Жанр: Боевик
Аркадий Ренко 3. Красная площадь
...а
оборонных предприятиях, умышленно портили порох в снарядах, чтобы обезвредить наше
оружие. В противном случае мы могли бы продержаться до почетного мира. Он рассказывал,
как старики и мальчишки, сражавшиеся на развалинах Берлина, погибали от ударов в спину,
наносимых вредителями. Лишь много лет спустя я узнал, что этими вредителями были русские
и евреи из концентрационных лагерей, где они умирали от голода. Я помню цветы,
великолепные окрестности и слезы на его глазах.
Он положил слепок обратно, подошел к столу и вместе с Аркадием стал просматривать
карточки, заметки и листы бумаги.
- Что вы ищете? - спросил Аркадий.
- Ответы.
Они обыскали ящики письменного стола, ночную тумбочку, шкафы, забитые папками,
пролистали записные книжки, найденные под кроватью, и наконец на кухонной стене
обнаружили написанные карандашом номера телефонов без имен. Петер хмуро усмехнулся,
подчеркнул ногтем один из номеров и набрал его.
Для столь позднего часа на другом конце провода ответили довольно быстро. Петер
сказал:
- Дед, сейчас буду у тебя со своим другом Ренко.
Шиллер-старший бродил по комнате в шелковом ночном халате и бархатных шлепанцах.
Комната была устлана восточными коврами и мягко освещалась лампами под абажурами из
цветного стекла.
- Я все равно не спал. Полночь - лучшее время для чтения.
Было видно, что банкир строго разграничивает работу и личную жизнь: на полках стояли
не тома постановлений по банковскому делу, а книги по искусству; под светильниками, умело
расставленными чьей-то рукой, чтобы создать наиболее выгодное освещение для коллекций
небольших по размеру редкостных диковинок, размещались: фигурка дельфина греческой
бронзы, черепа из сахара и нефрита из Мексики и гипсовая китайская собачка; потемневшая от
времени икона Богородицы находилась на своем традиционном месте - в верхнем углу,
который считался бы красным углом в дореволюционной русской избе. Толстая деревянная
доска, на которой была написана икона, растрескалась, лик Богородицы стал почти
коричневым, отчего глаза ее светились теперь еще более ясно.
Шиллер налил чаю в позолоченную чашку. Он наклонялся тяжело, всем корпусом, и
Аркадий догадался, что под халатом у него корсет.
- Извините, варенья нет. Я помню, что русские любят чай с вареньем.
Петер расхаживал по комнате.
- Ходи-ходи, - сказал Шиллер. - От этого ковер лучше только становится, - он
обратился к Аркадию: - Мальчишкой Петер выхаживал по этому ковру взад и вперед целый
километр. У него всегда был избыток энергии. Ничего не поделаешь.
- Откуда у американца твой номер? - задал вопрос Петер.
- Это все его книга, его бездарная книга. Он из тех, кто роется на кладбищах и думает,
что делает большое дело. Он без конца донимал меня, но я отказывался беседовать с ним.
Подозреваю, что он назвал мое имя Бенцу.
- Банк с этим не связан? - спросил Аркадий.
Шиллер позволил себе слабейшее подобие улыбки.
- "Бауэрн-Франкония" скорее вложит капиталы в обратную сторону Луны, чем в
Советский Союз. Бенц обращался ко мне по личным делам.
Петер сказал:
- Бенц - сутенер. Он содержит свору проституток на автобане. По каким делам он к
тебе обращался?
- Насчет недвижимости.
- Было деловое предложение? - спросил Аркадий.
Шиллер отхлебнул из фарфоровой чашки.
- До войны у нас был свой банк в Берлине. Мы не баварцы, - он бросил озабоченный
взгляд на внука. - Но это уже проблема Петера, его воспитывали не для того, чтобы он стал
деревенским пьяницей. Так или иначе, семья жила в Потсдаме, недалеко от Берлина. Была
также вилла на побережье. Я много раз рассказывал Петеру о наших прекрасных домах. Мы
потеряли все. И банк, и дома остались в советском секторе. Сначала они оказались в руках
русских, а потом отошли к Восточной Германии.
- Мне казалось, - заметил Аркадий, - что после воссоединения частная собственность
возвращается хозяевам.
- О да! Но на нас это не распространяется, потому что новый закон исключает
имущество, конфискованное в период с 1945 по 1949 год. А мы именно тогда и лишились своей
собственности. Во всяком случае, так я считал, пока в дверях у меня не появился Бенц.
- И что он сказал? - спросил Аркадий.
- Он представился агентом по торговле недвижимостью и сообщил мне, что точное
время конфискации дома в Потсдаме находится под вопросом. Когда здесь правили бал
русские, многие имения годами попросту пустовали. Документы либо были утеряны, либо
сгорели. Бенц сказал, что может предоставить мне документацию, которая поможет
подтвердить мои права, - Шиллер всем корпусом повернулся на стуле. - Это касалось и тебя,
Петер. Он сказал, что, возможно, будет в состоянии помочь нам и с виллой, и с земельным
участком. Тогда мы получим их обратно.
- Во что это обойдется? - спросил Петер.
- Ни во что. Просто в обмен на информацию.
- Банковскую информацию?
Шиллер оскорбился.
- Из личной жизни, - банкир сбросил шлепанцы. Ноги были в синих пятнах, с
пожелтевшими ногтями. Два пальца отсутствовали. - Обморозился. Мне бы жить в Испании.
Знаешь, Петер, принеси коньяк! Что-то меня знобит.
Аркадий спросил:
- Что вы делали на Восточном фронте?
Шиллер прокашлялся.
- Я служил в отряде особого назначения.
- В каком смысле "особого"?
- Понимаю, что вы имеете в виду. Были, конечно, особые отряды, которые устраивали
облавы на евреев. Я же ничем подобным не занимался. В обязанности моего подразделения
входил сбор произведений искусства. Отец хотел, чтобы я был подальше от фронта, и он
добился, чтобы меня включили в группу СС, следовавшую за наступавшими войсками. Я был
мальчишкой, моложе вас обоих. Он сказал, что я могу сохранить произведения искусства. И
был прав: если бы не мы, тысячи картин, ювелирных изделий и бесценных книг исчезли бы в
вещевых мешках, сгорели, расплавились, пропали бы без следа. Мы в буквальном смысле слова
спасали культуру. Списки были уже составлены. Один - Герингом, другой - Геббельсом. У
нас были бригады плотников, упаковщиков, собственные железнодорожные составы. У
вермахта был приказ беспрепятственно пропускать поезда с нашим грузом. Всю осень мы были
страшно заняты. Но пришла зима, и мы застряли под Москвой. Вот там была настоящая война,
хотя мы этого на себе не чувствовали.
С коньяком чай пошел лучше. Банкир уселся в кресле поудобнее. Аркадий почувствовал,
что каждое движение причиняет старому человеку боль.
- Именно об этом и собирался Томми вас расспросить? - спросил Аркадий.
- Примерно об этом, - ответил Шиллер.
Вмешался Петер.
- Ты говорил мне, что попал в плен под Москвой и три года был в лагере. Ты говорил,
что сдался, когда у вас замерзли винтовки.
- Я обморозил ноги. Если по правде, то меня взяли в плен, когда я прятался в товарном
вагоне. Эсэсовцев расстреляли на месте. Меня бы тоже расстреляли, если бы русские не
открыли несколько ящиков и не обнаружили внутри иконы. Меня допросили, не скажу, чтобы
деликатно. Я согласился составить списки того, что мы захватили. Затем вся война повернула
обратно. В лагере я не был ни одного дня. Я передвигался вместе с Красной Армией. Сначала
мы разыскивали ценности, отправленные эсэсовцами. Потом, когда мы уже были за пределами
Советского Союза, я работал консультантом советского Министерства культуры при особых
войсках, помогая разыскивать и отправлять в Москву немецкие произведения искусства.
Существовал список, составленный Сталиным. Берия составил свой. Мы послали даже больше,
потому что обнаружили захваченное эсэсовцами в других странах - рисунки из Голландии,
живопись из Польши. Мы опустошили Прусскую королевскую библиотеку, Дрезденский музей,
музейные коллекции Аахена, Веймара, Магдебурга.
- Иными словами, ты сотрудничал с врагами, - подытожил Петер.
- Я служил истории. И я выжил. Пожалуй, единственный. Когда русские пришли в
Берлин, куда, ты думаешь, они направились? Город был в огне, Гитлер был еще жив, а они уже
были в музеях. Исчезли полотна Рубенса, Рембрандта, золото Трои. Эти сокровища больше
никто никогда не видел.
- Вы там были? - спросил Аркадий.
- Нет, я тогда оставался в Магдебурге. Когда мы там закончили свои дела, русские
угостили меня водкой. Три года мы были вместе. Я тогда даже носил красноармейскую шинель.
Они сняли с меня шинель, отвели на несколько шагов в переулок и выстрелили в спину. Ушли,
полагая, что я мертв. Вот тебе, Петер, рассказ обо мне.
- Что больше всего интересовало Бенца? - спросил Аркадий.
- Ничего особенного, - подумав, ответил Шиллер. - Вообще-то у меня осталось
впечатление, что он сравнивал свой перечень с моим. По существу, это неотесанный парень,
настоящий казарменный ублюдок. В конце разговор шел только о том, как изготавливать
упаковочную обрешетку. Эсэсовцы привлекали плотников из берлинской фирмы Кнауэра -
самых опытных специалистов в области транспортировки произведений искусства в то время. Я
набросал ему чертежи. Больше всего его интересовали гвозди, дерево и документация, нежели
само искусство.
- Что вы имели в виду, назвав его казарменным ублюдком?
- Это общеизвестное выражение, - ответил Шиллер. - Сколько немецких девушек
заимели детей от размещенных здесь иностранных солдат!
- Бенц родился в Потсдаме, - сказал Аркадий. - Вы хотите сказать, что его отец
русский?
- Похоже на то, - заметил Шиллер.
Петер взорвался:
- Грош цена твоим сказочкам о том, как ты защищал Германию! Ты был вор - сначала
работал на одних, потом на других. Почему ты не рассказывал мне обо всем этом раньше? И
почему рассказываешь теперь?
Банкир с трудом сунул ноги в шлепанцы и, насколько мог, повернулся к Петеру. В нем
заговорило сочетание качеств, свойственных старости: крайняя уязвимость и грубая
откровенность.
- Это не имело к тебе отношения. Прошлое, казалось, безвозвратно ушло, но теперь
всплыло вновь. Все имеет свою цену. Если нам удастся вернуть нашу собственность, если
удастся вернуться домой, Петер, то это та цена, которую тебе приходится платить.
Петер высадил Аркадия у дома Стаса и умчался в темноту.
Аркадий отпер дверь ключом, который дал ему Стас. Лайка спокойно обнюхала его и
впустила в квартиру. Он направился на кухню и разделил поздний ужин с собакой: ей -
засохшее печенье, себе - чай с вареньем и сигареты. В прихожей послышались шаги. Стас в
надетой наизнанку пижаме прислонился к косяку двери, разглядывая Лайку и печенье.
- Фу!
- Я тебя разбудил, - извинился Аркадий.
- А я еще не проснулся. Если бы проснулся, то спросил бы, где тебя черт носит, - как во
сне, он побрел к холодильнику и достал бутылку пива. - Ты, вероятно, считаешь меня
швейцаром, консьержкой, мальчиком, который чистит ботинки. Итак, где ты был?
- Я был со своим немецким коллегой. Он взялся за дело с бешеной энергией. Я в свою
очередь в меру сил сбивал его с правильного пути.
Стас сел.
- Сбить немца с толку еще более невозможно, чем направить его на правильный путь.
Несмотря на это, Аркадию удалось обмануть Петера, умолчав о Максе.
Из-за Ирины. Теперь Петер убежден, что его дед - единственное лицо, связывающее
Томми с Бенцем.
- Я играл на его чувстве национальной вины.
- Если есть шанс найти немца с чувством вины, то на нем стоит играть. Вообще-то я
обнаружил, что эта страна, где почти все страдают потерей памяти, но уж если находишь
чувствующего за собой вину немца, то гарантирую: никто на свете не терзается более сильным
чувством.
- Что ж, близко к истине.
Стас опрокинул бутылку, которая, казалось, балансировала у него на губах, потом
поставил ее, уже пустую.
- Во всяком случае, я не спал. Думал, что если бы я остался в России, то, скорее всего,
кончил бы жизнь в лагере. А может быть, и приспособился бы, превратился в блин.
- Правильно сделал, что уехал.
- В результате оказываю огромное влияние на мировые события. Я, конечно, прохожусь
по адресу станции, но бюджет "Свободы" меньше стоимости одного стратегического
бомбардировщика.
- Неужели?
- То, что я освобожден от уплаты налогов, не в счет.
- Неплохо.
Стас уставился на часы. Секундная стрелка прыгала со щелчком, словно в замке
бесконечно поворачивали ключ. Лайка подошла к хозяину и положила ему на колени свою
лохматую голову.
- А может быть, лучше было остаться? - спросил Стас.
27
Утром из-за плотного тумана водители включили фары. Велосипедисты появлялись и
исчезали словно привидения.
Ирина жила в квартале от парка, на улице, где жилые дома перемежались со студиями
художников и салонами дамской моды. Все здания, кроме ее дома, выстроенного в простой
современной манере, были выдержаны в отживающем свой век югендстиле. Хотя ее окна и
находились в дальнем конце дома, Аркадий отыскал глазами нужный балкон, хромированные
перила на фоне пышно разросшейся и блестевшей от дождя зелени. Он стоял на автобусной
остановке в конце улицы - самом подходящем и малозаметном месте для ожидания.
Есть ли из кухни выход на балкон? Его воображению представало тепло помещения,
запах кофе. Представлялся и Макс, наливающий себе еще чашечку, но надо было либо
исключать его из воображаемой картины, либо всецело отдаваться парализующей ревности.
Ирина может отправиться на станцию на машине. Хуже того, она может выйти вместе с
Максом. Он цеплялся за надежду, что она одна, что вот она вытирает чашку и блюдечко,
надевает плащ и собирается выходить.
Посреди улицы остановился автофургон. Водитель выбрался из кабины, открыл задние
дверцы, спустил на землю с помощью гидравлического подъемника тележку с вешалками и
покатил ее в магазин одежды. "Дворники" продолжали ритмично работать, хотя дождя не
было - он как бы висел в воздухе мелкой пылью. За машинами оставались блестящие следы.
Чтобы лучше видеть окно Ирины, Аркадий сошел на мостовую, но тут подошел автобус, и ему
пришлось вернуться на тротуар. Пассажиры входили в автобус и все до одного -
поразительная вещь! - компостировали свои билеты.
Автобус ушел. Отъехал и фургон. Спустя минуту Аркадий заметил, что зеленая стена
плюща на балконе Ирины потемнела. Значит, в квартире выключили свет. Он еще минуту
смотрел на дверь подъезда, пока до него не дошло, что она вышла в то время, когда фургон
загораживал ему вид. Он ожидал, что в такую погоду она поедет автобусом, а она ушла в
обратном направлении через парк, и он упустил ее.
Аркадий побежал через улицу к парку. Ему и без того от волнения было трудно
разглядеть, что там впереди, а тут еще со всех сторон мелькали зонтики. Между машинами
лавировал на велосипеде турок в свернутом из газеты колпаке. На противоположной стороне
улицы плотной стеной вставали гигантские буки. Несколько дальше в ворота парка входила
женщина в белом плаще.
Аркадий побежал быстрее. Радиостанция находилась по другую сторону парка. Чтобы
выйти к ней, надо было пересечь его по диагонали. Он вбежал в ворота: дорожки, извиваясь,
разбегались вправо и влево. Английский парк называют "зелеными легкими" Мюнхена. В нем
река, ручьи, лес, озера. Все это сейчас было затянуто туманом, отчего в парке веяло холодом.
Аркадий поднял воротник пиджака.
Он слышал ее. Слышал, по крайней мере, что впереди кто-то идет. Помнил ли он ее
походку? Широкий, уверенный шаг. Она ненавидела зонты, не любила толпу. Аркадий
поспешил за отдававшимися эхом шагами, боясь, что если промедлит, она уйдет еще дальше.
Конечно, если только это она. Тропинка, похоже, сворачивала в сторону. Над головой в тумане
терялись вершины буков. Деревья пониже склонились по бокам аллеи, словно прося подаяния.
Там, где тропинка пересекала ручей, над водой, словно призрачное видение, клубился пар.
Какое-то живое существо, похожее на большую гусеницу, быстро перемещалось с места на
место, обнюхивая сырые листья. Вблизи оно оказалось таксой с жесткой, как проволока,
шерстью. Сзади ковылял одетый в желтый плащ хозяин с совочком и целлофановым мешочком
в руках.
А Ирина исчезла из виду - если только это была Ирина. Сколько лет виделась она ему во
многих женщинах! Это была несбыточная мечта, кошмар всей его жизни.
Казалось, Аркадий остался один во всем парке. Он слышал, как на листья медленно
садится туман, как на влажную землю падают с буков орешки, как порхают в ветвях невидимые
птицы. Посветлело, и он увидел, что стоит на краю широкой поляны, окруженной густой
зеленью. В дальнем конце поляны мелькнула и исчезла белая фигура.
Стараясь ровно дышать и высоко, словно журавль, поднимая ноги, он побежал по траве.
Когда он добежал до места, где мелькнул светлый плащ, в пределах видимости опять никого не
было. Но теперь он по крайней мере знал, в каком направлении она идет. Тропинка вела вдоль
красновато-коричневой стены кленов и лениво клубящегося пара еще над одним ручьем. Он
снова услышал шаги и, когда кончились клены, увидел ее, идущую с сумочкой через плечо.
Плащ был скорее серебристый, чем белый. Ничем не покрытые волосы потемнели от дождя.
Она оглянулась и, ускорив шаги, пошла дальше.
Они двигались с одной скоростью в десяти шагах друг от друга по темной еловой аллее.
Там, где тропинка сузилась и лентой побежала промеж берез, она задержала шаг, потом
остановилась и прислонилась к белому как снег стволу березы, ожидая, когда он нагонит ее.
Они молча пошли рядом. У Аркадия было ощущение, будто он приблизился к лани.
"Одно неосторожное слово, - думал он, - и она стремглав умчится прочь, навсегда". Когда
она повернула к нему лицо, он не осмелился заглянуть ей в глаза. Достаточно того, что они шли
бок о бок. Одно это уже было победой.
Его очень огорчало, что он предстал перед ней в таком жалком виде: ботинки облеплены
мокрыми листьями, одежда прилипла к спине, тощий, как жердь, в глазах голодный блеск.
Они подошли к озерку: черная, неподвижная вода. Ирина посмотрела на их отражения, на
мужчину и женщину, глядящих на них из воды, и сказала:
- Самое печальное зрелище в моей жизни.
- Я? - спросил Аркадий.
- Мы.
Слетелись птицы. В парке их было много. Из тумана появлялись кряквы с бархатными
головками, лесные уточки, чирки и, садясь на воду, нарушали ее гладкую поверхность. Чайки,
прежде чем сесть, вычерчивали в воздухе замысловатые фигуры, гуси шлепались на воду,
словно увесистые мешки.
Они присели на скамейку.
- Некоторые каждый день приходят сюда кормить птиц, - сказала Ирина. - Приносят с
собой крендели размером с колесо.
Было довольно прохладно. Дыхание превращалось в пар.
- Люблю этих птиц, - вздохнула она. - А ты так и не прилетел. Никогда тебе этого не
прощу.
- Знаю.
- А теперь, когда ты объявился, я снова чувствую себя здесь чужой. Мне это не по душе.
- Кому такое по душе?
- Но я же прожила на Западе много лет. Я заслужила право быть здесь. Аркадий, уезжай
домой. Оставь меня в покое.
- Нет, не поеду.
Он думал, она встанет и уйдет. Он бы пошел следом. Что ему еще оставалось делать? Но
она осталась. Позволила ему зажечь ей еще одну сигарету.
- Дурная привычка, - сказала она. - Вроде тебя.
Воздух был пропитан отчаянием. Холод проникал сквозь тонкий пиджачок Аркадия. Он
слышал, как эхом отдавалось биение его сердца. Ходячий набор дурных привычек - вот кто
он. Невежественность, неуправляемость, нежелание следить за собой, тупые бритвы.
Налетело невероятное количество птиц, некоторые садились целыми стаями, другие
появлялись из тумана поодиночке. Это напомнило Аркадию о плавучем рыбозаводе, на
котором ему пришлось провести часть ссылки, о круживших за кормой чайках, выхватывавших
рыбу из сетей и отбросы. Он вспоминал, как, стоя на ветру, раскрывал свежую пачку сигарет и
чайки подхватывали в воздухе добычу - белый клочок бумаги.
- Найди здесь русскую утку, - предложил он.
- Где она?
- Которая с грязными перьями, кривым клювом и с сигаретой в зубах.
- Таких не бывает.
- Но ты искала, я видел. Представляешь, когда русские утки услышат об этом озере, где
угощают кренделями, сюда налетят миллионы.
- И лебеди?
Сквозь суетливое скопление уток царственно скользила цепочка лебедей. Когда одна из
крякв не захотела уступить дорогу, плывущий впереди лебедь вытянул свою длинную шею,
открыл ярко-желтый клюв и зашипел на нее.
- Этот русский. Уже внедрился, - пошутил Аркадий.
Ирина отодвинулась от Аркадия и стала его разглядывать.
- Ты действительно ужасно выглядишь.
- Не могу сказать этого о тебе.
Она повернулась к свету. В волосах как драгоценные камни блестели капельки дождя.
- Слыхала, что у тебя в Москве дела идут неплохо, - сказала она.
- От кого?
Она заколебалась.
- А ты не такой, каким я тебя ожидала увидеть. Такой, каким я тебя помнила.
Они медленно брели по парку. Аркадий понимал, что она сделала последний шаг в его
сторону. Время от времени их плечи касались друг друга.
- Стас всегда интересовался тобой. Не удивляюсь, что вы подружились. Макс говорит,
что вы оба осколки холодной войны.
- Да, действительно. Я, как кусок мрамора, который нашли в древних руинах. Подняли,
повертели в руках и спрашивают: "Что бы это могло быть? Осколок лошадиного копыта или
часть торса Аполлона?" Хочу кое-что тебе показать, - он достал конверт, открыл его и показал
ей листок бумаги с нацарапанным на ней единственным словом.
- Мое имя? - удивилась она.
- Это почерк моего отца. Много лет я не имел от него вестей. А это, должно быть,
последнее, что он сделал перед смертью. Ты в самом деле говорила с ним?
- Мне хотелось найти тебя, не причинив вреда, поэтому я обратилась к твоему отцу.
Аркадий пробовал представить себе эту картину. Все равно что голубка, летящая в
открытую печь. Правда, отец в свои последние годы изрядно поостыл.
- Он рассказывал мне, как геройски ты держался, как они пробовали тебя сломить, но ты
заставил их вернуть тебя в прокуратуру, рассказывал, что тебе поручали самые трудные дела, и
ты никогда не терпел неудач. Он очень гордился тобой и говорил без конца. Хвалился, что
часто с тобой видится, и обещал, что ты мне напишешь.
- Что еще?
- Что ты слишком занят, чтобы обращать внимание на женщин, но что у тебя нет от них
отбою.
- И все это звучало вполне правдоподобно?
- Он говорил, что единственная трудность в том, что ты фанатик и порой ставишь себя
слишком высоко. Что только Богу, мол, судить о некоторых вещах.
- На месте генерала Кирилла Ренко я бы не стремился предстать перед Божьим ликом.
- Он говорил, что все больше думает о тебе. У тебя были женщины?
- Нет. Некоторое время я провел в психиатрических лечебницах, потом был отправлен
этапом по Сибири, потом Камчатка, плавбаза. Возможности небогатые.
Она его прервала.
- Погоди. Я помню Россию. Там всегда есть возможности. Когда вернулся в Москву,
небось сразу завел женщину.
- Я любил. И женщин не искал.
- Любил меня?
- Да.
- Ты фанатик.
Они шли вдоль покрытого белым туманом пруда. Крошечные капли дождя
жемчужинками падали на воду. Неужели это все то же озеро?..
- Аркаша, что нам делать?
Выйдя из парка, они зашли в университетское кафе с шипевшими кофеварками из
нержавеющей стали и украшавшими стены плакатами с видами Италии - снежными склонами
Доломитовых Альп и живописными кварталами Неаполя. Остальными посетителями были
студенты, склонившиеся над раскрытыми книгами, с огромными чашками кофе в руках.
Аркадий и Ирина сели за столик у окна.
Аркадий рассказывал о своих странствиях по Сибири - от Иркутска до Норильска - и о
годах, проведенных на Камчатке.
Ирина говорила о Нью-Йорке, Лондоне, Берлине.
- В Нью-Йорке работа в театре была неплохой, но я не могла вступить в профсоюз. Они
что советские профсоюзы, только хуже. Была официанткой. В Нью-Йорке потрясающие
официантки. До того выносливые и до того старые, что можно подумать, что служили еще при
Александре Македонском. Трудяги... Потом картинная галерея. Им нужен был кто-нибудь с
европейским произношением. Я была частью колорита галереи. Стала снова заниматься
искусством. Тогда никто еще не интересовался русским авангардом. Знаешь, ты ждал увидеть
меня в России, а я представляла, как ты входишь в художественную галерею на
Мэдисон-авеню, в приличном костюме, хороших ботинках, при галстуке.
- В другой раз нужно согласовывать мечты.
- Как бы то ни было, но в нью-йоркское отделение "Свободы" приезжал Макс. Он делал
программу о русском искусстве, и мы случайно разговорились. Он сказал, что если я буду в
Мюнхене и мне понадобится работа, то можно обратиться к нему. Через год я так и сделала. Я
все еще делаю кое-что для берлинских картинных галерей. Они все время ищут произведения
революционного искусства, потому что цены на них необычайно высоки.
- Ты имеешь в виду искусство нашей погибшей и опозоренной революции?
- Их продают на аукционах "Сотби" и "Кристи". Коллекционеры никак не могут
насытиться. У тебя неприятности?
- Были неприятности. Теперь нет.
- Я имею в виду работу.
- На работе бывают трудные моменты. Хорошие люди погибают, а плохие греют руки.
Сейчас у меня, судя по всему, не самое удачное время, но я думаю взять отпуск, на время
отойти от своей деятельности.
- И чем заняться?
- Мог бы стать немцем. Разумеется, не сразу. Сначала стал бы поляком, потом
восточным немцем и наконец чистокровным баварцем.
- Ты серьезно?
- Серьезно. Каждый день я буду одеваться в новый костюм и входить в твою жизнь, пока
ты не скажешь: "Вот так должен выглядеть Аркадий Ренко".
- И не отпустишь?
- На этот раз нет.
Аркадий рассказывал, как дыхание северных оленей превращалось в падающие звездочки
снега, говорил о ходе лосося на Сахалине, о белоголовых орлах на Алеутских островах и о
водяных смерчах, поднимающихся в Беринговом море. Он никогда раньше не думал, сколько
впечатлений дала ему ссылка, как большинство из них неповторимы и прекрасны. Воистину
нет худа без добра!
На обед они взяли пиццу, приготовленную в микроволновой печи. Фантастика!
Он рассказывал ей, как первый порыв утреннего ветра в тайге шумно, словно взлетевшая
стая скворцов, раскачивает миллионы деревьев. Рассказывал о горящих круглый год нефтяных
факелах (оказывается, их видно даже с Луны); о том, как переходил с траулера на траулер по
арктическому льду; о звуках и картинах, недоступных ни уху ни глазу
...Поділитися у соцмережах
