Жанр: Боевик
Повести
...нул ногой сорок пятого размера
задержанного. Поднял его и поволок к корпусу. Он шел как пьяный. Потом начал
упираться. И тогда получил по хребту кулачищем размером с пивную кружку.
У Женьки проблем с задержанными не было. Он прикова их к батарее и теперь
ждал машину из местного отделения.
Наручники были наши. Советские. По дороге Реваз их порвал, и его тогда
опутали веревкой - оно надежнее.
- Покушение на жизнь сотрудника милиции. Знаешь, сколько светит? -
спросил я Реваза.
Тот с кряхтеньем напрягся, пробуя на прочность очередные наручники. И с
вызовом сказал:
- Что ты мне поешь? Докажи.
- Доказать? Реваз, я тебе все докажу. В том числе изнасилование
малолетних и потраву посевов. Было бы желание.
- Слушай, опер, - говорил он с сильным акцентом и иногда начинал
коверкать слова, когда особенно волновался. - Я не маленький мальчик. Я -
Реваз Большой. За свое - отвечу.
- Вот и отвечай быстрее. И иди в камеру. А то Горюнин по тебе соскучился.
Реваз сжал кулаки. Снова попробовал наручники на прочность. И произнес
злобно:
- Он заложил?
Я только развел руками - мол, а это требуется объяснять?
- Ишак... Я его маму! - заорал Реваз, вскочил. Я толкнул его в грудь и
спровадил обратно на диванчик, стоявший рядом с письменным столом.
Для допроса мне отвели тесный кабинет в местном отделе милиции,
обслуживающем территорию тридцать шестой больницы. Две такие туши, как наши,
были для него великоваты, и воздуха не хватало.
- Как ты с Горюниным познакомился? - спросил я.
- Он директором промтоварного магазина был. Левый товар из Грузии в его
магазин гнали. Деньги задолжал он. Я разбираться приезжал. Разобрался. Потом
подружились.
- Когда это было?
- Одиннадцать лет... Одиннадцать... Я молодой был... Сейчас старый.
Сейчас много прожито... Сейчас я устал, да. Понимаешь, устал я...
- Понимаю. Перетрудился в борьбе с чужой собственностью.
- Э, что мент поймет, - покачал он головой.
- Ты когда в последний раз вышел?
- Гамсахурдиа выпустил. Президент наш первый, я его маму!... Спросил, кто
хочет за Грузию биться? Кто хотел, того из нашей зоны освободили. И в волчью
шкуру одели.
- Как?
- В ментовскую форму, да... И мне, вору, ментовскую форму дали. И справку
об освобождении мне дали. И в Цхинвали на войну меня послали. Я хотел на
войну?
- Вряд ли.
- Я не хотел на войну. Я сбежал с войны. Я сбросил волчью шкуру и бежал в
Россию с этой проклятой войны. Россия - большая. Грузия - маленькая. Что мне
делать в Грузии?
- Может, зря бежал? - поинтересовался я. - Ваши в Грузии неплохо
поживились. Воля вольная, уркаганская.
- Воля, - согласился он. - Кореша, которые не сбежали как я,
рассказывали, как там вольно жилось. Село осетинское занимаешь. И сразу в
дома, что побогаче. Заходишь и берешь. Заходишь и берешь. И никто тебе не
возражает, никто псов по твоему следу не пускает. Это ведь не грабеж. Это
трофей. Потом в школу всех мужчин сгоняешь. И через одного в лоб из
автомата. Это не убийство. Это война... И все награбленное - на биржу
черную. Это в грузинских селах дома были, куда все свозилось. Думаешь, это
барышничество было? Нет. Это тоже трофеи! Меня сажали куда за меньшее. А тут
- можно все. Я их маму...
- Да, твои кореша там отличились.
- А потом Гамсахурдиа, я его маму, свергли. И еще лучше стало. В Тбилиси
- камуфляж надеваешь, свободной нашей стране присягаешь, - и машину ночью
останавливаешь. Нет, ты не бандит. Ты - "мхедриони", ты воин за демократию
Грузии. Кто против? Тому в лоб из автомата. Машину берешь... В квартиру
заходишь. Богатый человек там. Дашь, богатый человек, деньги на демократию
Грузии? Не дашь?.. Даст - кто откажется?.. Брата моего двоюродного так
убили, я их маму!.. Потом Абхазия... Слушай, мент, не поверишь - там даже
трубы из домов вывозили. Так хорошо всем было. Заложников брали, потом
стреляли. Женщина, ребенок - всех стреляли. Никого не жалко. Демократия
Грузии...
- Были времена, - кивнул я.
- А мне - во где те времена, - он провел руками в наручниках себя по
горлу. - Может, тебе, мент, нравится людей стрелять. А я не палач. Я - вор!
- Вор, вор, - успокоил я его. - Так чего ж ты, вор, троих на Фрунзенской
набережной из пистолета расхлопал?
- Что? - вытаращился Реваз Большой на меня.
- Семья профессора Тарлаева. Всю ты ее вывел. Никого не оставил. Как же
ты так, вор? - насмешливо спросили.
- Не я! - крикнул он.
- Брось. У нас есть кому опознать. И на следах докажем. И подельники твои
поплывут - факт. Так что идти тебе, Ре-ваз Большой, минимум на пожизненное,
если смертную казнь вновь не введут.
- Э, мент, это не мое, - я видел, что на его лбу выступила испарина, он
вытер ее скованными руками. И как-то сразу осунулся. - Хлебом клянусь!
- Да хоть всем урожаем. И всеми предками. Тебе это не поможет.
- Не мое!
- А что твое?
- Марат Гольдштайн, я его маму, - кореш Горюнина - мое. А это - не мое.
- Ладно, пиши, - я подошел к нему, расстегнул наручники, пододвинул лист
бумаги.
- Что писать?
- Чистуху. "Раскаиваюсь в совершении преступления. За мной числится то-то
и то-то. На Фрунзенской набережной трупы не мои".
- Ладно. Что мое - то мое.
Он начал выводить аккуратно слова. Я надиктовывал ему некоторые моменты.
Это заняло с полчаса. Писал он медленно, покусывая ручку - хорошо, что не
мою - я ее нашел на столе.
- Так что насчет Фрунзенской? - спросил я, беря чистосердечное признание.
- Опять, да? Я тебе не говорил, да? Я же говорил! Говорил, что не мы!
- Говорить мало.
- Картины там, да? - спросил Реваз Большой.
- Помнишь?
- Я читал. Я видел по телевизору, - покачал он головой. - Какое число
было?
- Двадцатое мая...
- Двадцатого, двадцатого... Двадцатого, - хлопнул он ладонью по столу. -
Двадцатого хату в Саратове брали. Хорошая хата. Иконы, распятие. Было, да.
Средь бела дня взяли... Точно...
- Проверим.
- Проверь, да. Хлебом клянусь...
- Дописывай про Саратов. Расписывайся. И число ставь, - я протянул ему
коряво написанное его рукой чистосердечное признание.
Он расписался.
- Ох, взял ты меня на понт, мент... Но за свое отвечу...
- Ответишь, - успокоил я его. - Кстати, где ваш четвертый?
- Кто?
- Вы же вчетвером приехали.
- Нет, он не при делах.
- Ну так назови его тогда.
- Баклан... Леха. Фамилию не знаю.
Он врал. Баклан был при делах.
- Ладно, иди в камеру. Посиди.
Его увели. А я прозвонил в наш отдел, чтобы проверили кражу в Саратове.
Оказывается, действительно в тот день была кража в Саратове...
Похоже, Реваз Большой и его оруженосцы никакого отношения к убийству не
имели.
Я посмотрел на часы. Полдесятого вечера.
Я вышел в пустой коридор. Провел боксерскую связку - нырок, несколько
ударов, атака, отход. Если бы кто меня увидел, приняли бы за психа. А я не
псих. Я просто разминался.
Я зашел в соседний кабинет к Железнякову, который сейчас заканчивал
работать с пузатым грузином. Сразу после задержания ворюг я отзвонил шефу, и
сейчас в районный отдел съехалась вся наша контора, кроме начальства. Работа
намечалась на всю ночь.
- Чего ты нас лечишь? - спросил я грузина, когда тот в очередной раз
заорал: "Ничего не знай". Он уже почти дозрел и готов был вот-вот начать
каяться в грехах и грешках. - Твои напарники уже и на саратовскую квартиру,
и на Смоленскую площадь раскололись. Молчать будешь - пойдешь за главного в
этой шайке. Из "шестерок" сразу в паханы...
Я взял его пальцами за толстые щеки. Он всхлипнул, пустив пузыри, и сразу
утерял свой угрожающе тупой вид. Стал похож на обычную свинью.
- Давай, Гоги, не томи, - сказал Железняков.
- У, гниды! - Он ударил себя кулаком по лбу. - Гниды!
- Кто?
- Все! Пиши, да! Все пиши!
- Это к следователю, - сказал я. - Кстати, Баклан с вами по квартирам
лазил?
- Он водитель.
- И где сейчас этот водитель?
- Ушел куда-то. Обещал быть...
Следователь как раз освободился, и мы отвели к нему пузатого Гоги - пусть
допрашивает по всей форме.
- А мы посетим антиквара Горюнина, - сказал я Железякову.
Горюнин Николай Наумович был маленький, жирненький, заряженный наглостью,
как динамитом. С этой наглостью, приобретенной за долгие годы работы в
советской торговле, он и шел по жизни весело и без особых забот. И всю жизнь
ему было всего мало. Всю жизнь он хотел, чтобы у него было всего много, а
когда достигал очередного рубежа, оказывалось, что этого все равно мало.
Если бы завтра Билл Гейтс решил отравиться и оставил бы ему в наследство все
свое состояние, то через месяц, проснувшись в замке, Наумыч бы все равно с
тоской взвыл:
- Мало...
Справедливости ради надо отметить, что жизнь у Горюнина была по большей
части полосатая. И нередко коммерческие подъемы сопровождались спадами. Он
все время влезал в какие-то дела. Первый раз по-крупному погорел с "МММ",
вложив туда деньги клиентов. Пришлось закладывать все имущество и
расплачиваться с долгами, иначе расплатились бы с ним самой конвертируемой в
мире валютой - свинцовой.
Второй раз он погорел, когда на Руси грянул дефолт и Рубль рухнул.
Почему Горюнин спелся с ворами и начал грабить людей? Потому чтто еще при
большевиках, походя не один год под расстрельной девяносто третьей статьей,
карающей за хищение социалистической собственности наказанием вплоть до
смертной казни, современную юстицию с ее пятью годами условно за бандитизм и
наемные убийства всерьез он не воспринимал. Он имел список антикварных
вещей, которые хотелось бы иметь его близким клиентам, как правило, темным -
личностям с темными связями. И, добывая эти вещи, не останавливался ни перед
чем. Тем более возможности были - сотрудничество с Ревазом Большим за годы
сбоя не давало.
Жил антиквар в кирпичном цековском доме у метро "Новые Черемушки". Дверь
в квартиру вела серьезная - так просто не вышибить.
Я встал перед дверью, а Железняков, Женька и двое наших постоянных
понятых встали на лестнице.
Ну и как входить внутрь? Под мышкой - папка с постановлением о
производстве обыска. Но бумагой, даже с печатями, замок не откроешь.
Будем договариваться.
Я позвонил в дверь долгим звонков.
- Кто там? - наконец послышалось испуганно-недовольное.
- Николай Наумович, это Тихомиров из МУРа.
- Зачем?
Сейчас он пялится на меня в глазок и пытается определить, действительно
ли это нежданный визитер - опер из МУРа майор Тихомиров, с которым
приходилось несколько раз встречаться по антикварным делам.
- В магазин ваш вломились воры. Нужно поехать, составить опись
похищенного.
- Как?! - Горюнин тут же начал проворачивать замки, снимать цепочки.
Дверь открылась.
- Приветствую, - я оттолкнул его, прижав к стене и слегка размазав по
ней, и прошел в прихожую. - Розыгрыш. А вы и поверили.
- Что за чушь вы несете? - воскликнул антикварщик.
- Мы в гости. Всей компанией. Заходите, братаны, - обернувшись, крикнул
я.
Опера и понятые набились в прихожую и коридор, сразу стало тесно. А я тем
временем продемонстрировал хозяину салона "Московский антикварный мир"
постановление о проведении обыска.
- Что? - переходя на базарный тон, каким орут молдавские торговки: "У
меня весы правильные, а ты глаза разуй!" - Какой обыск? Выкатывайтесь
отсюда! У меня рука еще не отсохла! Я жалобы писать умею!
- А чистосердечные признания писать не умеете? Можете потренироваться, -
я толкнул его на диван в большой комнате - довольно грубо.
- Так. Я требую присутствия адвоката. И возможность позвонить прокурору,
- заявил Горюнин.
- Да? - посмотрел я на него сверху вниз.
- Да. И немедленно. Тихомиров, вам это так не пройдет. Вы просто не
знаете, на кого напали.
- Закрой хайло, барыга, и не мешай работать, - по-простому посоветовал я.
И вместо того, чтобы закрыть хайло, он его открыл, да так с открытым и
остался.
Ну да, вот такой я грубый и бесчувственный - временами. Так ведь
положение обязывает. Зато быстро ставлю людей на место.
Мы начали методично переворачивать мебель, распахивать шкафы. Работали не
церемонясь.
Тут зазвонил телефон. Он висел на стене в коридоре.
- Николя? - послышался воркующий женский голос.
- Да, дорогая, - глухо ответил я.
- Я уже еду. Готовь ванную.
- Приезжай, родная...
- Я с вещью. Как договаривались.
- Обязательно!
Тут Горюнин, расслышав, о чем разговор, заорал так, что уши завяли:
- Дай трубку!
- Могу дать трубкой, - я уже нажал на рычаг. - Я кому сказал сидеть и рот
не разевать?
Обыск продолжился. Мы нашли массу всяких антикварных безделушек, но того,
что искали, не было и в помине.
Прекрасная незнакомка заявилась в час ночи. Заворчал во дворе
автомобильный двигатель, Я выглянул аккуратно из-за занавески и увидел
припарковавшийся "Фиат". Оттуда выщда молодая, короткостриженая, полноватая,
широкоплечая особа. У нее в руке был пакет. Видимо, нелегкий. Тащила она
его, и он наподдавал ей по ноге.
- О, гости к нам, - сказал я.
И почувствовал, что Горюнин сейчас что-то выкинет... Он набрал в легкие
воздуха, чтобы заорать благим матом и предупредить девушку. Я быстро
пригнулся и нажал ему на шею, так что у него в глазах потемнело.
- Удавлю!
Единственный тон, который действует на таких субъектов. Он заткнулся. И
вскоре в дверь позвонили.
- Уже бегу, - прошептал я, отпирая замки. На пороге стояла та самая
деваха. Ей было лет двадцать-тридцать - точнее шиш определишь. Лицо круглое,
миловидное и наивное. Короткая юбка открывала полные ноги в темных чулках.
- Здравствуйте, - неуверенно произнесла она, - А где Николя?
- Он вас заждался, - я поклонился и сделал приглашающий жест. - Давайте
помогу, - и взял у нее из рук сумку.
Да, я могу быть и галантным, опять-таки когда интересы службы требуют.
Она шагнула в комнату и произнесла недовольно:
- Николя, я думала, ты один...
- Да, ванную он не приготовил, - вздохнул я.
- Это кто? - Она начала немножко бледнеть.
- Мы? Мы добрые милиционеры, - я продемонстрировал удостоверение. - Ваши
документики... Так, - я развернул протянутый паспорт. - Ладыгина Анна
Михайловна, двадцати трех годков от роду... Прошу на кухню. А понятые сюда.
Я освободил пакет, который она принесла. В нем лежали картина и икона.
- Иконка. Семнадцатый век. Северная школа. И картина Константина Юона.
Если не ошибаюсь, все из коллекции Марата Гольдштайна. Не так ли, Николай
Наумович?
- Не знаю, - пожал он плечами. - Это не мое. Ее. У нее испрашивайте.
- Нехорошо на даму валить, - я укоризненно погрозил пальцем.
Анюту усадили на кухне, дав ей тоника отпаиваться. Она глотала его
стаканами.
- Ну что, Анхен, поговорим, - я присел на стул напротив нее.
Раскололась она сразу, когда я сказал, что Горюнин вешает на нее кражу, а
потому в ближайшие пару годков она не сможет принять нормальную пенную
ванну.
- У Николя жена с дочкой - в Анталию. А мы тут... Ну, понимаете... Он
меня попросил эти вещи подержать пока у себя. Потом сказал, что покупатель
завтра придет, чтобы я привезла.
- Еще чего просил?
- Не-ет, - она всхлипнула. Осушила махом еще полстакана тоника. И
зарыдала в три ручья.
Ох, не люблю эти соленые ручьи, которые текут из женских глаз. Они серной
кислотой разъедают мужскую волю и решимость.
- Ну-ну, - я ласково положил руку на ее широкое плечо. И она неожиданно
схватила меня за руку. И прижалась к ней щекой. Эге, этого еще не хватало.
Службу по охране Государственного русского музея к пыльной никак не
отнесешь. Сержанту Саслову она была по душе. Дежурства - сутки через трое. И
делать нечего. Шатайся, гонимый ветром, вдоль ограды да смотри в оба.
Впрочем, ни в одно, ни в оба никто давно не смотрел. Кто-то из роты
охраны Русского музея от доброты душевной затаскивал в служебные помещения
замерзших на ветру окрестных девах несколько легкого поведения. Кто-то
попивал горькую втихаря. Кто-то шел в сквер "штрафовать" кавказцев.
То, что найдется ненормальный, который соберется обчистить Русский музей,
не верил никто.
Дежурная оператор пульта централизованного наблюдения "Хрусталь" не
верила тоже. Не поверила она и после срабатывания в три часа одиннадцать
минут сигнализации.
Музей начинен всеми видами сигнализации - лучевой контактной,
инфракрасной, забраться в него незамеченным невозможно. Однако аппаратура
"Фольга", "Фотон", "Стекло", в общем, достаточно надежная, уже прилично
состарилась и износилась и потому срабатывала несколько раз в ночь - от
ветерка, от шороха, от вибрации. Да просто замыкало что-то. Поэтому сразу
поднимать тревогу дежурная не стала, надеясь, что сигнал сам собой пропадет.
Подняла тревогу, продублировав сигнал в дежурную часть роты милиции по
охране музея, чуть позже - на какие-то одну-две минуты...
Между тем случилось то, чего никто не ожидал. Преступники использовали
единственное место, где можно проникнуть в помещение, с незарешеченными
окнами - восточный фасад Михайловского дворца со стороны Михайловского сада.
Их было двое. Один аккуратненько, обернутым в тряпку молотком расшарашил
первое стекло, на котором не было датчиков. Стекла отставили в сторону.
Сигнализация пока еще не срабатывала, на что и был расчет.
Набрав в грудь побольше воздуха, прижмурившись, вор шарахнул молотком по
второму стеклу. Вот тут тревога поднимется точно. Теперь надо побыстрее
поворачиваться.
Первый вор ворвался в помещение и ринулся к стене, на которой висели
картины. В руках он сжимал остро наточенный нож. Перед этим были тренировки,
поэтому он мастерски срубил двумя движениями веревки, на которых висели две
картины - портреты работы Карла Брюллова.
Вор дернулся обратно к окну. Сердце было готово выпрыгнуть из груди.
Дыхание срывалось, но времени было в обрез. Руки его дрожали, когда он
передавал напарнику картины.
- Порядок, - прошептал он, вылезая из окна. - Теперь наддай газу!
Напарник с картинами устремился в сторону парка...
Сержант Саслов не особо надрывался устанавливать рекорды бега после
полученного по рации сообщения о срабатывании сигнализации. Он был уверен,
что тревога опять ложная. А время такое - самая ночь, и спать очень уж
хочется Перед сообщением по рации он почти заснул, уютно прислонившись к
забору.
Он вяло направился к месту гипотетического проникновения. Тут и увидел
сцену, от которой сон тут же испарился. Кто-то улепетывал со свертком в
руках по улице. А другой человек только что перемахнул через забор.
- Стой! - заорал сержант и ставшими непослушными пальцами выдернул из
кобуры пистолет.
Второй был явно своим. Одет, похоже, в ментовский комбез. Наверное, из
своих - в темноте не поймешь, кто именно.
Саслов побежал вперед.
- Стоять! Стрелять буду! - Эти слова были рассчитаны на того, кто
улепетывал с поклажей.
Раздался выстрел. Когда обожгло щеку, сержант понял, что стреляли в него.
И в миг все его существо будто сжалось в крохотный беззащитный комок.
Ощутил, насколько хрупка его жизнь. И как ему не хочется, чтобы ее разбила
вторая пуля.
Он споткнулся. Потом выпрямился и бросился что было сил следом. Он понял,
что стрелял в него тот, второй, которого он принял за милиционера.
Воры были уже далеко. Они мчались к парку. И постовой, несший рядом
охрану Российского музея этнографии, тоже не успевал выскочить им наперерез.
Саслов прицелился и нажал на спусковой крючок. Но напрасно. Они скрылись
в Михайловском саду. Ищи ветра в поле...
- Ну, все, - прошептал сержант и нажал на кнопку рации.
Случилось неслыханное. Русский музей обчистили средь белой питерской
ночи...
В изоляторе антиквар перестал бриться и покрылся жесткой щетиной. Аня
притащила ему передачу. Но когда я встретился с ним в комнате для допросов,
он пообещал:
- Сверну башку этой курице!
- Чего так?
- Дура, да! Чего приперлась?
- Ладно. Милые бранятся, только тешатся... Признаваться будем? - спросил
я.
- Признаваться не будем. Следователю я уже сказал, что невиновен. И
вообще не понимаю, в каком качестве я здесь? Это допрос? Тогда где адвокат?
- Горюнин начал дымиться от приступа ярости. Нервы у него постепенно
сдавали. Сейчас в этом взъерошенном типе никто бы не узнал лоснящегося,
вежливого до приторности хозяина антикварного салона "Московский антикварный
мир".
- Хочется поговорить с культурным человеком, - сказал я.
- Тогда запишитесь в школу рабочей молодежи, - огрызнулся он.
- Эх, какая молодежь. Годы уже не те, - вздохнул я. - Но я не ропщу. Вам
тяжелее. Возраст уже за полтинник. Лет пять-шесть за все дела получите.
- Да? За что? - осведомился он, ухмыляясь.
- Язык не казенный. Все перечислять - устанет... Поют грузины. И отнюдь
не народные песни.
- Они могут петь что угодно.
- И вещички у вас нашли.
- Не у меня, а у этой курицы.
- Ладно, основам права пусть следователь с адвокатом вас учат. Интересно
другое. Статья с конфискацией. И конфисковывать есть что. В возмещение
ущерба.
- Время теряете.
- Вы больше потеряете... И магазин конфискуют... Кроме того, вы уверены,
что вещи вас дождутся?
Он посмотрел на меня долгим печальным взглядом.
- Не дождутся ведь. Вы их не в том месте оставили, где они годы лежать
могут, так? На хате съемной лежат, - брякнул я наугад. - Мы по всем газетам
списки краденого опубликуем. И хозяева квартиры, когда вы пропадете,
скрывать ничего не будут.
- Лежат вещи. Лежат, - вздохнул Горюнин. Я ткнул в его болевую точку.
Наверное, не раз думал об этом.
- Так нечего им там лежать. Поехали, возьмем, - великодушно предложил я.
- А, черт!
- Адвокат сказал - ни в чем не признаваться - так? - с сочувствием
спросил я.
- Так.
- Если бы изымали имущество, принадлежащее адвокату, так глядишь, он бы
что поумнее посоветовал... Поехали, Николай Наумович. Сдадим краденое
государству. И там, глядишь, под подписку о невыезде отпустят.
В моих словах была логика. Горюнин понимал, что я прав. Поупиравшись еще
пару минут, он сказал:
- А, поехали...
Утряся все формальности, мы с Железняковым забрали антиквара из ИВС на
Петровке.
Горюнин действительно повез нас на съемную квартиру в Подлипках. Держал
он эту хату специально, чтобы хранить вещи с особо темным прошлым. Даже
девок на ту хату не таскал.
- Вот, здесь, - он отпер ребристым ключом один замок. Потом другой. -
Здесь все.
Горюнин прошел в квартиру. Мы - за ним.
- Во, блин, - прошептал он, оглядываясь окрест себя. Квартира была вся
завалена пакетами с картинами, иконами, церковной утварью. Свозило сюда это
добро ворье со всего света. Все наверняка где-то похищено.
- Что такое? - спросил я.
- Где? - в миг осипшим голосом выдавил Горюнин.
- Что где?
- Где картины из коллекции Марата?
- Где?
- Не знаю! Здесь были! Здесь! У, блин, - завыл он. - Как же, е...!
Он ударил кулаком по стене. Еще раз. Он не притворялся - это уж точно.
- Чего, уперли? - поинтересовался я.
- Да! Да! Да! - Теперь он пнул по стене ногой.
- Кто знал о квартире?
- Реваз мог знать. Он мне вещи привозил.
- Сюда?
- Нет. Передавал. Но мог проследить. Или кто-то из его подонков...
Связался с бесчестными людьми на старости лет, а, - произнес он горестно.
- Да, это тяжело в вашем возрасте терять веру в человечество, -
согласился я.
- Несколько икон, три полотна, набор золотой посуды и безделушки всякие
ушли... И видеомагнитофон.
- А эти картины не взяли?
- Странно, весь Запад на месте. Хотя вот это, - он ткнул на голландский
городской пейзаж, - немалых денег стоит. Самое ценное оставили.
- Какие полотна прибрали?
- Саврасова, Поленова. Приличное полотно Клевера. Он глубоко вздохнул и
полез в шкафчик.
- Э, - отдернул я его. Мало ли, что там у него.
- Да виски там. Виски.
Он действительно вытащил початую бутылку виски. И одним залпом маханул
граммов триста...
В тот день проснулся я от того, что Кира тщательно исследовала мой
гардероб.
- Отлично, - она покрутилась перед зеркалом, примеривая мою ярко-зеленую
ветровку, которую я привез из командировки в Германию. На ней она
смотрелась, как парашют, опутавший десантника после приземления.
- Ты чего? - сонно спросил я.
- Как мне?
- Как влитая. И размер твой.
- Размер - не беда, дорогой. Главное - идет или не идет. Главное,
ощущение, что вещь создана для тебя. Как и при покупке антиквариата.
- Кстати, эта вещь создана для меня, - заметил я, приподнимаясь на
диване.
- Тебе не идет. А мне идет. Подари.
- Ох...
- Ну, не жадничай, - она сбросила ветровку, осталась без ничего, нырнула
ко мне под одеяло и задышала жарко в мое ухо.
- Бери, - поморщился я.
- И ту штуку, - она кивнула на мою фетровую шляпу.
- А ту штуку оставь.
У Киры второе хобби после того, как объедать мой холодильник, - это
забирать мои вещи.
- Ты на работу чего не встаешь? - спросила она.
- Мне попозже.
- И мне попозже, - она легонько укусила меня в ухо. И началось...
Постельная гимнастика - это такой вид спорта, в котором Кира весьма
преуспела. Если бы давали звания, то кандидата в мастера она заслужила
вполне. Бывали моменты, когда я так шалел от нее, что казалось, этот миг
хочется продлить вечно.
- Женщина любит ушами, - проворковала она. - Ну скажи, чурбан, главное.
- Что?
- Главное слово.
- Я тебя люблю, - казенно произнес я.
Это был один из моментов, который всегда меня раздражал. Любит, не любит
- главная игра девочек, в том числе и вполне взрослых. Но не мужчин. Люблю -
не люблю ее? Черт поймет. Когда люблю, когда не люблю. Не люблю, когда она
опустошает подчистую
...Закладка в соц.сетях
