пиратка, - а во-вторых, быть
все время пленницей и конвоиром надоедает...
- И вы решили поиграть в добрых подружек?
- Нет, - ответила Мэри, - мы просто приласкали друг друга. Кстати, я была
о вас лучшего мнения, мистер Родригес. Вы так избили свою жену... Это не
по-джентльменски.
- И теперь, на суде, мисс Соледад заявит, что я применял пытки, -
продолжил ваш покорный слуга, - и принудил ее к сожительству в извращенной
форме. Надеюсь, все уже зафиксировано судебным врачом?
- О каком суде, милый Анхель, вы говорите? - вскинула брови Соледад. - По
каким законам? За какие преступления? Неужели вы сможете найти хоть одного
свидетеля моих преступных деяний, кроме Мэри, Синди, Марселы и Джерри? Но вы
все пятеро - одна компания. Бразильцы? Да они меня в глаза не видели! Никто
и никогда не сможет доказать, что Джералд Купер-старший и его сопровождающие
погибли от моей руки, так же, как и экипаж шведской шхуны. Описание "Ориона"
ни в малейшей степени не походит на ориентировку, выданную гран-кальмарской
береговой охране. Если вы скажете, что я вам сама призналась - вот они,
полосы от ударов ремнем! - все показания, полученные под пыткой,
недействительны. Более того, вам самому грозит суд за незаконный арест и за
убийство моей личной охраны. Кстати, вот тут свидетелей я могу найти сколько
угодно.
- Значит, вас следует отпустить и принести вам извинения? - осклабился я.
- Это приятно сделать, но позвольте спросить, любезная супруга, куда вы
намерены направить свои стопы? Не на Хайди случайно?
- А почему бы и нет? - удивилась Соледад.
- Вы сегодня слушали радио?
- Очень редко трачу время на такую ерунду.
- На Хайди переворот. Партизаны взяли Сан-Исидро, а Лопес и ваш личный
друг и патрон Хорхе вместе с мистером Хорсфилдом находятся сейчас на
Сан-Фернандо.
Кажется, я попал в цель и насыпал перцу под хвост этой красивой сучке!
Самоуверенность слетела с лица Соледад, и она, несмотря на загар, заметно
побледнела.
- Это блеф! - отрывисто бросила она, глянула на электронные часы,
висевшие в салоне, и произнесла: - Включите транзистор! Сейчас семичасовые
новости почти по всем станциям.
Мэри флегматично встала с кресла и, подойдя к аудиовидеоцентру, вынула из
шкафа большой переносной приемник.
"Говорит радиостанция "Свободная Хайди"! Говорит радиостанция "Свободная
Хайди"! Второй день мы ведем передачи из освобожденного города Сан-Исидро,
долгие годы изнывавшего от кровавой диктатуры черного диктатора и фашиста
Лопеса!" - с пафосом вещал в эфир голос диктора. Готов поклясться, что
несколько дней назад он, захлебываясь от скорби, передавал сообщения об
успехах партизан по "Радио Патриа". Впрочем, "Свободная Хайди", "Хайди
либре" вещала точно на тех же волнах и на том же оборудовании. Она просто
сменила название.
"Сейчас по всем городам и деревням идет праздничная фиеста, тысячи людей
отмечают падение диктатуры как национальный праздник. Всю ночь сегодня
ликование продолжалось на Пласа де Революсьон, где собрались почти пятьдесят
тысяч человек. Есть пострадавшие. Сегодня по национальному радио и
телевидению выступила Первый секретарь Хайдийской народно-социалистической
партии, Президент Революционного Совета республики Хайди, Главнокомандующий
Революционными Вооруженными Силами Эстелла Рамес Роса, более известная как
легендарная "команданте Киска". Передаем выдержку из ее трехчасового
выступления!"
В динамике хрюкнуло, зашипела запись:
"Итак, компаньерос, я рассказала вам, какой путь к свободе и
независимости мы прошли. Это была долгая дорога, множество людей остались на
ней печальными вехами утрат, но каждая из них приближала нас к победе.

Сегодня, в этот счастливый день, все они незримо присутствуют здесь, и я
произведу торжественную перекличку Героев Хайдийской Революции... Антонио
Морено!
Густой замогильный бас откликнулся:
- Здесь! Герой Хайдийской революции, первый Хайдийский партизан, Антонио
Морено Санчес повешен в 1931 году по ложному обвинению в ограблении банка!"
Я отметил, что речугу толкала самая настоящая Киска, хотя о том, что у
нее имелся такой красивый испанский псевдоним, я не помнил. Немного дольше я
припоминал, что Антонио Морено - это тот самый парень, которого дедушка
Вердуго считал первым хайдийским партизаном. Теперь это должно было войти в
историю.
"Анхель Родригес!" - выкликнула Киска.
- Здесь! - заорала Марсела. - Он здесь!
- Идиотка, - сказал я, - это же про твоего брата!
Марсела разочарованно поникла, но потом ободрилась - все же, если она не
была любовницей живого героя, то по крайней мере сестрой мертвого.
"Здесь! - отозвался загробный бас. - Герой Хайдийской революции, лидер
подпольного профсоюза докеров Сан-Исидро злодейски убит полицейскими хунты,
защищая права трудящихся..."
..."Торговать наркотиками", - мысленно продолжил я эту фразу, но подумал,
что теперь-то мне точно нечего делать на Хайди.
"Чарльз Чаплин Спенсер!" - продолжила Киска вызов духов.
"Здесь! Герой Хайдийской революции, австралийский боец-интернационалист
Чарльз Чаплин Спенсер ценою своей жизни взорвал одно из логовищ диктатора -
асиенду "Лопес-23" и уничтожил весь ее гарнизон и брата проклятого изверга".
"Хуан Антонио Кабальерос!" - это был псевдоним Капитана.
"Здесь! Герой Хайдийской революции, командир одного из первых
партизанских отрядов в бою с войсками хунты был взят в плен раненым и
замучен в застенках хунты, не сказав ни слова".
- Черта с два! - вскричала Соледад. - После психотропного воздействия он
выложил все!
- Заткнись, - посоветовал я. Капитана мне из всех перечисленных Героев
Хайдийской революции было больше всего жалко. Но оставить его в живых после
того, как он заговорил, не могли ни свои, ни чужие. Хотя теперь, после того,
как я узнал, что Лопес и Хорсфилд приплыли на одной субмарине и уже грузят
на нее сокровища Эванса, понять, кто свои, а кто чужие, было уже невозможно.
"Слава погибшим Героям Хайдийской революции!" - заорала Киска, и
многотысячная толпа - возможно, была включена фонограмма - откликнулась:
"Ви - ва-а-а-а-а!"
Грянул "Интернационал".
- Проклятье! - сказала Соледад, выключая приемник. - Комми паршивые!
- Но-но, - проворчал я с легкой иронией, - буржуйка недорезанная! Вива
Хайди либре!
- Вива! - заорала Марсела, врубила приемник, и мы с ней стали отплясывать
пачангу.
Этот танец мы в свое время специально разучивали во время подготовки, и
он получался у меня неплохо. Когда танец кончился и загромыхали барабаны
"Марша 26 июля", Марсела сказала:
- Ты пляшешь, как настоящий хайдиец! Молодец! А может, ты все-таки
кубинец?
- Нет, я японец, - хмыкнул я и обнял ее за талию.
- Ну и черт с тобой, - сказала она, сияя. - Главное, что мы победили!
"Бедняжка, - подумал я, - минимум, что тебя ждет на Хайди, - это курсы
трудового перевоспитания! Конечно, если Киска получила инструкции строить
коммунизм по всем правилам". Но мое собственное будущее я, конечно, никак с
Хайди не связывал. Там уже есть мертвый герой Анхель Родригес. Коммунисты в
воскресение из мертвых не верят, а вот превратить живого в мертвеца могут в
два счета.
Сквозь стекло салона я увидел Синди и Джерри, которые поднимались с
дебаркадера по трапу. Через минуту они вошли в салон. Оба были одеты в
одинаковые голубоватые рубашечки и шорты, словно подчеркивающие их близость.
- Отец действительно не прибыл сюда, - сказал Джерри. У него было очень
серьезное лицо, и, несмотря на очки, в нем просматривались жесткие, волевые
черты покойного Джералда-старшего. Взгляд его остановился на Соледад. Не
могу сказать, что меня сильно обрадовал бы взгляд такого рода, если бы он
был обращен на меня.
- Самолет действительно исчез, - Джерри произнес это очень спокойным
тоном. - Вы были правы, мисс Соледад, к несчастью, вы не блефовали. Я
посоветовался со своим местным юрисконсультом, и он объяснил мне, что
доказать вашу виновность в судебном порядке будет очень сложно. Но я не
собираюсь оставлять вас в покое...
Соледад поняла: это смертный приговор.
- Через четверть часа, - ледяным тоном выговорил Купер-младший, - вам
наденут наручники и ножные кандалы с цепью и грузилом, а затем сбросят вас с
вертолета в районе Акульей банки. Это очень надежное место для подобных
акций, уж вы-то знаете!

- Нет! - взвизгнула Соледад, которая поняла, хотя и очень поздно, что
интеллигентный вид Джерри еще не означает, что он сущая размазня. Одно дело
быть пай-мальчиком, когда тебя держат в руках пираты, а другое - принимать
серьезные решения у себя на вилле, где имеется куча телохранителей. Пару
таких мордоворотов в серой униформе с "магнумами" в открытых кобурах можно
было увидеть на причале.
Глаза у суперпиратки округлились - она была похожа на затравленного
зверя. Правда, она была совершенно безоружна, но не сомневаюсь, могла бы
дорого продать свою жизнь, если бы Джерри подошел чуть ближе. Человека можно
зарезать даже стаканом из-под коктейля, поэтому малыш немного ошибся, когда
оставил своих ребят на причале. Надо было разрядить обстановку.
- Извините, мистер Купер, - сказал я официальным тоном, - по-моему, вы
излишне эмоциональны. Мисс Соледад должна прежде объяснить некоторые нюансы,
которые, надеюсь, заинтересуют и вас. Могу я задать ей пару-другую вопросов?
- Да, разумеется, - Джерри поправил очки.
- Что ты знаешь об объекте Х-45? - спросил я по-испански.
Соледад вскинула брови. Да, этого она не знала.
- Что ты знаешь об острове Сан-Фернандо? Хорхе говорил тебе что-нибудь?
Ты связывалась с ним по радио вчера или позавчера?
- Я знаю только то, что сказала тебе вчера вечером. Там клад Эванса.
Вчера я получила приказ от Хорхе расстрелять вас и бразильцев, а затем
подняться на гору и спуститься в шахту, где лежит клад Эванса. Туда должен
был идти только Варгас, он получил особую шифровку, тем кодом, которого я не
знаю.
- Что он должен был там делать?
- Понятия не имею. Наверно, взять клад Эванса- Один? Без помощников?
- Я же не знаю, сколько там золота, может быть, всего один мешок...
- Что должны были делать вы?
- Мы должны были установить мигающий фонарь на вершине горы и страховать
Варгаса.
- Для кого?
- Не знаю.
- Что будет, если Лопес или дель Браво узнают, что сигнал не был
установлен?
- Они меня убьют... - устало выдавила Соледад и всхлипнула.
- Ты знала, что они будут там! Так? Знала?!
- Нет, я догадалась только сегодня, когда ты сказал, что они на острове.
Мне конец, даже если вы меня отпустите.
- Слушай, что я тебе скажу. Ты порядочная стерва, но я не могу просто так
ухлопать женщину, с которой мне было хорошо. И не могу дать это сделать
другим. Ни Джерри, ни Хорсфилду, ни Лопесу, ни дель Браво. Но буду я тебе
помогать или нет, зависит от тебя. Если ты не будешь пакостить, то я тебя
смогу спасти.
- Правда? - Она блеснула глазами, в них появилась надежда на спасение.
- По-моему, вы достаточно долго беседуете, - заметил Джерри, - а я не
люблю, когда в моем присутствии долго разговаривают на языке, которого я не
понимаю. Кроме того, пора, по-моему, надеть на Соледад наручники.
- Не спешите, сэр. Я узнал много интересного. Итак, Лопес и Хорхе дель
Браво пока еще находятся на острове Сан-Фернандо в сопровождении мистера
Джонатана Уильяма Хорсфилда, компаньона вашего покойного отца и его партнера
по игре в гольф. Там, на острове, - подземная база для подводных лодок,
сооруженная еще нацистами. Она была законсервирована, и на ней был спрятан
клад пирата Эванса, стоимость которого превышает годовой бюджет нацистской
Германии. Вы, поданным, полученным покойным профессором Бьернсоном - один из
прямых наследников Эванса. Весьма вероятно; что вам удалось бы добиться
юридических прав хотя бы на часть этих сокровищ.
- Вот как... - пробормотал Джерри. Как видно, это было для него новостью.
- А потому я не хотел бы, чтобы вы со своими эмоциями наносили вред
собственным интересам.
- А какие интересы у вас, мистер Родригес?
- У меня - небольшие. Я подозреваю, что участвовал в какой-то хитрой
комбинации, которую затеяли мистер Хорсфилд и ваш отец. Вы, вероятно, в
детали ее и даже в общий замысел не были посвящены. Но могу только сказать,
что переворот на острове Хайди - дело рук вашего отца и Хорсфилда.
- Вы считаете, что мой отец и Хорсфилд - агенты Москвы? - недоверчиво
усмехнулся Джерри.
- Нет, я так не считаю. Скорее всего коммунистический переворот - это
только ширма. Тут, по-моему, действуют не политики, а деловые люди, имеющие
нелады с законом.
- Вот как... - Джерри почесал лоб. - Хотел бы я знать, что за всем этим
кроется. Я чувствую, что отец не зря нацеливал меня на создание прорывных
программ... И Хорсфилд, вероятно, был тоже к этому причастен.
- Роль Хорсфилда может прояснить Соледад, - сказал я, - поэтому не
мешайте мне допрашивать ее.
Джерри кивнул, а я вновь по-испански обратился к Соледад.

- Помнишь, ты сказала, что если ты расскажешь нам все, что знаешь о
Хорсфилде, то мы все станем людьми, которых надо немедленно убирать?
Почему?
- Нет! - взвизгнула Соледад. - Это нельзя! Если я скажу, то меня убьют
наверняка.
- Ты хочешь, чтобы я дал возможность Джерри сбросить тебя на съедение
акулам? Это вряд ли будет приятней, чем то, что тебе предложит Хорсфилд. К
тому же, если мы будем знать, что у него за пазухой, я думаю, ему придется
отложить выяснение отношений с тобой.
Соледад мотнула головой. Она явно не верила, что мы сможем справиться с
Хорсфилдом. В то же время ей очень не хотелось на Акулью отмель, ибо она
лучше нас знала, что ее там ждет. Не могу себе представить, что творилось у
нее в душе, но после примерно трех минут напряженного сопения и кусания губ
она все же решилась.
- Бог свидетель - я была в безвыходном положении. Хорсфилд - крупный
чиновник одной из спецслужб. Это его официальный статус. Он сумел добиться в
правительстве Штатов права докладывать непосредственно президенту, получать
любую информацию, привлекать любые силы численностью до батальона и
проводить секретные операции в любой части земного шара. Как ему это удалось
- не знаю. Под прикрытием одного из филиалов фирмы Купера он создал тайное
агентство по контролю за компьютерными сетями, и тут ему понадобились ваши
прорывные программы, Джерри. Собственно, они уже были созданы, и именно это
навело Хорсфилда на мысль, что благодаря им можно владеть миром. Конечно,
это несколько сильно сказано, но именно это было у него на уме. Во всяком
случае, официальная программа, которую он представил президенту, была
намного уже, чем та, которую он сам себе наметил. Совершенно случайно он
вышел на Хорхе дель Браво, который был посредником при отмывке денег целого
ряда темных организаций - наркобаронов, торговцев оружием, нацистов и еще
Бог весть кого. Хорсфилд сумел с помощью прорывных программ включиться в их
сеть и выявить весь цикл отмывки. После этого он, уже как представитель
правительства США, пошел на официальный контакт с дель Браво и припер его к
стене, объявив ему о том, что кое-что знает о делишках, проделываемых шефом
безопасности Хайди. Хорхе понимал, что клиенты выведут его из игры, и решил
держаться за Хорсфилда. Но, конечно, он не был бы дель Браво, если бы не
попытался выкрутиться. Хорсфилд провел ему тот самый "пыльный телефон" -
кодированную спутниковую связь, с помощью которой он передавал Хорхе
секретные указания. Из разговоров по этой связи дель Браво постепенно
уяснил, что Хорсфилду становится известным прежде всего то, что передается
по компьютерным каналам. Он обратился к технической службе - у него весьма
квалифицированные специалисты! - и те определили, что прорыв в компьютерную
сеть мог быть осуществлен только с помощью программ, использующих особый
алгоритм. Присмотревшись через своих агентов к окружению Хорсфилда, Хорхе
вышел на Куперов. Побочным результатом явилось обнаружение связи Куперов с
Эвансом и его сокровищами, выяснилось, например, примерное место потопления
"Санта-Фернанды" и захоронения клада на острове. Тут же в наше поле зрения
угодил и профессор Бьернсон со своей "Ульрикой". И дель Браво решил
переиграть Хорсфилда. Через своих агентов и при моей помощи он решил добыть
прорывные программы и заставить своих техников найти от них защиту, а также
разработать способ дезинформации Хорсфилда. Мы готовили очень сложную
многоходовую операцию, но в последний момент она, как мы выяснили, была
провалена. Хорсфилд сумел все вычислить и затеял грандиозное надувательство
под кодовым названием "Атлантическая премьера". Под видом подготовки
специалистов по борьбе с коммунистическими террористами он создал несколько
групп наемников - в том числе и вашу, мистер Браун, - которые должны были
вторгнуться на Хайди и совершить коммунистическую революцию. Дело в том, что
на Хайди были сильны прокоммунистические настроения, и именно это было
решено использовать. Хорхе своевременно узнал все детали плана, но,
проанализировав их, понял, что выгоднее будет не сопротивляться и не
показывать Хорсфилду, что его план раскрыт. Почему? Да потому, что Хорсфилд
собирался вывести Хорхе дель Браво и Педро Лопеса на подводной лодке с Хайди
на остров Сан-Фернандо, где находилась законсервированная немецкая база и
сокровища Эванса. О базе и о сокровищах Хорсфилд узнал, включившись в тайную
компьютерную сеть нацистских ассоциаций Южной Америки. Там, на этой базе,
Хорсфилд с помощью психотропных препаратов намеревался выпытать из Лопеса и
дель Браво все, что они не доверяли компьютерам, а затем - уничтожить. Ну а
Хорхе принял свои меры. Мне было приказано выйти в море, атаковать и
потопить "Ульрику", взять в плен шведов, вытянуть из них сведения о месте
гибели "Санта-Фернанды" и о точных координатах входа в пещеру Эванса, откуда
можно было попасть на подземную базу. Кроме того, я должна была со своей
командой ликвидировать ооновский пост на острове, а потом установить сигнал
на горе и ждать, пока Варгас не вернется с базы. Но что должен был сделать
Варгас на базе - я не знаю, это правда. И название Х-45 я действительно
раньше не слышала.

- Но тем не менее ты решила вести свою игру" верно? - спросил я. - После
того, как тебе случайно попались в руки мы все... Верно?
- Да, я же склонна к импровизациям, ты знаешь. Мне показалось, что все
козыри у меня... Это такой соблазн!
- Когда ты узнала о "Дороти"?
- Мне радировали "Морские койоты" о том, что с яхты "Дороти" их
обстреляли из автоматов. По описаниям эта яхта была мне известна, ведь мы
изучали возможность нападения на "Дороти" задолго до того, как она сама
пришла ко мне в руки. Но я как раз в это время разделывалась со шведами и,
выполняя приказ Хорхе, ушла на Сан-Фернандо. А тут, когда мне доложили, что
"Дороти" стоит на якоре совсем рядом с Сан-Фернандо, я подумала: это
судьба... Я же знала, что на яхте будет Синди и что папа и сын Куперы тут же
прилетят, если получат сигнал с "Дороти", а раз так, то они попадут ко мне в
руки, и я получу доступ к секретным программам. Так и вышло. Да еще я
узнала, что ты - один из тех, кто прислан Хорсфилдом на Хайди - это был шанс
найти место в вашей команде. Я рассчитывала, что заполучу и золото
"Санта-Фернанды", и сокровище Эванса, и прорывные программы помимо Хорхе.
Ведь Хорхе собрался "попадаться" в ловушку Хорсфилда только для того, чтобы,
в свою очередь, застать его врасплох, перебить его людей и при помощи его же
психотропов вытрясти из него эти злополучные программы. А потом, погрузив
золото на субмарину, уйти в надежное место. Куда он собирается идти, я не
знаю, не знаю, удалось ли ему также то, что он задумал, но если бы не вы, то
я подстерегла бы субмарину на выходе из подземной гавани и потопила бы
самонаводящейся торпедой. На "Орионе" есть и сонар, и торпедный аппарат, так
что нам это ничего не стоило бы...
- А потом с помощью нашего "Аквамарина" выпотрошила с субмарины все
ценности...
- Ну, конечно! Помнишь, я сегодня ночью говорила тебе, что не могла бы
тебя расстрелять? Это была правда. Ты, Мэри и Синди вчера не были бы убиты.
Джерри, выложив программы, подписал себе смертный приговор. Марсела - тоже,
она знала о "пыльном телефоне". Синди нужна была мне как специалист по
компьютерам, а Мэри - по управлению "Аквамарином"...
- А почему я остался бы жить? Только не ври о своей любви.
- Потому что ты - один из тех, кого Хорсфилд высадил на остров. Ты смог
бы связаться с Киской и стать у нее советником, министром или еще кем-то...
А это дало бы мне возможность выйти на то, о чем больше всего мечтал
Хорсфилд, - выйти на тайные фонды Москвы, потому что Хорсфилд рассчитывал,
установив на Хайди коммунистический режим, превратить ее в бочку без дна,
куда коммунисты будут вливать денежки, а он их - черпать. Ведь большинство
коммунистических режимов именно так и устроены - Москва вливает в них
доллары, а назад ничего не получает, кроме аплодисментов и поддержки своих
акций на мировой арене. Так вот, подобравшись к тайным фондам Москвы, можно
было превратить это дело в колоссальную кормушку. Но это еще не все.
Хорсфилд мечтал создать целую сеть антикоммунистических организаций и через
них "доить" практически все развитые страны. И в качестве первого опыта
должна была послужить Хайди. Так что я хотела перехватить у Хорсфилда и
Хорхе то, что они задумали. Поэтому сейчас, если кто-то из них останется в
живых, то мне - не жить.
Выслушав все это повествование о том, как два гада и одна гадюка пытались
друг друга выпотрошить, я более или менее связно пересказал все на
английском, хотя, вероятно, Соледад могла бы сделать это не хуже меня.
- Вот это программа! - покачал головой Джерри. - Да вы все монстры!
- Не стоит быть столь резким, Джерри, ведь этот эпитет распространяется и
на вашего отца, - сказала Соледад. Судя по всему, она уже совсем
приободрилась и не боялась Акульей отмели. У Джерри было горячее желание
дать ей по морде, но он все-таки был джентльменом.
- Пока, мисс, вам следует посидеть взаперти, - сказал он, - а позже мы
решим, что делать.
- Я думаю, что Соледад уже наполовину заслужила себе жизнь, - заметил я,
- вторая половина жизни будет принадлежать ей после того, как она поможет
нам разделаться с Хорсфилдом.
- Или с Хорхе дель Браво, - дополнила Соледад, - ведь еще неизвестно, кто
одержал там, на острове, верх.
- Это верно, но непринципиально, - отмахнулся я. - Джерри, у вас нет
глубинных бомб, противолодочных торпед или чего-нибудь в этом роде?
- Не держим, - ответил он очень вежливо. - Вон тот корабль с грузовыми
стрелами переделан из фрегата, но на нем стоят только два универсальных
сорокасемимиллиметровых автомата. Есть немного боевых снарядов, но это лишь
на случай нападения. Дело в том, что на этом корабле мы иногда перевозим
очень ценные грузы - уран, например.

- Очень подходящее судно для того, чтобы транспортировать на нем клады
Эванса и золото с "Санта-Фернанды"... - прикинул я. - Но нам нужна такая
штука, чтобы могла потопить погрузившуюся подводную лодку... Так что, мисс
Соледад, не хотите ли еще разок сыграть в "Блэк Джек"? Вы можете вызвать
"Орион"?
- Она обманет, - уверенно сказал Джерри, - она всегда всех обманывает.
Едва "Орион" окажется поблизости, она выкинет какую-нибудь штуку.
- Меня тоже могут обмануть, - улыбнулась Соледад, - но я поверю вам, если
вы предложите мне вызвать "Орион" к Сан-Фернандо. Если он не пришел на Хайди
и не попал в руки коммунистов, то там узнают мой голос.
- Тогда идем в рубку, - велел я, - Мэри пойдет с нами.
В рубке "Дороги" Мэри подготовила к работе передатчик, а Соледад деловито
настроила его на нужную волну.
- 22-й вызывает "Орион", 22-й вызывает "Орион"! - произнесла она в
микрофон.
Минуты через полторы из динамика донеслось:
- "Орион" слышит 22-го, прием.
И тут Соледад быстро-быстро заговорила. Но ни я и никто иной не понял ее
речи. Следом за ней динамик тоже выдал какую-то невероятную абракадабру.
Затем снова странная серия непонятных слов Соледад, еще один непонятный
ответ с "Ориона" и Соледад, мило улыбнувшись, выключила радиостанцию.
- Что ты говорила? - спросил я, несколько ошалев.
- Все, что нашла нужным, - ухмыльнулась людоедка. - Нас будут ждать в
трех милях севернее острова. На "Орионе" знают о ситуации на Хайди, поэтому
они ждали моего распоряжения у песчаной косы на траверзе мыса Педро
Жестокого. При форсированном ходе они будут у Гран-Кальмаро через полчаса.
Нам понадобится около часа, можно добавить время на сборы, итого - три.
Снизу в рубку поднялись Синди, Марсела и Джерри.
- Мистер Купер, - спросил я, - сколько времени потребуется, чтобы ваш
кастрированный фрегат вышел в море?
- Он всегда находится в готовности. Минимум через пятнадцать минут.
- Тогда надо немедленно заправлять "Дороти" и двигаться на Сан-Фернандо.
Если Хорсфилд или Лопес с дель Браво уйдут с Хайди, всем нам не дожить до
глубокой старости. При этом вы будете первым в списке.
- Господи, с кем я связался? - вздохнул Джерри, вытащил радиотелефончик и
бросил:
- Заправщик к борту "Дороти".
Затем он передал на фрегат, который, оказывается, назывался "Айк" -
вероятно, в честь президента Эйзенхауэра - о необходимости отдавать
швартовы. Заправщик появился довольно быстро, и проворные ребята в униформе
принялись закачивать дизельное топливо в цистерны яхты. Фрегат тем временем
отдал швартовы и не спеша двинулся к выходу из бухты. "Айк", как мне
показалось, был не очень тороплив, нагнать "Орион", идущий под газовыми
турбинами, он не сумел бы, но все-таки с его сорокасемимиллиметровками мог
составить пиратской яхте серьезный противовес, а главное, мог попытаться
расстрелять торпеды, если бы люди Соледад пустили их не в Хорсфилда, а в
нас...
Морское сражение у острова Сан-Фернандо
До Сан-Фернандо мы добрались довольно быстро, меньше чем за час, еще и
стемнеть не успело. Белый силуэт "Ориона" действительно маячил севернее
острова. Мэри включила свои сонары на полную чувствительность, а эхолоты
стали выдавать на сканер очень подробную картину морского дна в окрестностях
Сан-Фернандо. Глубина у самого острова была невелика: 30-40 футов. Зато чуть
дальше начинался довольно крутой шельфовый обрыв, состоящий примерно из трех
ступеней. С сорокафутовой глубины обрыв опускался почти отвесно до трехсот
футов, затем на протяжении двух с половиной миль шло нечто вроде горной
террасы, и наконец шельф круто шел в глубину на три-четыре тысячи футов.
Подводный канал, ведущий в гавань Х-45, мог располагаться только в обрыве
выше горной террасы. Выше его не могло быть потому, что вся верхняя ступень
шельфа была буквально завалена огромным количеством подводных камней -
видимо, вулканических бомб, когда-то выброшенных из кратеров. Ниже террасы
было слишком глубоко, чтобы там можно было устроить туннель. Во-первых,
подводные лодки времен второй мировой войны вряд ли рисковали погружаться на
глубину свыше 300 футов, а если и попадали иногда на большие глубины, то
лишь случайно и ненадолго. Во-вторых, построить туннель или хотя бы ворота
на таких глубинах при тогдашней технике никто не смог бы. Наконец, водолазы
Лопеса, проникшие в Х-45 спустя несколько минут после того, как я пришел в
гавань посуху, имели не какое-то глубоководное снаряжение, а обычные
акваланги, с которыми глубже 300 футов вряд ли полезешь. Правда, я помнил,
что аквалангисты проникли в объект через какой-то малый туннель, а он мог
быть значительно выше главного, и даже у самого подножия прибрежных скал.
С "Ориона" замигал сигнальный фонарь. Соледад сделала хитренькое лицо и
сказала:
- Зажгите топовый огонь три раза. Так и сделали. Затем приемник
заговорил:
- "Орион" вызывает 22-го. Прием.

- 22-й слышит вас, "Орион", - ответила Соледад и снова замолотила языком,
повергая нас всех в смятение. Правда, еще загодя Джерри велел капитану
"Айка" быть начеку и держать свои автоматические пушки наготове. С дистанции
в три мили они вполне успели бы всадить в "Орион" несколько снарядов. Хотя
калибр пушки на "Орионе" был посолиднее - 75 миллиметров, но и тоннаж у него
был поменьше. Чтобы пустить ко дну "Айка", ему понадобилось бы несколько
десятков снарядов, во всяком случае, не менее десятка подводных пробоин. А
вот "Айку" достаточно было бы влепить в "Орион" всего пару штук. Конечно, не
следовало забывать о двух самонаводящихся торпедах. "Дороти" от них была
гарантирована, пираты не стали бы подвергать риску жизнь Соледад. А вот на
"Айка" они могли бы потратить одну штуку. Ему одной было бы вполне
достаточно.
Мэри ощупывала эхолотом верхний обрыв шельфа. На экране достаточно четко
рисовались скалы, в верхнем углу, в четвертушке экрана, путь луча
изображался в проекции вида сверху. Линия была извилистая, со множеством
разных загогулин. Трещин, весьма глубоких провалов и пещер было
предостаточно. Однако на экран в масштабе было наложено условное изображение
поперечного сечения подводной лодки по мидель-шпангоуту - красный кружок с
прямоугольной нашлепкой наверху. Пока ни в одну из трещинок и углублений
этот рисунок не укладывался. Либо лодка не входила по ширине, либо по
высоте. Правда, данные о размерах лодки я взял на основании той, что видел в
эллинге, причем на глаз, но все же надеялся, что ошибся не более, чем на
один-два фута в эту или другую сторону.
"Дороти" продолжала двигаться вдоль северного берега острова. Дистанция с
"Орионом" сокращалась, "Айк" двигался в пеленг "Дороти" кабельтовых в
двадцати мористее.
- Вот она, ваша дыра! - воскликнула Мэри. Я глянул на экран сканера. По
правде сказать, я ожидал увидеть правильную фигуру: круг или квадрат, на
худой конец, трапецию. Однако увидел я некий неправильный многоугольник,
образованный кривыми и ломаными линиями, достаточно сложной формы, чтобы я
мог его как следует описать. На четвертушке, где проецировался вид сверху,
электронный луч изобразил две не строго повторяющие друг друга линии,
которые завершались неожиданно правильным просторным квадратом, где смутно
мерцал силуэт, похожий на продолговатую сигару.
- Это лодка! - воскликнула за моей спиной Соледад. - Они еще здесь!
Она схватилась за микрофон, вызвала "Орион" и бросила несколько
отрывистых фраз на своем кошмарном языке.
- По-каковски ты болтаешь? - спросил я подозрительно.
- На языке карибов, - ухмыльнулась Соледад, - тебе разве не все равно?
Да, в принципе, подпускать ее к микрофону было большой ошибкой. Но с
другой стороны, у нас не было иной надежды не выпустить кого-либо из наших
заочных знакомых с острова. Ни ООН, ни правительство Гран-Кальмаро не
решились бы предпринять что-либо против Лопеса, ибо казуистика
международного права - дело запутанное, и, хотя Лопес нарушил какое-то там
соглашение, явившись на Сан-Фернандо, топить его за это официальные лица не
имели права.
Темнело. Мрак все больше надвигался с востока, на западе еще не угасли
розовато-оранжевые полосы заката. "Дороти" встала на якорь почти у самого
выхода из туннеля, над верхним обрывом шельфа. "Орион" смутно белел и светил
огоньками в двух милях севернее, а фрегат-сухогруз держался чуть ближе к
востоку. Джерри разговаривал с ним, стоя на палубе, по своему карманному
"токи-уоки". Конечно, он не хотел, чтобы его разговоры слышала Соледад или
ее молодцы на "Орионе". Позже я узнал, что в его радиотелефоне имеется
кодирующее устройство, превращающее речь в дикую мешанину звуков для того,
кто слушает третьим. Абонент же, с которым беседовал Джерри, то есть капитан
"Айка", понимал все прекрасно.
Прошел час с тех пор, как мы стали на якорь, заглушив двигатели.
Окончательно стемнело, только чуть-чуть светился планктон в океане. Мерцали
огоньки на кораблях. Лодка по-прежнему стояла на том же месте.
- Что-то они застряли, - проворчала Мэри, - неужели там столько золота,
что они никак не могут погрузить его?
- Боюсь, что они видят нас так же, как мы видим их, - заметил я. - Может
быть, Джералд-старший поставил им такие же эхолоты, сонары и компьютеры,
которые установлены на "Дороти"?
- Не думаю, - усомнилась Мэри, - компьютеры у нас практически
стандартные, это верно, а вот акустические приборы - уникальные, пока еще не
выпускаемые серийно.
- Теоретически возможно совпадение времени создания приборов одинаковой
точности, - прикинул вошедший Джерри. - Но эта вероятность очень мала.
- Джерри, а ваши прорывные программы Хорсфилд мог применить против
секретов вашей фирмы?

- Хм, - помрачнел юный Купер, - об этом я не думал... Конечно, в памяти
наших компьютеров есть схемы приборов, во всяком случае, мы как-то не
предполагали, что Хорсфилду понадобится получать информацию негласно... Ведь
мы делились с ним всеми разработками, акустические системы, если бы он
захотел, мы бы ему и так поставили. Во всяком случае, отец не стал бы ему
отказывать.
- Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, - сказала Мэри, -
а что, если попробовать влезть в эту дыру на "Аквамарине"? Глубина вполне
позволяет, менее трехсот футов...
- Да ты что! - ахнула Синди. - Совать голову в петлю?
- А что нам грозит? Судя по тому, как стоит лодка в этом бассейне, она не
сможет нас торпедировать. А боевые пловцы нам не страшны - я их порву на
части клешнями. Кроме того, они навряд ли будут держать их в воде.
- Ты забыла о таких вещах, как мины. Очень может быть, что на этой лодке
есть и другое оружие, которого мы не знаем. Но самое главное - это то, что
мы их всполошим, если они, конечно, еще не разглядели нас, - сказал я. -
Надо подождать. Все равно, если они хотят спастись, им некуда больше
деваться - только уходить через дыру и пытаться прорваться мимо нас. К тому
же, они вряд ли догадываются, что мы не простые туристы, вышедшие в море на
вечернюю прогулку. И уж во всяком случае, они не знают, что от прогулочных
яхт им может быть какой-то вред.
- А что, если там вообще никого нет? - вдруг предположила Мэри. - Ты же
говорил, пока мы шли сюда, что там в эллинге стояла старая нацистская лодка.
С утра минуло уже много времени, они вполне могли покинуть базу, а на место
своей действующей лодки установить подбитую немецкую. Мы будем торчать здесь
всю ночь, а они за это время могут уйти так далеко, что мы их не догоним.
Это был решающий аргумент. Впрочем, если предположение Мэри оправдалось
бы, то искать лодку и догонять ее было уже поздно. Я утешал себя мыслью, что
Лопес и дель Браво не стали бы рисковать, выходя из тайной гавани при свете
дня. Вблизи острова могли появиться сторожевики Гран-Кальмаро, вертолеты, и
уход лодки не остался бы незамеченным. С воздуха она была бы хорошо видна
при свете дня, так как выходить ей пришлось бы на небольшой глубине.
Через полчаса я уже сидел в стеклянном шаре "Аквамарина". Мэри медленно
вывела подводный аппарат из шлюзового отсека "Дороги" и осторожно,
вполнакала посвечивая прожекторами, подвела его к мрачному отверстию
туннеля. Подсознательная, леденящая жуть охватила меня, когда "Аквамарин"
нырнул в загадочную тьму подводной пещеры. Я припомнил, как гулко разносился
по подземному залу шум винтов идущей по туннелю лодки. Электромотор
"Аквамарина" был почти бесшумным, но скорее всего шум его все-таки слышался
теми, кто был в подземной гавани. Наверняка его слышал и оператор сонара на
лодке, если акустическая станция не была выключена. Я представил себе
действия Лопеса, Хорхе дель Браво или Хорсфилда, заметивших, как в туннель
вошел подводный аппарат. Что они будут делать? Что бы сделал я на их месте?
Первое: погрузил бы лодку так, чтоб торпедные аппараты могли выпустить
торпеду в туннель. Не очень надежный ход! У торпед все-таки слишком большая
скорость, а потому малая поворотливость, и в таком извилистом туннеле она
попросту врежется в стену, не вписавшись в поворот. Второе: выслал бы боевых
пловцов, которые установили бы на нашем пути мину с акустическим или
магнитным взрывателем, а может быть, и не одну. Получше, но тоже не идеал.
Мина, взорванная в туннеле, может обрушить его своды, и тогда субмарина
будет навеки отрезана от океана. Наконец, третье: беспрепятственно
пропустить "Аквамарин" в гавань, а затем блокировать его там. Например, если
в туннеле есть какие-нибудь аварийные ворота, помимо тех, что открыли с
помощью взрыва боевые пловцы Лопеса. Пазы, куда разошлись створки ворот
после того, как аквалангисты взорвали стопоры, я заметил в свете прожекторов
"Аквамарина". Лучи света пробивали толщу воды, скользили по обросшим густыми
водорослями стенам, пугали рыб, стайками разбегающихся перед впервые
увиденным чудовищем. Вдруг свет наших прожекторов погас.
- Что это? - испугался я.
- А ничего, - буркнула Мэри, - сейчас я уже проверила, как реагирует
руль, какая оптимальная скорость движения по этой кишке, и компьютер может
вести "Аквамарин" сам, по показаниям сонаров. Нечего высвечивать себя.
- А ты мудрая! - похвалил я.
Сидеть в шаре, который двигался куда-то в полной тьме, было жутковато.
Лишь изредка из темноты выскакивала рыбешка, стукалась о стекло и скользила
куда-то за корму. Внутри аппарата света не было, только где-то за спиной на
пульте управления мерцали голубоватые экраны и мигали красные и оранжевые
лампочки. Так прошло минут десять-пятнадцать. Постепенно я стал замечать,
что мгла уже не столь непроглядно черна, как прежде. Я начал различать свет.

Очень слабый, какой-то серо-желтоватый, но свет. Постепенно он стал сильнее,
заметнее. Он уже заставлял меня испуганно крутить головой, потому что раньше
я не видел мохнатых от водорослей стен туннеля, а теперь стал их пугаться,
когда нос "Аквамарина", как мне казалось, вот-вот готов был в них врезаться.
Тем не менее автоматический капитан вел аппарат хоть и вслепую, но верным
курсом и не ошибся ни разу.
И вот, наконец, "Аквамарин" оказался вне мрачных сводов. Свет шел теперь
сверху, и, задрав голову, через верхнюю полусферу шара можно было даже
различить слабенькие желтоватые огоньки лампочек, горевших где-то под
сводами тайной гавани. В толще воды свет их рассеивался, серел. Справа я
разглядел в этой серой мути темную продолговатую массу - корпус лодки.
- Вот поди и разбери, та или не та? - сказал я вслух. - Надо всплывать,
продувать цистерну, а значит - обнаруживать себя.
- Надо пустить пузыри где-то между лодкой и берегом, - предложила Мэри, -
их не сразу заметят.
"Аквамарин" сделал несколько шагов по дну, осторожно и медленно
переставляя свои опорные ноги. Внезапно его потянуло назад - какой-то мощный
поток двинул его обратно в туннель.
- Отлив начался! - озаботилась Мэри. - Придется включать двигатель.
"Аквамарин" преодолел силу потока и, задрав нос, только за счет мощности
мотора и положения горизонтальных рулей поднялся почти к самому днищу лодки.
По идее, после этого, словно самолет, делающий "горку", он должен был пойти
вниз или, перевернувшись, сделать "мертвую петлю" - чего я очень не хотел,
естественно. Однако не вышло ни того, ни другого. "Ноги" "Аквамарина"
перевернулись и присосались к днищу субмарины откуда-то взявшимися
присосками. Теперь наш аппарат был как бы подвешен под брюхо этой старой
толстухи.
- А теперь можно послушать, что говорят внутри, - усмехнулась Мэри. Я
подумал, что она шутит, поглядел на нее иронически.
- Я серьезно, - разубедила она меня, - ведь я разрабатывала для
"Аквамарина" и области применения. Иногда бывает, что на затонувших кораблях
в каких-то отсеках скапливается воздух и там остаются живые люди.
"Аквамарин" может не только установить контакт с этими людьми, но и
эвакуировать из такой ловушки. Но это только со специальным оборудованием. А
вот прослушивать все, что говорится внутри корабля, можно прямо сейчас...
- Там же двойной корпус, масса всяких механизмов, вентиляторов,
моторчиков, электронных приборов. Это все фон, шумы...
- Тем не менее мы можем расслышать даже стук сердца.
Над моей головой, выше стеклянного шара, откуда-то из недр аппарата
выдвинулась длинная и очень тонкая гофрированная трубка с присоской на
конце. Присоска поднялась к днищу подводной лодки и уткнулась в него,
выпустив пузырек воздуха. Мэри пощелкала какими-то тумблерами, послышалось
легкое шуршание, свист, вроде того, который издает транзисторный приемник. А
затем я услышал ворчливый, удивительно четкий голос:
- Черт побери, сколько еще таскать! Никогда не думал, что так много...
- А ты думай о том, что здесь и твоя доля, тогда легче будет...
- Держи карман шире! "Твоя доля..." Дай Бог, чтоб нас вообще не
прикончили, когда мы все погрузим!
- Я этого не слышал...
- Ну и дурак ты после этого... Я всегда говорил, что не стоит клевать на
слишком большой куш. Пообещали сто тысяч за рейс! - Говорили по-английски,
больше того - это было родное кукурузное наречие.
- Босс не похож на мерзавца. Я бы тоже заплатил по сто тысяч, если на
борту несколько сот миллиардов...
- Я знаю, что по морде ничего не угадаешь. Надуть может любой. А у этого
в глазах есть что-то подлое. Помяните мое слово - мы кончим плохо.
- Работай! Что, я буду стоять с этим мешком, пока ты треплешься?!
Некоторое время слышалось только сопение, легкие у обоих работали с
напряжением. Потом чей-то голос из ранее не звучавших сказал- В этот хватит.
Оставляем проход, переходим в следующий отсек. Держитесь, парни, осталось
немного.
- Э, боцман, а выгружать тоже нам?
- Не бойся, ты получишь свои баксы и можешь сходить на берег.
- Это тебе босс сказал?
- Ладно, дело прежде всего, шагай за мной. Отчетливо послышался лязг
закрываемой стальной двери, затем шорох завинчиваемого штурвальчика. Мэри
опять чем-то щелкнула, присоска с чудо-микрофоном выпустила еще несколько
пузырьков, отлипла от борта, а затем гофрированная змея стала растягиваться
и, удлинившись на несколько футов, вновь присосалась к днищу.
- Бен, это что может быть, а?
- По-моему, статуя... Тяжелая, гадина! Осторожнее, ты мне пальцы на ногах
отдавишь... Вроде бы маленькая, а весит фунтов двести, не меньше... Пуп
надорвешь!
- Одна эта статуя стоит больше, чем вся наша получка.
- Эй вы там, принимайте... Пальцы берегите!

- Ну, сундучок! Перехватывайте!
- Не вали вправо, если грохнется - ногу раздробит.
- Уф-ф... И отчего на лодках не делают нормальных люков и стрел? Через
эту щель ни черта не углядишь, еще поставят на голову. Торпеды и то легче
грузить.
Мэри осторожно отцепила одну присоску-ногу от днища, перенесла ее на
несколько футов вперед, потом вторую, третью, четвертую... "Аквамарин"
переполз по днищу лодки, словно муха по потолку. Присоска с микрофоном тоже
передвинулась, мы были теперь где-то на середине лодки, под центральным
постом.
Тут я услышал испанскую речь.
- Хорхе, сколько еще осталось?
- Немного, Педро. Ты во всем доверяешь Джо?
- Как и ты - ни в чем. Но после того, как твоя стерва подвела нас, я не
доверяю и тебе. Лично моих парней здесь только двадцать, а твоих -
пятьдесят. У Джо - семьдесят или даже больше.
- Вот именно, у него - больше.
- Если бы Соледад привела своих ребят, нам было бы легче.
- Это неизвестно, Педро. С этой девочкой можно остаться без головы так
легко, что не успеешь чихнуть. Когда мои ребята догоняли этого инспектора из
ООН, наткнулись на труп Варгаса и еще нескольких из команды Соледад.
- Почему ты не сказал об этом раньше?
- Не было случая. Точнее, я не хотел тебя расстраивать.
- Болван, это же сильно меняет дело. Ты думаешь, она играет на Хорсфилда?
- Совсем наоборот. Она ведет свою игру, и нам от этого не легче. Она
убрала всех, кто должен был помогать Варгасу. Теперь у меня нет там людей,
на которых я могу положиться. Ее "Орион" стоит сейчас напротив выхода из
туннеля. Там же - суда Купера.
- Значит, она ждет нас?
- Не сомневаюсь. На "Орионе" есть отличный торпедный аппарат и пара
самонаводящихся торпед, способных поражать подводные лодки. А у Купера на
яхте "Дороти" - подводный аппарат, которому пара пустяков выпотрошить эту
лодку и погрузить золотишко на транспорт, который они тоже привели с собой.
- И ты молчал? Мы в ловушке, разве ты еще не понял?
- Почему? - усмешка проступила даже через звук. - Вовсе нет. У нас есть
способ уйти с острова - ооновский вертолет. Сейчас ночь, ПВО на
Гран-Кальмаро плевая. Пятнадцать минут, и мы сядем где-нибудь на вилле
твоего друга президента Костелло... Шучу, конечно, нас там тут же арестуют и
выдадут коммунистам. Точнее - ребятам Хорсфилда.
- Но в вертолет почти ничего не войдет.
- Жадность - вот что сокращает жизнь, Педро. Всего по одному чемоданчику
с золотом и по три охранника. В посольстве Хайди мы получим надежные
документы, и все - дело сделано. Европа или Штаты - а сюда будем ездить
отдыхать.
- А мои девочки? Сан, Мун, Стар?
- Может, ты мне прикажешь еще и за твоей старухой на Хайди заехать? Ты
стал очень сентиментален, это не по возрасту. Сейчас на карте - наши шкуры,
старик, а это, поверь мне, намного ценнее, чем вся эта куча золота. Не
забудь - у нас есть кое-какие ключики к денежным ящикам, а это может
восполнить все убытки. Решайся, пока мои ребята еще не сняли свою охрану с
лагеря ООН. Хорсфилд, после того, как кто-то угостил его Смита очередью, не
находит себе места. Он убежден, что это были не ооновцы, хотя все мои парни
повторяют это в один голос. Я-то знаю, что это был вертолет Купера. Сразу
после этого я послал наблюдателей и взял под контроль даже вентиляционную
шахту на горе. И не ошибся! Сначала пришел "Орион", потом суда Купера.
Перехватить связь не удалось, они говорят через кодирующее устройство, а
Соледад сыплет на языке какого-то людоедского племени. Но ясно, что они
хотят.
- Значит, надо убираться отсюда?
- Да, и как можно скорее. Но уходить надо спокойно, ничего лишнего с
собой не брать. Девок оставь Хорсфилду - пусть забавляется с ними на морском
дне. Идем!
Лязгнуло железо, потом послышались гулкие шаги по стальному трапу,
ведущему в рубку.
- Вот так, - сказал я, - хитрили мы, хитрили... А они просто выставили
наблюдателя и увидели нас. Хорхе знает тут все корабли, распознать нас труда
не стоило.
Вновь забухали шаги по трапу, на сей раз кто-то спускался в центральный
пост из рубки.
- Босс, - сказал кто-то по-английски, - эти хайдийские начальники взяли с
собой шесть холуев и ушли в штольни.
- Вернутся! - убежденно сказал сочный голос стопроцентного американца. -
Золото притягивает крепче магнита. Они хотят проверить, не позаимствовали ли
мы что-нибудь из общей кучи. Кроме того, у старого проказника Лопеса тут
гарем из трех разноцветных потаскушек, а это тянет даже крепче золота.

- Босс, не проще ли их... Вы читали О'Генри?
- "Боливар не выдержит двоих"? Да, но не раньше, чем все будет погружено
на лодку. Все-таки их семь десятков, это подспорье при погрузке и выгрузке.
- Босс, лодка уже загружена до предела. Места в отсеках еще хватает, но
запас плавучести очень маленький, еще пять-шесть тонн, и мы даже с полностью
продутыми цистернами ляжем на грунт.
- Я только что оттуда, грузят последние два вагончика - это не более двух
тонн. Как только последнее будет погружено, давайте сигнал. Сперва тех, кто
в отсеках, потом - тех, кто будет выходить из штолен.
- Девиц Лопеса - тоже?
- В самую последнюю очередь.
Пауки в банке готовились к решающей схватке. Однако, на мой взгляд, шансы
у Лопеса и дель Браво были предпочтительнее. Хорсфилд заглотил подсадную
утку - он поверил, что хайдийцы еще вернутся, раз оставили девиц и
сокровища.
- По-моему, нам надо выбираться отсюда. Лопеса надо ловить уже на
Гран-Кальмаро. Истребителей у нас нет, но есть вертолет...
- Да, надо успеть, пока не кончился отлив, - кивнула Мэри, - иначе мы
будем ползти отсюда так же долго, как ползли сюда.
Подчиняясь щелчкам тумблеров, ноги-присоски отцепились от субмарины
Хорсфилда, и "Аквамарин" быстро пошел вниз. Мэри ловко развернула его носом
к туннелю, и, не включая двигатель, мы вновь нырнули в подводную кишку. И
снова нас вел компьютер, но двигались мы много быстрее, поскольку теперь
течение нам помогало, хотя, войдя в туннель, мы тут же включили
электромоторы.
Через полчаса мы уже оказались под днищем "Дороти" и створки шлюзового
отсека гостеприимно раскрылись над нами. С очень большим нетерпением я ждал,
пока сойдет вода из шлюза и можно будет выбраться наверх.
Поднимался я почти бегом. На верхней палубе покуривала Марсела,
присматривая за Соледад, возлежащей на шезлонге.
- Вот что, - сказал я отрывисто, - твой дружок Хорхе вот-вот всех
перехитрит. Он подставляет нам Хорсфилда, а сам с Лопесом собирается улететь
на Гран-Кальмаро, где у них еще есть посольство. Там ему выпишут документы
на имя какого-нибудь Нуньеса, и поминай как звали. С ними уйдут прорывные
программы, и они не пропадут... Синди, вертолет у нас готов? Ты хороший
пилот?
- Ты сказал кучу слов, но никто ничего не понял, - заметила Синди, -
объясни толковее...
- Пошла ты к черту! - завопил я. - Нужно срочно поднимать вертолет -
перехватывать Лопеса и дель Браво в воздухе. Заправлен он у тебя хотя бы?
- Заправлен... - все еще не очень соображая, протянула эта светлокудрая
инженю с инженерным дипломом.
Я за руку поволок ее к вертолету, наскоро выхватив из рук Джерри "узи", а
также два магазина. Я с тоской вспомнил о немецких пулеметах, которые
оставались в оружейном складе на объекте Х-45. Один такой шикарный пулемет,
и я почувствовал бы себя вполне уверенно, чтобы как следует разговаривать с
"Си Кингом". Уже забравшись в вертолет и сидя рядом с Синди, запускавшей
двигатель, я пытался осмыслить сразу кучу проблем и поэтому, конечно, так ни
одной и не решил. Первое: успеем ли мы долететь до "Си Кинга" раньше, чем до
него доберутся Хорсфилд и дель Браво. Второе: если успеем, то что лучше
делать - испортить вертолет или попробовать перестрелять охрану при выходе
из подземелья - о том, что вертолет может охраняться людьми, уже
находящимися наверху, я как-то не подумал. Третье: что делать, если Лопес и
его люди успеют взлететь? Сумеем ли мы на нашей стрекозе догнать "Си Кинг" и
есть ли гарантия того, что мы его собьем, а не он нас? Наконец, не стоит ли
сейчас же лететь на Гран-Кальмаро и перехватывать Хорсфилда уже на земле
вместе с гран-кальмарской полицией? Все это перемешалось у меня в голове, а
тем временем Синди уже подняла нашу игрушку в воздух и, набирая высоту,
спросила:
- На остров?
- Да, - ответил я, и вертолет, накренившись по дуге, понесся к восточной
лагуне. На инфракрасном экранчике перед Синди светилась зеленоватая
картинка: постройки ооновского поста и вертолет, стоявший на посадочном
круге. Итак, "Си Кинг" еще был здесь. Но мне от этого не стало легче, потому
что с земли по нашей стрекозе ударили сразу два пулемета "М-60". Били с рук,
а не со станков, поэтому ровных строчек из трассеров не получалось, к тому
же хорошо прицелиться ночью на звук было сложно, а инфракрасных прицелов у
них не было. Тем не менее одна из пуль все-таки ударила в борт, пробила в
нем дырку с острыми краями, пролетела где-то дюймах в пяти позади моего
затылка и, провернув идеально круглую, словно от удара керна, дырку в
противоположном борту, вылетела наружу. Это навело меня на здравую мысль о
том, что представляет наш вертолет как боевая единица. И все же, приоткрыв
дверцу, я не смог отказать себе в удовольствии высадить магазин "узи" по
тому месту, где стоял "Си Кинг", и примерно той зоне, откуда били пулеметы.

Трассирующих пуль в моем магазине не оказалось, поэтому, куда я палил, можно
было только догадываться. А вот куда я попал, обнаружилось тут же, потому
что, по-видимому, зажигательная пуля в магазине все-таки была.
Попал я не в вертолет, а в цистерну с горючим, стоявшую немного в стороне
от ангара и вертолетного круга. Фукнуло так, что наш вертолет очень сильно
тряхнуло, и Синди выровняла его только где-то за две мили от острова, над
морем. Внизу мелькнули огни "Ориона", потом "Айка".
- Может быть, сядем? - постукивая зубками, спросила Синди, увидев пулевую
дырку всего в двух дюймах от своей попочки.
- Крути! - заорал я в азарте, забыв, что имею дело не с военным пилотом,
а с девушкой, которая научилась управлять вертолетом лишь для того, чтобы
любоваться красотами природы с птичьего полета. - Второй заход!
- Боже мой, - завопила Синди, - а кто оплатит мне ремонт вертолета?
- Ах, вот что тебя беспокоит! - проворчал я. - Если все удастся, я куплю
тебе новый!
- Но они могут попасть в нас! - прохныкала Синди. - Ты видишь, какая
дырка! Такой красивый пластик, я сама подбирала цвет обивки...
В это время трасса пуль помчалась к вертолету со стороны горы, на которой
находился колодец, однако пулеметчик не взял нужного упреждения, и длинная
очередь пронеслась за хвостовым винтом, не задев нас. Зато тут же с "Айка"
ударила короткая очередь из универсальных автоматов, пришедшаяся точно по
вершине горы. Нас опять тряхнуло, подряд раза четыре (столько снарядов
угодило в площадку), но зато пулемет с горы больше не тявкал.
На земле горячее топливо растекалось по площадке, но винты "Си Кинга" уже
крутились. С земли в нас не стреляли, видно, Хорсфилд взял пулеметчиков с
собой.
- Ниже! - заорал я. Синди послушалась, и с высоты в двести футов я
расстрелял еще один магазин. На сей раз ничего особенного не произошло, "Си
Кингу" - если даже я в него попал - от моего обстрела хуже не стало. Он
разогнался, перелетел скалы, отделяющие восточную лагуну от моря, и ушел
влево, тогда как наша стрекоза уже уносилась вправо. Пулеметная очередь,
которой он нас попытался угостить, нам не досталась. Набирая высоту, Синди
еще раз облетела остров и попыталась догнать "Си Кинга", но куда там - его
двигатель был раза в четыре мощнее... Тем не менее мы потащились за ним, не
спуская его с экрана радара. "Си Кинг" уходил на Гран-Кальмаро, докуда
лететь ему было не более восьми минут, а нам - чуть больше, примерно минут
пятнадцать. Хотя мы довольно здорово отстали, я понял, что "Си Кинг" не
собирается садиться в аэропорту Гран-Кальмаро, а, прячась от радаров
гран-кальмарской ПВО, ползет куда-то в сторону гор. Это навело меня на
мысль, что мне нужно засветить нашу стрекозу для гран-кальмарцев.
- Выше! - приказал я Синди. - Иначе нас не заметят здешние олухи!
В трех милях от берега, когда мы забрались на две тысячи футов, нас
наконец окликнули с земли каким-то сонным голосом:
- Сеньор, вы вошли в воздушное пространство Республики Гран-Кальмаро,
причем вышли из коридора, предназначенного для вертолетов, и мешаете
воздушному движению.
- Когда-нибудь на этих сонных тетерь сбросят атомную бомбу, - проворчал я
и, сняв с головки Синди гарнитуру с наушниками, сказал:
- Сеньор дежурный или как вас там! На остров только что перелетел
вертолет с опознавательными знаками ООН, захваченный хайдийским диктатором
Лопесом, он приземлился в районе гор Сьерра-Хосефина.
- А где ему еще приземляться? - проворчал мой гран-кальмарский
собеседник. - У него там вилла. А вы, сеньор, как вас там, не знаю, давайте
выкатывайтесь из коридора для лайнеров или займите эшелон пониже, чтобы они
вас не стукнули.
- Вы меня не так поняли! - заорал я. - Они перебили гарнизон Объединенных
Наций на острове Сан-Фернандо и захватили вертолет с опознавательными
знаками ООН!
- Да мне плевать, что там нарисовано на вертолете! - зевнул в микрофон
гран-кальмарец. - Хоть голая задница! А если Лопес упер вертолет из ООН, так
звоните в Нью-Йорк, может быть, их это заинтересует! А вы, сеньор, все-таки
измените курс градусов на двадцать и летите себе за своим Лопесом, если вам
охота, где-нибудь на трехстах метрах или чуть пониже. Этим эшелоном все
равно никто не интересуется.
- А если они сейчас высадятся на крышу президентского дворца в
Гран-Кальмаро? - съехидничал я напоследок.
- Ну и плевать на это, - непробиваемо невозмутимым голосом ответили с
земли, - это проблемы президентской охраны. Я ей не подчиняюсь. Кстати,
сеньор, поздравляю вас, вы уже вылетели из коридора для лайнеров и можете
катиться дальше, куда угодно.
"Боинг-747", посвистывая турбинами, с выпущенными шасси и закрылками
плавно скользил по глиссаде снижения в каких-нибудь пятистах ярдах за нашим
хвостом.

- Ты, беби, - заметил пилот "Пан Ам", направляя свой толстопузый
самолетище к ВПП Гран-Кальмарского аэропорта, - у тебя с мозгами все в
порядке?
- Не беспокойтесь, док, у меня все о'кей, - вежливо ответил я.
- Но ты все-таки зайди к психиатру - "Боинг", мигая проблесковым
огоньком, величаво удалился туда, где простиралась обозначенная двумя
полосками огней посадочная полоса, а я, выругавшись покрепче на хайдийском
диалекте, обнаружил, что Синди уже привезла меня к горам Сьерра-Хосефина.
- Вертолет сел во-он там, - показала рукой Синди, - видишь, там огоньки
светятся?
С одним автоматом и двумя магазинами штурмовать виллу, где у Лопеса и
дель Браво может быть человек пятьдесят головорезов? Ну, извините! С мозгами
у меня действительно было все в порядке, и я велел Синди поворачивать, чтобы
лететь к Сан-Фернандо.
- Ой! - вскрикнула Синди, указывая пальцем на экран радара. - По-моему,
это истребители, скорость очень высокая.
- Да, - я почесал в затылке, - три пары, идут со стороны Хайди. По-моему,
это не к нам.
Истребители сперва чуть отвернули в сторону моря, потом развернулись на
предельно малой высоте и пронеслись где-то на одном уровне с нами, на
расстоянии примерно в полмили от нас. Они точно вышли на район гор
Сьерра-Хосефина. Первая пара плеснула из-под крыльев красно-оранжевыми
огнями - пошли ракеты "воздух - земля". Красные точки, которые были далеко
заметны и хорошо видны мне через стекло задней полусферы, быстро удалялись
по направлению к огонькам виллы. Я отметил, что было это сделано очень
неплохо, вторая и третья пары тоже не промахнулись.
Хотя мне было очень любопытно, когда проснется гран-кальмарская ПВО, я не
стал этого дожидаться, а потребовал от Синди увеличить скорость. Дело в том,
что невыспавшиеся гран-кальмарские пилоты вполне могли атаковать и
уничтожить то, что застигнут в воздухе, а неизвестные истребители, бомбившие
Лопеса, были уже далеко, и дабы выполнить приказ, кто-нибудь влепил бы нам
"сайдуиндер".
- Они садятся на Хайди, - отметила Синди, прибавляя газ.
Теперь мне стало понятно Истребители Революционных Вооруженных Сил
Республики Хайди, вероятно, получили приказ от мистера Хорсфилда. Возможно,
что "пыльный телефон" был перенесен куда-нибудь в кабинет Киски.
- О Господи! - вскричала Синди - И корабли тоже!
Вот это было уже совсем никуда. Семь торпедных катеров и артиллерийский
катер на предельных скоростях - узлов пятьдесят! - мчались со стороны Хайди
к острову Сан-Фернандо двумя группами по четыре корабля в строю пеленг.
Четыре торпеды собирались обойти Сан-Фернандо с запада, а три и
артиллерийский катер - он был побольше - с востока. Это тоже, несомненно,
были Революционные военно-морские силы Хайди. Для того чтобы как следует
потопить "Орион", "Айка" и "Дороти", им могло бы хватить и десяти минут.
После этого мистер Хорсфилд и его лодка будут в полной безопасности, так как
через пятнадцать минут или через полчаса Республика Гран-Кальмаро заявит о
нападении коммунистов на свою территорию, о нарушении международных
соглашений по острову Сан-Фернандо. Правительство США тут же обнаружит, что
в конфликте пострадали американские граждане - в списке погибших будут
перечислены по алфавиту Ричард Браун, Джералд Купер, Мэри Грин и Синди Уайт,
- а затем отдаст приказ 6-му флоту и все будет в порядке. Очень может быть,
что героиня Хайдийской революции компаньера Эстелла Рамос Роса, она же
команданте Киска, тоже падет очередной жертвой борьбы за освобождение
рабочего класса и трудового крестьянства острова Хайди.
Между тем Синди уже сажала вертолет на палубу "Дороти". Я выскочил из
кабины и помчался к рубке Синди засеменила вслед за мной - Лодка еще не
вышла? - спросил я, запыхавшись. Перед пультом стояли Джерри, Мэри и
Соледад, разглядывавшие хайдийскую армаду, приближающуюся к Сан-Фернандо.
- Ты видишь? - спросила Мэри. - Что это за эскадра?
- Это корабли, которым приказано нас потопить. Не знаю, что им там
наговорила Киска, но, по-моему, она заявила, что Лопес укрылся на одном из
трех наших кораблей, и сейчас революционные моряки республики влепят по
торпеде в "Дороти", "Ориона" и "Айка". Революционные ВВС уже долбанули
ракетами по Гран-Кальмаро, но те то по крайней мере бьют по настоящему
Лопесу.
- Зачем ей это нужно? - спросил Джерри.
- Дурачок, - усмехнулась Соледад. - Ты что, еще не понял, что Киска - это
такой же человек Хорсфилда, как и наш уважаемый Анхель?! Я же говорю: мы все
теперь лишние!
- Так, - сказал я, - Мэри, надо выводить "Аквамарин". У тебя, по-моему,
на нем было оборудование для подводной сварки и резки металла?
- Да! - сказала Мэри. - Я поняла тебя! Надо было это сделать раньше.

- Лодка начала двигаться! - вскрикнула Синди, тыча пальцем в экран. Да,
так оно и было. Сигарообразное пятно стало медленно отдаляться от линии,
обозначавшей причал.
- Быстрее! - Я схватил Мэри за руку и поволок ее вниз, точно так же, как
час назад волок Синди к вертолету. Не помню, как мы очутились в кабине и как
"Аквамарин" сошел с захватов, вывалившись в непроглядно черную воду. Лишь
зарево от горевшего на берегу восточной бухты авиационного топлива чуть-чуть
подсвечивало верхние слои воды.
- Она уже идет по туннелю! - объявила Мэри. - Минуты через две будет
здесь.
- Не включай фары! - предупредил я. - Они нас могут заметить. Будем ждать
их над первым обрывом шельфа. И как только нос высунется из дыры - сядем ей
на спину позади рубки.
"Аквамарин" встал на "ноги" на обрыве, над самым выходом из туннеля.
Глаза уже понемногу привыкли к темноте. Ждать пришлось немногим более
минуты: черная масса, прорезав планктонную метель, выдвинулась из недр
подводной горы. "Аквамарин" воспарил над обрывом. Комариный писк его винтов
накрепко глушила мощная звуковая волна от электромоторов подводной лодки.
Пропустив под собой черный горб рубки, подводный аппарат опустился на палубу
и накрепко присосался к стальному корпусу субмарины, словно прилипала к
акуле. Поскольку и рубка, и "Аквамарин" оказались в одной диаметральной
плоскости, сопротивление воды сильно не увеличилось и в центральном посту
вряд ли отметили серьезное падение скорости.
Лодка шла медленно, не спеша набирая ход. В это время одна из клешней
"Аквамарина" преобразовалась в сварочный пистолет.
- Что будем резать? - спросила Мэри. Я несколько секунд соображал, а
потом сказал:
- Винт! Прежде всего винт!
Уже после того, как все события произошли, я понял, что по промыслу
Божьему принял верное решение. Честью клянусь, никакого рационального
объяснения своему приказу у меня не было. Штанга со сварочным пистолетом
выдвинулась, "Аквамарин" сделал несколько бесшумных шагов по внешнему
корпусу лодки, и, когда штанга дотянулась до вертикального руля и винта,
тьма озарилась фантастическим светом от острия газовой плазмы, вонзившейся в
металл... Вертикальный руль, словно лепесток с засохшего цветка, отвалился и
упал за корму, лодка вильнула, а затем фонтан пара и пузырьков рванул вверх,
когда газовый клинок резанул по валу винта. Резак работал секунд двадцать,
после чего центробежная сила и давление воды на лопасти винта довершили дело
- винт был сорван.
Мы не знали, что творится сейчас над палубой, к которой присосался
"Аквамарин". Догадываюсь, что там была паника, вал вращался, двигатели
врубили на полную мощность, а лодка теряла ход. Вертикальный руль не
работал, потому что его уже не было. А резак, поскольку газ в баллонах еще
оставался, разохотившаяся Мэри уже повернула к центральному посту. Пистолет
описал правильный круг, и во внешнем корпусе образовалась дыра диаметром в
три фута. Из остатков газа Мэри все же прожгла и внутренний, целый столб
огромных пузырей вырвался наружу, и лодка, приняв несколько тонн воды под
давлением в несколько атмосфер, разом осела. Она ведь была перегружена, и
запас плавучести у нее был ничтожный. К тому же те, кто был в центральном
посту, вряд ли имели возможность продуть балластные цистерны...
По инерции и под действием реактивной силы вытесняемого водой воздуха
лодка пошла по диагонали: чуть вперед, чуть влево и очень сильно вниз. Мэри
отцепила "Аквамарин" от палубы и, включив двигатель, отошла от лодки футов
на пятьдесят, уже не боясь включить прожекторы. На наших глазах лодка легла
на грунт, не дойдя каких-то двухсот ярдов до главного обрыва шельфа, перед
провалом на глубину в три тысячи футов. Если бы она нырнула туда, то все
сокровища можно было достать только с помощью настоящего батискафа, а наш
"Аквамарин" уже был бы бессилен.
- Эй, вы! - восторженно завопила Мэри. - Я их утопила!
- Очень приятно, - ответил с "Дороти" совершенно незнакомый голос. - А
теперь мы утопим вас!
- В туннель! - Даже не понимаю, как пришла мне в голову эта здравая
мысль. Мэри отреагировала быстро. Меня радовало только одно: на "Дороги"
есть прекрасная техника для обнаружения чего угодно и где угодно, но не было
ни глубоководных торпед, ни глубинных бомб. Если "Дороти" кто-то захватил -
скорее всего это должны были быть люди Киски, - то они сейчас видят нас и
могут передать целеуказание на вооруженные суда, но на это понадобится
время. Слава Богу, мы успели, и первая очередь глубинных бомб из реактивного
бомбомета легла уже тогда, когда мы сумели юркнуть в туннель, не сбавляя
скорости - в компьютерной памяти подводного аппарата была запись о
прохождении туннеля во время первой разведки.

"Аквамарин", светя фарами, вынырнул посередине подземной гавани. Мэри
подвела его к пирсу, присоски ног повернулись все на правый борт и
припиявились к отвесной стене. Оказывается, наш подводный драндулет
прекрасно лазил! Три ноги держали, четвертая перемещалась - пять минут - и
"Аквамарин" стоял на пирсе.
Я вылез и закурил - нервы надо было успокоить. В свете фар на пирсе
лежало несколько трупов. Похоже, это были хайдийцы из охраны Лопеса.
Хорсфилд ушел, разделавшись с лишними людьми. Впрочем, на случай, если бы
Лопесу и дель Браво удалось уцелеть на Гран-Кальмаро при налете
истребителей, Хорсфилд кое-кого оставил, забрав с собой. Я был бы рад -
прости меня Господи Всеблагий! - увидеть на пирсе значительно больше трупов.
Это означало бы, что Хорсфилд перебил всех людей Лопеса и дель Браво. Я
помнил, что соотношение сил между охраной Лопеса и людьми Хорсфилда было
примерно равное: 70 на 70, а убитых лежало не более пятнадцати. Очень даже
могло случиться, что хорсфилдовцы не смогли перестрелять всех и
десяток-другой ушел в штольни. Тогда нам с Мэри здесь грозила не меньшая
опасность, чем в океане. А у меня был единственный автомат, да еще два
"люгер-парабеллума" в кобурах на поясе.
- Залезай обратно, - сказала мне Мэри, тоже озираясь тревожно. - Здесь мы
прочно защищены от пуль. "Аквамарин" можно пробить только кумулятивной
гранатой, не меньше.
Это меня не очень утешило, но в "Аквамарин" мы все-таки залезли. Аппарат
осторожно двинулся, переставляя ноги, вдоль пирса. Фары обшаривали грузы,
сваленные на причалах. Живых не было, но попалось еще несколько мертвецов.
Среди них я увидел несколько светлокожих и даже белобрысых - вероятно, это
были люди из экипажа Хорсфилда. Да и два-три негра, распростершихся на
бетоне, вполне могли быть уроженцами Майами или Вашингтона. Оружия не было
ни у кого - его собрали оставшиеся в живых. Чем дальше мы шли, тем меньше
натыкались на мертвецов. Похоже, бой шел в основном на стоянке лодки, а
потом, когда лопесовцы начали отходить, их стали расстреливать на бегу.
Убегали они в направлении выхода, дверей ј 1 и 2. Последние двое лежали у
самой двери ј2. Я узнал их - хотя, может быть, и спутал! - это были
аквалангисты, первыми проникшие в гавань. Тем не менее общее число убитых
было не более сорока. Даже если считать, что все они были хайдийцами, то
где-то должно было остаться еще штук тридцать. Посветили на воду - в ней
плавал только один труп.
- Жуть! - пробормотала Мэри. - Столько мертвых мужчин!
- Да, - посочувствовал я немного в духе юмора Соледад, - и каждый из них
был в самом соку...
- Не шути над прахом, - посоветовала мне эта евангелическая ханжа. Тем не
менее, я кивнул, будто бы соглашаясь, и заметил:
- Когда трупов много, их перестаешь бояться. Хотя, конечно, они
надоедают. Помню, как во Вьетнаме мы разбили вьетконговскую банду и
перестреляли полторы сотни Чарли. Нам тоже досталось, потеряли семнадцать
человек. Потом на поляне мы собрали отдельно своих и отдельно -
вьетконговцев. У многих были выбиты мозги или выпущены кишки, к тому же было
жарко и все быстро протухли. Пока мы таскали их, то поначалу кое-кто
блеванул, но потом притерпелись. А вообще, могу сказать по секрету: мертвец
- самый безопасный человек.
- Ты ужасный человек! - сказала Мэри.
- А ты? - ухмыльнулся я и прищурил глаз. - Ты убила только что минимум
полсотни человек...
- Когда? - спросила стриженая медведица, выпучив глаза.
- А тогда, когда потопила лодку Хорсфилда. Или ты полагаешь, что они,
лежа на глубине сорок футов, испытывают чувство комфорта? Многим, тем, кто
уже захлебнулся, сейчас хорошо, но остальным, которым водичка, смешанная с
соляром, мазутом и аккумуляторным электролитом, подходит к горлышку, еще
придется помучиться. А те, кто успел загерметизироваться, сейчас ощущают
особенный прилив сил в атмосфере, постепенно перенасыщаемой азотом и
углекислотой. Смерть от удушья - прекрасная смерть. Так утверждают все
повешенные и отравленные в газовой камере.
- Это... правда? - пробормотала Мэри. - Я - убийца?
- С чисто евангельской точки зрения - бесспорно. Хотя ты, похоже, не
баптистка, раз состоишь в Национальной стрелковой ассоциации.
- Ты можешь шутить с этим?
- Давай не будем слишком переживать это. Мы с тобой на войне, причем на
самой важной войне - за свои собственные шкуры. Во Вьетнаме, Африке и на
Хайди я воевал за доллары, а тут цена повыше. Тут надо поменьше
философствовать и побольше действовать. Соберись!
Она мотнула головой и начала всхлипывать, молиться, словно только что
проснулась, а резал оболочку лодки кто-то другой. Я понял, что от нее сейчас
пользы мало. Но тут взгляд мой упал на освещенную фарами дверь ј 2. Она
медленно открывалась, и наружу сквозь щель уже выглядывал ствол "узи"... Как
видно, тот парень, что увидел наш аппарат, совершенно обалдел, потому что,
когда дверь открылась, он в изумлении опустил автомат и выпучил глаза. Я
прекрасно понял, как выглядят люди, увидевшие летающую тарелку. Пришлось
надышать на стекло полусферы и написать на нем "эстас локо", что означает
"дурак".

Парень ухмыльнулся. Я высунулся из люка и сказал:
- Ты нас не бойся. Как тебя зовут, малыш? Малыш - в нем было немногим
меньше семи футов - скромно потупился и сказал:
- Сержант Рохас Эрменехильдо.
- Ну вот, а меня зовут Анхель. Если я скажу тебе фамилию, то ты
обалдеешь...
- Неужели Лопес? - похоже, сержант был родом из деревни.
- Нет, Родригес.
- А это коммунист, что ли? - ухмыльнулся Рохас. - Его вроде бы давно
пристрелили.
- Не буду говорить, что это не так, но я его полный тезка. Ну а теперь,
дружок, расскажи-ка мне, почему тут так много мертвецов и куда делся сеньор
Лопес?
- Простите, сеньор, а в каком вы звании? - спросило это дитя
тоталитарного режима.
- Капитан третьего ранга морской службы безопасности, - я, конечно, мог
бы назваться и адмиралом, но поскромничал. - Показывать тебе свое
удостоверение не имею права. Надеюсь, ты понимаешь?
Ну, конечно, он все понимал. Я принял облик нашего незабвенного
"Джека-Потрошителя" и говорил таким тоном, что наш сержант-майор был бы
очень доволен.
- Итак, сержант, я жду доклада.
- Есть, господин капитан третьего ранга. По приказу его
превосходительства сеньора президента нам надо было смонтировать на пульте
управления взрывное устройство и подключить его к складу минно-торпедного и
артиллерийского боезапаса. Я и капрал Фуэнтес начали работать. Мы подключили
питание к замыкателю и ждали, когда принесут кабель, который тянули со
склада. Я послал Фуэнтеса посмотреть, чего они там копаются. Как только он
вышел за дверь, я услышал крик и стрельбу. Фуэнтес - вот он - лежит, а по
всей пещере идет стрельба. Дверь стала закрываться, и больше вылезать я не
стал. Потом стрельба стихла, я через дверь слышал, что погрузилась подводная
лодка, но выходить не решался. Когда решился - увидел вас и принял за
инопланетян. - Сержант Рохас доклад закончил.
- Хвалю за честность, - я похлопал эту дубину по плечу, - значит, ты не
знаешь, где находится президент?
- Так точно.
- Покажи-ка, что вы там намонтировали! Рохас достал ключ с цифрой "2" на
бородке и собрался сунуть его в замочную скважину, не набрав код. От этого
все вполне могло взлететь на воздух, и я крикнул:
- Отставить, вы не набрали код!
- Виноват, сеньор, с той стороны достаточно только нажать кнопку, а когда
я входил сюда, то код набирал Фуэнтес, у него хорошая память на цифры. А я,
извините, его не знаю.
- Болван! - сказал я. - 200488!
Рохас начал нажимать, и я все боялся, как бы он не перепутал. Тем не
менее, он нажал все как положено, а затем опять взялся за ключ.
- Два оборота! - предупредил я, сам удивляясь своей хорошей памяти. Вот
тут вышел казус: дуралей повернул-таки ключ в третий раз, и замок "вернулся
в исходное положение". Так говорилось в инструкции, которую читали
аквалангисты. Это означало довольно неясное обстоятельство: то ли замок
нужно было просто провернуть еще два раза, то ли нужно было снова набрать
код и уж потом вертеть ключ.
- Стоп! - сказал я, решив, что от повторного набора кода большой беды не
будет. - Вынимай ключ и снова набирай 200488.
Сержант повиновался. Затем он опять вставил ключ, провернул его один раз,
другой... и опять третий!
- Идиот! - вскричал я, но последствия оказались на сей раз куда более
серьезными. Сперва я даже не сообразил, что это связано с нашей возней.
За спиной, там, где находился огромный портал эллинга, послышался
омерзительный скрежет проржавевшего металла, шестеренок, блоков и еще
какой-то механики. Серо-голубая стальная стена - щит, закрывавший проем
портала, - раздвинулась и начала разъезжаться в стороны, открывая эллинг и
вид на немецкую субмарину У-115, искореженную союзными бомбами еще в 1945
году. Но и это было еще не все. Едва створки раздвинулись и проем полностью
открылся, как с безобразным скрипом и визгом тележки, на которых стояла
лодка, двинулись вперед, и огромная махина, подняв огромный всплеск и тучу
брызг, бухнулась в воду!
Видимо, это произвело на сержанта очень сильное впечатление, потому что
он сел на бетон, странно икнул и... напустил лужу.
Лодка, судя по всему, была уже порядочно проржавелой и с немалым числом
дыр. Вода вокруг нее пузырилась, а сама она стала медленно оседать, все
больше погружаясь с дифферентом на нос. Ее понемногу относило к той стороне,
в которой находился туннель. Мы - я, сержант и выбравшаяся из "Аквамарина"
Мэри - смотрели на все это завороженно. Уж очень неожиданно все
получилось...

Только тогда, когда лодка, выпустив из своих недр последние остатки
воздуха, с шипением нырнула в глубину, на минуту показав нам два гребных
винта, вертикальный и кормовые горизонтальные рули, до меня дошло, что
отливом ее втянет в подводный туннель, а это значит, что она запрет
"Аквамарин" в подводной гавани. И разрезать ее уже нечем, да и вряд ли, даже
сохранись у нас газ в баллонах, это было бы возможным.
- Боже мой! - вскричала Мэри. - Вот оно, возмездие Твое!
В теологические споры я вступать не решался. Мэри явно была настроена на
религиозно-мистический лад, переваривая свое участие в утоплении Хорсфилда и
нескольких дюжин головорезов-христиан. Сержант Рохас сидел в своей луже и
икал. Возможно, он ожидал, что я расстреляю его за нарушение дисциплины.
Впрочем, насколько я помнил уставы Хайдийской армии, там не была
предусмотрена ответственность за мокрые штаны.
Меня их проблемы не трогали. Я пытался понять, то ли это случайно
замкнулась какая-то электроцепь в то время, как Рохас дважды прокрутил ключ
на три оборота, то ли кто-то другой открыл ворота и выпустил лодку из
эллинга. Мне показалось, что все это произошло именно по второй причине, и
как бы в подтверждение этого со стороны эллинга из железнодорожных туннелей
стали долетать гулкие звуки, в которых шахтер узнал бы работу отбойного
молотка, а военный - и я в том числе - автоматные и пулеметные очереди. То,
что это была стрельба, а не горные работы, нам скоро пришлось убедиться.
Несколько пуль высверкнули из темноты туннеля, ударились о металлические
конструкции эллинга и, мяукая, улетели в рикошет. Следующая очередь
врезалась в потолок пещеры где-то правее нас, пули отскочили от тюбингов,
взбили фонтанчики воды.
- Быстро в аппарат! - крикнул я. - Мэри! Ты первая!
Но куда большую прыть проявил Рохас. Он вскарабкался на "Аквамарин",
сунулся к люку и вдруг словно бы подпрыгнул на метр, взвыл и шлепнулся
наземь. Во лбу у него была аккуратная дырочка от шальной пули. Мэри схватила
его автомат, видно, ей казалось, что с оружием не так страшно. Между тем
несколько пуль ударились в борт аппарата, в стеклянную сферу, но пробить их
не смогли. И все же аппарат, стоящий на ногах, был ненадежной защитой.
Дернув Мэри за руку, я перетащил ее за ту самую упаковку досок, где я
прятался от аквалангистов Лопеса. Там сидеть было приятнее. Если бы еще фары
"Аквамарина" не горели... Впрочем, тогда бы в пещере не было вообще никакого
освещения, кроме трассирующих пуль, а потому мы не увидели бы, как несколько
неясных темных фигурок выскочили из туннеля и побежали в нашем направлении
по обе стороны от выхода из эллинга. Я не успел и слова сказать, как Мэри
открыла огонь по тем, кто к нам приближался. Хотя я сильно сомневался в том,
что это следовало делать, поскольку эти бегуны стреляли не в нашу сторону, а
в сторону туннеля, но вынужден был последовать ее примеру. Дело в том, что
вбежавшие на пирсы люди после первой же очереди Мэри принялись стрелять и в
нашу сторону.
Пули стали летать так густо, что я подумал - нам крышка. По нас било не
меньше тридцати автоматов, и штабеля досок вместе со своей упаковкой
постепенно превращались в древесную труху. Но помимо этих пуль, немалую
угрозу представляли те, что свистели выше штабелей, тюкались в стены и могли
в любой момент долбануть по спине. Позвоночник у меня был один, и я очень
боялся, что его переломят. Кроме того, состязаться в количестве выпущенных
пуль с ворвавшейся толпой было безнадежно.
Пессимистические мысли владели мной ровно тридцать секунд. Из эллинга, из
всех четырех железнодорожных туннелей ударили ручные пулеметы, а под их
прикрытием, словно мыши из норы, оттуда стали выскакивать еще какие-то люди,
настроенные по отношению к предыдущим очень недружественно. Передвигаясь
перебежками к выходу из эллинга, они усердно пуляли из автоматов по нашим
оппонентам. Кроме того, я услышал знакомые хлопки гранатомета "М-79",
похожего на дробовик с невероятно толстым стволом. Те, кто укрывался на
пирсах справа и слева от нас, сразу резко изменили свои намерения. Две или
три гранаты, подпрыгнув на пять футов, так осыпали их осколками, что у
многих настроение стрелять пропало навсегда. У других это желание вызвало
благие намерения поднять руки и заорать: "Сдаемся!" Только тут я понял, что
это были хайдийцы, уцелевшие после того, как Хорсфилд покинул базу.
Некоторых из них победители все же пристрелили - вероятно, от полноты
чувств, остальных разоружили, сбили в кучку - осталось их не более десятка,
и повели куда-то в направлении туннелей. Навстречу им из туннеля вышла
довольно плотная группа людей. Так ходит обычно президент, который боится
покушений. Впереди выступали четыре автоматчика, которые всаживали пули во
все трупы, валявшиеся на пирсе. Это была неплохая профилактика и в то же
время доброе предупреждение мне, чтобы я не вздумал притвориться мертвым.

Слава Богу, что к этому времени у нас с Мэри кончились патроны в
автоматах, и я не решался перезарядить магазины, потому что щелчки от этого
были бы очень хорошо слышны. У меня были готовые к бою "парабеллумы", но как
ни смотрела на один из них Мэри, я ей дать его не решался.
Освещая путь мощными аккумуляторными фонарями, наши невольные избавители
с опаской приближались к "Аквамарину", поскольку, видимо, не ожидали увидеть
здесь это чудовище, напоминающее космический корабль.
Голоса их слышались все яснее, я даже готов был поклясться, что один из
них мне знаком...
- Компаньеро, я готов поклясться, что оттуда стреляли по фашистам. Может
быть, эта штука из СССР?
- Она даже похожа на их космический корабль "Союз".
- Подойдем - увидим, - флегматично ответил очень знакомый мне женский
голос. Фонарь в чьих-то руках качнулся, осветил лицо дамы, и больше никаких
сомнений у меня не было. Ко мне приближалась со свитой героиня хайдийского
народа. Первый секретарь Хайдийской народно-социалистической партии.
Президент Революционного Совета Республики Хайди, Главнокомандующий
Революционными Вооруженными Силами Эстелла Рамос Роса, более известная мне и
всему прогрессивному человечеству, как "команданте Киска". Несколько секунд
я соображал, что делать. Революционер Анхель Родригес числился погибшим, а
это значило, что в моем появлении Киска не заинтересована. Из чего
следовало, что меня должны застрелить на месте. С другой стороны, стрелять
из двух "парабеллумов" по-македонски, будучи уверенным, что пятнадцать
автоматов сделают из меня решето, я не хотел.
Решив все-таки, что в первом варианте меня еще могут и не сразу
застрелить, а во втором убьют наверняка, крикнул:
- Вива Киска! Я тут и со мной одна девушка...
- Ну вот, - тоном супруги, которая наконец дождалась мужа из веселого
заведения, произнесла компаньеро президент. - Явился! Бросай оружие и выходи
с поднятыми руками, чертов бабник!
Не знаю почему, но у меня после этого отлегло от сердца. Я сунул
пистолеты в кобуры, отстегнул пояс и встал во весь рост, подняв обе руки,
светившиеся алой люминофорной краской комбинезона. Затем я вышел, щурясь от
фонарей, бьющих мне в лицо. Следом за мной, тоже подняв руки, вышла и Мэри.
- Господи, - проворчала Киска, - ну и бабу ты себе нашел! Я была о тебе
лучшего мнения. Ну иди сюда, я поцелую тебя и представлю товарищам.
Я подошел. Товарищи смотрели на меня с великим подозрением и не очень
понимали, откуда команданте так хорошо знает этого пришельца из космоса.
Одно их только и утешало - оранжево-алый комбинезон, по их мнению, не мог
принадлежать человеку, настроенному против коммунизма.
Поцеловать Киску после двухнедельной разлуки оказалось даже приятно.
Вообще, если быть совсем уж честным, то ощущение было как после долгой
разлуки с женой. Например, вы уезжаете отдыхать на Багамы в полной
уверенности, что оставили супругу в Нью-Йорке, и она не знает, в каком отеле
вы остановились. Подцепив свободную девочку, вы шляетесь по злачным местам
Нассо, наслаждаясь свободой и... нарываетесь на собственную супругу.
- Ну-ну, - растроганная тем, что мой поцелуй получился очень долгим,
Киска мягко отпихнула меня. - Вот это, дорогие товарищи, один из членов
легендарной группы Капитана - Анхель Рамос Роса, мой боевой товарищ и муж,
который выполнял специальное задание в тылу врага! А девушка - отважная
помощница его - американская интернационалистка "мисс Икс". Пока ее имя для
большинства должно быть секретом. Теперь мне надо с ними кое о чем
поговорить. Гарсиа, вы обеспечите охрану. Залезайте в ваш аппарат.
Когда мы влезали в "Аквамарин", у меня было ощущение, что я спускаюсь в
собственную могилу. У меня оружия не было, а у Киски была расстегнута кобура
с "Макаровым".
- Садитесь на кресла в шаре, - приказала Киска, - и повернитесь ко мне
лицом.
Мы повиновались. Мэри очень удивилась, услышав слова, произнесенные
по-английски.
- Для начала маленькая информация. Наши торпедные катера были обстреляны
с яхты "Орион" и транспорта "Айк" и были вынуждены открыть огонь. "Орион"
потоплен огнем артиллерийского катера, "Айк" получил две торпеды и затонул
через пятнадцать минут. Яхта "Дороти" взята на абордаж. Сопротивление не
оказывалось, так как Марсела Родригес из сочувствия к Хайдийской революции
сама разоружила Синди Уайт, Джералда Купера-младшего и Соледад, известную
под семью фамилиями, которые я перечислять не буду. Других пленных нет.
"Дороти" поставлена под охраной наших катеров в Западной лагуне
Сан-Фернандо. На Гран-Кальмаро вспыхнуло народное восстание, части армии и
флота перешли на сторону народа. Президент бежал, власть в руках
Революционного Совета. Вилла Лопеса в горах Сьерра-Хосефина уничтожена
восставшими ВВС Гран-Кальмаро, Лопес и дель Браво убиты.