Жанр: Боевик
Солдаты удачи 15: Рука москвы.
... - Десять лет, - повторил я. - Это при том, что прибалты народ
законопослушный и даже, как мне кажется, несколько флегматичный. При том,
что в Прибалтике нет гор, а "зеленка" начинается в июне, а не в марте. И при
том, что в то время не было правозащитников, которые кричали бы о правах
человека и тем самым мешали армии и ГБ наводить конституционный порядок. И
все-таки понадобилось десять лет. За сколько же лет, по-вашему, можно
покончить с чеченскими сепаратистами? А они, уверяю вас, очень даже не
флегматичные. И совсем не
законопослушные.
- Да, это непростая проблема, - согласился секретарь. - Но проблемы
нужно решать.
- Лучше бы их не создавать. Тогда и решать будет нечего.
- В этом я тоже с вами согласен. Создавать проблемы мы научились. А вот
решать - нет.
Начальник комендантского патруля окончательно рассупонился, сел на
привокзальную скамейку, снял фуражку и даже расстегнул китель. И стал похож
на нормального человека, с которым можно нормально говорить. И потому я
рискнул задать ему вопрос, занимавший меня с первого дня в Эстонии, когда мы
с изумлением узнали, что фильм "Битва на Векше", в котором Артисту
предложили роль второго плана, повествует о подвигах эсэсовцев в годы
Великой Отечественной войны.
- Скажите, господин секретарь. Мне хотелось бы кое в чем разобраться.
Что, собственно, происходит в Эстонии? Ненависть эстонцев к коммунистам еще
можно понять. Особенно если правда, что от рук коммунистов погибло в
тринадцать раз
больше эстонцев, чем от рук фашистов. Это правда?
- К сожалению, правда.
- Понятно. Но совершенно непонятно другое. Разве ненависть к
коммунистам обязательно предполагает любовь к фашистам? Можно ведь и
по-другому сказать: от рук фашистов погибло в тринадцать раз меньше
эстонцев, чем от рук коммунистов. Но все равно много. Откуда же у эстонцев
такая любовь к фашистам?
- Это заблуждение, - возразил секретарь. - Никакой любви нет. Мы
проводили социологические опросы. Эстонцы в своем большинстве совершенно
равнодушны к фашизму. Но когда Россия протестует против фашизации Эстонии,
против
торжественного перезахоронения останков эсэсовца, они встают
на дыбы. Они считают это вмешательством в их внутренние дела.
- Значит, если бы Россия не протестовала, ничего бы и не было?
- Россия не может безучастно смотреть на фашистский реванш.
Торжественные похороны останков эсэсовца - это вызов России.
- А как обстоят дела в Латвии и Литве?
В Литве довольно спокойно. Там всего двадцать процентов русскоязычного
населения. В Латвии хуже. Там идут очень неприятные для нас процессы,
готовятся
суды над советскими партизанами. Русскоязычных в Латвии -
почти половина населения. А в самой Риге латыши вообще в
меньшинстве.
- А сколько русских в Эстонии?
- Около сорока процентов.
- Что же это получается? - спросил я. - Чем больше русских в стране,
тем острее там обстановка?
- Это естественно.
- Не понимаю. Чего же тут естественного?
- Чем больше русских, тем большую угрозу они представляют для коренного
населения.
- Какую угрозу могут представлять русские для эстонцев и латышей?
- Они боятся утратить свою независимость. Русскоязычное население
требует равных прав. На этом и спекулируют националисты.
- Давайте пока оставим националистов в покое, - предложил я. - Сначала
разберемся с русскими. После развала СССР они оказались за границей. У них
был выбор. Или вернуться в Россию, или стать гражданами Эстонии. Массового
исхода русских из Прибалтики, насколько я знаю, не было?
- И быть не могло. Кто же поедет в нищую Россию из бедной, но все-таки
сравнительно благополучной Эстонии?
- Значит, они хотят жить здесь, в сравнительно благополучной Эстонии, а
быть гражданами России?
- Они хотят быть гражданами Эстонии, но иметь равные права, - разъяснил
секретарь, начиная терять терпение от бестолковости собеседника.
- Про какие права вы все время говорите? Право не учить язык страны,
гражданином которой являешься? Право не уважать законы этой страны? Право
считать эстонцев чухней?
- Вы сейчас рассуждаете как националист.
- Я начинаю их понимать. Мы что, намерены снова присоединить Прибалтику
к России?
- Такой задачи Россия перед собой не ставит. Россия уважает суверенитет
прибалтийских независимых государств.
- Тогда почему бы не сказать людям правду?
- В чем же, по-вашему, эта правда?
- В том, что Эстония не часть России. В том, что Эстония никогда не
будет частью России. И Латвия. И Литва. Россия поможет тем, кто хочет
вернуться. Но те, кто остался, должны усвоить очень простую вещь: что они
граждане Эстонии,
а не России. И они должны знать язык Эстонии, уважать ее
традиции и законы. А чтобы связь с родиной не терялась, Россия
будет посылать артистов, книги, фильмы, построит центры русской
культуры. Ну, не знаю что еще. Будет присылать открытки с
видами Кремля и новогодние поздравления деда Мороза с личной
подписью президента.
- Хорошая идея, - усмехнулся секретарь.
- Рад, что вы ее оценили. Вместо этого вы тратите деньги российских
налогоплательщиков на содержание агентуры, финансируете пророссийские партии
и их печатные издания, направляете ноты протеста против торжественных
похорон
эсэсовца. При этом прекрасно зная, что этой нотой протеста
гордые эстонцы подотрут задницу. Что гордые эстонцы и сделали.
Не вижу никакой логики. Даже намека на логику. А что значил
призыв московского мэра бойкотировать латышские продукты в
знак протеста против дискриминации русскоязычного населения? -
продолжал я с пылкостью доморощенного трибуна, который
говорит не для того чтобы получить ответ, а для того, чтобы
облегчить душу, изболевшую во дни сомнений и тягостных
раздумий о судьбах своей родины. - Вы можете мне
объяснить, зачем это было сделано?
- Вы сами дали ответ. В знак протеста против дискриминации
русскоязычного населения. Юрий Михайлович Лужков очень четко заявил свою
позицию.
- И к чему это привело? Что, дискриминация прекратилась? Кому от этого
бойкота стало лучше? Латышским крестьянам, которые затоварились со своей
сметаной? Русским в Латвии? Латыши стали их после этого больше любить? Я вам
скажу, кому от этого стало лучше. Только самому Юрию
Михайловичу Лужкову. Он нажил на этом политический капитал,
прирастил процентик к своему президентскому рейтингу. Ах, какой
бесстрашный защитник наших! Какая дуся!
- Латыши не стали больше любить русских, - сухо заметил секретарь. - Но
стали больше бояться. Это был для них хороший урок. Они поняли, что
притеснения русскоязычного населения не останутся безнаказанными.
- Бояться? - переспросил я. - Вы хотите, чтобы латыши и эстонцы боялись
русских? Это и есть цель нашей внешней политики? Теперь я начинаю понимать,
почему из всех северных соседей России к нам лояльны только белые медведи в
Арктике. Потому что в Арктике мало русских.
- Браво, господин Пастухов, браво, - проговорил
секретарь и только что не поаплодировал. - Раньше все
разбирались в искусстве. Теперь все разбираются в
политике.
Он довольно демонстративно взглянул на часы, давая
понять, что разговор его развлек, но ему пора возвращаться к
делам. Так начальник комендантского патруля поднимается со
скамейки, застегивает китель и надвигает на лоб форменную
фуражку. И уже в непрошибаемой броне служебного достоинства
поставил он последнюю точку:
- Мне симпатична ваша горячность, господин Пастухов. Да, симпатична. Но
все-таки предоставьте проблемы внешней политики решать профессионалам.
И эта его высокомерная снисходительность окончательно меня достала.
- Вы уже нарешали, - сообщил я ему. - Всего. Выше крыши. В Эстонии
торжественно хоронят фашиста, а в Латвии собираются судить советских
партизан. А если в Литве тихо, то только потому, что русских там всего
двадцать процентов. Вот что вы нарешали!
Этого начальник комендантского патруля стерпеть не мог.
- Да кто вы такой, - начал он, наливаясь праведным начальственным
гневом.
- Кто я такой? - перебил я. - Скажу. Я - налогоплательщик. Это я вас
содержу. И вас, и вашего посла, и все ваше долбанное министерство
иностранных дел. И я хочу, чтобы за мои бабки вы работали, а не ... валяли.
Я хочу, чтобы в Эстонии меня
уважали, а не боялись. Извините за выражение, господин
секретарь, но оно адекватно отражает переполняющие меня
чувства. У вас есть ко мне еще вопросы?
- Никаких вопросов к вам у меня и не было. Мне было
поручено довести до вас приказ генерала Голубкова. Я это сделал.
- Не хотите спросить, как мы намерены этот приказ выполнить?
- Нет, господин Пастухов. Это меня не интересует.
- В таком случае разрешите откланяться.
- Не удерживаю. Более того. Надеюсь никогда больше вас не увидеть.
- Ах, господин секретарь, если бы вы знали, как я буду по вам скучать!
Сука.
А с чего я, собственно, так завелся?
Дежурный на вахте взял мой пропуск и сообщил:
- Господин Пастухов, вас просили немного подождать. Сейчас выйдет
господин, который хочет вас видеть.
- Просили? - переспросил я.
- Так точно.
- Не приказали?
- Нет.
- Вы уверены?
- Да, уверен.
- Ну, раз просили, тогда подожду.
Я подошел к "линкольну" и сел на переднее сиденье. Водила опасливо
принюхался и на всякий случай опустил со своей стороны стекло.
Через десять минут из посольства вышел человек в черной фетровой шляпе
с потерявшими форму полями и в мешковатом темном плаще. Он был похож на
бухгалтера, засидевшегося на работе над квартальным отчетом. Это был
начальник
оперативного отдела Управления по планированию специальных
мероприятий генерал-майор Голубков.
- Здорово, Серега, - сказал он. - Отпусти машину. Давай прогуляемся.
Тебе нравится Таллин?
Мне не нравился Таллин. Мне не нравилась Эстония. Мне не нравился
прибалтийский март с тяжелыми сырыми ветрами и нервными, лихорадочными
перепадами яркого весеннего ведра и непогоды. И сам я себе не нравился.
Давно же понял, что государство - это бульдозер. К совести бульдозера
бесполезно
взывать. Нет у бульдозера совести. Нет у него здравого смысла.
Остановить бульдозер можно только двумя способами: перекрыть
горючку или сунуть в его шестеренки лом. И вот на тебе -
выступил. Как пламенный правозащитник. Нет, не нравился я
себе.
Но больше всего мне не нравился генерал-майор Голубков.
Но он будто и не замечал моего угрюмого молчания. Придерживая руками
поля шляпы и поворачиваясь боком к порывам ветра, он озабоченно рассуждал,
где бы нам спокойно посидеть в этот поздний час, чтобы не было громкой
музыки и
чтобы не тратить нервы на молчаливую психологическую войну с
эстонской обслугой, которая имела привычку очень вяло
реагировать на русских посетителей.
Наш номер в гостинице "Виру" генерал Голубков отверг сразу и без
объяснений, многочисленные рестораны и бары тоже его не прельщали, пивные
были более подходящим местом, но там было слишком многолюдно и шумно. Говоря
все это, он увлекал меня все дальше и дальше от особняка российского
посольства, потом выудил из уличного потока такси и приказал ехать на
морской вокзал. При этом сел на переднее сиденье и всем телом повернулся ко
мне, как бы продолжая беседовать, а
сам рассеянно, без всякого интереса наблюдал за идущими
следом и обгоняющими нас машинами.
Балтика штормила, движение на местных линиях было отложено до утра,
человек пятьдесят пассажиров дремали в креслах просторного зала ожидания,
какие бывают в крупных аэропортах. Только сквозь стеклянную стену зала
открывался
вид не на летное поле с застывшими самолетами, а на ночной
порт с россыпью огней, рисующих длинные, уходящие в черноту
стрелы причалов.
В торцевой стене зала был буфет с несколькими высокими столиками, а
сбоку приткнулся небольшой бар. За стойкой пожилая блондинка-барменша
протирала стаканы и лениво переругивалась с официантом в форме капитана
дальнего плавания, но без знаков различия. Стюард. Вот как они называются на
флоте.
Голубков оглядел зал и провел меня в дальний безлюдный угол.
- Здесь и посидим, - удовлетворенно сообщил он, усаживаясь в кресло,
развернутое на порт, и жестом предлагая мне занять место рядом. Потом снял
шляпу, бросил ее на соседнее кресло и пригладил ладонями короткие седые
волосы, обрамлявшие его добродушное простоватое лицо. - Прекрасный вид, не
находишь?
Вид, действительно, был прекрасный. Несмотря на непогоду, порт жил
своей жизнью. В свете замутненных дождем прожекторов сновали электрокары,
фуры вползали в пакгаузы, двигались краны. На внешнем рейде лежали темные
туши танкеров, освещенные тусклыми цепочками бортовых огней. Созвездием
Стожар
светился какой-то многопалубный теплоход.
Но для генерала Голубкова, как я не без оснований подозревал, этот вид
был прекрасен только одним: тем, что стекло отражало пространство зала и
можно было, не оборачиваясь, следить за тем, что происходит сзади.
- Высматриваете Николая Николаевича? - поинтересовался я, не отказав
себе в удовольствии щегольнуть профессиональным сленгом спецслужб, где
словами "Николай Николаевич" или "НН" обозначалось наружное наблюдение.
- А чего его высматривать? Он не очень-то и прячется, - отозвался
Голубков. - В наружке две машины и не меньше четырех человек.
Это бодрит. Я взбодрился.
- Так вот. Ты спросил, что происходит в посольстве, - продолжал
Голубков, хотя я ни о чем его не спрашивал и вообще еще не сказал по делу ни
слова. - Ты спросил об этом у консула. "Консул" - оперативный псевдоним
секретаря, - объяснил он в ответ на мой недоуменный взгляд. - Видишь, какие
тайны я тебе
доверяю? Цени. А в посольстве происходит вот что. МИД России
отозвал посла для консультаций. Завтра об этом будет в газетах.
- Ну, отозвал, - сказал я. - А почему паника?
Проконсультируется и вернется.
- Товарищ не понимает. Отзыв посла для консультаций -
это очень серьезный дипломатический акт, Серега. Такой же
серьезный, как нота протеста. Даже более серьезный. Эстония
отклонила нашу ноту протеста против решения о торжественном
перезахоронении фашиста. Как ты образно сказал: подтерла этой нотой
задницу. Объясню на понятном тебе примере. Что делает часовой, когда не
реагируют на его окрик "Стой, кто идет?" Дает предупредительный выстрел.
Отзыв посла для консультаций - это и есть предупредительный выстрел.
- Зачем? - спросил я. - Мы собираемся стрелять на поражение?
- Зачем, - повторил Голубков. - Интересный вопрос. Если,
конечно, это вопрос, а не риторическое восклицание. Остановимся
пока на этом вопросе. Зафиксируем его. А теперь докладывай.
- О чем?
- Ты не звонил сам и не отвечал на мои звонки. Я понял это так, что ты
хотел, чтобы я прилетел. Я прилетел. У тебя накопились вопросы. Выкладывай.
А потом буду спрашивать я.
У меня действительно было немало вопросов, и я помедлил, раздумывая, с
какого начать.
- Начнем с простого, - предложил Голубков. - Как ты намерен выполнить
мой приказ, который передал тебе Консул? Его это не интересует. А меня очень
интересует.
- Вы слышали наш разговор?
- Наконец-то врубился. Да, слышал. Из операторской.
- Консул об этом знал?
- Как же он мог не знать? Это его хозяйство.
- А присутствовать при нашем разговоре - для вас это слишком просто?
- Да, это проще, - согласился Голубков. - Но "проще" не значит "лучше".
Ты уверен, что при мне не сказал бы лишнего?
- Смотря что считать лишним.
- Вот именно. Что лишнее, ты не знаешь. И мог невольно
поставить меня в неловкое положение. И Консула тоже. В неловкое
- это я не совсем правильно выразился. В трудное положение.
Видишь ли, Сергей, твой звонок из Мюнхена очень меня удивил.
Потому что приказа выполнять распоряжения Янсена я вам не
отдавал. Теперь ты понимаешь, в каком положении оказались бы
мы оба? Мне пришлось бы потребовать у Консула объяснений. А
Консулу пришлось бы врать. Потому что при тебе правды он
сказать не мог. Без тебя тоже не мог. Но я не стал ни о чем
спрашивать. С меня хватило того, что я понял, в чем дело.
- А я не понял, - сообщил я. - А понять хотелось бы. Значит, приказ
выполнять распоряжения Янсена - это самодеятельность Консула?
- Это не самодеятельность Консула. Это вообще не самодеятельность.
- Консул знал, что гроб пустой?
- Да.
- От кого?
- Хороший вопрос.
- От вас?
- Нет.
- От Янсена?
- Ты это допускаешь?
- Нет.
- Я тоже.
- Кто, кроме вас и Янсена, знал, что гроб эсэсовца пустой? - начал я
суживать сектор обстрела.
- Как ты думаешь, меня не посадят, если я здесь закурю? - спросил
Голубков.
- Курите, - разрешил я. - Я буду носить вам передачи. Но редко. За ваше
нежелание прямо отвечать на прямые вопросы.
Голубков закурил "Яву", приспособив для пепла кулек из вырванного из
блокнота листка, и только после этого произнес:
- А о чем ты спросил?
- Кто мог сообщить Консулу, что гроб пустой?
- Вероятно, тот, кто об этом знал.
- Кто? - повторил я. - Кто об этом знал, кроме вас, Янсена и нас?
- Какие-то странные вопросы ты задаешь. Детский сад. Как будто вчера
родился.
- Куратор, - наконец догадался я.
- Это сказал ты. Ты, а не я. Понял? Да, твою мать, куратор. Он был
единственным человеком в Москве, который об этом знал. Мы обязаны были ему
доложить. И что интересно, у них двое детей, младший школьник, а старший уже
студент. И вот поди ж ты: седина в бороду, а бес в ребро.
Я сначала ощутил себя полным идиотом, и лишь потом сообразил, что
последние фразы предназначены не для меня, а для стюарда из бара, который
возник из-за наших спин и готовился произнести суровую речь. И начал ее
произносить. Разумеется, на государственном языке Эстонии. О том, что в зале
ожидания
воспитанные люди не курят. Чтобы понять смысл его слов, не
нужно было знать эстонский язык.
Генерал Голубков суетливо закивал и стал искать глазами, куда бы
выбросить сигарету, но я сделал ему знак сидеть на месте и извлек из
бумажника десять баксов.
- Сто граммов коньяку, две чашки кофе и пепельницу, - сказал я стюарду,
помахивая купюрой. - Вы понимаете, что я этим хочу выразить?
- Да, господин, - мгновенно перешел он на русский язык. - Кофе черный?
Со сливками? Без сахара? С сахаром?
- Черный, с сахаром. Сахару немного.
- А коньяку сто пятьдесят, - добавил мгновенно охамевший генерал
Голубков. - А еще говорят, что эстонцы плохо относятся к русским, - заметил
он, когда поднос с нашим заказом был заботливо размещен на придвинутом к нам
кресле, а стюард удалился с чувством глубокого и полного удовлетворения
чаевыми. - А они, оказывается, очень отзывчивые.
- Да, - кивнул я. - Только к ним нужно найти подход. Значит, куратор.
Тогда я не понимаю совсем ничего. Янсену нужно, чтобы похороны состоялись,
потому что об этом уже широко объявлено. Консулу нужно, чтобы они не
состоялись, потому что это фашистский реванш и наглый вызов России. Но он
как бы от вашего имени передает нам приказ молчать о содержимом гроба.
Выходит, и Консулу нужно, чтобы похороны состоялись?
- Логично рассуждаешь, логично, - одобрил Голубков, делая глоток и
оценивая вкусовые ощущения. - Хороший коньяк. Нормальный.
- Зачем?
- Мы снова воткнулись в тот же вопрос, - констатировал он. - "Зачем?"
Притормозим. И зайдем с другого конца. Но при этом отметим, что Консул -
фигура функциональная. За ним стоит ФСБ.
- И куратор?
- Да, и куратор.
- А кто стоит за куратором?
- Угадай мелодию. Теперь моя очередь задавать вопросы. Как я понял, вы
не собираетесь немедленно возвращаться в Москву?
- А как вы это себе представляете? - возмутился я. - У нас контракт. На
очень хорошие бабки. Мы их получили. А теперь возвращать? Плохая примета,
Константин Дмитриевич. А мы верим в приметы.
- Про контракт расскажешь кому-нибудь другому. Он поверит. В чем дело?
Я бросил ему на колени черный конверт с фотографиями эстонских
спецназовцев - заместителя командира второго взвода третьей роты отдельного
батальона спецподразделения "Эст" Валдиса Тармисто и рядового Петера
Раудсеппа. А потом рассказал в чем дело.
- Вон оно что, - проговорил Голубков. - Я ожидал чего-нибудь в этом
роде. Но не такого. От эстонцев я этого не ожидал.
- Консул знал об этом?
- Не думаю. Он бы мне сказал. С намеком: вот с какими бандитами
работает Управление. И немедленно доложил бы в Москву. Нет, не знал. Янсен
сказал ему только одно: есть доказательства, что вы причастны к взрыву на
съемочной
площадке. И если Россия не хочет громкого международного
скандала, вам следует делать то, что прикажет господин Янсен.
Он еще раз внимательно просмотрел фотографии, повторил:
- Не ждал я от эстонцев такого. Не ждал. Ты уверен, что это те солдаты,
которых вы с Мухой обезоружили?
- Сто процентов. На Валдисе мой плащ от Хуго Босса. Видите? С
погончиками. Не хотите спросить, зачем я приказал Боцману убрать этих
солдат?
- Не хочу, - ответил Голубков. - Боцман не стал бы стрелять им в грудь
и в живот. И тратить на это пять патронов.
- Он вообще не стал бы стрелять. Он предпочитает работать без шума.
- Черт. Чего-то я не понимаю. Когда Янсен показал тебе эти снимки?
- В ночь с пятого на шестое. В Аугсбурге.
- А когда обнаружили трупы?
- На снимках есть дата и время.
- Вижу. Пятое марта. Четыре тридцать. Утра. Когда их убили?
- Если верить Янсену, около полуночи.
- А щетина у Боцмана не меньше, чем трехдневная.
- Муха в таких случаях говорит: сечете фишку, - сделал я
комплимент генералу Голубкову, одному из самых опытных
контрразведчиков России. - Боцмана забрали, как только мы
улетели в Германию. Потом взяли мой пистолет из сейфа в
гостинице и устроили все это дело, а пистолет подложили в
багажник его "тойоты".
- Ничего не понимаю, - с растущим раздражением повторил Голубков. - И
чем больше смотрю, тем понимаю меньше. Боцмана фотографировали не в тюрьме.
Это не тюрьма. Это какая-то изба.
- Сечете фишку, Константин Дмитриевич, сечете. Его
держат на базе отдыха Национально-патриотического союза. На
побережье, в Пирита. Скорее всего, в котельной.
- Как узнали?
- Подсказал Томас. Он там был. Жилая рига и несколько коттеджей из
калиброванной сосны. Нужно еще проверить, но похоже, что так оно и есть.
- Ты сказал, что плащ от Хуго Босса. Что это такое?
- Торговая марка. Вроде Ле Монти.
- Дорогой?
- Не из дешевых. Баксов триста, не меньше. Точно не знаю, его покупала
Ольга. Сам бы я никогда...
- Помолчи, - прервал Голубков. - Пей кофе. А то остынет. И немного
помолчи.
Он засунул снимки в конверт, вернул его мне, а сам поерзал в кресле,
устраиваясь поудобней, и погрузился в созерцание панорамы ночного порта.
- Красиво, - через некоторое время сообщил он. - Аэродромов я
насмотрелся до зубной боли, а на море бывал редко. Море. Что-то в нем есть.
Балтика.
Стекло не отражало ничего подозрительного позади нас, и я вынужден был
признать, что говорит все это Голубков для меня, а не для кого-то другого.
- Что ж, все ясно, - наконец заключил он. - По этому поводу можно
выпить. Будь здоров, Серега. Я рад, что все так получилось.
И он опрокинул в себя оставшийся в стакане коньяк. Я подождал, пока он
закурит, и попросил:
- А теперь расскажите, чему вы рады. Я тоже порадуюсь.
- Молодой ты еще, Серега, молодой. И можно подумать, что трупы видел
только в кино.
- Видел и не в кино.
- Посмотри еще раз на снимки.
- Я смотрел на них сто раз, - сказал я, но снимки все же достал.
- Смотрел, но не видел, - поправил Голубков. - Смотреть и видеть - не
одно и то же. Ну-ну, не расстраивайся. Я тоже не сразу въехал. Смотри
внимательно. Плащ. Видишь?
- Ну, плащ. И что?
- А то, что он целехонек.
- Ничего удивительного. Стреляли в живот.
- В упор, - напомнил Голубков. - Три раза. И ни одного сквозняка.
Можно, конечно, предположить, что все три пули застряли в позвоночнике. А
можно и другое. Плащ от Хуго Босса. За три сотни баксов. Жалко такую вещь
портить. Эстонцы - народ бережливый. Я думаю, это у них от немцев.
- Вы хотите сказать...
- Сейчас ты сам это скажешь, - пообещал он. - Смотри дальше. Поворот
головы. Много ты видел трупов с тремя пулями в животе с таким поворотом шеи?
А у этого голова повернута так, чтобы можно было видеть лицо. Чтобы не было
никаких
сомнений в том, кто убит. И главное. А вот это ты мог бы понять и
сам. Сколько времени прошло с момента убийства до момента
съемки?
- Четыре с половиной часа.
- Какого цвета становится за это время кровь?
- Черной.
- То-то и оно, что черной. А не остается красной, как думают те, кто
настоящей крови не видел. А эти патриоты настоящей крови не видели никогда.
Поэтому они рвутся ее увидеть. И увидят. Теперь ты понял, что это такое?
- Да. Инсценировка.
- Вот мы и приехали.
- Даже жалко, что я не пью, - сказал я. - По этому случаю можно и
выпить.
- Не спеши расслабляться, - предостерег Голубков. - Рано. Где сейчас
Док?
- В Аугсбурге. Пытается выяснить, при каких обстоятельствах
погиб Альфонс Ребане. Вернее, почему его гроб оказался пустым.
Выступает как доверенное лицо Томаса. Мэр обещал
содействовать расследованию.
- Вызови. Срочно. Он нужен здесь. Этих солдат нужно как можно быстрей
найти. Вряд ли после этой инсценировки их оставили в части. Скорей всего
отправили по домам и велели сидеть и не высовываться. Адреса помогу узнать.
Их нужно
спрятать, а еще лучше - на время увезти в Россию. Пусть Док и
займется этим.
- В одиночку не справится.
- Разве я сказал, что их нужно уве
...Закладка в соц.сетях
