Жанр: Боевик
Солдаты удачи 13: Точка возврата
...е все время на фоне неба, перекрывая звездную сыпь,
маячила их аспидная цепь.
— Я понимаю, шо хапают, — жаловался дядька, — так дайте же и
простому хлопу жить по-людьськи. А той Кучма бу-бу-бу-бу-бу, — голос дядьки
обволакивался ватой, и тогда Боцман включал автоматическое поддакивание:
— А! И у нас то же самое.
— Бу-бу-бу-бу...
— Да, конечно, конечно.
Наконец ваты стало так много, что дядька не мог больше сквозь нее
пробиться. Боцман чрезвычайно обрадовался этому обстоятельству, пристроился
поудобнее и проснулся только в Сколе.
Светало. С ближних гор спускался туман, но не доползал до долины,
превращался в мелкую морось, прозрачную, но липнущую к лицу и моментально
пропитывающую одежду. Боцман вылез из машины и поежился. Дядька подвез его к
станции. Здесь хоть действительно была станция — и тебе здание вокзала с
буфетом, камерой хранения и прочими вокзальными атрибутами, и целое поле
объездных путей и тупиков. Эшелона он не увидел. "Ушел, — подумал Боцман,
зевая. — Но где тогда Док?"
На всякий случай он побродил вокруг да около всех тех мест, где в
принципе могло происходить такое событие, как формирование эшелона. Но
ничего не обнаружил, промок до нитки и вернулся к вокзалу ожидать открытия
буфета.
Спустя немного времени за буфетной стойкой уже суетилась румяная
молодуха; развешивала промокший плащик, пристраивала на пышную прическу
чепец. Боцман подошел к ней, когда решил, что она закончила личные дела и
готова приступать к обслуживанию. По его желанию буфетчица сунула в ростер
какое-то подозрительное варево в горшочке и включила чайник, чтоб
приготовить кофе. Варево в итоге оказалось вполне съедобным, а вот кофе
Боцману впрок не пошел. После первых же глотков у него побежала сетка перед
глазами, скудная обстановка маленького вокзальчика стала выпадать из поля
зрения, словно кто-то раз за разом проходился ластиком по карандашной
картинке. Боцман вдруг почувствовал, что если попробует встать, то
провалится в пустоту, пола он уже не видел. В боковом зрении, которое
отказало последним, промелькнула буфетчица с выпученными глазами — она
зажимала руками рот, чтоб не закричать, а с другой стороны, справа, там, где
еще просматривалась дверь, появились смутные силуэты в камуфляже. У Боцмана
хватило сил резко отмахнуть рукой в сторону первого, кто приблизился, но это
было его последнее самостоятельное движение. Боцман грохнулся на холодный
бетонный пол без сознания.
Цитадель
С утра по грунтовке, соединяющей дивизион с остальным миром, началось
активное движение в обе стороны. Видимо, всполошились военные. Но мы
двигались вдоль ручья, и нас им не было видно. Я нес Свету, Муха скакал сам,
опираясь на палку. До трассы мы добрались только во второй половине дня.
Здесь пришлось применять тактический ход.
Я со Светой спрятался в кустах, а ловить машину вышел субтильный Муха,
не наводящий страха на водил. И когда частничек тормознул, я вылез из
засады, загрузил Свету, сел сам, дал ему три сотни баксов и спокойно сказал:
— Во Львов.
Если бы понадобилось, я бы ему и ствол в затылок упер. Но не
понадобилось.
В Делятине я мотнулся в аптеку и худо-бедно обработал девушке рану.
Кровотечение прекратилось, повязка уменьшила боль, и Света очнулась. Я налил
ей валерианы с бромом, и она проспала относительно спокойным сном всю дорогу
до Львова. Муха тоже кемарил. Снова я бодрствовал в одиночку, анализировал,
что же мы имеем на текущий момент.
Задание Голубкова можно было считать в целом выполненным. Банда
численностью почти две тысячи человек разгромлена. Хорошо было бы уточнить
точность попадания наших ракет, но пока это не представлялось возможным.
Впрочем, эффективность пуска можно было выяснить и в городе, косвенным
путем. Если даже банда в Лыбохорах никак не пострадала, она теперь все равно
вряд ли будет отправлена в Чечню. Противник планировал мощное вторжение
силами двух полков. Но забросить на территорию России две сотни
деморализованных вояк? Мне не думалось, что они на это пойдут. Это хорошо.
А плохо вот что: группа разделена, связи нет. Трое раненых. Ну, Муха
ладно, он мужик здоровый, явно поправляется. С такой рваной раной его без
лишних вопросов обслужат в любой платной клинике. Хуже с Бородой. Первым
инструментом, за который схватится врач, будет телефон. "Алло, милиция?" Со
Светланой еще хуже, она и вовсе может инвалидом остаться. Плюс ко всему
неясно, что с Доком. Жалко было мне и майора, но тут уж ничего не поделать.
Он в любом случае был обречен. Теперь мне казалось даже, что я с самого
начала видел на его лице что-то вроде печати смерти. Кроме того, оставались
две вражеские диверсионные группы, которые должны были отправиться в Москву
если не вчера, то сегодня. Но тут ладно. Дам телеграмму Голубкову, пусть
встречает. Ему там будет проще, на своей-то территории. Словом,
удовлетворения от выполненной операции я не испытывал. Но что именно меня
тревожило, понять не мог. Поэтому и не отдыхал всю дорогу, думал,
просчитывал варианты.
Казалось бы, практически все мои проблемы вполне решаемы. Рано или
поздно группа соберется вместе. Вероятность гибели Дока не столь уж велика.
Если его не накрыло первым залпом, под второй он бы точно не сунулся.
Раненых, если понадобится, можно пристроить к очень дорогому и очень
молчаливому хирургу. В конце концов, ведь и во Львове кто-то лечит
пострелянных бандитов. Но что-то все же не давало мне покоя всю дорогу, и
только на подъездах к городу я понял что.
Конечный пункт нашего следования, особняк на улице Сверчинского,
точнее, Лариса. А если еще точнее — глаза. Черные, с оловянным отливом
глаза последнего Ларискиного любовничка Сэнькива. Да и сама-то львовская
мессалина не представлялась мне надежным человеком. А ведь вся наша
оперативная работа по сбору информации проходила, можно сказать, у нее на
виду. Что нас ждет теперь на улице Сверчинского? Как прибыли на место Артист
с подстреленным Бородой?
Вот поэтому я не назвал шоферу адреса, а попросил его остановить подле
первой же шеренги таксофонов. Я показал ему еще сотенную и спросил:
— Хочешь премиальные? Перепуганный водила только пожал плечами.
— Сделай для меня дополнительную услугу. Тот снова только кивнул.
— Покажи документы.
Водила покорно показал мне паспорт и права. Я показал ему, что
внимательно их изучаю, потом вложил в паспорт доллары и протянул ему со
словами:
— Я забуду твое имя и твой адрес, если ты забудешь, все что с тобой
было сегодня. Понял?
Он понял прекрасно, я это видел по его роже. Мы с Мухой выгрузили
Свету, усадили ее на лавку, а я набрал номер Ларисы. Ответили мне быстро,
причем на проводе оказался Артист собственной персоной.
— Алло! Ты, Пастух? — только и сказал он. — Приходи кофе пить, где
обычно.
И положил трубку.
Где обычно? Ну конечно, на Армянку. Там, где мы начали бои местного
значения.
Свету мы отвезли к ней домой. Слава богу, не было ее стариков, уехали
на дачу. А то интересно, как бы мы с Мухой смотрели им в глаза. Впрочем, ее
судьбу нужно было решать безотлагательно. Но для начала мы все же
встретились с Артистом.
— Как Света? — Это было первое, что он спросил.
— Ранена, — ответил я.
— Серьезно? — Артист побледнел.
— Да.
— Где она?
— У себя дома.
— Тогда доклад по дороге, хорошо?
— Куда едем?
— Я знаю куда.
При виде Артиста Света ожила, даже румянец пошел по щечкам. Бедную
девушку снова пришлось грузить в такси и трясти по гробовым львовским
дорогам. Всю дорогу Артист держал ее голову на своей груди, гладил, что-то
шептал на ухо. Мне он дорогой только и успел доложить, что у Бороды засада.
И опять мы выгрузили нашу раненую на перекошенную лавочку. Правда, эта
лавочка стояла во дворе больницы.
Артист очертя голову бросился в больницу и довольно скоро вернулся в
сопровождении двух санитаров с носилками. Свету унесли. Артист сопровождал
ее до палаты, что-то еще хлопотал, наконец вернулся к нам. Тогда уж мы
услышали его подробный доклад.
При приближении к городу Борода начал нервничать. Он ерзал на сиденье,
тер лоб, прикрывал на секунду глаза, но тут же вскидывался, кусал губы.
— Болит? — сочувственно поинтересовался Артист.
— Болит, конечно, — честно признался Борода. — Но не в этом дело.
— Что-то не так?
— Да все не так.
Мотор и подвеска древней "БМВ" давали возможность говорить не боясь,
что водитель услышит.
— Все не так. Предчувствие у меня.
— Ах да! Ты же художник, у тебя интуиция.
— Не подкалывай. Интуиция меня редко подводит. Тем более, что такое
интуиция? То же самое логическое мышление, только проходящее в подсознании.
Подсознание строит логическую цепочку и выдает в сознание конечный
результат.
— И какой же у тебя конечный результат?
— Нехороший. Опасность чую. Где мы могли проколоться?
— Если честно, то только на твоей Ларисе.
— Вот и я так думаю. Только не хочется так уж плохо о ней думать. Вряд
ли она могла бы...
— Ты знаешь, часто баба ради любовника такое может...
— Ты этого Витю имеешь в виду? Да ну. Это у нее заскок. Это она, чтобы
тебя позлить. Уж больно она тебя хотела. Витя — явная пешка. Привидение
привидением.
— Это ты зря. Не так-то он прост. Может быть, он немного и "тормоз",
но глаз у него внимательный, поверь мне.
— Ах да! Ты же у нас разведка!
— Ты теперь меня подкалывать будешь? Я серьезно.
— Ладно, верю. Давай вот что. Ко мне не поедем. Мне в любом случае к
врачу надо.
— Ты знаешь подходящего врача?
— Есть один. Доктор Розенблат.
— Ты говорил, что во Львове нет евреев.
— Этот последний. У него отделение травматологии самое шикарное в
республике. Правда, он в какой-то момент начал лечить бандитов без доклада в
органы и хорошо на этом зарабатывать.
— Ты его осуждаешь?
— Да нет. Он же не все себе. Такую клинику отгрохал! Он действительно
классный хирург. С моим отцом дружил, так что, думаю, и мне не откажет в
небольшой помощи.
— Хорошо, с тобой ясно. А я проверю твою хату.
К двум были во Львове. Доктора Розенблата пришлось подождать четверть
часа — он был на обеде. Его появление в отделении было слышно раньше, чем
видно: мощный, едва не оперный бас разносился далеко по коридорам, не находя
препятствия среди поворотов и перегородок. Наконец носитель этого мощного
голоса вывернул из-за поворота коридора, сопровождаемый свитой из белых
халатов, еле поспевающих за его саженной походкой. Это был рослый, мощный
мужчина, с большими губами и носом и буйными, черными с проседью кудрями,
выбивавшимися из-под белой шапочки. Борода, опираясь на Артиста, поднялся
ему навстречу. Доктор притормозил.
— Я к вам, Леопольд Аронович, — с кислой улыбкой промямлил Борода.
— Да. Что? — Бас заполнял весь больничный корпус, действовал как-то
подавляюще.
— Леопольд Аронович, я... Вы, наверное, меня не помните, я Шуры Кулика
сын...
— Да. Что?
— Леопольд Аронович, тут надо бы конфиденциально... — мямлил Борода.
— В шестую.
— Лео...
— В шестую.
Доктор скрылся в ординаторской, засосав за собой весь медперсонал из
коридора. Но от группы сопровождения отделилась все же сестричка и помогла
Артисту отвести раненого в шестую палату. Там было две свободные и две
занятые койки. Борода тяжело опустился на ближайшую свободную. Сестра вынула
из стенного шкафа белье и халат, положила на койку, извинилась, ушла. Снова
ожидание и снова недолгое. По коридору прогремел бас, приблизился, и вот
доктор Розенблат уже возвышался над бледным, изможденным Бородой. Однако
сперва он обратился к Артисту:
— Откуда?
— Из Москвы.
— Так, — удовлетворительно сказал доктор и указал на Кулика: — С ним
что?
Артист оглянулся на палату. Двое больных, укрытых одеялами по самый
нос, кажется, никак не реагировали на их разговор. Доктор заметил взгляд
Артиста и потребовал:
— Говори! Здесь можно.
— Пулевое. Бок. Сквозное.
— На стол!
Сестра, которую на фоне громадного хирурга просто не было заметно,
вынырнула словно ниоткуда, и Бороду повлекли на операцию. Артист терпеливо
ждал в коридоре. Наконец Бороду повезли назад в палату. Вслед за каталкой
шел и сам доктор Розенблат. Артист хотел было помочь везти раненого друга,
но доктор остановил его.
— В порядке твой друг, — сказал он. — Крови ему нальем, два дня
полежит, и можешь забирать.
И добавил вдруг, резко снизив уровень громкости:
— В Москве как, много еще наших?
— Да хватает, — растерянно ответил Артист.
— А здесь никого. Все поуезжали. И мои уехали. Жена, дочь, сын. А у
меня отделение и три года до пенсии. Я уеду — придет сюда местный деятель,
который за свинину купил диплом, у которого руки из задницы растут, и притом
обе левые. И что с отделением будет? Хоть три года еще я отделение
подержу... А мои — уехали, вот так...
Доктор Розенблат развернулся и пошел в свой кабинет. При этом Артисту
показалось, что он потерял, по крайней мере, четверть своего исполинского
роста.
— Спасибо, Леопольд Аронович, — только и сказал Артист ему вслед.
Но доктор только, не оборачиваясь, поднял ладонь — мол, все нормально.
На улицу Сверчинского Артист пришел вечером, когда стемнело. Конечно,
дом Бороды был под наблюдением. И даже не просто под наблюдением, там была
засада. Через дорогу, во дворике почти такой же виллы, в какой жил и Борода,
стояла машина. И фары были выключены, и в салоне свет не горел. Выдал засаду
огонек сигареты, который Артист заметил в окошке. Он прошел как бы мимо, но
метнул взгляд на подозрительное авто и увидел силуэты нескольких человек.
Сомнений быть не могло. Засада. Значит, Лариса решила вести двойную игру.
Стоило с ней потолковать.
Артист сделал крюк и, преодолев несколько заборов, подобрался к дому
Бороды с тыла. У Ларисы в комнате горел свет. Артист бесшумно влез на
балкон.
Она была одна. Очевидно, только что откуда-то пришла, потому что стояла
у шкафа и переодевалась. Открытая дверка шкафа скрывала ее от Артиста. Он
видел только мелькающие локти рук, то прячущих что-то в гардеробе, то
извлекающих оттуда новые порции одежды. Наконец Лариса определилась, в каком
виде она будет коротать вечер. Шкаф был закрыт, и она пошла прямо на
Артиста: как раз у балконной двери трюмо стояло. Остаток дня до отхода ко
сну Лариса решила провести в халате тонкого шелка. Его-то она и несла в
руках, остальная одежда была снята, сложена, спрятана. Она шла на Артиста
мощной боевой единицей, готовой выдвинуться на плацдармы любви; ее формы,
так привлекавшие взгляд, когда они выглядывали из-под одежд, оказавшись
неприкрытыми, оправдывали самые смелые ожидания.
Лариса села на банкетку перед трюмо. Прежде чем облачиться в халат, она
не без самодовольства рассмотрела себя в зеркале, повела грудью, состроила
несколько кокетливых гримас и даже зафиксировала все свои формы в нескольких
кокетливых позах. Тут-то, совершенно врасплох, она и была застигнута
Артистом. Балконная дверь оказалась незапертой, он вошел тихо, проскользнул
Ларисе за спину, зажал ей рот и, отвернув ее лицо от трюмо, приставил к
горлу нож. Она рефлекторно попыталась вырваться, но уже через секунду
поняла, что противник сильнее и шутить не собирается.
— Кто наблюдает за домом? — спросил Артист измененным голосом. Надо
же было с чего-то начать неприятный разговор. И добавил: — Я тебе ротик
слегка приоткрою, но ты не думай, что тебе можно кричать.
— Я не знаю, — вся дрожа, ответила Лариса.
— Врать не советую.
— СНПУ.
— Что они знают?
— Я так не могу говорить. С ножом у горла. Артист держал Ларису не
настолько жестко, чтоб
она и головой не могла кивнуть. В конце концов, он вовсе не собирался
ее резать. Так, попугать хотел, показать серьезность своих намерений. Она
запрокинула голову, чтобы ухитриться увидеть того, кто ее допрашивает.
Артисту открылась чудная картина: сверху ему были видны бедра сидящей, выше
была агрессивно настроенная грудь, и над всем этим испуганное, но и в испуге
кокетливое, миловидное лицо с широко раскрытыми глазами.
— А! Это ты... — Лариса даже улыбнулась, потому что Артист совсем
ослабил хватку.
— Я. Но не пытайся меня очаровать. Отвечай: что они знают?
— Если ты так хочешь, я тебе скажу.
Лариса с ногами уселась на банкетку. Надевание халата она решила
отложить, вероятно, до конца беседы.
"Кто кого застал врасплох?" — подумал Артист и опустился в ближайшее
кресло.
— Я закурю? — спросила Лариса. Артист кивнул.
— Вы играете в какие-то свои игры, меня держите за дурочку — Лариса
изящно затягивалась и картинно стряхивала пепел, несмотря на то что пальцы у
нее все-таки слегка дрожали. — В секреты свои вы меня не посвящали. Когда
меня спросили, я рассказала то, что знала. Я за вас всех, в частности за
Кулика вашего, страдать не собираюсь.
— Кому рассказала?
— Это не важно.
— Важно.
— Вите. Витя спросил — я рассказала. Мне было бы приятнее, если бы
меня спрашивал кое-кто другой. Хорошо спрашивал. Так, как женщин спрашивают.
Мне скрывать нечего.
Лариса снова не без удовольствия посмотрела на себя в зеркало.
— Вот я и спрашиваю, — спокойно сказал Артист.
— Ты не спрашиваешь, ты допрашиваешь. А на допросе я могу и
запереться.
Она встала, подошла к нему, наклонилась, упершись руками в подлокотники
кресла, и прошептала:
— Спрашивай...
К утру Артист знал, что Сэнькив работает на какого-то большого дядю, у
которого Борода давно был на подозрении, но серьезно следить за ним не
считали необходимым. А когда Витя познакомился с Ларисой, тут уж грехом было
не воспользоваться возможностью подозрительного художника проконтролировать.
Сэнькив хоть и видел московских гостей, но сам, конечно, ни до чего не
догадался. Он доложил о гостях наверх, но там тоже дернулись не сразу:
легенда о туристах, мечтающих побродить по Карпатам, как ни странно,
сработала. Да и вели себя "туристы" в присутствии Сэнькива достаточно
непринужденно. На них даже уморенного Шкрабьюка не повесили. Впрочем, там
все же имел место чистый инфаркт без следов насилия.
Но когда в Карпатах начали залетать ракеты и сходить с рельсов поезда,
о "туристах", разумеется, тут же вспомнили. Сэнькив мигом очутился у Ларисы
и провел с ней длительную беседу. Собственно, ничего уж такого Лариса ему не
рассказала, она действительно ничего-то и не знала. Но такое совпадение, как
блуждание по горам пятерки здоровых московских мужиков и разделанные всмятку
законспирированные боевые отряды, навели сэнькивского босса на неизбежные
подозрения. И теперь, кроме двух машин на улице ("А где вторая? Я не видел!"
— спросил Артист. "Дальше по улице", — отвечала Лариса), дежурство несла
еще пятерка боевиков, безвылазно сидевших в подвале у Бороды.
Методы допроса Артист применял отнюдь не те, что предполагал вначале.
Хотелось, конечно, чтобы пташка под его острым взглядом и твердым голосом
залопотала слова оправдания, рассказала о своем падении и предложила
сотрудничество на любых условиях. Но что еще с ней было делать? Не жечь же
ее каленым железом! Так что методы применялись те, что были навязаны самой
допрашиваемой. И надо сказать откровенно, если бы все допросы на свете
выглядели так, как эта ночная беседа двух сильных, красивых людей, Артист
всерьез подумал бы о карьере палача.
Всем хорош был допрос, но оставалась одна загвоздка. Не возникло у
Артиста никакого доверия к допрошенной. В целом ее словам можно было верить.
Действительно, большего она никому рассказать не могла. Но вот увидит она
своего Витю и так же легко выложит ему (если он овладел нужными методами)
все о посещении Артиста.
Как бы то ни было, приходилось вживаться в предложенные обстоятельства.
Он приказал Ларисе никуда не выходить, и остался у нее сам. Ему нужно было
любой ценой успеть предупредить ребят о засаде. Ларису это, кажется, вполне
устраивало.
Ему повезло: больше ничего изобретать не пришлось. Пастух позвонил сам.
Сложившиеся обстоятельства требовали немедленных и умных решений. В
первую очередь от меня. Добрый доктор Розенблат заштопал дырку в боку у
Бороды, который должен был выписаться завтра-послезавтра. Он же, самолично,
промыл и перебинтовал Мухину ногу и процедил сквозь сигарету:
— Через три дня можно танцевать. Сейчас тоже можно, но на одной ноге.
А вот о Свете ответил кратко:
— Будем лечить.
И от дальнейших обсуждений отказался.
Итак, что мы имеем. УНСО знает о нашем присутствии. Им известна
численность группы. Если они не полные дураки, а на это лучше не
рассчитывать, они перекрыли все выезды из города. У них, скорее всего, есть
описания наших рож. Конечно, за время горных прогулок и пикников мы обросли
заметными бородами, но не такие же они кретины, чтобы не сделать поправок на
естественную растительность! Вероятнее всего, в самое ближайшее время они
узнают, скажем, через Ларису, которая, не находясь под действием Артиста,
способна попасть под действие своего Вити, что мы в городе. Так что нас или
уже ищут, или начнут искать с часу на час. Собственно, мы вполне уже можем
найти лазейку и смотаться. Имеем право. Но нужно ведь сначала перехватить
Боцмана и Дока, который все же, я надеялся, был жив, цел и невредим.
Кроме того, оставались остальные участники операции, которым теперь
тоже не светило ничего хорошего. Ну, с Бородой просто. Он псих, может взять
запросто и все бросить. Его можно попросту вывезти с собой в Москву. Хуже с
Дедом и еще хуже со Светой. Кроме того, по логике вещей из Москвы должен был
уже вернуться Гриша.
Я чувствовал себя мамашей большого семейства, разбредшегося по
вечернему лесу. Надо до темноты убаюкать и собрать в кучу всех деток и
пьяного мужа вдобавок.
Борода дал адрес своего друга, художника из местных. Там, по его
мнению, нас ждал радушный прием, ужин и ночлег. Не очень-то мне это казалось
надежным, но другого выхода у нас все равно не было. Артисту пришлось
возвращаться к Ларисе, ждать появления Боцмана и Дока. Грише я позвонил из
телефона-автомата и назначил встречу точно так, как мне ее назначал Артист.
Гриша явился "на кофе" возбужденный. Еще бы! Он ведь ездил в Москву по
заданию подпольного "обкома", выполнил задание, вернулся и теперь рапортует
командиру!
Гриша приволок за собой совершенно замечательный хвост. Два придурка
появились у кофейни сразу после его прибытия — один стал спиной к нам, а
другой, бездарно притворяясь, что беседует с приятелем, глазел на нас через
его плечо.
— Гриша, — сказал я, — только не оглядывайся сразу. Вон там у
подъезда стоят двое парней. Ты не видел их сегодня еще где-нибудь?
Гриша осторожно посмотрел.
— Честно говоря, не припомню, — признался он.
— Это ты хвост приволок. Гриша только глаза вытаращил.
— Стой тихо. Сейчас мы допьем кофе и...
А сам подумал: что "и"? Отрываться от хвоста в плохо знакомом городе,
да еще с довеском в виде смелого, но бестолкового и неуклюжего Гриши и
опирающегося на щегольскую трость, только что приобретенную в ортопедическом
салоне, Мухи было делом хлопотным и нудным. Я быстро прощелкал пару
вариантов и после небольшой паузы завершил:
— ...и мы пойдем и познакомимся с этими ребятами.
Гриша вытаращился на меня еще больше.
Я допил кофе большим глотком и спокойно подошел к "наблюдателям".
Терять было нечего, в лицо и меня, и Артиста они уже знали. Парни сделали
вид, что усердно обсуждают некую важнейшую проблему. Я взял их обоих за
плечи и развернул лицом к себе.
— Ребята, — сказал я вкрадчиво, — я не хочу вас видеть мертвыми.
Живыми тоже. Вы знаете, с кем имеете дело. На исчезновение в живом виде у
вас шесть секунд. Пять уже прошло.
Мальчики переглянулись, прекрасно друг друга поняли, кивнули мне
утвердительно и засеменили в тревожную даль.
— Кажется, у нас появился вес в здешнем обществе, — сказал мне
Артист, когда я вернулся.
— Похоже, но лучше будет здесь не задерживаться.
Попетляв по городу с полчаса и окончательно убедившись, что нас не
пасут, мы пристроились на скамеечке в уютном парке, наполнявшем своим
зеленым содержимым извилистый овраг со сложным рельефом.
В Москве с Гришей работал непосредственно Голубков. Хорошо, правильно
поработал. Не дал ни одной бумажки. Все, что нужно было передать, заставил
Гришу вызубрить, как школьник вызубривает стишок на иностранном языке. Гриша
и говорил, как автомат с заложенной в него программой, не пропуская ни
одного насмерть вызубренного слова. Выяснялись интересные вещи.
Нашим непосредственным, но невидимым противником был некто Джереми
Коэн, англичанин, по-видимому достаточно высокий чин в британской службе D-4
("ди-фо"), специализирующейся на заброске агентов влияния веером по всему
миру. Джереми был старый знакомый УПСМ. Данные о нем всплыли на поверхность
в последний год присутствия наших войск в Афганистане.
Выяснилось, что именно он работал над искусственным созданием движения
"Талибан". Далее он хорошо поработал в Польше, а с середины девяностых
очутился на Украине. Известен также под псевдонимами Олэг Моцар, Муслим-ага.
Близкие друзья и коллеги по школе "ди-фо" называют его просто Грэгом. Служба
"ди-фо" выполняет заказ правящей финансовой и промышленно-торговой элиты как
Британии, так и Америки — ближайшего партнера и союзника. Средства при этом
выбору не подлежат. Так, на Западе уже всерьез задумываются: а не напрасно
ли в свое время на страх СССР наплодили талибов? Не аукнется ли? Не зря ли
потворствуют проделкам саудовцев? Не откликнется ли? Работа "ди-фо" на
Украине, по замыслу Коэна-Моцара, должна была привести к полной зависимости
страны от воли Евросоюза вообще и Великобритании в частности. А если
говорить точнее, то от международной правящей элиты.
Первый шаг на этом пути — полный разрыв Украины с Россией и
Белоруссией, ориентация на Запад и только на Запад. Но в то же время Украина
не должна войти в мировое сообщество как равноправный член. Равноправных
членов и без нее хватает. Идеальная ситуация — внешнее управление страной
при марионеточном правительстве. Для этого и готовились в Карпатах
террористы. Цель здесь была двойная: с одной
...Закладка в соц.сетях
