Жанр: Боевик
Цена предательства
...но оставалось по-прежнему душно и
пыльно. Только что по центральной улице прогнали небольшую отару. Из ворот выходили
люди и загоняли скот. В основном это были пожилые чеченцы. Ворота закрывались, и
жизнь за высокими заборами для внешнего мира замирала.
Не закрылись ворота в одном, самом большом-, доме.
И жизнь там не замерла. В обширном дворе, посредине, горел костер, и вокруг него
сидели мужчины. Рядом, пирамидами, стояло оружие - автоматы и винтовки. В воздухе
витал густой аромат анаши. В доме горел свет.
А в углу двора, в глубокой узкой яме без ступеней и лестницы, закрытой плетеной
решеткой, ожидал своей участи узник. Капитан Российской армии Сергей Антонов.
Позже должен был прибыть сам Ваха Караев, или Большой Чингиз, как еще называли
этого крупного телосложением авторитетного и сурового полевого командира
непримиримых. Он-то и должен привезти с собой решение участи Сергея.
Об этом капитану сообщили накануне, вытащив его на поверхность из глубокой сырой
и узкой подземной тюрьмы. Тюрьмы, в которой он провел без малого неделю.
Широкомордый Али - главарь банды наемников, один из подчиненных Большого
Чингиза, перекупил раненого офицера у пожилого чеченца, к которому на время
забросили Сергея трое оставшихся в живых боевиков из разгромленной банды Грека. Сидя
на кошме, Али произнес, как только капитана втащили в дом:
- Сегодня, русский, решится твоя участь. Молись своему богу, чтобы за тебя заплатили.
Иначе умирать ты будешь долго и мучительно.
Сергей стоял на ослабевших ногах перед бандитом и старался не смотреть в его мутные
бесцветные глаза. Это не понравилось Али.
- В глаза смотреть, свинья! Погляжу я на тебя, если Чингиз не привезет выкупа. В
грязи, в навозе, у ног моих валяться будешь, пока я тебя на куски резать буду и собакам
бросать. Долго умирать будешь, неверный.
Антонов слушал этого потерявшего от наркотика разум бандита и смотрел в окно. За
ним - узкая тропа, уходящая в горы. К спасению. К жизни. Только не для него эта тропа.
Нет, не для него.
- О чем думаешь, русский? - спросил широкомордый, потягивая анашу, вдыхая дым
косяка вместе с воздухом.
- О смерти.
- Да? И что ты о ней думаешь?
- О том, что все люди на земле, с самого рождения, приговорены к смерти.
Приговорены тем, кто над нами.
С одной лишь разницей. У каждого из живущих своя отсрочка этого приговора. Скоро,
возможно, умру я, позже ты. А может, раньше ты. Кто знает? Вечно еще никто не жил. Ты,
как и я" приговорен к смерти.
- Хорошо сказал, русский, молодец! Но только ты забыл добавить, что каждый умирает
по-разному. Один от старости, на мягкой кошме в окружении родственников.
Другой же, затоптанный в грязь, в мучениях и проклятиях. Вот так-то.
Он говорил на относительно правильном русском и в переводчике не нуждался.
- Еще скажу тебе, собака. Если тебя выкупят и ты уйдешь отсюда, запомни и передай
другим. Для русских горы Чечни - смерть. Война с нами - смерть. Сколько бы вы ни
приходили сюда, всегда мы, наши дети, внуки, как в свое время воины святого Шамиля,
будем резать вас.
Как баранов резать. Вы решили загнать нас в рабство, но мы - горцы. Никто не заставит
горца жить по другим законам, кроме закона гор. И сколько вы убили наших
соплеменников, столько же, только в сотни, в тысячи раз больше, убьем мы. Джихад
священен. Россия захлебнется в крови. Запомни это, русский!
- Знаешь, не тешь себя мыслью о почтенной старости. Уж ты, Али, на кошме умирать
точно не будешь, в лучшем случае тебя пристрелят как бешеную собаку.
В худшем за все свои дела тебя порвут на части, медленно и мучительно, как грозишь
мне ты! Такие, как ты, до старости и кошмы не доживают. А не сложат твои подчиненные
оружия, то по законам гор и жить-то останется некому. Арабы уйдут, с кем воевать
будешь, герой? Свои же чеченцы удавят вас, попомни мое слово!
- А ты борзый, русский! Молодец! Заслужил, чтобы я лично тебя убил!
- Тоже мне, милость великая! А не пошел бы ты с ней. на..., Али?
Чеченец схватился за широкий нож, но сдержался,* лишь выкрикнул:
- Эй! Охрана! На место его.
Два молодых араба подхватили Антона под руки, поскольку он сам передвигаться
практически не мог, поволокли тело к яме, куда и сбросили.
То, что сказал широкомордый, можно было сказать, и не вытаскивая офицера из ямы.
Но
его подняли. Веревками. Вытащили, чтобы сбросить вновь с двухметровой высоты,
получив варварское удовольствие от бессилия и беспомощности ненавистного им,
арабским наемникам, покалеченного русского офицера. Но и капитан не остался в долгу,
по крайней мере в словах, большего он сделать не мог.
Сергей не почувствовал боли от удара о каменистое дно. Боль он перестал ощущать,
когда ему прострелили правую руку, прибив к стене кинжалом за левую. Когда следом
сломали ребра, выбили зубы. В подвешенном, полураспятом состоянии он пробыл сутки.
Тогда-то боль и ушла. Осталось чужое истерзанное тело и, как ни странно, поразительная
ясность ума, не дававшая покоя.
Лучше бы наоборот. То, о чем вещал главарь банды, не было новым для Антонова.
Подобное он выслушивал каждый раз, когда его поднимали наверх. И на эти бредни он
особого внимания не обращал.
В голове пронесся мотив песни:
...Увядающая сила, умирать так умирать,
До кончины губы милой я хотел бы целовать...
Почему к нему прицепилась эта песня? Он раньше и слышал ее, может, один-два раза,
и было это давно, но именно этот мотив жил в нем, постоянно прокручивая немного
измененный припев:
... До могилы губы милой я хотел бы целовать.
Именно, до могилы.
До нее, вполне вероятно, осталось немного, несколько часов. Может, от этого и
звучала песня? Сергей пытался отвлечься, отвязаться от этих, ставших мукой, слов, но они
назойливыми мухами, терзающими кровоточащие раны, облепили его со всех сторон и не
отступали.
Напряженный до предела мозг рождал поток мыслей, бьющихся в черепной коробке,
как горная река в своих тесных берегах. От этих мыслей можно было голову размозжить о
круглые каменные стены колодца. Они то уводили Антона в прошлое, то возвращали в
настоящее.
В тот кошмар, который длился с того самого момента, как он, капитан Антонов, был
продан, как поношенный ватный халат, за ненадобностью, стариком-чеченцем.
Если бы старик не совершил ошибки... Все было бы иначе. Но обстоятельства не
оставили чеченцу другого выхода. И Сергей в глубине души понимал того старика с
незлыми скорбными глазами. И не мог осудить.
До могилы губы милой...
Черт! Надо думать о другом, иначе эта песня сведет его с ума. А может, так было бы и
лучше? Или он уже сошел с ума и все, что его окружает, не реальность, а плод больного
воображения? И он на самом деле лежит где-нибудь в "психушке", мыслями оставаясь в
навязчивом кошмаре?
Нет! Безумец не стал бы сомневаться. Он жил бы этим кошмаром, а у него, капитана
Антонова, кроме кошмара, оставались еще воспоминания. И они вгрызались в душу,
нанося все большие раны. Особенно воспоминания, касающиеся его прошлого. Там, в
воинской части, за пределами этой республики. Где не было этих горящих гор, не было
смерти, бродящей рядом и ощущаемой почти физически. Не было войны. Вернее, война
полыхала, но в тот момент его напрямую не касалась. А был отдаленный гарнизон. Позже
бойня задела и их батальон. Начались выходы. Иногда сложные, когда за колонной
устраивали охоту бандиты типа одноглазого Бекмураза, иногда простые. Правда, всегда
сопряженные с риском, но риском привычным, просчитываемым, даже обыденным в
каком-то смысле, к которому и он, и его подчиненные всегда были готовы. И только
последний марш, когда цена предательства высоких чинов приняла чудовищные размеры,
изначально обрекая колонну на гибель, привел к тому, что он, офицер Русской армии,
сидит в провонявшей яме и готовится к смерти от рук катких-то обкуренных отморозков.
Сергею было обидно!
Ведь оставалось продержаться каких-то полчаса от силы.
Сбить стрелков из куста, занять господствующую высоту и продержаться.
Но судьба не дала ему этих минут, прервала, по сути, жизнь одним броском вражеской
гранаты. Почему солдаты его прикрытия не сделали того, что должны были сделать в той
ситуации? Почему не закрыли потерявшего сознания раненого офицера заградительным
огнем? Не дав бандитам захватить его живым? Может, спасти командира от пуль
боевиков бойцы и не смогли бы, но не дать захватить его были обязаны! Но не сделали
этого.
Почему? Не потому ли, что сами к этому времени были уже мертвы? Такое тоже могло
быть. Но что теперь гадать? Он жив, ранен, изувечен, так как познал все прелести
кавказского "гостеприимства". Завтра умрет! Кто за него будет платить? Те чинуши, что и
продали его? Или кто-то другой? Смысл? Что им какой-то капитан? Таких, как он, сотни,
гниющих заживо в зинданах. В ожидании, пока какому-нибудь сумасшедшему
Трактористу не придет мысль отрезать голову неверному. Удовлетворить свое звериное
желание человеческого жертвоприношения во славу Аллаха! Обидно было еще и от того,
что только недавно Сергей почувствовал, что сможет изменить свою жизнь. Обрести
смысл этой жизни, в сочетании с выполнением своего воинского долга. Он полюбил
Марину, и это было неожиданно, в первую очередь для него самого.
Ведь знал-то ее давно и спал с ней не раз, а вот одна ночь все перевернула. И как? Так,
что он, Антон, готов был сделать женщине предложение! Это не шутки, особенно для тех,
кто знал капитана. И он обещал Марине вернуться. Вот и вернулся, мать их, архаров
черномазых! А ведь он всегда держал слово. Ну что теперь об этом? При всем желании
уйти отсюда он уже никак не мог, даже обретя свободу! Чечены отбили ему все, что
могли. Интересно, как ребята его? Остался ли кто жив в той мясорубке?
Немного успокаивало то, что и "воины Аллаха" получили свое. Не только российским
матерям и женам рыдать по своим погибшим родным. Не один аул завоет от последствий
кровавой схватки. И вой этот будет в десятки, в сотни раз сильнее! Только ради чего все
это? Ради независимости? От самих себя в стране все стали независимы, как только ими
начали управлять бандиты. Для кого пуля в голове не помеха, ибо какой вред от пули
пустому месту? Свернуть бы жало какому-нибудь столичному начальнику перед смертью!
Все легче было бы. Но где он, Антон, и где столица, утопающая в огнях казино;,
ресторанов, супермаркетов?
Пошли они все к черту!
Другое дело Марина. И ребята: Бережной, Веселов, тот же непосредственный,
чудаковатый, но надежный пацан Саня, а Казбек? И если о своих подчиненных он теперь
вряд ли что узнает, то Марина совсем другое. Она ждет его и ничего не знает. Боится,
наверное, что капитан обманет. И пока не узнает правды, так и будет считать его
подлецом, давшим ей надежду, поклявшимся словом офицера и.., исчезнувшим
неизвестно куда! Да, она узнает правду, но когда? Когда будет уверена, что он, сволочь,
обманул ее в самом святом.
...Увядающая сила, умирать, так умирать,
До кончины губы милой я хотел бы целовать...
Он повернулся, пытаясь все же сесть так, чтобы вытянуть ноги. Он уже не раз пытался
сделать это, но никогда подобное не получалось. Размеры ямы не позволяли разогнуть
колени. Антонов знал, что и сейчас не получится, но попытался. Не получилось.
До могилы губы милой...
Как надоел этот припев! И чего он прицепился?
А ведь они с Мариной могли бы неплохо жить. И жить хорошо, по-доброму, Сергей
был в этом почему-то уверен. И были бы у них дети, играющие боевыми наградами отца.
Все могло бы быть, если бы не тот разрыв гранаты и не ошибка старого чеченца. Хотя нет!
Не судьба Антонову жить, как всем людям. Он был предназначен для войны. Отработал
свой ресурс, и все, стал добычей противника. Закономерная концовка его бесшабашного и
отчаянного жизненного пути!
Сергей вдруг вспомнил свой первый бой. И хотя в дальнейшем подобных схваток было
много, та, первая, врезалась в его память навсегда.
В сводной транспортной роте он вел взвод "наливников" - самую привлекательную
мишень для "чехов". Рота и до того дня попадала под обстрелы, но, как правило, они
имели скоротечный характер. Массированный или не очень обстрел с гор или из
"зеленки", уничтожение пары-тройки машин, ответный огневой отпор, и противник
рассеивался, бой прекращался. Но в ТОТ день все было иначе. Колонна в сорок машин в
сопровождении взвода боевого охранения, обычного мотострелкового взвода, попала в
"вилку". Как только рота втянулась на участок, где дорога проходила по краю ущелья,
ограниченная с противоположной стороны отвесными скалами, "чехи" ударили по
крайним машинам, отсекая боевые машины пехоты охранения. Наглухо перекрывая
движение. И далее гранатометный огонь по цистернам. Бензовозы взрывались один за
другим, уничтожая личный состав, которому попросту негде было укрыться в огненном
смерче.
БМП, до предела задрав свои скорострельные пушки, вели шквальный огонь по склону,
но "чехи" приличными силами сосредоточились в "мертвой" для пушек зоне, по самому
хребту. Так что ответный огонь колонны вреда им не причинял, и они продолжали
расстреливать горящее подразделение. Каким-то образом ему, Сергею, удалось вырваться
из пекла. Старший лейтенант Антонов успел пробежать несколько метров, когда в воздухе
противно завыло, и на колонну обрушились мины. Одна рванула рядом, и тело Сергея
словно взлетело над землей. Так ему тогда казалось. А перед глазами, будто картонная
коробка, так же медленно разрывалась крепкая броня БМП с беснующимся огненным
вихрем в десантном отсеке.
На глаза накатила кровавая волна, и он захлебнулся в ней, так и оставшись в
неестественном парении между небом и землей. И оставался в нем до того, как очнулся в
больничной палате окружного госпиталя.
Антонова позже навестил Буланов, тогда еще начальник штаба батальона. Он-то и
рассказал, чем кончилась та бойня в ущелье. В живых осталось около двадцати человек,
считая раненых. Из ста десяти. ВЕСЬ его взвод - двадцать два молодых паренька - заживо
сгорели в кабинах автозаправщиков...
До кончины губы милой...
Он остался в строю. Хотя шансов на это у него было ничтожно мало. Но он остался.
Настоял, добился. Для чего? Почему не ушел тогда? Сложный вопрос, и нет на него
однозначного ответа. Сергей остался в армии потому, что остался... Вскоре часть принял
Буланов. Если бы командир остался прежним, Антона непременно бы сократили и он
сейчас был бы далеко от этих гор. Не сидел бы в яме, в полной зависимости от чужой
воли. Если бы.
Но командиром стал Буланов, и Антонов остался. Командир сделал все, чтобы вернуть
старшего лейтенанта к жизни! И это ему удалось. Удалось для того, чтобы, приняв вторую
роту, Антонов стал одним из лучших проводников автомобильных колонн. И в то же
время остался прежним в быту. Потом случай с Леной, бывшей женой, бросившей его. И
ее: "Иди воюй!" Встречи с Мариной, когда очередная колонна прибывала на склады под
погрузку перед маршем. Скорые, но страстные ночи с ней.
И только потом, годы спустя, любовь. Да, именно любовь, вспыхнувшая яркой звездой
на черном для обоих небосклоне. И этот марш! Хищный взгляд майора ФСБ.
Слишком уж гладкое, как на учениях, движение и.., обнаружение бандитов там, где, по
данным разведки, их не должно быть! Гранатометная атака, в огненном вихре которой
заживо сгорели восемнадцатилетние пацаны вместе со своим не намного старше их
командиром. Непонятки в штабе и вертолетный налет, ставший полной неожиданностью
для "чехов". Струсивший, потерявший контроль над собой и, как результат, голову
Крамаренко.
Балка. Бандиты на склоне. Прорыв в "мертвую" зону, медленно, как ему тогда казалось,
летящий продолговатый, как яйцо, предмет и взрыв, навалившийся на капитана
штормовыми волнами, прибив его в беспамятстве к берегу-валуну. И чернота. Тьма
сплошная.
Глава 28
Очнулся он в подвале частного дома, оборудованного под комнату-камеру. Окон не
было, лишь каменные стены да крепкая дверь в углу, над ступенями.
Тут стояла кровать, на которой и лежал Сергей, рядом стул с кувшином воды, пачкой
"Примы" и спичками.
Сам он был умело перевязан. Ранения легкие, можно сказать, царапины, но голова, без
преувеличения, раскалывалась, вызывая тошноту при малейшем движении.
Значит, контузило прилично.
Капитан попытался закурить, но, не успев поднять голову, тут же рухнул на подушку.
Его остро пронзила боль, прострелившая тело от затылка по всему позвоночнику. От
затеи с куревом пришлось отказаться, как, впрочем, и от любого шевеления.
Где он? И сколько времени находится здесь? Судя по обстановке и чужому,
специфическому запаху, у чеченцев. Но кто он, Антонов, для них?
Просто раненый или пленный? Предпочтительнее, конечно, было бы первое, но более
вероятно - второе.
Но уже то, что с ним обошлись по-человечески, оказали первую медицинскую помощь,
настраивало на оптимистический лад. Хотя еще черт его знает, ради чего оказали ему
помощь? Может, для того, чтобы, приведя в относительный порядок, публично казнить?
Гадать смысла не было. Ответ мог дать только хозяин этого дома, и ждать его долго не
пришлось.
В замке заскрежетал ключ, дверь отворилась, и, держа над головой керосиновую
лампу, в подвал вошел старик чеченец. Увидев, что раненый пришел в себя, он повесил на
стену "летучую мышь". Отодвинул стул, сняв с него кувшин, присел. Молча закурил,
посмотрел на Сергея, спросил с характерным акцентом горца:
- Пришел в себя?
- Где я?
- Не видишь? В подвале.
В логике старику отказать было трудно.
- Это понятно. Я имею в виду, в каком ауле?
- Какой тебе разница?
- Интересно.
- Не надо тебе знать. И спрашивать не надо Ты не куришь?
- Курю.
- Кури.
- Не могу, голова болит.
Старик понимающе кивнул головой:
- Плохой ты был, совсем без сознания.
- Извините, но как мне обращаться к вам?
- Кирханом меня зовут. Так и называй.
- Неудобно по имени-то. Вы же старше.
- Какой разница? Как сказал, так и зови.
- Хорошо, Кирхан, скажите, кроме меня, после боя уцелел кто-нибудь?
- Не знаю. Я там не был.
- Как же я попал сюда?
- Привезли. Отдали. Все. Не спрашивай кто. Не надо.
- Ладно, не буду. Но ответьте, что со мной будет дальше?
Старик вздохнул, глубоко затянулся сигаретой.
- Пока не знаю. Ты лежи. Потом приду скажу.
Сергей хотел продолжить разговор, но чеченец прервал его:
- Принесут кушать, кушай. Отвар принесут, пей. Боль не будет.
Сказав это, он поднялся, забрал лампу и вышел, закрыв за собой дверь.
Антон задумался. Значит, плен. Это очень плохо. Но старик вроде ничего. Похоже, он
сам не знает, что делать с русским.
Может, отпустит? А может, у него родственник у наших? Попытается обменять? Или
продаст кому-нибудь из своих? Все покажет время.
Только сколько отведено ему, капитану Антонову, времени? Вот в чем вопрос.
Почти как у Шекспира.
Примерно через час пришла женщина. Вся в черном.
Она принесла лепешки, кувшин молока и отвар. Поставила все на стул, бросила на
пленника быстрый взгляд.
И словно обожгла им. Столько презрения и ненависти сконцентрировалось в ее
мгновенном взгляде.
- Спасибо, - попытался поблагодарить женщину капитан.
В ответ еще один, как выстрел, взгляд. Такой же испепеляющий. И какое-то злостное,
угрожающее шептание.
Как шипение смертельно опасной песчаной эфы.
Женщина ушла, но взгляд остался, заставляя чувствовать необъяснимую вину и даже
немного страха.
Почему такое к нему отношение этой сравнительно молодой женщины? Видимо,
немало горя принесла ей война. И он в ее глазах был олицетворением этой войны.
Заставив себя преодолеть боль, Сергей приподнялся, отхлебнул дрожащим от
напряжения ртом отвара. Откинулся, обессилев, на постель. Приступ тошноты вызвал
сильные рвотные позывы, а вместе с ним и боль.
Умирать так умирать...
Вошел старик.
- Зачем не кушал?
- Не могу.
- Надо кушать. Отвар надо пить.
- Сказал же, не могу.
- Не будешь кушать - умрешь.
- А буду - выживу?
- Все во власти Аллаха.
- Конечно.
Старик сел на стул, убрав пищу.
Было заметно, что он хочет поговорить о чем-то серьезном.
Но либо не решается, либо не может сформулировать мысль так, чтобы она была
понятна русскому.
- Кирхан? Скажите прямо, что вы намереваетесь делать со мной?
Чеченец начал издалека:
- Этот дом не мой. Это дом брата. Мой дом больше нет.
На секунду он замолчал. Прикурил сигарету.
- У меня был три сына. Три, - он показал на пальцах, - сейчас нет ни одного. Они не
были боевиками, они были мирный люди. У каждого семья. К тебе приходила жена
старшего сына. Однажды, весной, войска здесь ходил. Много солдат. Они увели старшего.
Больше мы его не видели. А потом, рано утром, через неделю, я погнал отару. В небе
летел самолет. Высоко. Я смотрел.
Он улетел. Потом вернулся и летел низко. Я был за аулом. Из самолета вышел дым, и
скоро мой дом взорвался...
Старик затоптал окурок сапогом.
- В доме был младший сын, его жена, мой жена и три маленький ребенок. Шесть
человек. Мирный человек.
Они умерли сразу. Бомба убила всех. Зачем стрелял летчик? Ты мне можешь сказать?
А, русский?
Что мог ответить Сергей этому пожилому чеченцу?
- Нет. Не могу.
- Ты не можешь, я не могу, кто может? Скажи?
- Не знаю... Но про себя могу сказать, что воевал только против вооруженного
противника. Напрасно никого не убивал! Стрелял, отстреливаясь, это да, но только когда
защищался. А специально убить человека, кем бы он ни был, нет, не убивал.
- Ты был в Афганистан?
- Откуда? Я тогда еще учился!
- Мой средний был. Сержант-десант. Орден есть - Красная Звезда. Когда он узнал о
гибели родных, пошел в райцентр. Пошел, чтобы найти правду и наказать убийцу-летчика.
Старик вдруг прервал рассказ, отвернувшись в сторону. Сергей, выдержав паузу,
спросил:
- И что же?
Чеченец говорил через слезы:
- Он шел пешком, по обочине. Навстречу ехал танки.
На них сидел солдаты. Один солдат выстрелил. Сын, последний сын, умер. На дороге.
Пастухи видели, они и рассказали. А танки пошли дальше. Было три сына. Не осталось ни
одного. И они не были боевиками. Их убили.
Видимо, Кирхан не мог больше говорить. Резким движением руки смахнул слезы и так
же резко вышел. Дверь закрылась, Антонов остался вновь один.
...Увядающая сила, умирать так умирать.
Да. Что ни говори, а старик имел веские основания ненавидеть федеральную власть и
служащих этой власти.
Уничтоживших его детей, его мир, его счастье.
Женщина имела их, этих оснований, не меньше. Проклятая война. Сколько загублено и
покалечено невинных жизней! И сколько еще будет жертв? Он, капитан Антонов, одна из
них, одна из многих. И доказать что-либо старику он никогда не сможет.
Сергей привстал, боль немного отпустила. Допил отвар. Лежа, закурил сигарету, но тут
же отбросил ее. Тошнота сдавила горло. Что же будет дальше? Старик не закончил свой
рассказ и еще не вынес окончательный вердикт. От которого, собственно, и зависело:
жить Антону или умереть.
В комнате-камере стояла неестественная, пронзительная тишина. Ни единого звука
извне. Только оставшийся в памяти взгляд озлобленной чеченской женщины, печальный
рассказ старого Кирхана и навязчивый припев:
Увядающая сила, умирать так умирать,
До могилы губы милой я хотел бы целовать...
Нетронутую пищу убрала другая женщина. Моложе первой. Эта на него даже не
посмотрела. Она оставила еще одну большую пиалу отвара.
Сергей, с теми же трудностями, принял снадобье. После этого забылся тревожным
сном.
В очередной раз старик посетил его сутки спустя. Или около того, так как часов у
Антонова не было. Ориентировался он по изменению температуры. Когда она
понижалась, значит, на дворе ночь, и наоборот. Сергей пытался высмотреть в подвале
отдушину, но не находил ничего, указывающего на отверстие. Но связь с внешним миром
должна была существовать, иначе Антонов задохнулся бы в этом склепе.
Старик вернулся, молча присел на стул, закурил:
- Легче не стало?
- Немного лучше.
- Пей отвар, боль уйдет.
- А что придет взамен?
Кирхан, как и в прошлый раз, отвернулся, видимо, не решаясь сказать раненому
главное. Но, выдержав паузу, наконец решился:
- Ты спрашивал, как попал сюда. Я ответил, что тебя привезли. Но кто привез, не
сказал. Теперь скажу. Привезли тебя те, кто напал на вас у Расщепленной Скалы.
Оставили у меня. Потом приехал Али.
- Кто такой?
- Командир какого-то отряда. Он посмотрел на тебя и сказал: "Кирхан, ты потерял
троих сынов. Я отдаю тебе этого гяура. Продай его. У семьи будут деньги. Так что ты
теперь мой раб, мой товар. Отдали тебя мне, чтобы я получил за тебя деньги, на которые
мог бы кормить семью.
Понял?
- Куда понятней!
- А раз понял, напиши письмо к своим, чтобы они заплатили.
Кирхан говорил, не глядя Антонову в глаза. Видно было, что этот разговор ему
неприятен, но обстоятельства заставляют поступать так. Он нервно курил, по новой
прикуривая, как только гасил окурок.
- Эх, Кирхан, некому за меня платить. Некому.
- Как некому? Пусть платит тот, кто послал тебя сюда. Многих выкупают.
- Ну не знаю. Я напишу, конечно, но сомневаюсь, что кому-то нужна моя жизнь. Из
тех, кто может выложить приличные деньги. Сколько за меня ты хотел бы получить?
- Десять тысяч долларов. Мне бы хватило, - старик тяжело вздохнул, - это же мало,
другие сотни тысяч требуют. Я не другие, мне лишь бы прокормить семью.
Недолго помолчав, старик продолжил:
- Я бы отпустил тебя, русский. Но не могу. Не могу допустить, чтобы с голоду умерли
мои внуки. Пойми меня.
Кирхан как будто оправдывался. Но не должен он был оправдываться. В том, что
происходит вокруг, нет никакой его вины. Более того, он сам и его семья - невинные
жертвы всеобщего безумия, охватившего этот небольшой клочок России - Чечню.
Как бы читая мысли Сергея, старик продолжал:
- Жизнь я прожил тяжелую, русский. В начале сорок пятого меня,
восемнадцатилетнего пацана, призвали в армию. Война подходила к концу. Меня
отправили в Германию. Берлин пал. Взвод, в котором я служил, как-то отправили
прочесать рощу и проверить старую мельницу, там, по сообщению разведки, действовал
небольшой отряд эсэсовцев. Ну мы и пошли. А в
...Закладка в соц.сетях
