Жанр: Боевик
Воскресший для мщения
...ь тепленького. Цвет догадывался, кто заложил его. Осужденный на два
года за хранение оружия, он готовил расправу над предателем, но в зоне в
потасовке убил человека и получил за это новый срок. Месть была отложена...
О трусости и подлости Гнедого не знали только его подчиненные. Они боялись
его как огня. А уж с ними он умел обращаться, тут его изощренная жестокость не
знала предела. Этот постоянный глум над окружающими его людьми стал неотъемлемой
частью его жизни. Над ним, хилым избалованным ребенком и подростком немало
издевались в школе и во дворе, теперь пришла его пора издеваться. Начитанный,
нахватанный, имевший знакомых в творческих кругах Шервуд, знал, что, как и где
сказать, чтобы произвести впечатление на окружающих. Где нужно показать себя
настоящим аристократом, а где подчеркнуть, что рядом сидящий для него что-то
вроде собаки, которой и вовсе стесняться не нужно. Можно раздеться догола,
издать любой непристойный звук, сказать, все что угодно, оскорбить находящегося
рядом любым возможным способом, чтобы он понял свою незначительность и
ничтожество перед таким человеком, как он...
А вот авторитеты прекрасно знали цену Гнедому. Тот же Черный понимал, что
это очень слабое звено в группировке Ферзя, и через него вполне можно делать
свои дела, можно надавить, припугнуть, можно и подкупить жадного и практичного
Гнедого. Так же получилось в случае с злополучным капитаном Кондратьевым. Гнедой
теперь был уже не рад, что связался с ним. А уж если связался, надо было сразу
дать отпор Черному. А вот на такое он никак не был способен. Один спокойный
уверенный басок Черного вызывал у него трепет, этот человек был способен на все,
и Гнедой прекрасно знал, что против него он полное ничтожество.
- А пошли они все к матери, к той самой известной всем матери! - вдруг
громогласно провозгласил Гнедой, встряхнул головой и стал расхаживать взадвперед
по залу. "Кто они все вообще такие?" - подумал он, сделав добрый глоток
любимого виски "Джонни Уолкер" - блэк лейбл и попытавшись с презрением подумать
о всех этих авторитетах. Для Ферзя он, слава Богу, тоже кое-что сделал, никак не
меньше, чем звероподобный Славка-Цвет, так что, ничего он ему не сделает,
поворчит, и все... Гнедой не такой человек, он порой Ферзю такие неожиданные
сюрпризики и подарочки преподносит, вроде тех ста штук баксов в девяносто втором
году. Так, ни за что, ради уважения, чтобы поднять настроение... А Черный просто
мужик, злой отвратительный мужик. Смелый, конечно, слов нет, но мало ли кто
смелый. Он не человек, он животное, хищник, кровавый хищник... Но его надо
бояться, как вырвавшегося из клетки тигра или леопарда. И каждый дорожащий своей
жизнью забоится. Ничего не боится только набитый дурак. И нечего его дразнить,
надо оставить этого придурочного капитана в покое. На кой хрен он ему сдался?
Или нет, пускай им Лычкин занимается. Он все равно его в покое не оставит, до
такой степени ненавидит, и он, и Лариса... А в крайнем случае он и перед Ферзем не
ударит лицом в грязь, а Черному выложит Лычкина, как на тарелочке... Отлично,
отлично, а ещё говорят, что алкоголь притупляет мозг... Нет, наоборот, благородные
напитки просветляют мозги благородных людей...
- Эй! - хлопнул он в ладоши, и в комнату заглянуло румяное лицо горничной.
- Как там гуси-поросята поживают?
- Все готово, Евгений Петрович, просим к столу! - залепетала горничная.
Не успела она это произнести, как Гнедому сообщили, что приехали гости.
... Компания получилась более, чем оригинальная. Четыре полуголые шлюхи,
Михаил с Ларисой и он сам. Михаил был в красной рубашке, на груди которой
серебряными цифрами было написано 1996, Лариса - в серебристом, до пят платье
Снегурочки. Сам Гнедой вышел к гостям в халате Деда Мороза, с седой бородой и в
остроконечной шапке. За ним телохранители несли мешок с подарками. Гнедой стал
вытаскивать из мешка флаконы французских духов, которыми одаривал каждую даму,
снабжая презент долгим засосом в губы. Особенно долгим был поцелуй Ларисе. Он
уже несколько месяцев сожительствовал с ней, при этом сохраняя серьезный деловой
вид в отношениях с Михаилом. Сегодня же он решил дать себе воли. Он подарил
Лычкину бутафорскую саблю в красивых ножнах, которую порекомендовал тут же
надеть на себя, подвесив к поясу. Такую же саблю прицепил и на свой пояс...
Затем началось застолье. Пить он заставлял всех помногу, лишь сам только
пригубливал после каждого тоста...
Пробили куранты. Наступил Новый Год.
Гнедой погнал всех во двор, где они устроили фейерверк с петардами,
хлопушками, бенгальскими огнями и шампанским.
А после этого он отвел душу. В нескольких комнатах шла настоящая
вакханалия. Трахались все на глазах друг у друга, телохранители совокуплялись с
приглашенными проститутками, одну из них имел он сам, а потом, чем-то крайне
недовольный и раздраженный, жестоко избил её на глазах у всех и выгнал из дома.
Он пинками провожал её до двери, сопровождая экзекуцию отвратительной бранью.
- Ни машины, ничего не получишь, шалава! Не умеешь общаться с людьми
искусства, так получи! Валяй отсюда по морозцу! Пешком попрешься до Москвы, тебе
мало не покажется!
- За что? - отчаянно рыдала проститутка. - Что я сделала?
- Ничего не сделала, вот именно - ничего не сделала, - закричал Гнедой,
схватил флакон с французскими духами, который сам же ей подарил и стал вытрясать
его содержимое ей на голову. - А надо делать, тебя для чего сюда пригласили?
Чтобы ты делала все, что надо для полноценного отдыха серьезных людей. А ты...
привыкла общаться со всяким быдлом... Пошла вон, скажи спасибо, что без шубы тебя
не отправляю, надо было бы в твоем платьице, да по морозцу! Добрый я слишком,
все этим и пользуются... Пошла вон! Эх, собачек, что ли, на тебя спустить, чтобы
они порвали тебя? - хитренько улыбнулся Гнедой.
- Не надо! - завопила проститутка, бросаясь перед ним на колени, вспомнив
мигрирующих по его участку злобных ротвейлеров и стаффордширов.
- Не надо, - проворчал Гнедой. - Ладно уж, пользуйтесь добротой старого
дяди Жени. Эй, вы, проводите шалаву до ворот... А все же надо было бы спустить для
острастки...
Наказанную вывели за ворота и, снабдив увесистым пинком на дорожку,
захлопнули калитку.
Гнедой, находящийся в жутком возбуждении, хотел было воплотить в жизнь
давнюю мечту - устроить групповой секс с Ларисой и Михаилом под легкую музыку и
хоровод, но тут раздался телефонный звонок.
- Алло, Гнида! - приветствовал его мужской голос. Гнедой вздрогнул от
произнесенного вслух давно забытого погоняла.
Он даже не нашел сразу, что ответить.
- Я тебя поздравляю с наступлением Нового Года и желаю тебе, чтобы он стал
последним в твоей поганой жизни, грязная тварь, - произнес мужчина. - И не
только желаю, но и побеспокоюсь об этом, - добавил он.
- Т-т-ты..., - пробормотал Гнедой. - Т-т-ты кто?
- Я конь в пальто, - усмехнулся голос. - За каждым твоим шагом буду
следить. Чем шустрее будешь дергаться, тем меньше проживешь, и тем оригинальнее
будет твоя кончина... Понял?
От ужаса Гнедой чуть не обмочился. Он снял остроконечную шапку Деда Мороза
со вспотевшей мигом головы и пробормотал что-то невнятное. Незнакомец понял это,
как знак понимания.
- Ну и хорошо, - одобрил его мычание он и положил трубку.
Посидев с несколько минут, Гнедой позвонил нужному человеку и выяснил, с
какого мобильного телефона последовал звонок. Незнакомец звонил со своего
телефона и не думал скрывать себя. Вскоре Гнедому позвонили и сообщили, что
телефон этот зарегистрирован на имя Красильникова Алексея Григорьевича. И тут
Гнедому стало совсем страшно.
Веселье закончилось. Не хотелось уже ни группового секса, ни хороводов с
музыкой. Он велел гостям убираться восвояси. Михаил с Ларисой уехали на его
"Вольво". Проституток повезли на микроавтобусе "Ниссан".
- И эту... там подбери, - мрачно приказал шоферу Гнедой. - Замерзнет ещё в
своих туфельках. Пошли все вон, спать хочу...
Затем сорвал с себя идиотский костюм, надел джинсы и белый свитер и долго
сидел один в зале перед экраном телевизора, пил виски и жрал все подряд, что
было на столе. Наклюкавшись до кошмара, он велел толстухе горничной вести его в
спальню. Та отвела его, раздела и уложила под одеяло. Гнедого стало тошнить, и
горничная принесла таз, в который он, нагнувшись долго блевал сожранными
яствами. Горничная принесла ему боржома. Он выпил всю бутылку, откинулся назад и
велел горничной лечь рядом с ним. Она долго ласкала его, а затем он заснул
тяжелым пьяным сном... Во сне он видел бешеные глаза Алексея Красильникова,
которого видел всего один раз в жизни в ресторане "Золотой дракон", где они
сидели вместе со старшим братом. Сон был совершенно чудовищный... Какой-то
совершенно огромный Алексей Красильников швырнул его, крохотного и голого в
огромный костер, он горел, ему было ужасно больно, но он никак не умирал. А
рядом стоял его тезка Алексей Кондратьев в военном мундире с иконостасом орденов
на мощной груди и хохотал над его мучениями. "Скорее бы, скорее бы, когда я,
наконец, подохну?" - молил он, а потом заорал от невыносимой боли...
- Да что с вами, Евгений Петрович? - суетилась горничная, наклонившись над
ним.
- А? Что? Да ничего... Ты кто? Какого рожна ты здесь? Да голая еще, - ощупал
он её пышное тело. - А ну пошла вон! Забралась, понимаешь, под одеяло... Катись,
катись, отсюда, спать хочу...
Обиженная горничная вылезла из постели, оделась и убралась восвояси. А
Гнедой повертелся ещё немного, выпил боржома и захрапел мертвым сном...
4.
- Да быть того не может? - вытаращил глаза Кондратьев, услышав информацию
Меченого, произнесенную им совершенно спокойно, обычным для его манеры
равнодушным вялым тоном.
- Да что ты, капитан, маленький, что ли? Быть не может..., - передразнил он
его. - Чего только на свете быть не может. Я вот, например, считаю, что все
может быть... Разве что честного правительства у нас быть не может. А так что?
Даже летучие собаки бывают, я в газете читал, а ты говоришь?
- Но Михаил? Михаил Лычкин? - продолжал поражаться Алексей. - Он вместе с
каким-то там Живоглотом заказал меня? А, может быть, это, все же, не он был у
Паленого?
- Да он это, он. Паленый сам справки наводил... Мишель его погоняло. А оба
они из банды Гнедого... А от этого отморозка ожидать можно все, что угодно,
наслышан о нем, хоть лично видеть не приходилось, Бог миловал. Я и тогда
догадывался, что все это его рук дело. Значит, ещё соображаю что-то, капитан.
- Так..., - призадумался Алексей. - Да, теперь мне все понятно. Лычкин и
подставил мне этого адвоката Сидельникова, который защищал его отца. И
Сидельников прекрасно отработал свои тридцать серебряников.
- Точно, - кивнул головой Меченый. - А оплачивал услуги Петра Петровича
этот самый Гнедой. А что? Задавили твою фирму, ограбили вас до нитки, не так уж
мало у вас взяли, если каждого так обуть, большая сумма может образоваться... А,
может быть, и сложнее тут дело. Может быть, и Гнедой этот не последняя
инстанция... Например, тюменцы могли бучу поднять против тебя, таких проколов
порой не прощают, и из-за гораздо меньшей суммы жизни лишают... А связи там могут
быть очень крутыми... Так что, в переплет ты попал, капитан...
- Ну, и что дальше? - нахмурился Алексей.
- А ничего дальше. Жить, не тужить, вот что дальше. Чего тебе теперь
терять? Теперь ты такой же как и я, ни хаты, ни семьи... Клево так жить, поверь
мне, братан... И бояться тебе теперь нечего. Пускай они теперь боятся, а особенно
дружок твой и заместитель Мишель. Вот этот иуда у нас и забоится, мало не
покажется...
Однако, Алексей никак не мог разделить оптимизм Меченого. Все происшедшее,
хоть и получило теперь конкретное объяснение, от этого светлее не стало.
Напротив, оно заиграло черными, мрачными красками, от которых на душу лег
тяжелый камень. Значит, все игра, значит, Лычкин с самого начала затевал против
него игру. Как он вообще оказался в фирме, интересно было бы узнать. Не Инна ли,
часом, его туда устроила? Значит, и она тоже активная участница заговора против
него? Но зачем они все это затеяли? Впрочем, понятно, все ради выгоды... Денег-то
сколько со всего этого поимели... Главарь Гнедой, понятно, взял себе львиную долю,
но и всем тем досталось тоже немало - и Михаилу, и Инне, и сестрице её Ларисе,
затеявшей вместе с ней этот спектакль у неё дома... Твари, позорные твари... И здесь
его хотели достать... Посадили на семь лет, так ещё и убить хотели, зарезать в
сортире, как свинью... Кому верить? Кому после всего этого можно верить?
В эту ночь он долго не мог заснуть, все думал и думал о том, что сообщил
ему Меченый.
Мысли об Инне приводили его в особенное волнение... Она же спала с ним,
целовала его, они говорили друг другу нежные слова... Он рассказывал ей про
погибших жену и сынишку, делился самым святым, что было у него в жизни... От этих
мыслей краска стыда прильнула к его обветренным щекам. Какой же он лох, какой
тупица...
Но вдруг ночью словно какая-то пелена словно спала с его глаз, и он
постарался как-то по-другому поглядеть на произошедшее несколько лет назад и
проанализировать все беспристрастно. Ведь и раньше, когда он был распален гневом
и не был в состоянии трезво мыслить, все же некоторые моменты заставляли его
сомневаться... Какой резон Инне было устраивать этот фарс дома у Ларисы? Напротив,
если она была в заговоре, неплохо было бы довести свою роль до конца... И зачем
она послала эту фотографию в Матроску? Только для того, чтобы сделать ему
больнее? Не похожа она на садистку, ну никак не похожа... И возмущение её во время
кухонной сцены, спровоцированной Ларисой, было до того уж натуральным... И зачем
он порвал то письмо, которое принес ему Сидельников? Сидельников, Сидельников...
Да, роль этого негодяя ещё недостаточно понятна... А что если они с Лычкиным
устроили этот спектакль, чтобы вывести его из боевого состояния, добить до
конца? Ведь то, что кто-то подделывал письма Сергея Фролова к нему и его к
Сергею, он уже понял из писем Фролова в зону. То, что именно благодаря
Сидельникову была запугана свидетельница Виктория Щербак и убит свидетель Сытин,
стало совершенно очевидно. Так что же мешало им сунуть в конверт фотографию и
передать её Алексею? Что такого на ней было особенного? Инна и Лычкин в его
машине. Что с того? Оставив даже мысль о возможности фотомонтажа, допустив, что
она действительно сидела в его машине, совершенно необязательно искать в этом
прецеденте какой-либо криминал. Он заехал за ней, повез куда-нибудь, кто-то
специально сфотографировал их вместе, фотографию положили в конверт, и
Сидельников передал её Алексею. А на следователя Бурлака давили с целью
запрещения свиданий с ним, тоже нашлось, кому давить... Об этом он узнал из
короткого письма следователя в зону, недавно полученного им: "Прости, капитан,
за то, что допустил твоего осуждения. Я знаю, что ты не виноват. Если бы я
разрешил свидания, результат мог бы быть иным. Но я не мог, я человек
подневольный. Не держи зла на меня, если можешь. Я верю, что ты все выдержишь.
Освободишься - заходи, кое-что расскажу. Илья Бурлак."
От этих мыслей Алексею стало легче на душе, словно он освободился от
какого-то тяжелого груза. Вдруг он поверил Инне, и мир для него снова стал
красочным. Он хотел ей верить... Он заснул крепким сном...
Утром, увидев Меченого, он улыбнулся.
- Улыбаешься, капитан? - усмехнулся Меченый. - Вот это правильно, плюй на
все, легче жить будет...
- Понял кое-что, - ответил Алексей. - Кажется, до меня теперь многое
дошло...
- Я же говорил, что ты тугодум. Вот, через четыре года кое-что дошло, а
ещё через три совсем все дойдет, так что откинешься умным чуваком...
... В этот ещё довольно холодный мартовский день впервые почувствовался едва
заметный запах весны...
- А что это за Гнедой? - поинтересовался вечером у Меченого Алексей. -
Порассказал бы мне о нем. Как-никак, заочный корифан, интересно узнать о том,
что тебя заказал...
- Гнедой-то? - задумался Меченый. - О нем мало кто теперь что знает, а
если и знают, стараются забыть. Ему лет сорок пять, на нем два мокрых дела... Но...
он не сидел ни за одно. За первое его посадили, а через несколько месяцев
выпустили, а за второе вообще оправдали и из зала суда на волю выпустили...
- Крутые связи?
- Возможно. А возможно и другое - не совершал он их вообще, убийств этих...
Легенду себе создавал. Вот она и пригодилась, легенда эта. А так... известно, что
первая ходка у него была по сто семнадцатой за изнасилование, и ещё одна, году в
восемьдесят шестом - за мошенничество. В целом он и пяти лет на зоне не провел...
А теперь - авторитет, большими бабками ворочает, под ним несколько сотен ходит,
в особняке живет... А больше про него я ничего не знаю. Говорят, он из культурных
- то ли артист, то ли режиссер в прошлом, а по национальности то ли немец, то ли
турок, то ли и то и другое... Пудрит мозги, короче, как может. Чтобы правду никто
не узнал.
- А как бы о нем узнать поподробнее? Никак нельзя?
- Почему нельзя? Если надо, значит можно и узнать. Есть у меня один кореш,
- улыбнулся черными обломками зубов Меченый. - Бароном кличут. Сейчас он на
воле, под Москвой живет, на даче, собак разводит... Любит он это дело, всю жизнь
мечтал... И сбылось, как ни странно. Дело он одно сделал удачное пару лет назад,
дело жизни, что называется, какое, понятно, говорить не стану, тем более, он и
сам мне ничего не говорил. Но ему на всю остатнюю жизнь хватит, он одинокий, ни
жены, ни детей, живет со сворой собак километрах в пятидесяти от Москвы. Дачка
хорошая, добротная, деревянный сруб двухэтажный, с русской банькой, был я у него
незадолго до... Ну, понятно... Он ведь меня звал с ним там жить, помогать ему по
хозяйству. А я так не могу - тоска... Ну недельку-другую ещё выдержу, а так тоска...
А ему кайф, хоть он меня лет на десять помладше будет. Ему только недавно
полтинник стукнул, хоть он и седой весь, такой же как ты, только кудрявый. А
связи у него налажены. Узнать он может все, что угодно. Особенно если я его об
этом попрошу...
- А почему? - не удержался и полюбопытствовал Алексей.
Меченый бросил на него неодобрительный взгляд за излишнее любопытство.
- Твое-то какое до этого дело? То слова из тебя не вытянуть было, за то я
к тебе и привязался, не люблю пустобаев, а теперь на радостях ты кучу вопросов в
минуту стал задавать. Что да как, да почему? Говорю, что узнает, значит, узнает...
Зря базарить не стану.
... Только летом Меченый получил маляву от Барона.
Меченый долго и внимательно изучал послание, а потом поделился с его Э П И Л О Г
Июнь 2000 г.
- Однако, жаркий какой выдался июнь, дышать нечем, - проворчал Меченый,
шагая по Ленинскому проспекту. Он прошел мимо Дома мебели, подошел к кинотеатру
"Казахстан" и повернул налево. Еще раз поглядел на бумажку, на которой был
написан адрес Алексея.
Прошел метров двести, там было разрыто, что-то копали, ремонтировали,
гудели бульдозеры.
Хорошо одетые сытые прохожие с неодобрением глядели на тощего, как стручок
пожилого человека, руки которого были сплошь испещрены живописными татуировками.
- Пялятся, пялятся, - ворчал Меченый. - Чего пялиться, спрашивается? А
патруль останавливает каждый раз... Нет, хоть рукава надо спустить, иду, словно
голый среди одетых...
"Адресок прислал", - подумал старый вор. - "А как встретит, кто его знает?
Он теперь женатый человек... А я кто? Ни кола ни двора в шестьдесят три года... А уж
жена его и вовсе может на порог не пустить... Зря иду... А там будь, что будет...
Интересно просто поглядеть на него, капитана недотепистого. Изменился он хоть за
это время или нет? А тогда такой тупой был, вспомнить стыдно..."
Он нашел нужный адрес, поднялся на лифте на пятый этаж и позвонил в дверь.
Открыла женщина лет тридцати, красивая, стройная, одетая в тенниску и
шорты. Меченый даже смутился.
- Вам кого? - спросила она.
- Кондратьева Алексея Николаевича, - откашлявшись, ответил старый вор.
- А вы..., - покосилась она с подозрением на него... - Погодите, погодите,
кажется, я догадалась. Степан Аркадьевич? Вы?
Меченый вспомнил свое имя и отчество, которые так странно звучали.
- Да вроде бы так... Степан Аркадьевичем был когда-то... А теперь просто
Меченый...
- Заходите, - улыбнулась она. - Заходите... Только... - Она прижала палец к
губам. - Тихо, пожалуйста...
Меченый прошел в квартиру и снял ботинки. Ему было неудобно перед этой
красивой женщиной своей неухоженности, тюремного запаха, который от него
исходил.
- Спит Капитан, что ли? - спросил Меченый. - Так будите, гость пришел к
нему. - Ободренный её улыбкой, он почувствовал себя поувереннее.
- Не спит капитан, - улыбнулась Инна. - Нет его дома. По делу уехал. Но
скоро будет, звонил... А вы проходите на кухню, квартирка у нас однокомнатная, так
что... А там другой человек спит...
- Какой такой человек? - нахмурился Меченый. - Буди и его, пусть посидит с
нами, коли добрый гость...
Инна расхохоталась, поражаясь его непонятливости.
- Пойдемте, покажу вам этого человека.
Она тихо приоткрыла дверь комнаты, и Меченый увидел спящее в детской
кроватке очаровательное светловолосое создание. Малыш сопел, морщил крохотный
носик, шевелил во сне голыми толстенькими ручками.
Меченый стоял остолбенелый, не в силах произнести ни слова.
- А что же он молчал-то? Мне ничего не написал про... Сколько ему уже? Или
ей...
- Ему, ему... , - улыбнулась Инна. - Четыре месяца стукнуло недавно. Вот в
начале июня стукнуло четыре месяца...
- А звать-то как? Наверняка, Дмитрием, - вспомнил Меченый имя погибшего
сына Алексея.
- Да нет, - вздохнула Инна. - Дмитрий это тот... погибший в Душанбе... А этого
звать...
Тут послышался звук ключа в замке, дверь открылась, и в прихожую ворвался
Алексей. Помолодевший, поправившийся, в белой тенниске и легких шелковых брюках.
- Боже мой! - закричал он, бросаясь к старому сокамернику. - Боже мой,
Меченый, какой ты молодец! И без предупреждения! Сюрприз решил сделать! Инна,
знакомься, это же мой ангел-хранитель Степан Аркадьевич Дзюбин, он же Меченый...
Мы с тобой обязательно должны поехать к Барону и хорошенько отметить нашу
встречу! Тем паче, что я сегодня получил за свою внештатную работу очень даже
кругленькую сумму!
- Ох, как мне не нравится твоя работа, - укоризненно поглядела на него
Инна. - Мы, разумеется, так обязаны Алексею Григорьевичу, но разве это
обязательно работать с ним? У них такие опасные дела...
- Абсолютно ничего опасного, и все совершенно законно, - возразил Алексей.
- И потом, Инночка, я же мужчина, офицер, я не могу сидеть в какой-нибудь
конторе и составлять отчеты... Скучно все это мне. А сейчас мы, кстати, занимаемся
серьезным делом - ищем пропавших банкиров. И сегодня напали на их след. И нам
заплатили хороший аванс. Кстати, вкладчиком этого банка был и Петр Петрович
Сидельников. Так что, я невольно помогаю и своему врагу. Впрочем, он пострадал
не так уж круто. Деньги сгорели, дачу ограбили, это все для него ерунда... То, что
он лишился поддержки Ферзя, это куда серьезнее... Но у него и без Ферзя есть
серьезные клиенты, так что с голода не опухнет... А вот, когда я с ним беседовал
по телефону несколько дней назад, он чувствовал себя очень скверно... Куда пропали
его гонор, кураж, с которым он вел мое дело? Так-то вот, пути господни
неисповедимы, он меня топил, защищая, а я спасаю его денежки, в том числе и
заработанные на том, чтобы меня упечь за решетку... Ну, Меченый, пошли обмывать
встречу! Давай только Барону позвоним, пусть сюда приезжает, прямо сейчас,
посидим все вместе. Эх, Инна, если бы не они, не были бы мы с тобой сегодня
вместе...
Из комнаты раздался плач ребенка.
- Да ну тебя, Алешка, - притворно нахмурилась Инна. - Встреча встречей, но
зачем же так громко кричать? Степку вот разбудил...
- Степку? - еле слышно переспросил Меченый, глядя то на Алексея, то на
Инну.
- Да, - пристально глядя на него, произнес Алексей. - Мы назвали сына
Степаном.
Инна и Алексей глядели на Меченого и поражались тому, что в прищуренных
глазах старого вора, покрытых множеством морщин были видны кристаллики слез, а
пересохшие тонкие губы беззвучно шевелились...
А в комнате надрывался плачем маленький Степан.
- Пойду к сыну, - тихо сказала Инна. - Наверное, он хочет кушать.
Поділитися у соцмережах
