Жанр: Боевик
Повести
Илья Рясной
Повести.
Бугор.
Вечный кайф.
Вирус смерти.
Дурдом.
Право выжившего.
Илья РЯСНОЙ
БУГОР
Двести миллионов долларов - такая, по самым скромным подсчетам, цена
старинных рукописей, похищенных из Российской библиотеки в Санкт-Петербурге.
Их нашли в считанные дни. В Пензенской области воры завладели "стаканом
Вершинина" изготовленным в 1802 году - совершенно неповторимым предметом
декоративно-прикладного искусства, стоимость его более одного миллиона
долларов. Цена возвращенных уголовным розыском в Ярославский музей
украденных оттуда нехристями икон - около двух миллионов долларов. Не меньше
стоит и возвращенная коллекция старинного холодного оружия, некогда
принадлежавшая Николаю Второму, и скрипка Страдивари. Наведывались
преступники и в Эрмитаж, и в Русский музей. Страдают от них частные
коллекционеры. Но дело даже не в баснословных суммах. Дело в том, что,
похищая предметы культуры, крадут часть души народа.
Черный рынок антиквариата во всем мире признан одним из самых доходных
преступных промыслов. И притягивает он не обычных бандитов, а
преступников-интеллектуалов, отлично разбирающихся в искусстве, как правило,
имеющих соответствующее образование. В России против них борются, притом
достаточно успешно, сотрудники созданных в 1992 году специализированных
подразделений уголовного розыска, о работе одного из которых и идет речь в
этой повести.
В канве произведения угадываются реальные события и действительно
существующие лица. Можно узнать и оперативнике уголовного розыска, благодаря
им сегодня раскрывается в России большинство громких преступлений, связанных
с культурными ценностями. В лицах ряда героев проступают черты подпольных
"черных антикваров", на счету которых многие громкие преступления и которые
вывезли из страны немало предметов культуры. Некоторые события, описанные
здесь, действительно имели место. И, надо сказать, автор не понаслышке знает
то, о чем он пишет.
Хочется надеяться, что, пока существует уголовный розыск. и пока в нем
работают преданные своему делу люди, честно, не щадя себя выполняющие свой
долг, наше национальное достояние разграблено не будет.
Начальник отдела по борьбе с хищениями культурных ценностей
Полковник милиции В. И. ПРОЗОРОВ
Убийцы работали спокойно, уверенно, без лишней суеты. Израильские
стальные двери не явились для них сколь-нибудь серьезным препятствием...
Первыми заволновались коллеги профессора Тарлаева по работе. Заведующий
лабораторией должен был выйти из отпуска во вторник. Но в этот день он не
появился и не позвонил. Тарлаев никогда никуда не опаздывал. Заболей он
внезапно - обязательно предупредил бы, передал, позвонил, послал телеграмму,
наконец. Такое воспитание.
Не появился профессор и в среду. Телефон его молчал. В четверг к нему на
квартиру снарядили ходоков, которые долго и безуспешно названивали в дверь.
- Да приехали они с дачи, - сказала соседка, высунувшись из дверей и
вытирая руки о передник.
- Когда? - спросил заместитель Тарлаева.
- Так четыре дня уже. Марья Антоновна, жена его, за солью тогда заходила.
- Где же они?
- Не видела больше.
В отделении милиции появление делегации из лаборатории восприняли без
энтузиазма.
- Пропали? - скучающе спросил дежурный по отделению. - Найдутся... Вы
знаете; что большинство пропавших находится. По статистике получается...
- При чем здесь статистика? - возмутился заместитель Тарлаева и
продемонстрировал удостоверение депутата Московской городской Думы. - Будем
беседовать в другом месте. Или поможете?
По стойке смирно, конечно, дежурный не вытянулся. Поморщился досадливо и
сказал:
- Поможем, для этого и поставлены... Пошлем дежурную группу.
Молоденький капитан - местный участковый, и кряжистый мордатый старшина -
сотрудник патрульно-постовой службы, подкатили к солидному дому на
Фрунзенской набережной на милицейском "жигуле". Они поднялись на этаж и
настойчиво позвонили в дверь. Им никто не ответил. Тогда они поднялись еще
этажом выше. После недолгих переговоров пожилая женщина впустила их к себе
на балкон.
- Надо спускаться, - сказал капитан, перегнувшись через балконные поручни
и смотря вниз.
- Надо, - с неохотой произнес старшина, понимая, что спускаться ему. А
высоты он побаивался, и показывать чудеса ловкости на высоте шестого этажа
ему не хотелось.
Они соорудили конструкцию из кожаных ремней и веревки.
- Выдержит, - сказал капитан, попробовав страховку на прочность.
- Ох, ерики-маморики. Хряпнуть бы стограммовку перед таким делом, -
произнес старшина
- После хряпнем, - пообещал капитан.
- А, где наша не пропадала, - махнул рукой старшина и вылез наружу.
Дернул еще раз ремень. Пригнулся осторожно, цепляясь за край балкона. Потом
начал медленно спускаться, стараясь не смотреть вниз. На миг свободно завис.
Качнулся. И ноги его коснулись поручней.
- Фу, - он перевел дух, облокотился о прохладный кирпич. Потом спрыгнул
на балкон.
- Ну, чего там? - крикнул капитан.
- Ерики-маморики!.. Вызывай опергруппу. И труповозку!..
Я приехал на место происшествия, когда там уже вовсю работали следователь
прокуратуры и эксперты с Петровки блеском молнии били по глазам фотовспышки.
Техник из местного отделения обрабатывал кисточкой поверхность буфета,
переносил на дактилоскопическую пленку проступавшие следы пальцев рук.
Трупы еще не вывезли. Два тела - пожилого седобородого мужчины в
спортивном костюме и полной женщины в домашнем цветастом платье - лежали в
большой, заставленной старинной мебелью комнате. Из-под потолка бросал
мягкий желтый свет матерчатый абажур.
Сколько я за свою жизнь насмотрелся вот таких тел - с колотыми и
рублеными ранами, с признаками удушения и отравления. Но когда видишь труп
человека, которого неплохо знал и с которым встречался месяц назад, это в
первый миг кажется нереальным, как плохая театральная постановка в которую
никак не получается поверить. И требуется некоторое время, чтобы осознать:
знакомый тебе человек переселился в мир мертвых. Нужно время, чтобы признать
сей факт окончательным, обжалованию не подлежащим. Чтобы хоть немного
привыкнуть к нему.
Я присел на колено возле трупа профессора Тарлаева. Две пули - в спину и
в затылок. Аккуратненькие такие дырочки, через которые утекла жизнь.
- Эх, Святослав Васильевич, Святослав Васильевич, - прошептал я и
вздохнул.
Профессор был человеком исключительным. Он обладал громадной эрудицией и
знал, казалось, все про все. Он всегда был готов помочь людям. Меня он не
раз консультировал по вопросам искусства. А еще он был добряком и любителем
хорошего коньяка. И все происшедшее поражало своей несправедливостью.
Я встал, провел ладонью по стене. В последний раз, когда я был здесь, на
этих стенах висели прекрасные картины. Здесь были Поленов и Сарьян,
Кустодиев и Левитан. И мне с этой зияющей пустотой на стенах свыкнуться было
не легче, чем с телами на полу. Обычные цветастые обои с квадратиками на
месте картин выглядели уродливо, как окна с разбитыми стеклами. Я знал, как
все выглядело раньше. И я чувствовал, как пусто теперь здесь. Другие этой
пустоты не ощущали.
В этой квартире еще недавно был уютный, очаровательный мир старой
московской интеллигенции - эдакий осколок прошлого. Это тот мир, где по
старинке слушали не поп-группу "Мумий Тролль" и беззубого Шуру, а Шаляпина и
Козловского, где по неисправимой старомодности читали не "Месть Бешеного", а
Гоголя и Тютчева, где считалось более пристойным занятием печатать работы в
научных журналах, а рекламу о продаже средства от тараканов в газете
"Экстра-М" чтобы сбыть лежалый товар. Ясное дело - долго так одолжаться не
могло. И большой мир ворвался в этот маленький мирок в виде киллера с
пистолетом. Большой мир прошелся танковыми гусеницами, не оставив камня на
камне.
- Давность наступления смерти? - спросил я Леху Зайцева заместителя
начальника местного отделения по оперработе.
- Где-то трое суток, - сказал Зайцев. - Во вторник Тарлаев должен был
выйти на работу. Значит, накануне...
- Из чего стреляли?
- Может, из револьвера, - пожал он плечами. - Гильзы не обнаружено.
Калибр где-то около девяти миллиметров...
- "ПМ"?
- Эксперт говорит, не похоже... Стандартно, по два выстрела на человека.
На поражение и контроль. В шесть патронов уложился.
- Почему в шесть?
- В спальной лежит дочь Тарлаева. Она читала книгу. Скорее всего был
включен проигрыватель, и она не слышала, что творилось в большой комнате.
Разделавшись с родителями, убийца зашел потратить еще два патрона. Так же
аккуратно...
Что тут скажешь? Только слегка сдавило голову и прошли мурашки по телу от
ощущения ледяного дыхания смерти, унесшей еще одну душу в неизведанные дали.
- Они работали не спеша, - произнес Зайцев, показывая на коридорчик,
ведущий в кухню. - Смотри.
Рамы от картин были аккуратно сложены в коридоре. Зачем тащить картины с
рамами? Добыча должна быть упакована компактно, чтобы ее нетрудно было
вынести из квартиры.
Я нагнулся и показал на небольшой кусочек белой бумаги на полу.
- Упаковочная бумага, - сказал я. - Да? - Зайцев нагнулся над ней, не
касаясь рукой. - Ребята работали хладнокровные. Не наследили. Тщательно
упаковали картины. И трупы им не мешали. Тут нужна хорошая закалка.
Молокососы после убийства обычно резко смываются, наспех покидав
награбленное в сумки, - подытожил я.
- Похоже, - кивнул Зайцев.
- Явно - киллеры со стажем, - отметил я. - Знаешь Тарлаевы были
достаточно напуганы разгулом преступности, "Криминальную хронику" выписывали
не зря. Страху набрались. Поэтому разорились на израильские стальные двери.
А вот сигнализацию с выводом на пункт охраны ставить отказались.
- Почему?
- Дубликат ключа нужно в отдел охраны отдавать. Боялись. Поэтому
оборудовали квартиру ревуном. При попытке взлома вой тут такой стоял бы, что
жители из окон повыпрыгивали бы. Двери Тарлаевы открывали только знакомым.
Так что убийцу впустили они сами.
- "Труба засорилась", "телеграмма", "Мосгаз" - не прошло бы?
- Нет. Хозяева прозвонили бы в организацию убедиться, что пришли именно
оттуда... Нет, тут побывал кто-то свой. Тот, кого встретили чаем с вареньем.
- Значит, среди своих надо искать... Хребтом чую - висяк будет, - Зайцев
похлопал себя широкой ладонью по бычьей шее. - Хрен мы это дело поднимем!
- Поднимем, - заверил я.
- Сладкоголосо поешь, - поморщился Зайцев. Первая неделя работы показала,
что правота пока была на стороне Зайцева. По горячим следам преступление не
раскрывалось. Поквартирный обход практически ничего не дал. Только алкаш с
первого этажа сказал, что в день убийства видел поднимавшегося по лестнице
мужчину. Составили фоторобот, но толку-то? Я не знаю случая, чтобы кого-то
поймали по фотороботу...
Отрабатывались связи, знакомые убитых. Возникали версии, но тут же
отпадали. Дело начало зависать...
На втором этаже Центрального дома художника на Крымском валу была
выставка немецкого авангарда. Когда я смотрел на размалеванные грубо и
неинтересно полотна, у меня от скуки сводило скулы.
Толпа валила, естественно, не на авангард. Толпа валила с авангарда -
прямиком на Всероссийский антикварный салон. В толпе валил туда и я.
Естественно, покупать я там ничего не собирался. А собирался на людей
посмотреть. И на вещи.
Я продемонстрировал удостоверение МУРа дюжим молодцам в выглаженной,
аккуратной синей форме, с пистолетами в кобурах - их присутствие здесь никак
не излишне, учитывая какие ценности свезены сюда.
- Проходите, - сказали охранники.
И я через два шага оказался в мире красивых и дорогих вещей, больших
денег, нешуточных страстей.
Выставочные площади под салон в этом году отвели приличные. Здесь
представлены были несколько десятков антикварных магазинов - в основном
питерские и московские. Свозили сюда лучшее, показать товар лицом.
Публика делилась на две основные категории. Первая: леди и джентльмены в
модных туалетах, обязательно с торчащими из сумочек или нагрудных карманов
мобильными телефонами - есть такой новорусский тотемный предмет, без
которого и в люди не выйдешь. Это были толстосумы, присматривающие
какую-нибудь ветхую безделицу, типа эскиза Саврасова, в роскошный сортир в
своем новом подмосковном коттедже. Вторая категория: нечесаные, неумытые,
странного вида существа - художники, реставраторы, искусствоведы, которых
интересовали не столько цены, поскольку для них они были недостижимы,
сколько сами произведения.
Время от времени попадались знакомые лица. Вон прошел кумир
шестидесятников поэт Андрей Вознесенский, держа мило за ручку девицу,
годящуюся ему во внучки. Вон профланировал знаменитый телеведущий и застыл
перед коллекцией фарфора двадцатых годов. Вон прошествовал дирижер, хорошо
известный не только в музыкальном мире, но и среди коллекционеров.
Глаза разбегались. Хочешь поделки Фаберже, хочешь картины - пожалуйста.
Ну а также иконы, монеты, марки, плакаты Двадцатых и тридцатых годов типа
"Враг подслушивает", книги - все, что душе угодно.
Цены писали в рублях или в никем и никогда не виденной валюте, называемой
УЕ., которую в народе прозвали неприлично - не скажу как, дабы не вгонять
читателя в краску. Рубли я в уме переводил в доллары, чтобы было понятнее.
Цены кусались, притом больно кусались.
На витрине стоит металлическая пол-литровая бутылочка с выгравированной
надписью: "Казенное столовое. Цена вина 10 коп, посуды - 3 коп. Итого 13
коп. Крепкостью 40". До революции таких было завались, сегодня она -
уникальна и стоит две тысячи долларов. А вот невзрачная белая зажигалка
старая, потертая, за которой и не нагнешься, если увидишь на полу. Она шла
за две тысячи баксов - это плата для людей которые хотят иметь осколок
минувшего.
- Ух ты, а это сколько? - спросил я продавщицу, проведя по крупу
чугунного огромного коня - почти в настоящий рост.
- Недорого. Двадцать тысяч УЕ, - пластмассово улыбнулась девушка. Она
улыбалась всем, зная, что коня все равно не купят.
- Хорошая кобыла, - я похлопал коня по крупу и перешел к стендам с
посудой.
Набор золотой посуды шел за тридцать тысяч долларов. Солонка - полторы
тысячи. Фарфоровая тарелка с надглазурной росписью - тысяча восемьсот
долларов.
- Многовато будет, - кивнул я на небольшую, сантиметров двадцати в
высоту, фигурку русского пехотинца времен Первой Отечественной войны - яшма,
агат, серебро, золото. - Пятьдесят тысяч долларов все-таки.
- Вещь-то уникальная, - с вежливым высокомерием произнесла хозяйка
магазина - высокая сухая пожилая женщина, сидевшая в кресле в глубине своей
экспозиции.
- А чего-нибудь подешевле? - спросил я.
- Подешевле - это как? - Она встала и подошла ко мне.
- Ну, долларов за десять.
- Только проспект нашего магазина, - улыбнулась она.
- Я, может, вернусь еще и куплю парочку, - кивнул я на солдата. -
Детишкам позабавиться.
Сделав большой круг, я зарулил на посадку - в служебное помещение. Там
были расставлены мягкие черные кресла, столы. На столе стоял поднос, на
подносе - бокалы, в бокалах пузырилось шампанское. Шампанское пили избранные
гости и хозяева.
- День добрый, - сказал я, проходя в помещение. Мне закивали в ответ.
Меня знали. Тут были две шишки Министерства культуры, оперативник из
таможенного комитета и еще пара торгашей. Торгаши обсуждали какую-то сделку
привлекая к спору представителя из департамента Министерства культуры по
сохранению культурных ценностей.
Я присел в кресло рядом с седым, с рассеянно-лукавым выражением на
морщинистом лице Николаем Ивановичем Рамсуевым - начальником отдела
Министерства культуры. Он пялился в бокал и ни в какие дискуссии не
встревал.
Девушка в белом накрахмаленном передничке поднесла мне бокал шампанского,
от которого я не отказался. Хотелось немного расслабиться. Я устал.
Позавчера подчистили квартиру Марата Гольдштайна - реставратора,
коллекционера. Воры забрали коллекцию монет и несколько картин. И опять -
дело глуховатое. Свидетели видели пару каких-то кавказских морд. Если кто-то
считает, что в Москве мало кавказских морд - он ошибается. И больше не за
что зацепиться. Плохо. Глухарь за глухарем прилетает в наш огород.
- Народу много - покупателей мало, - сказал Рамсуев, пододвигая ко мне
вазочку с конфетами.
- Не покупают? - с сочувствием поинтересовался я.
- Вчера какой-то кореец купил Айвазовского за сто пятьдесят тысяч
зеленых, - усмехнулся Рамсуев. - В "Антикваре на Бронной". Хозяин до сих пор
не может прийти в себя.
- А кроме этого что купили?
- Практически ничего. А вы себе что присмотрели? - Улыбнулся он.
- Я на такие дешевки не размениваюсь, - сказал я.
- Ваше здоровье, - он поднял бокал. Мы чокнулись. Через несколько минут
таможенник и торгаши куда-то рассосались. Остались мы с Рамсуевым, да еще
официантка скучала за стойкой с бутербродами и бутылками.
- Из ваших вещей в этом году ничего не нашли? - спросил Рамсуев.
- Ничего.
- Воры стали умнее или воровать стали меньше?
- Трудно сказать, - пожал я плечами.
Перед открытием салона я несколько дней проверял все представленные сюда
предметы по банку данных "Антиквариат" Главного информационного центра МВД -
не значатся ли они среди похищенных. Странно, но ни одной краденой вещи не
обнаружили, хотя на прошлых салонах снимали с продаж по несколько
экспонатов.
- Здравствуйте, - с этими словами в помещении появился господин, доселе
мне незнакомый - высокий, атлетического сложения мужчина лет сорока пяти.
Лицо его было широкое и добродушное, волосы пышные. Костюм - дорогой. Очень
дорогой и неброский. И из нагрудного кармана не высовывался бесцеремонно
сотовый телефон. - О, Николай Иванович, - развел он руками.
- Сергей Федосович, вы ли это? - Рамсуев поднялся с кресла, похлопал
гостя по плечу. - Садись, - он кивнул, гость устроился в кресле. -
Шампанское, вино? Мы сегодня гуляем за счет мирового капитала.
- Хорошо угощаете.
- К сожалению, день рождения только раз в году, хмыкнул Рамсуев.
- Шампанское? - скривился гость. - Только зубы полоскать.
- Оленька, - сделал жест Рамсуев. Официантка вытащила из шкафчика запас -
бутылку коньяка.
- Французский. Для особо приближенных, - отметил Рамсуев.
- Это сгодится.
- Майор Тихомиров из Московского уголовного розыска, - представил меня
Рамсуев.
Сергей Федосович с интересом посмотрел на меня, пожал руку. Рукопожатие у
него было крепкое.
- За знакомство, - он поднял бокал с коньяком. И опрокинул его разом, как
опрокидывают водку. - А спирт лучше, - переведя дух, выдохнул он.
- В тайге спирт пьют? - спросил Рамсуев.
- В тайге пьют все, что горит, - улыбнулся Сергей Федосович.
- Геолог, - сказал Рамсуев. - Грубый народ.
- Не такой уж и грубый...
- Помимо того, что Сергей Федосович геолог, он еще и широко известный в
узких кругах коллекционер.
Я напрягся, пытаясь припомнить, кто это такой. Но в голову ничего не
приходило. Хотя мир коллекционеров и напоминает большую деревню, но все-таки
всех знать невозможно даже оперативнику специализированного отдела
Московского уголовного розыска по борьбе с хищениями антиквариата.
- Что собираете? - спросил я.
- Налетай, торопись, покупай живопись, - усмехнулся он. - У меня неплохая
коллекция русской живописи... А вы здесь по делам или интересуетесь?
- Интересуюсь по делам, - сказал я.
- А. Как за это не выпить?
Мы выпили еще граммов по сто коньяку. И мне стало чуть приятнее жить. И
место это понравилось еще больше. Нравилось вот так развалиться в мягком
кожаном кресле, никуда не бежать, ни о чем не думать.
- Все, отбываю. Работа, - Рамсуев встал, поклонился и вышел из помещения.
В бутылке осталось совсем немного.
- Грех оставлять? - спросил Сергей Федосович.
- Грех, - кивнул я. В принципе, доза для меня смешная. И жить мне не
мешает. Поэтому опрокинули.
- Вы давно в коллекционерах? - осведомился я.
- Лет двадцать пять, - сказал он. - Мне было двадцать лет, когда я купил
на толкучке за десять рублей рисунок Кандинского. Я учился на вечернем,
работал на ЗИЛе, и повесил его на стене в общаге, чтобы прикрыть дыру в
обоях. И только позже понял, что это такое.
- Увлечение на всю жизнь, - сказал я.
- Да. Как наркотик... И опасное. Раньше антикварщиков жали за спекуляцию.
Ну а сегодня... Сегодня сами знаете...
- Сегодня убивают.
- Да... Слышали о Тарлаевых? - спросил он.
- Я их знал.
- Я тоже. Профессор Тарлаев. Прекрасный человек. Был, - вздохнул он.
- Вы многих знаете?
- Практически всех коллекционеров, кто занимается живописью и прикладным
искусством... Здесь душновато, - он приспустил галстук, - Давайте пройдемся
по вернисажу. Посмотрим, какой завалью торгуют.
- Считаете, заваль?
- Наполовину. Есть несколько хороших вещей. Но цены вздуты безбожно...
Я с неохотой поднялся, и мы отправились на экскурсию.
- Здесь не продается ничего, - сказал Сергей Федосович. - Здесь
обговариваются условия. Потом вещь продается втихаря - без налогов и сборов.
И все довольны... А вообще, обороты падают. До всех кризисов совершенно иной
уровень продаж был. Сейчас что-то начинает восстанавливаться... Хотя раньше
совершались сделки. Три года назад чеченский бизнесмен - хозяин гостиницы
"Рэдисон-Славянская" - в первый же день салона взял две картины: Кандинского
- за полторы сотни тысяч долларов и Малевича - за две сотни тысяч.
Он остановился около стенда.
- Вот, хочу показать вам, - он ткнул на очень изящную, разноцветную
хрустальную конфетницу. - Прекрасная вещь. И просят недорого, в отличие от
всего хлама. Пять тысяч в долларах. Императорский стекольный завод. Вторая
такая только в Эрмитаже.
Мы пошли дальше. Сергей Федосович чувствовал себя здесь как рыба в воде.
Он со всеми раскланивался, жал руки.
- Здравствуйте, Анатолий Иванович, - кивнул он директору магазина
"Арбатский сувенир".
У Иваныча лицо вытянулось, когда он увидел меня. Мы его лабаз трясли
несколько месяцев, нашли две краденые иконы, чуть не закрыли. Так что меня
он вряд ли любит. Но боится. Значит, уважает.
- Вот, пожалуйста, хит сезона, - Сергей Федосович показал на картину,
достаточно мутно написанную. - Серов - "Петр Первый в Монплезире". Далеко не
лучший образец творчества великого художника. Сколько, Анатолий Иванович?
- Серова меньше чем за сотню и отдавать грешно. Ну, хотя бы за девяносто
тысяч. Как? - Он внимательно посмотрел на Сергея Федосовича.
- Успеха, - усмехнулся Сергей Федосович. Мы пошли дальше и остановились
перед очередной витриной.
- Вон графины, серебро и хрусталь. За тысячи долларов. Хотел бы
посмотреть на идиота, который купит.
- Почему?
- Пятьдесят процентов фальшивки. Сейчас целые мастерские работают, делают
серебро Фаберже. У поляков клеймо фаберже есть, они метят им подделки. У нас
еще в семидесятые годы тоже умельцы нашли клеймо Фаберже и как на конвейере
штамповали.
- "Следствие ведут знатоки" - фильм целый по этой истории снят.
- Во-во. Кстати, организатор этого предприятия - сегодня депутат
Государственной думы от ЛДПР. Времена меняются...
- А картины тоже подделывают?
- Еще как. Айвазовского начали подделывать еще при жизни. По миру ходит
три тысячи его работ. И еще раза в два больше фальшивок. А художник дорогой.
Сам он художник незаурядный, лучше его море никто не изображал. А тут еще
всемирная армянская диаспора делает своему брату армянину рекламу. Так что
на международных аукционах до трехсот-четырехсот тысяч долларов некоторые
его полотна поднимались... А вон Васнецов так себе. Его за семьдесят
пытаются продать, но не получится...
Беседа шла неторопливо.
- Вообще жизнь у порядочного коллекционера не сахар. Слишком много крыс,
- нахмурился Сергей Федосович. - Вон одна, - он кивнул на стенд. "Московский
антикварный мир", около которого откровенно скучал благообразный, с
глубокими залысинам коротышка лет сорока - Николай Наумович Горюнин. -
Настоящая крыса.
Тут мне с ним трудно не согласиться. Симпатии Горюнин у меня тоже не
вызывал.
- За что вы его так? - полюбопытствовал я.
- Эдакий угорь. Везде пролезет. Всем вотрется, в доверие. А после этого
начинают происходить с людьми странные вещи.
- То есть?
- Пара раз после этого нелюдям приходили воры или грабители.
- Он, кажется, приятель Марата Гольдштайна? - спросил я. Действительно,
Горюнин числился в связях позавчера обворованного Гольдштайна.
- Таких приятелей у Горюнина... Гольдштайна ведь обокрали, да?
- Взломали квартиру, когда тот с семьей был на даче.
- А вы знаете, что перед этим Горюнин пытался сторговать у Марата
несколько вещиц. Потому что у Горюнина был заказчик из Нидерландов на
картину Юона, но не было самого Юона. А у Марата Юон был, вот только
расставаться он с ним не хотел. Вы в курсе этой истории?
- Нет. Но хотел бы быть в курсе, - сказал я.
- Я деловой человек. Но сегодня раздаю идеи бесплатно. У Горюнина есть
знакомый - ворюга из Краснодара. Кличка... - он прищелкнул пальцами. -
По-моему, Реваз Большой... Да, точно. Этот бандит, когда у Горюнина были
разборы с соучредителями по поводу "Антикварного мира", обеспечивал наезд на
строптивых.
- Что-то слышал, - сказал я, хотя на самом деле ничего не слышал.
Разговор становился все более занимательным. И собеседник казался все более
интересным.
- У меня знакомый врач в тридцать шестой больнице. Он сказал, что этот
Реваз у него лежит уже третью неделю. В компании с такими же...
- Болеет?
- Да. Совесть замучила, и ему ее ампутировали... Это самое удобное для
ворюг - приезжаешь в Москву и идешь не в гостиницу, а ложишься на лечение,
отстегиваешь деньги. А сам бродишь и бьешь прохожих по голове или лезешь в
квартиру и берешь оттуда картины. И у тебя алиби - лежал под капельницей,
был на рентгене...
- Слышал о таком, - сказал я. - А в каком отделении он?
- В третьей терапии...
Тут послышался противный звук. Это звонил сотовый телефон. Все-таки
сотовый был у Сергея Федосовича, но только спрятан был во внутреннем
кармане.
- Да, слушаю... Когда?.. Контракт Иванов просмотрел. Все в порядке?..
Ладно, сейчас подъеду, обговорим конкретнее, - он спрятал телефон. - Дела
зовут. Рад быть полезен вам, - он вытащил из кармана визитку.
- Разговор настолько захватывающий, что хотелось бы продолжить, - сказал
я, беря визитную карточку.
- Не против, - Сергей Федосович пожал мне руку. И энергичным пружинящим
шагом направился к выходу, лавируя меж посетителей салона.
Любопытно. Информацию, которую он кинул мне между прочим, есть смысл
проверять...
Я взглянул на синюю, золотом тисненную визитку.
Сергей Федосович Кандыба. Кандидат наук. Генеральный директор ассоциации
"Урал". Телефоны рабочие. Сотовый. Ну что ж, Сергей Федосович. Мне хотелось
бы с вами подружиться.
- Открывай, - услышал Лабаз, подходя к двери.
Часы показывали почти полночь. И Лабаз никого не ждал. Но, учитывая
специфику работы, иногда приходилось принимать клиентов и в более позднее
время.
- Кто? - спросил он.
- От Ростика.
Ростика Лабаз знал хорошо. Ростик был порядочным вором старой закалки. Из
тех, кто выпасал квартиру по три месяца, изучал каждый замок, узнавал о
хозяевах все, и только после этого лез за добром. Уходящее поколение. Лабаз
чувствовал себя старым, выпавшим из новых времен, глядя на новую поросль,
беззаботно жгущую людей утюгами и паяльными лампами, для которых оставить
пяток "жмуриков" после себя - вообще не проблема.
- Чего так рано-то? - усмехнулся он.
- Скинуть надо, - послышался голос.
Скинуть так скинуть. Лабаз тем и живет, что подбирает то что надо скинуть
людям. Кстати, подбирает очень задешево. Продает гораздо дороже.
- Сейчас, - сказал Лабаз и начал отпирать замок.
Он сжимал в руке большой охотничий нож, когда отпирал дверь. Хотя дома он
особенно ценные вещи не хранит, однако его клиенты могут не знать этого и
заявиться с ревизией, как уже было однажды. Тогда его навестила шпана. Они
только начали промышлять грабежами, но самомнение! Они решили, что Лабаз -
дешевка. Они заявились грубо, уложили его на пол и начали требовать деньги.
Они были просто лохи. Они слишком много говорили, хохмили, угрожали, им
казалось это очень крутым - унижать жертву. Они тешились своей крутостью до
той поры, пока Лабаз не освободил руки и не дотянулся до флотского кортика.
А потом пошел другой смех. Одного он пришил на месте, двое ретировались. И
милиция к Лабазу не имела претензий. Впервые он разошелся с милицией
по-хорошему.
Конечно, по нынешним временам дома надо держать пистолет. Но иногда к
нему наведываются опера, для которых пистолет в тайничке был бы подарком.
Так что Лабаз держал в руке нож, которым умел пользоваться виртуозно - зря
зо-новские университеты не прошли.
Он приоткрыл дверь на цепочке и увидел высокого, жилистого, лысоватого,
со снулыми, бесцветными глазами человека. В руке тот держал туго набитый
кожаный портфель.
- Заходи, - кивнул Лабаз, открывая и отступая на шаг...
Не успел Лабаз на какую-то долю секунды. Очень уж быстро рванулся вперед
гость, отбросив портфель. Вместе с ручкой он держал тяжелую, со свинцовым
наполнителем резиновую дубинку.
Искры посыпались у Лабаза из глаз, как салют ко Дню Советской Армии.
Сознания Лабаз не терял. Только в голове помутилось, и он утратил власть
над своими движениями. Он смутно понимал, что сейчас в квартире уже два
человека. Что его вяжут, кидают на диван.
- Где картинка? - спросил второй появившийся - широкоплечий, с обильными
татуировками на руках, описывающими его нелегкую судьбину. А его лицо было
смутно знакомым, но Лабаз не мог вспомнить, где видел такое. Кто-то из
блатных.
- Какая картинка? - Сознание у Лабаза чуть-чуть прояснилось. Голова не
болела, только кружилась, да мутило.
- Которую тебе неделю назад сдали, - спокойно сказал жилистый, и в этом
спокойствии читалась угроза. Этот был не из тех, кто красуется перед
поверженным противником, изображая из себя невесть что. - Портрет
Кустодиева.
- Кого портрет? - еле шевеля губами произнес Лабаз. И опять все
взорвалось звездами. Врезали ему по зубам, и в рту появился привкус крови.
- На антресолях, - прошептал еле слышно Лабаз. - Пакет. За коробками...
Берите и проваливайте.
Опять получил по зубам. Бил широкоплечий - бил сильно и безжалостно.
А жилистый взял его за подбородок и посмотрел в глаза. И тут Лабаз
похолодел, да так и остался скованным холодом и безнадегой. Он увидел в этих
холодных, как у крокодила, глазах свой приговор.
- Э, бродяги, не убивайте, - произнес он слабо и неуверенно.
"Бродяга" - это не оскорбительно, а ласково, так зовут воров на зоне.
- Не бойся, - хмыкнул жилистый.
- Разборов не будет, - пытался убедить их Лабаз, понимая, что все
бесполезно. - Я все забуду. Мне эта картина на хрен не нужна.
- Еще бабки есть? - спросил жилистый.
- Под паркетом, - с готовностью выдал Лабаз. - Восемь тысяч "зелени".
- Это все?
- Все.
- Ну что ж. Тоже не валяются.
Широкоплечий вытащил, с антресолей пакет с картиной. Развернул его. И
кивнул:
- Он!
- Не убивайте, братки, - заныл Лабаз. - Пожалуйста.
- Ну ты, черт, пуганый, - осуждающе произнес жилистый. - Мы же не
мокрушники поганые. Разойдемся по-хорошему.
- Честно?
- Слово, - кивнул жилистый.
Он сунул руку в карман и вдруг быстро выкинул ее вперед захлестнул горло
жертвы и начал растягивать руками.
Лабаз дернулся, выгнулся, рванулся вверх. Но сознание уже мутилось. Все
уплывало в темноту.
- Барыгу удавить - святое дело, - оскалившись, выдал жилистый,
придерживая тело и укладывая его поудобнее на диван.
- Да, - согласился его напарник, вскрывая паркет.
- Нашел там бабки?
- Есть... Надо было еще поработать с ним, - вздохнул широкоплечий, вдыхая
жадно воздух и перебирая пальцами пачку зеленых. - Еще бы дал.
- Нет времени. Уходим в туман.
- Пошли, - кивнул широкоплечий, беря пакет с изумительным, сияющим
сочными красками портретом Кустодиева, который уже одиннадцать лет гулял по
черному рынку, переходя от спекулянтов к ворам, от воров к барыгам и
обратно.
Мне страшно не хотелось вставать. Я с трудом вынырнул из полусна. Солнце
светило прямо в глаза. Почему оно светит мне прямо в глаза, если я вчера
зашторил окно? Почему, а?.. Потому! Просто кое-кто уже полчаса как встал с
дивана, от избытка жизненной энергии отдернул шторы и уже полчаса наводит
марафет в ванной. И шум, который как наждаком по ушам - это звук душа. Кира
способна плескаться часами... Сколько раз просил ее не распахивать поутру
шторы! Как об стенку горох. Крайняя педагогическая запущенность.
Я приоткрыл глаз, посмотрел на часы и опять зажмурился. Будильник
зазвонит через пятнадцать минут. Пятнадцать минут, четверть часа - как это
мало для человека, который не прочь подрыхнуть еще часика три-четыре.
Не хочу вставать. Хочу спать и спать... Но весь остальной мир не хочет,
чтобы я спал. И я вынужден подчиняться. Скоро зазвонит будильник. Я встану.
Ринусь в холодный душ. После десять минут подрыгаю руками и ногами, поколочу
кулаками и ногами по кожаной груше, вызывая недовольство Киры. Да, я
обязательно буду колотить изо всех своих немалых сил по груше, хоть сейчас,
в полудреме, это и кажется нереальным. Буду напрягаться, потому как мне
нельзя распускаться. Волевой человек отличается от неволевого прежде всего
тем, что всю жизнь находит силы сам себя насиловать.
- Эй, соня, пора вставать, - эти слова принадлежали Кире.
Откуда, спрашивается, у нее столько сил? Полночи заниматься эротической
гимнастикой. Вскочить в полседьмого. Слопать остатки еды в моем холодильнике
- а она их слопала, иначе не бывает.
- Встаю, - вяло пробормотал я.
Она попыталась нырнуть ко мне в постель и пожертвовать наведенным
марафетом, но я эту попытку пресек. Мне нужно под душ и молотить по груше.
Да и ночи хватило.
Я потер ладонями щеки. Резко поднялся. И устремился по наезженной колее -
душ, груша, потом еще душ, завтрак.
- Не видел вашу фирму на салоне, - сказал я. Кира работает в антикварном
магазине. И снабжает меня исправно всеми сплетнями из этого мира.
- Там на неделю место тысяч восемь долларов стоит. Решили, что обойдемся,
- сказала она. - Летом тем более дела идут плоховато...
Когда я вылез из-под обжигающих и отлично приводящих в себя холодных
струй, Кира уже была в боевом облачении. готовая к нескончаемой войне за
объем продаж и прибыли Она поправляла перед зеркалом ладно сидящий костюм,
приглаживала белые, с фиолетовым оттенком волосы (крашеные, понятно).
- Нравлюсь? - осведомилась деловито она, таким же оном, как спрашивает -
нравится ли покупателю выставленная на продажу бронзовая фигура авторства
Лансере.
- Конечно, - кивнул я, не кривя душой против истины. Высокая, гибкая, с
большими, немного наивными глазами, она действительно мне нравилась... Когда
не раздражала так что хотелось выкинуть ее из окна - благо первый этаж.
- Я тебя люблю, - она чмокнула меня губами в помаде которая, как гласит
реклама, выдерживает до ста поцелуев, и упорхнула.
Я доделал зарядку, отжавшись от пола, допрыгав и наподдав груше по первое
число. Залез в холодильник. Свиные отбивные, которые я готовил вчера, были
уничтожены острыми безжалостными зубками Киры.
Хорошо, что бриться не надо - это экономит массу энергии. Я ненавижу
процедуру утреннего бритья. Она меня раздражает. Год назад начал отпускать
бороду, и теперь походил на покорителя земли Сибирской Ермака. Хотя коллеги
говорили, что больше на разбойника с большой дороги, в лучшем случае на
Стеньку Разина - здоровый, бородатый и страшен в гневе.
Я не слишком увлекаюсь кулинарным искусством. Но когда решаюсь на
готовку, чтобы посидеть в одиночестве с антрекотиком на тарелке, с
маринованным огурчиком, взять серебряную вилку и нож, налить немножко вина в
хрустальный бокал, как тут же, будто почуяв, заявляется Кира и изничтожает
все. У меня ощущение, что у нее дома вечно пустой холодильник, что ее предки
были голодающими Поволжья и, когда она перешагивает порог моей квартиры,
генетическая память вскипает в ней. Кстати, на ее фигуре это совершенно не
сказывается. Сама худенькая, изящная и всегда голодная.
Кроме засохшего сыра и хлеба, в холодильнике не осталось больше ничего. Я
сделал два бутерброда, запил их растворимым кофе и отправился на службу.
Новенький зеленый "жигуль" девятой модели, который за мной закрепили
месяц назад на автобазе родного ГУВД, ждал меня перед подъездом. Мы с моим
железным Росинантом продрались через железный поток. Постояли в пробках.
Нагло подрезали нос шестисотому "мерсу", сворачивая на Садовое кольцо. С
кольца на Петровку я выруливал, подвывая сиреной. Перед воротами в ГУВД, где
раньше было невозможно поставить машину, сегодня пусто. Начальство повелело
очистить пространство, дабы не портить вид на здание солидного учреждения и
не вводить террористов во искушение оставить там начиненную динамитом тачку.
Я оставил "жигуль" перед въездом на автобазу в переулочке.
Теперь - к главному входу. Я продемонстрировал постовому удостоверение
нового образца - какой-то умник додумался выдать угрозыску книжечки, похожие
на пенсионные. Уголовники их всерьез не воспринимают.
- Привет, злыдни, - сказал я, заходя в кабинет, от пола до потолка
увешанный картинами и иконами, изъятыми у всякого жулья да так и не
пристроенными никуда.
- Здорово, борода, - кивнул Железняков - матерый волчище, дедушка нашего
отдела, ныне от тяжелой жизни дошедший до того, что с раннего утра играл с
компьютером в преферанс и, кажется, проигрывал.
- Привет, - кивнул Женька, молодой волчонок, не так давно прибившийся в
наш коллектив.
- Совещание будет? - спросил я.
- Будет, - кивнул Железняков. - Это тебе не по салонам ходить. Это
милицейские будни.
- Понятно.
- Готовься. Драть будут.
- Готовлюсь.
Я знал, что меня будут драть как Сидорову козу за просроченную жалобу
гражданина Фельцмана о том, что у него сперли картину, которую он сам
нарисовал в 1955 году, когда его вышибли из Академии художеств в Ленинграде
за хроническую неуспеваемость. Картина была мифическая и существовала в
больном сознании автора. Но отвечать на жалобу надо было.
Так и получилось. Начальник отдела полковник Буланов Михаил Анатольевич
отпинал меня за просроченную жалобу. Заодно припомнил неважные успехи в
борьбе с эпидемией хищений из частных коллекций.
- Ты чего по аукционам шатаешься, когда дел немерено? - сдвинув брови,
осведомился он.
- Заводил оперативные контакты, - развел я руками.
- И много ты завел контактов, а?
- А я что, считал? - нагло заявил я.
- Вместе посчитаем, - с угрозой произнес начальник.
Потом он потаскал за загривок других. Заявил, что ожидается заслушивание
у начальника розыска по нераскрытым делам коллекционеров, достанется всем
так, что мало не покажется.
- Все, разошлись, - завершил Буланов совещание. - Работать, как Ильич
завещал. Волка ноги кормят.
- Разговорчик есть на пять минут, - подал я голос. Когда все разошлись, я
доложил Буланову о своих успехах.
- И чего этот коллекционер... как там его?
- Сергей Федосович Кандыба.
- Да. Что это вдруг Кандыба так разговорился? - подозрительно спросил
начальник.
- Выговориться захотелось, может.
- Может... Пиши быстренько рапорт об оперативном контакте... Но сначала
прозвони в Краснодар. Может, навскидку этого Реваза припомнят.
- Сделаем, - сказал я.
- Ну так делай. Работай. Шевелись, - кивнул начальник.
Когда я выходил, видел, что он включил компьютер и вышел в "Квек-два".
Компьютерная зараза, подобно средневековой чуме, скосила большую часть
уголовного розыска.
В кабинете я извлек из сейфа список сотрудников, работающих по нашей
линии, и начал дозваниваться в Краснодар.
Мне повезло. Опера по антикам я застал на рабочем месте. Я его немножко
знал - встречались во время семинара-совещания оперов-антикварщиков в
Суздале несколько лет назад. Сколько мы с ним тогда выпили? Кто ж теперь
вспомнит. Но пить он был горазд, однако я все равно могу выпить больше, хотя
и не злоупотребляю.
- Привет, Васек, - сказал я. - Тихомиров. Из стольного града. Помнишь?
- А, молотобоец, - узнал он сразу. - Как она, столица?
- Золотеет куполами... Я за консультацией. Тут люди возникли. Не
припомнишь такого Реваза Большого?
- Лордкипанидзе, да?
- Наверное.
- А чего вспоминать. Вор. Три судимости, федеральный розыск.
- Он в розыске?
- За кражи и грабеж.
- По антикам?
- Да. Три кражи с антиками. Иконы пер. У него какой-то канал сбыта. Он
еще и барыгой выступал. Скупал у воров антики. Сейчас ищем. Ищем.
- Долго бы еще искали.
- А что, знаешь где он?
- Посмотрим... У тебя его физиономия есть?
- Есть.
- Скинь на наш факс.
- Мигом.
Через двадцать минут я имел рулончик бумаги, испачканный изображением
кавказской физиономии и данными на ее обладателя. Итак, Лордкипанидзе Реваз
Вахтангович, 1962 года рождения. Груз судимостей тяжел. Спортсмен - кандидат
в мастера по вольной борьбе. Кликуха - Реваз Большой. Правда, большой. Рост
метр восемьдесят, вес под сотню.
Я отложил факс. Оглядел своих коллег. Правда, из коллег остался только
Женька. Железняков подался в Северный округ напрягать народ на раскрытие
кражи антиков из сейфа жены банкира. Ежу понятно, что горсть драгоценностей
дернули из сейфа ее родственники. Сами бы разбирались, бандитов, что ли,
наняли бы, ан нет, заяву писать, и не куда-то, а прямо министру. Вообще,
нувориши все чаще воспринимают милицию как придаток своей службы
безопасности. Ненавижу этих ворюг и их шлюшных жен в целом. А ту стервозину,
которая заявилась к нам права качать с видом английской королевы, посетившей
своих подданных, ненавижу в частности. Я бы их всех порол батогами.
- Хочешь проветриться? - спросил я Женьку.
- В смысле? - Он с подозрением посмотрел на меня, ожидая, что его сейчас
пошлют за какой-нибудь бумагой на окраину, где последний автобус уже год как
проржавел и сгинул.
- Доставай пистолет. Поедем, присмотримся, как в столице бандитам
отдыхается.
- Всегда готов, - Женька начал убирать бумаги.
Я двинул в кабинет к шефу, но он отбыл в мэрию вместе с заместителем.
Пришлось принимать волевое решение.
- Поплыли, юнга, - сказал я Женьке.
- Мариманы не плавают, а ходят, - сказал Женька.
- Тебе виднее, - кивнул, я. Женька служил на Северном флоте и поэтому
куда лучше знал, плавают по морю или ходят.
Мы оставили машину около зубастого металлического забора тридцать шестой
больницы. На территорию заезжать не стали.
- Пошли, - сказал я, направляясь к проходной. - Приемное время с двух, -
сказал вахтер.
- Милиция, - я показал удостоверение. - Третья терапия?
- Вон, красный корпус. На втором этаже.
- Благодарю за службу, - сказал я.
Мы прошли через просторный пустой холл, где в окошко принимали передачи и
давали справки, на лестницу. Зеленые стены тут были исписаны непристойными
словами, телефон-автомат, висящий косо, был как будто изгрызен, но работал -
по нему говорила миловидная девушка. На ступенях сидели на корточках бомжи.
На первом этаже была известная на всю столицу первая терапия, куда
свозили на подлечивание и освидетельствование бродяг со всей Москвы. Как
только они уживались тут с добропорядочными пациентами? Двое небритых
доходяг, сидевшие у батареи и тупо о чем-то беседовавшие, были пьяны в
дымину. Один зачем-то попытался уцепить меня рукой за брючину, как тянущийся
из могилы вурдалак. Получив пинок, с уважением отвалил.
- Мразь какая, - покачал я головой.
Мы прошли на второй этаж.
Я толкнул дверь на тугой пружине. И уткнулся в молоденькую медсестру в
хрустящем халате и колпачке, будто специально созданную природой, чтобы
соблазнять больных.
- Вам кого? - сурово нахмурилась она.
- Если я скажу, что тебя, поверишь? - спросил я.
- Что надо? - нервно воскликнула она. - Вы к кому?
- Мы - заезжие врачи, - сказал я, отодвигая ее. - Операцию тут кое-кому
хотим сделать.
- Что?
- Милиция! Где этот орел? - Я ткнул ей в лицо фотографию Реваза Большого.
- Не знаю... - врала она неубедительна, глаза бегали воровато.
- Девушка, не лги милиции, - напутственно произнес д - Где этот инвалид?
- В пятой палате, - сказала медсестричка поспешно.
- С друзьями?
- Да. Они с воспалением легких.
- Чахоточники, - кивнул, я. - Доходяги. Лагеря вымотали... Сколько их
там?
- Трое. Четвертого с утра не видела.
- И больше никого там?
- Нет.
- Спасибо, - я чмокнул ее в щеку и увидел, как глаза ее удивленно
расширились.
Пятая палата была светлая, просторная, с пластиковыми окнами. Там на
тумбочке стояла видеодвойка, висели занавесочки в цветочках, урчал
холодильник. М-да, за такое немало надо отстегнуть.
Они действительно были там. И меньше всего походили на людей, измученных
воспалением легких и исколотых пенициллином.
Во главе стола сидел самый здоровый - туша широкоплечая, волосатая,
наголо стриженная, с довольной жизнью и собой физией. Двое других устроились
по обе его руки. Один тоже крупный, толстый грузин. Другой - маленький,
тощий русский. Все жрали арбуз. На столе стояла бутылка с виски. Виски с
арбузом - где вас манерам учили?
Интересно, что арбуз Реваз резал серебряным ножом. С позолотой. "Не то на
серебре, на золоте едал..." Красивый такой нож. Фаберже нож. Прямо такой,
как из пропылесосенной недоброжелателями квартиры коллекционера Марата
Гольдштайна.
- Здорово, болезные, - в физкультпривете взмыли мои руки.
Реваз посмотрел. на меня не испуганно, а с досадой, как на попавшую в
пиво муху. Я таких типов знал. Такие ничего и никого не боятся.
- Вам кого? - теми же словами, что и медсестра, обратился ко мне Реваз.
- Что, Реваз, не узнал московскую милицию? - спросил я.
- Э, ошиблись. Я Отари Гогитошвили, - сказал он и полез в пиджак за
паспортом.
- Хва придуриваться. Что, Реваз, ножик с квартиры на Смоленской
прихватил?
Тут они и бросились напролом. Пузатый швырнул в меня бутылкой с виски,
как метали бутылки с горючей смесью во вражеские танки. Промахнулся. И я
припечатал его морду башмаком. Впрочем, такая морда намного хуже от этого не
станет.
Тощий не хотел ничего. Его ненароком снесло со стула, когда я проходил
мимо, и он забился под кровать. Женька на него заорал грозно:
- Вылазь, гниль!
Мне же было не до них всех. Реваз на моих глазах легко выпорхнул в
окошко, как синица из распахнутой клетки. Я устремился за ним.
Мягкая земля врезала по моим ногам. Ох, старость не радость. Прыгать со
второго этажа - приятного мало. Хотя в московском отряде милиции
специального назначения, которому я отдал несколько беспокойных лет моей
жизни, еще и не такому учат. Думаю, Ревазу было прыгать куда стремнее. Но
его гнала вперед жажда свободы. Меня же - стремление, чтобы свободы ему век
не видать.
Настиг я его, когда он пытался залезть на забор.
Реваз подпрыгнул, уцепился за железные прутья, пропорол руку острым
набалдашником. И рухнул в траву.
Он нашарил нож, тот самый, Фабержовый, с которым прыгал из окна и который
бросил перед забором.
- Стоять! - прикрикнул я, вытаскивая пистолет.
Он развел руками, выронил нож.
Я приблизился к нему, уверенный, что взял его. Левой рукой я потянулся к
своему поясу, куда прикрепил браслеты.
Тут я и попался.
Не думал, что такой грузный здоровяк может быть таким быстрым. Он врезал
ногой по моему пистолету. Ох, красиво все это сделал. Я его зауважал. Но
тратить время на то, чтобы свыкнуться с этим чувством уважения я просто не
мог. Пошла работа.
Пистолет по широкой дуге отправился вдаль, прошел как раз между прутьями
забора.
Реваз потянулся к ножу на земле.
Я ногой отшвырнул нож в сторону.
- Сучара, - крикнул Реваз, бросаясь в атаку.
И вот сошлись два прошлых мастера - боксер и борец. Только я был мастером
спорта, а он кандидатом. Эдакий кетч. Люди бы деньги немалые заплатили за
такое зрелище. А тут выступай бесплатно.
Он устремился вперед, как паровоз, готовый раздавить котенка на рельсах.
И урчал он как-то больно утробно, так что я был уверен, что при первой
возможности он с удовольствием разорвет мне зубами горло.
Он попробовал сграбастать меня, потом поднять и опустить, чтобы после
этого меня поднимали уже другие люди, в белоснежных халатах. Я с трудом ушел
от его недружеских объятий и отскочил на пару шагов.
Тогда он засветил мне ногой по-каратистски в голову. Естественно, не
попал. Если бы он обучался в спецназе, то знал бы, что в боевой схватке
удары ногой в голову практически не находят эту самую голову.
Зато удары носком ботинка по голени находят голень всегда. Болевой шок -
человек на непродолжительное время теряет способность к ориентации.
Это я и проделал. Реваз согнулся. И получил прямой удар в голову. Ох,
башка чугунная - он только встряхнул ею. Выпрямился. И плотоядно улыбнулся.
- У... - чего хотел сказать, так и осталось невыясненным. Потому что я
звезданул ему своим коронным в челюсть. Сбоку. Так, что если бы он и
поднялся, то не скоро. Борец он там или не борец, чугунная у него башка или
не чугунная, но я привык класть этим ударом на чемпионатах России противника
на пол, и тут никакая челюсть не выдержит.
Он прилег в травку. И отключился. Глаза закатил. Да, врезал я ему знатно.
Прошло, как по классике. Так что не зря каждый день грушу толку. Еще можем
кое-что.
Наконец, я вытащил наручники. Защелкнул на широченных запястьях. Все,
схватка закончена чистой победой.
Я оглянулся, ища свой пистолет. И...
Анекдот есть такой - взглянула на него Медуза-Горгона и окаменела. Вот
так и я - взглянул на него и окаменел.
Он - это пацаненок лет семи, стоящий с той стороны ограды. Пацаненок
держал мой пистолет в руках, с интересом рассматривал его и поигрывал
пальцем на спусковом крючке.
- Осторожнее, - как можно дружелюбнее произнес я.
- Газовый? - деловито и несколько презрительно осведомился пацаненок.
- Настоящий, - заверил я его.
- Ух ты. Как у бандитов!
- Я милиционер! - почти ласково продолжил я беседу, боясь, что пацаненок
сейчас нажмет на спусковой крючок Или дернет отсюда с пистолетом в родной
детский сад на paзбор с воспиталкой. Дети сейчас такие, быстрообучаемые.
- Это бандит? - все так же деловито кивнул пацаненок на грузина.
- Ага.
- Я твою маму! - вдруг диким рыком взревел грузин, пытаясь приподняться и
не в состоянии сделать это, поскольку голова ходила ходуном и морда все
время зарывалась в траву
- Давай пистолет! - прикрикнул я.
- На, - пацаненок протянул пистолет мне. Я перевел дыхание, поставив
пистолет на предохранитель. Ласково пнул ногой сорок пятого размера
задержанного. Поднял его и поволок к корпусу. Он шел как пьяный. Потом начал
упираться. И тогда получил по хребту кулачищем размером с пивную кружку.
У Женьки проблем с задержанными не было. Он прикова их к батарее и теперь
ждал машину из местного отделения.
Наручники были наши. Советские. По дороге Реваз их порвал, и его тогда
опутали веревкой - оно надежнее.
- Покушение на жизнь сотрудника милиции. Знаешь, сколько светит? -
спросил я Реваза.
Тот с кряхтеньем напрягся, пробуя на прочность очередные наручники. И с
вызовом сказал:
- Что ты мне поешь? Докажи.
- Доказать? Реваз, я тебе все докажу. В том числе изнасилование
малолетних и потраву посевов. Было бы желание.
- Слушай, опер, - говорил он с сильным акцентом и иногда начинал
коверкать слова, когда особенно волновался. - Я не маленький мальчик. Я -
Реваз Большой. За свое - отвечу.
- Вот и отвечай быстрее. И иди в камеру. А то Горюнин по тебе соскучился.
Реваз сжал кулаки. Снова попробовал наручники на прочность. И произнес
злобно:
- Он заложил?
Я только развел руками - мол, а это требуется объяснять?
- Ишак... Я его маму! - заорал Реваз, вскочил. Я толкнул его в грудь и
спровадил обратно на диванчик, стоявший рядом с письменным столом.
Для допроса мне отвели тесный кабинет в местном отделе милиции,
обслуживающем территорию тридцать шестой больницы. Две такие туши, как наши,
были для него великоваты, и воздуха не хватало.
- Как ты с Горюниным познакомился? - спросил я.
- Он директором промтоварного магазина был. Левый товар из Грузии в его
магазин гнали. Деньги задолжал он. Я разбираться приезжал. Разобрался. Потом
подружились.
- Когда это было?
- Одиннадцать лет... Одиннадцать... Я молодой был... Сейчас старый.
Сейчас много прожито... Сейчас я устал, да. Понимаешь, устал я...
- Понимаю. Перетрудился в борьбе с чужой собственностью.
- Э, что мент поймет, - покачал он головой.
- Ты когда в последний раз вышел?
- Гамсахурдиа выпустил. Президент наш первый, я его маму!... Спросил, кто
хочет за Грузию биться? Кто хотел, того из нашей зоны освободили. И в волчью
шкуру одели.
- Как?
- В ментовскую форму, да... И мне, вору, ментовскую форму дали. И справку
об освобождении мне дали. И в Цхинвали на войну меня послали. Я хотел на
войну?
- Вряд ли.
- Я не хотел на войну. Я сбежал с войны. Я сбросил волчью шкуру и бежал в
Россию с этой проклятой войны. Россия - большая. Грузия - маленькая. Что мне
делать в Грузии?
- Может, зря бежал? - поинтересовался я. - Ваши в Грузии неплохо
поживились. Воля вольная, уркаганская.
- Воля, - согласился он. - Кореша, которые не сбежали как я,
рассказывали, как там вольно жилось. Село осетинское занимаешь. И сразу в
дома, что побогаче. Заходишь и берешь. Заходишь и берешь. И никто тебе не
возражает, никто псов по твоему следу не пускает. Это ведь не грабеж. Это
трофей. Потом в школу всех мужчин сгоняешь. И через одного в лоб из
автомата. Это не убийство. Это война... И все награбленное - на биржу
черную. Это в грузинских селах дома были, куда все свозилось. Думаешь, это
барышничество было? Нет. Это тоже трофеи! Меня сажали куда за меньшее. А тут
- можно все. Я их маму...
- Да, твои кореша там отличились.
- А потом Гамсахурдиа, я его маму, свергли. И еще лучше стало. В Тбилиси
- камуфляж надеваешь, свободной нашей стране присягаешь, - и машину ночью
останавливаешь. Нет, ты не бандит. Ты - "мхедриони", ты воин за демократию
Грузии. Кто против? Тому в лоб из автомата. Машину берешь... В квартиру
заходишь. Богатый человек там. Дашь, богатый человек, деньги на демократию
Грузии? Не дашь?.. Даст - кто откажется?.. Брата моего двоюродного так
убили, я их маму!.. Потом Абхазия... Слушай, мент, не поверишь - там даже
трубы из домов вывозили. Так хорошо всем было. Заложников брали, потом
стреляли. Женщина, ребенок - всех стреляли. Никого не жалко. Демократия
Грузии...
- Были времена, - кивнул я.
- А мне - во где те времена, - он провел руками в наручниках себя по
горлу. - Может, тебе, мент, нравится людей стрелять. А я не палач. Я - вор!
- Вор, вор, - успокоил я его. - Так чего ж ты, вор, троих на Фрунзенской
набережной из пистолета расхлопал?
- Что? - вытаращился Реваз Большой на меня.
- Семья профессора Тарлаева. Всю ты ее вывел. Никого не оставил. Как же
ты так, вор? - насмешливо спросили.
- Не я! - крикнул он.
- Брось. У нас есть кому опознать. И на следах докажем. И подельники твои
поплывут - факт. Так что идти тебе, Ре-ваз Большой, минимум на пожизненное,
если смертную казнь вновь не введут.
- Э, мент, это не мое, - я видел, что на его лбу выступила испарина, он
вытер ее скованными руками. И как-то сразу осунулся. - Хлебом клянусь!
- Да хоть всем урожаем. И всеми предками. Тебе это не поможет.
- Не мое!
- А что твое?
- Марат Гольдштайн, я его маму, - кореш Горюнина - мое. А это - не мое.
- Ладно, пиши, - я подошел к нему, расстегнул наручники, пододвинул лист
бумаги.
- Что писать?
- Чистуху. "Раскаиваюсь в совершении преступления. За мной числится то-то
и то-то. На Фрунзенской набережной трупы не мои".
- Ладно. Что мое - то мое.
Он начал выводить аккуратно слова. Я надиктовывал ему некоторые моменты.
Это заняло с полчаса. Писал он медленно, покусывая ручку - хорошо, что не
мою - я ее нашел на столе.
- Так что насчет Фрунзенской? - спросил я, беря чистосердечное признание.
- Опять, да? Я тебе не говорил, да? Я же говорил! Говорил, что не мы!
- Говорить мало.
- Картины там, да? - спросил Реваз Большой.
- Помнишь?
- Я читал. Я видел по телевизору, - покачал он головой. - Какое число
было?
- Двадцатое мая...
- Двадцатого, двадцатого... Двадцатого, - хлопнул он ладонью по столу. -
Двадцатого хату в Саратове брали. Хорошая хата. Иконы, распятие. Было, да.
Средь бела дня взяли... Точно...
- Проверим.
- Проверь, да. Хлебом клянусь...
- Дописывай про Саратов. Расписывайся. И число ставь, - я протянул ему
коряво написанное его рукой чистосердечное признание.
Он расписался.
- Ох, взял ты меня на понт, мент... Но за свое отвечу...
- Ответишь, - успокоил я его. - Кстати, где ваш четвертый?
- Кто?
- Вы же вчетвером приехали.
- Нет, он не при делах.
- Ну так назови его тогда.
- Баклан... Леха. Фамилию не знаю.
Он врал. Баклан был при делах.
- Ладно, иди в камеру. Посиди.
Его увели. А я прозвонил в наш отдел, чтобы проверили кражу в Саратове.
Оказывается, действительно в тот день была кража в Саратове...
Похоже, Реваз Большой и его оруженосцы никакого отношения к убийству не
имели.
Я посмотрел на часы. Полдесятого вечера.
Я вышел в пустой коридор. Провел боксерскую связку - нырок, несколько
ударов, атака, отход. Если бы кто меня увидел, приняли бы за психа. А я не
псих. Я просто разминался.
Я зашел в соседний кабинет к Железнякову, который сейчас заканчивал
работать с пузатым грузином. Сразу после задержания ворюг я отзвонил шефу, и
сейчас в районный отдел съехалась вся наша контора, кроме начальства. Работа
намечалась на всю ночь.
- Чего ты нас лечишь? - спросил я грузина, когда тот в очередной раз
заорал: "Ничего не знай". Он уже почти дозрел и готов был вот-вот начать
каяться в грехах и грешках. - Твои напарники уже и на саратовскую квартиру,
и на Смоленскую площадь раскололись. Молчать будешь - пойдешь за главного в
этой шайке. Из "шестерок" сразу в паханы...
Я взял его пальцами за толстые щеки. Он всхлипнул, пустив пузыри, и сразу
утерял свой угрожающе тупой вид. Стал похож на обычную свинью.
- Давай, Гоги, не томи, - сказал Железняков.
- У, гниды! - Он ударил себя кулаком по лбу. - Гниды!
- Кто?
- Все! Пиши, да! Все пиши!
- Это к следователю, - сказал я. - Кстати, Баклан с вами по квартирам
лазил?
- Он водитель.
- И где сейчас этот водитель?
- Ушел куда-то. Обещал быть...
Следователь как раз освободился, и мы отвели к нему пузатого Гоги - пусть
допрашивает по всей форме.
- А мы посетим антиквара Горюнина, - сказал я Железякову.
Горюнин Николай Наумович был маленький, жирненький, заряженный наглостью,
как динамитом. С этой наглостью, приобретенной за долгие годы работы в
советской торговле, он и шел по жизни весело и без особых забот. И всю жизнь
ему было всего мало. Всю жизнь он хотел, чтобы у него было всего много, а
когда достигал очередного рубежа, оказывалось, что этого все равно мало.
Если бы завтра Билл Гейтс решил отравиться и оставил бы ему в наследство все
свое состояние, то через месяц, проснувшись в замке, Наумыч бы все равно с
тоской взвыл:
- Мало...
Справедливости ради надо отметить, что жизнь у Горюнина была по большей
части полосатая. И нередко коммерческие подъемы сопровождались спадами. Он
все время влезал в какие-то дела. Первый раз по-крупному погорел с "МММ",
вложив туда деньги клиентов. Пришлось закладывать все имущество и
расплачиваться с долгами, иначе расплатились бы с ним самой конвертируемой в
мире валютой - свинцовой.
Второй раз он погорел, когда на Руси грянул дефолт и Рубль рухнул.
Почему Горюнин спелся с ворами и начал грабить людей? Потому чтто еще при
большевиках, походя не один год под расстрельной девяносто третьей статьей,
карающей за хищение социалистической собственности наказанием вплоть до
смертной казни, современную юстицию с ее пятью годами условно за бандитизм и
наемные убийства всерьез он не воспринимал. Он имел список антикварных
вещей, которые хотелось бы иметь его близким клиентам, как правило, темным -
личностям с темными связями. И, добывая эти вещи, не останавливался ни перед
чем. Тем более возможности были - сотрудничество с Ревазом Большим за годы
сбоя не давало.
Жил антиквар в кирпичном цековском доме у метро "Новые Черемушки". Дверь
в квартиру вела серьезная - так просто не вышибить.
Я встал перед дверью, а Железняков, Женька и двое наших постоянных
понятых встали на лестнице.
Ну и как входить внутрь? Под мышкой - папка с постановлением о
производстве обыска. Но бумагой, даже с печатями, замок не откроешь.
Будем договариваться.
Я позвонил в дверь долгим звонков.
- Кто там? - наконец послышалось испуганно-недовольное.
- Николай Наумович, это Тихомиров из МУРа.
- Зачем?
Сейчас он пялится на меня в глазок и пытается определить, действительно
ли это нежданный визитер - опер из МУРа майор Тихомиров, с которым
приходилось несколько раз встречаться по антикварным делам.
- В магазин ваш вломились воры. Нужно поехать, составить опись
похищенного.
- Как?! - Горюнин тут же начал проворачивать замки, снимать цепочки.
Дверь открылась.
- Приветствую, - я оттолкнул его, прижав к стене и слегка размазав по
ней, и прошел в прихожую. - Розыгрыш. А вы и поверили.
- Что за чушь вы несете? - воскликнул антикварщик.
- Мы в гости. Всей компанией. Заходите, братаны, - обернувшись, крикнул
я.
Опера и понятые набились в прихожую и коридор, сразу стало тесно. А я тем
временем продемонстрировал хозяину салона "Московский антикварный мир"
постановление о проведении обыска.
- Что? - переходя на базарный тон, каким орут молдавские торговки: "У
меня весы правильные, а ты глаза разуй!" - Какой обыск? Выкатывайтесь
отсюда! У меня рука еще не отсохла! Я жалобы писать умею!
- А чистосердечные признания писать не умеете? Можете потренироваться, -
я толкнул его на диван в большой комнате - довольно грубо.
- Так. Я требую присутствия адвоката. И возможность позвонить прокурору,
- заявил Горюнин.
- Да? - посмотрел я на него сверху вниз.
- Да. И немедленно. Тихомиров, вам это так не пройдет. Вы просто не
знаете, на кого напали.
- Закрой хайло, барыга, и не мешай работать, - по-простому посоветовал я.
И вместо того, чтобы закрыть хайло, он его открыл, да так с открытым и
остался.
Ну да, вот такой я грубый и бесчувственный - временами. Так ведь
положение обязывает. Зато быстро ставлю людей на место.
Мы начали методично переворачивать мебель, распахивать шкафы. Работали не
церемонясь.
Тут зазвонил телефон. Он висел на стене в коридоре.
- Николя? - послышался воркующий женский голос.
- Да, дорогая, - глухо ответил я.
- Я уже еду. Готовь ванную.
- Приезжай, родная...
- Я с вещью. Как договаривались.
- Обязательно!
Тут Горюнин, расслышав, о чем разговор, заорал так, что уши завяли:
- Дай трубку!
- Могу дать трубкой, - я уже нажал на рычаг. - Я кому сказал сидеть и рот
не разевать?
Обыск продолжился. Мы нашли массу всяких антикварных безделушек, но того,
что искали, не было и в помине.
Прекрасная незнакомка заявилась в час ночи. Заворчал во дворе
автомобильный двигатель, Я выглянул аккуратно из-за занавески и увидел
припарковавшийся "Фиат". Оттуда выщда молодая, короткостриженая, полноватая,
широкоплечая особа. У нее в руке был пакет. Видимо, нелегкий. Тащила она
его, и он наподдавал ей по ноге.
- О, гости к нам, - сказал я.
И почувствовал, что Горюнин сейчас что-то выкинет... Он набрал в легкие
воздуха, чтобы заорать благим матом и предупредить девушку. Я быстро
пригнулся и нажал ему на шею, так что у него в глазах потемнело.
- Удавлю!
Единственный тон, который действует на таких субъектов. Он заткнулся. И
вскоре в дверь позвонили.
- Уже бегу, - прошептал я, отпирая замки. На пороге стояла та самая
деваха. Ей было лет двадцать-тридцать - точнее шиш определишь. Лицо круглое,
миловидное и наивное. Короткая юбка открывала полные ноги в темных чулках.
- Здравствуйте, - неуверенно произнесла она, - А где Николя?
- Он вас заждался, - я поклонился и сделал приглашающий жест. - Давайте
помогу, - и взял у нее из рук сумку.
Да, я могу быть и галантным, опять-таки когда интересы службы требуют.
Она шагнула в комнату и произнесла недовольно:
- Николя, я думала, ты один...
- Да, ванную он не приготовил, - вздохнул я.
- Это кто? - Она начала немножко бледнеть.
- Мы? Мы добрые милиционеры, - я продемонстрировал удостоверение. - Ваши
документики... Так, - я развернул протянутый паспорт. - Ладыгина Анна
Михайловна, двадцати трех годков от роду... Прошу на кухню. А понятые сюда.
Я освободил пакет, который она принесла. В нем лежали картина и икона.
- Иконка. Семнадцатый век. Северная школа. И картина Константина Юона.
Если не ошибаюсь, все из коллекции Марата Гольдштайна. Не так ли, Николай
Наумович?
- Не знаю, - пожал он плечами. - Это не мое. Ее. У нее испрашивайте.
- Нехорошо на даму валить, - я укоризненно погрозил пальцем.
Анюту усадили на кухне, дав ей тоника отпаиваться. Она глотала его
стаканами.
- Ну что, Анхен, поговорим, - я присел на стул напротив нее.
Раскололась она сразу, когда я сказал, что Горюнин вешает на нее кражу, а
потому в ближайшие пару годков она не сможет принять нормальную пенную
ванну.
- У Николя жена с дочкой - в Анталию. А мы тут... Ну, понимаете... Он
меня попросил эти вещи подержать пока у себя. Потом сказал, что покупатель
завтра придет, чтобы я привезла.
- Еще чего просил?
- Не-ет, - она всхлипнула. Осушила махом еще полстакана тоника. И
зарыдала в три ручья.
Ох, не люблю эти соленые ручьи, которые текут из женских глаз. Они серной
кислотой разъедают мужскую волю и решимость.
- Ну-ну, - я ласково положил руку на ее широкое плечо. И она неожиданно
схватила меня за руку. И прижалась к ней щекой. Эге, этого еще не хватало.
Службу по охране Государственного русского музея к пыльной никак не
отнесешь. Сержанту Саслову она была по душе. Дежурства - сутки через трое. И
делать нечего. Шатайся, гонимый ветром, вдоль ограды да смотри в оба.
Впрочем, ни в одно, ни в оба никто давно не смотрел. Кто-то из роты
охраны Русского музея от доброты душевной затаскивал в служебные помещения
замерзших на ветру окрестных девах несколько легкого поведения. Кто-то
попивал горькую втихаря. Кто-то шел в сквер "штрафовать" кавказцев.
То, что найдется ненормальный, который соберется обчистить Русский музей,
не верил никто.
Дежурная оператор пульта централизованного наблюдения "Хрусталь" не
верила тоже. Не поверила она и после срабатывания в три часа одиннадцать
минут сигнализации.
Музей начинен всеми видами сигнализации - лучевой контактной,
инфракрасной, забраться в него незамеченным невозможно. Однако аппаратура
"Фольга", "Фотон", "Стекло", в общем, достаточно надежная, уже прилично
состарилась и износилась и потому срабатывала несколько раз в ночь - от
ветерка, от шороха, от вибрации. Да просто замыкало что-то. Поэтому сразу
поднимать тревогу дежурная не стала, надеясь, что сигнал сам собой пропадет.
Подняла тревогу, продублировав сигнал в дежурную часть роты милиции по
охране музея, чуть позже - на какие-то одну-две минуты...
Между тем случилось то, чего никто не ожидал. Преступники использовали
единственное место, где можно проникнуть в помещение, с незарешеченными
окнами - восточный фасад Михайловского дворца со стороны Михайловского сада.
Их было двое. Один аккуратненько, обернутым в тряпку молотком расшарашил
первое стекло, на котором не было датчиков. Стекла отставили в сторону.
Сигнализация пока еще не срабатывала, на что и был расчет.
Набрав в грудь побольше воздуха, прижмурившись, вор шарахнул молотком по
второму стеклу. Вот тут тревога поднимется точно. Теперь надо побыстрее
поворачиваться.
Первый вор ворвался в помещение и ринулся к стене, на которой висели
картины. В руках он сжимал остро наточенный нож. Перед этим были тренировки,
поэтому он мастерски срубил двумя движениями веревки, на которых висели две
картины - портреты работы Карла Брюллова.
Вор дернулся обратно к окну. Сердце было готово выпрыгнуть из груди.
Дыхание срывалось, но времени было в обрез. Руки его дрожали, когда он
передавал напарнику картины.
- Порядок, - прошептал он, вылезая из окна. - Теперь наддай газу!
Напарник с картинами устремился в сторону парка...
Сержант Саслов не особо надрывался устанавливать рекорды бега после
полученного по рации сообщения о срабатывании сигнализации. Он был уверен,
что тревога опять ложная. А время такое - самая ночь, и спать очень уж
хочется Перед сообщением по рации он почти заснул, уютно прислонившись к
забору.
Он вяло направился к месту гипотетического проникновения. Тут и увидел
сцену, от которой сон тут же испарился. Кто-то улепетывал со свертком в
руках по улице. А другой человек только что перемахнул через забор.
- Стой! - заорал сержант и ставшими непослушными пальцами выдернул из
кобуры пистолет.
Второй был явно своим. Одет, похоже, в ментовский комбез. Наверное, из
своих - в темноте не поймешь, кто именно.
Саслов побежал вперед.
- Стоять! Стрелять буду! - Эти слова были рассчитаны на того, кто
улепетывал с поклажей.
Раздался выстрел. Когда обожгло щеку, сержант понял, что стреляли в него.
И в миг все его существо будто сжалось в крохотный беззащитный комок.
Ощутил, насколько хрупка его жизнь. И как ему не хочется, чтобы ее разбила
вторая пуля.
Он споткнулся. Потом выпрямился и бросился что было сил следом. Он понял,
что стрелял в него тот, второй, которого он принял за милиционера.
Воры были уже далеко. Они мчались к парку. И постовой, несший рядом
охрану Российского музея этнографии, тоже не успевал выскочить им наперерез.
Саслов прицелился и нажал на спусковой крючок. Но напрасно. Они скрылись
в Михайловском саду. Ищи ветра в поле...
- Ну, все, - прошептал сержант и нажал на кнопку рации.
Случилось неслыханное. Русский музей обчистили средь белой питерской
ночи...
В изоляторе антиквар перестал бриться и покрылся жесткой щетиной. Аня
притащила ему передачу. Но когда я встретился с ним в комнате для допросов,
он пообещал:
- Сверну башку этой курице!
- Чего так?
- Дура, да! Чего приперлась?
- Ладно. Милые бранятся, только тешатся... Признаваться будем? - спросил
я.
- Признаваться не будем. Следователю я уже сказал, что невиновен. И
вообще не понимаю, в каком качестве я здесь? Это допрос? Тогда где адвокат?
- Горюнин начал дымиться от приступа ярости. Нервы у него постепенно
сдавали. Сейчас в этом взъерошенном типе никто бы не узнал лоснящегося,
вежливого до приторности хозяина антикварного салона "Московский антикварный
мир".
- Хочется поговорить с культурным человеком, - сказал я.
- Тогда запишитесь в школу рабочей молодежи, - огрызнулся он.
- Эх, какая молодежь. Годы уже не те, - вздохнул я. - Но я не ропщу. Вам
тяжелее. Возраст уже за полтинник. Лет пять-шесть за все дела получите.
- Да? За что? - осведомился он, ухмыляясь.
- Язык не казенный. Все перечислять - устанет... Поют грузины. И отнюдь
не народные песни.
- Они могут петь что угодно.
- И вещички у вас нашли.
- Не у меня, а у этой курицы.
- Ладно, основам права пусть следователь с адвокатом вас учат. Интересно
другое. Статья с конфискацией. И конфисковывать есть что. В возмещение
ущерба.
- Время теряете.
- Вы больше потеряете... И магазин конфискуют... Кроме того, вы уверены,
что вещи вас дождутся?
Он посмотрел на меня долгим печальным взглядом.
- Не дождутся ведь. Вы их не в том месте оставили, где они годы лежать
могут, так? На хате съемной лежат, - брякнул я наугад. - Мы по всем газетам
списки краденого опубликуем. И хозяева квартиры, когда вы пропадете,
скрывать ничего не будут.
- Лежат вещи. Лежат, - вздохнул Горюнин. Я ткнул в его болевую точку.
Наверное, не раз думал об этом.
- Так нечего им там лежать. Поехали, возьмем, - великодушно предложил я.
- А, черт!
- Адвокат сказал - ни в чем не признаваться - так? - с сочувствием
спросил я.
- Так.
- Если бы изымали имущество, принадлежащее адвокату, так глядишь, он бы
что поумнее посоветовал... Поехали, Николай Наумович. Сдадим краденое
государству. И там, глядишь, под подписку о невыезде отпустят.
В моих словах была логика. Горюнин понимал, что я прав. Поупиравшись еще
пару минут, он сказал:
- А, поехали...
Утряся все формальности, мы с Железняковым забрали антиквара из ИВС на
Петровке.
Горюнин действительно повез нас на съемную квартиру в Подлипках. Держал
он эту хату специально, чтобы хранить вещи с особо темным прошлым. Даже
девок на ту хату не таскал.
- Вот, здесь, - он отпер ребристым ключом один замок. Потом другой. -
Здесь все.
Горюнин прошел в квартиру. Мы - за ним.
- Во, блин, - прошептал он, оглядываясь окрест себя. Квартира была вся
завалена пакетами с картинами, иконами, церковной утварью. Свозило сюда это
добро ворье со всего света. Все наверняка где-то похищено.
- Что такое? - спросил я.
- Где? - в миг осипшим голосом выдавил Горюнин.
- Что где?
- Где картины из коллекции Марата?
- Где?
- Не знаю! Здесь были! Здесь! У, блин, - завыл он. - Как же, е...!
Он ударил кулаком по стене. Еще раз. Он не притворялся - это уж точно.
- Чего, уперли? - поинтересовался я.
- Да! Да! Да! - Теперь он пнул по стене ногой.
- Кто знал о квартире?
- Реваз мог знать. Он мне вещи привозил.
- Сюда?
- Нет. Передавал. Но мог проследить. Или кто-то из его подонков...
Связался с бесчестными людьми на старости лет, а, - произнес он горестно.
- Да, это тяжело в вашем возрасте терять веру в человечество, -
согласился я.
- Несколько икон, три полотна, набор золотой посуды и безделушки всякие
ушли... И видеомагнитофон.
- А эти картины не взяли?
- Странно, весь Запад на месте. Хотя вот это, - он ткнул на голландский
городской пейзаж, - немалых денег стоит. Самое ценное оставили.
- Какие полотна прибрали?
- Саврасова, Поленова. Приличное полотно Клевера. Он глубоко вздохнул и
полез в шкафчик.
- Э, - отдернул я его. Мало ли, что там у него.
- Да виски там. Виски.
Он действительно вытащил початую бутылку виски. И одним залпом маханул
граммов триста...
В тот день проснулся я от того, что Кира тщательно исследовала мой
гардероб.
- Отлично, - она покрутилась перед зеркалом, примеривая мою ярко-зеленую
ветровку, которую я привез из командировки в Германию. На ней она
смотрелась, как парашют, опутавший десантника после приземления.
- Ты чего? - сонно спросил я.
- Как мне?
- Как влитая. И размер твой.
- Размер - не беда, дорогой. Главное - идет или не идет. Главное,
ощущение, что вещь создана для тебя. Как и при покупке антиквариата.
- Кстати, эта вещь создана для меня, - заметил я, приподнимаясь на
диване.
- Тебе не идет. А мне идет. Подари.
- Ох...
- Ну, не жадничай, - она сбросила ветровку, осталась без ничего, нырнула
ко мне под одеяло и задышала жарко в мое ухо.
- Бери, - поморщился я.
- И ту штуку, - она кивнула на мою фетровую шляпу.
- А ту штуку оставь.
У Киры второе хобби после того, как объедать мой холодильник, - это
забирать мои вещи.
- Ты на работу чего не встаешь? - спросила она.
- Мне попозже.
- И мне попозже, - она легонько укусила меня в ухо. И началось...
Постельная гимнастика - это такой вид спорта, в котором Кира весьма
преуспела. Если бы давали звания, то кандидата в мастера она заслужила
вполне. Бывали моменты, когда я так шалел от нее, что казалось, этот миг
хочется продлить вечно.
- Женщина любит ушами, - проворковала она. - Ну скажи, чурбан, главное.
- Что?
- Главное слово.
- Я тебя люблю, - казенно произнес я.
Это был один из моментов, который всегда меня раздражал. Любит, не любит
- главная игра девочек, в том числе и вполне взрослых. Но не мужчин. Люблю -
не люблю ее? Черт поймет. Когда люблю, когда не люблю. Не люблю, когда она
опустошает подчистую холодильник, оставляя меня голодным, стягивает мои
любимые вещи, и я не могу ей отказать. И не люблю, когда требует говорить,
что я ее люблю...
Потом я залез под душ. Побил по груше. Снова - под душ. Потом - готовить
завтрак, поскольку Кира занялась нелегкой работой - накладыванием косметики.
Я вдруг на миг представил, что мы с ней поженились и я привязан к ней
гирями. И этот момент повторяется каждый день - я готовлю завтрак, она
красит лицо. Тут мне стало дурновато.
Познакомились мы, когда наша контора проводила контрольную закупку в
магазине, где Кира то ли менеджер, то ли вояджер. Я приобрел какой-то
рисунок, чей - уже не помню, помню, что за три сотни зеленых. Мы считали,
что магазин работает без лицензии и его можно, закрывать. Купив картину, я
предъявил удостоверение. На Киру, которая в тот день была главной, жалко
было смотреть.
- Мы-то думали, вы покупатели, - искренне, обиделась она, и в ее глазах
выступили слезы, как у ребенка, которому дали подержать конфетку, а потом
отняли. Я ощутил, как на меня накатывает раскаяние.
Оказалось, что приперлись мы зря. И лицензия у магазина была на месте. И
выглядели мы полными болванами. И, рискуя показаться еще большим болваном, я
пригласил Киру на чашку кофе.
- Смазать душевные раны, обоюдные, - сказал я. Как-то так получилось, что
продолжили мы взаимное врачевание у меня дома.
Тогда меня как раз бросила Лена, с которой, к счастью, мы так и не успели
расписаться. Она - следователь, ушла от меня к прокурору. Анекдот... В
целом, правильно - двум сотрудникам МВД жить под одной крышей не
рекомендуется. А с Кирой отношения у нас тянутся второй год. То вспыхивали
ярко. То утихали. Но так уж получалось, что с периодичностью один-два раза в
неделю все это время она приходила ко мне домой. Она была безалаберная,
ветреная, безобидная, иногда проницательная, все понимающая, иногда - хоть
кол на голове теши. Мне она нравилась каким-то немножко не от мира сего
восприятием окружающего. И вместе с тем не хотел бы жить с ней долго. Больше
раза в неделю я терпел ее с трудом. Два раза были предельно допустимой
дозой.
- Ты куда сегодня? - спросила она, уплетая приготовленный мной омлет и
запивая томатным соком.
- На встречу с интересным собеседником.
- Понятно. Шпионские страсти.
- Ментовские страсти. Кстати, пора звонить. Я взял трубку радиотелефона,
настучал номер. К телефону подошел он.
- Здравствуйте, - сказал я.
- А, московский розыск. Приятно слышать.
- Так как мы с вами?
- Как договаривались. В одиннадцать.
- В офисе не хотелось бы.
- В кафе. Знаю один очаровательный подвальчик.
- Но...
- Я же вас приглашаю.
Приглашает так приглашает. На зарплату опера в таком ли ко дорогом
городе, как Москва, можно ходить только по булочным.
Подвальчик был уютный и почти пустой. Мы устроились в углу. Вышколенный
официант в косоворотке и красных шароварах подскочил к нам.
- Вам что? - спросил меня Кандыба.
- Кофе. Покрепче, - сказал я. Завтракать после завтрака - это слишком.
- Ясно. Кофе. Стопочку коньяку... А мне - как всегда. Официант удалился и
вскоре появился с подносом. На подносе был кофе, стопка коньяка - это мне. А
для Кандыбы - стограммовик водки и небольшой, аккуратненький, соленый, а не
какой-то маринованный, огурчик.
- Привычка, - сказал Кандыба, добро глядя на натюрморт - запотевшая рюмка
и огурчик. - Уже пятнадцать лет с утра - стопка и огурчик. Знаете, помогает.
- Рецепт старый, - усмехнулся я.
- Ну, со встречей, - он поднял рюмку.
Я проглотил коньяк. Часть его махнул в кофе.
- Слышал о ваших успехах, - сказал Кандыба, перекусив огурец пополам и
сжевав его. Челюсти его работали мощно, им бы перекусывать металл, а не
жалкий огурец.
- Вы имеете в виду Горюнина?
- И его команду.
- А вы откуда знаете?
- По телевизору показывали. Да и слухи уже разошлись. Большая шайка?
- Четыре человека. Всех взяли...
Действительно, вчера мы задержали последнего ворюгу - Баклана. Он пришел
в палату, где его ждали не подельники, а оперативники. Колоться он
отказывается принципиально. Уперся - ничего не выжмешь.
- Говорят, нашли краденое, - Кандыба вопросительно посмотрел на меня.
- Не все.
- Много недосчитались?
- Трех картин. Саврасов, Поленов, Клевер.
- Так, - он прикрыл глаза и неожиданно оттарабанв сюжет каждой. - Так?
- Так.
- Во, память еще есть... Поленов там изумительный бы. Очень дорогой. Если
все сложить, где-то тысяч на сто долларов. А учитывая, что они ворованные,
снизьте цену в четыре раза. Не бог весть какой куш.
- Двадцать пять тысяч долларов? Тоже не валяются...
- Даже машину приличную не купишь, - отмахнулся Кандыба. - Но Горюнин
хорош.
- Вообще меня пугают темпы, с которыми криминализируется антикварный
бизнес, - посетовал я.
- Потому что, если вести его по закону, платить налоги и торговать только
чистыми вещами - много не заработаешь, - сказал Кандыба. - Дилетанты
считают, что торговля антиквариатом - это легкие миллионы долларов.
Насмотрелись репортажей с аукциона "Сотбис", где Мане уходит за полсотни
миллионов долларов, и считают, что все столько зарабатывают. Когда
сталкиваются с этим бизнесом ближе, удивляются, что цены так невысоки.
Перепродать картину Васнецова и заработать на этом десять тысяч долларов -
предел мечтаний. А с одной фуры с окорочками, если с таможней договоришься,
доход раза в два больше. Разница?
- Да уж.
- Поэтому рецепт нормальной жизни в этом бизнесе: пренебрежение налогами
- раз. Торговля темными вещами - два. По возможности вывоз за рубеж - три. И
торговля подделками - четыре. Тогда будут более-менее нормальные заработки.
Впрочем, на последние три пункта решаются очень не многие. Большинство
антикварщиков ограничиваются фокусами с налогами.
- Факт, - я отхлебнул кофе. Кофе был хороший, и коньяк хороший. И вообще
здесь было хорошо. - Меня беспокоит, что последнее время мода пошла у ворья
на русских мастеров. То частные коллекции, а вот теперь Русский музея в
Санкт-Петербурге. Кто-то по русским мастерам решил пройтись.
- А что. Очень возможно. - Кандыба приспустил галстук и вздохнул
поглубже.
- А не поздно взялись? На Западе Россия сегодня не в ходу, - отметил я.
- На Западе Россия всегда была не в ходу. Но это не мешало ей быть
Россией, - Кандыба улыбнулся и прикончил огурчик. - Нам Запад не указ.
- Что получается. Продать эти вещи здесь очень трудно. Да еще за копейки.
На Западе они не нужны. Тогда какой смысл во всем этом?
- Может, заказывают для своих коллекций, - предположил Кандыба. - У
многих теперь возникли бешеные деньги. Банковские аферы, наркотики,
цветметаллы - мне, что ли, вам объяснять... Хотя вы видели наших
наркомафиози?
- Видел.
- Им нужен Поленов и Саврасов?
- Вряд ли.
- Этому быдлу нужны ванны с гидромассажем и "Лендроверы".
- Тупик, - развел я руками...
- Кстати, насчет переправки произведений искусства на Запад. Тут проблема
очень остра, - сказал Кандыба. - Вагонами ведь везут!
- Не без этого, - согласился я.
- И знаете, кто возит?
- Много кто. В основном дипломаты. Это еще с давних времен пошло.
Переправить за рубеж чемоданчик с ценностями в застой не было проблем -
даешь дипломату пять тысяч рублей - машина "Жигули", и чемоданчик
оказывается за рубежом. Сегодня за такое цены в зеленых и поболе будут.
- А еще проводники поездов, - сказал Кандыба. - В вагоне сотни укромных
мест, куда не залезет ни один таможенник.
- Знаете, кто этим занимается? - поинтересовался я. - Ну... - Кандыба
замялся.
- Если начали, то уж договаривайте.
- Ладно. Если уж взялся содействовать оздоровлению окружающего мира, то
надо идти дальше, - развел он руками - Была у меня пара картин. Один
случайный знакомый предлагал перегнать на Запад, там как раз опять пополз
вверх спрос на русский авангард, да и стоит он в несколько раз дороже, чем
тут. Я отказался.
- Чего так?
- Я законопослушный человек.... В меру, конечно. Полностью законопослушны
сегодня только идиоты. Что-то не так сказал? - улыбнулся он.
- Во всяком случае, откровенно.
- Я с людьми всегда откровенен.
- Тогда скажите, что это что за человек?
- Виктор Стружевский. Проводник. Подторговывал еще с середины
восьмидесятых антиквариатом. Специально пошел проводником работать, чтобы
гнать на Запад все. Кстати, - Кандыба стукнул, себя пальцем по лбу. - У него
завязки с какими-то бандитами в Питере. Вот вам ход на Русский музей, - он
потер руки. Как многих, его начинало захватывать выстраивание версий.
- Поезд какой?
- "Лев Толстой", фирменный - Москва-Хельсинки. Виктор сейчас как раз в
рейс собирается. Из отпуска вышел.
- Где вы его видели?
- На собрании клуба нумизматов. Он там постоянный гость. Ну и я захаживаю
иногда, хотя монетами интересуюсь постольку-поскольку.
- Значит, Стружевский.
- Удачи вам, - сказал Кандыба. - Чокнулись бы, да бокалы пусты. Но поутру
больше нельзя. Тут я с ним был в чем-то согласен...
- И что с этим предлагаешь делать? - осведомился начальник моего отдела,
изучив мой рапорт и отчеркнув избранные места ядовито-желтым маркером.
- Надо обкладывать волка, - с пафосом изрек я.
- А это не приблудная дворняжка? - с сомнением взглянул на меня полковник
Буланов. - Точно волк?
- А у нас не страховая компания? Точно МУР?
- Ты о чем?
- О том, что гарантия только в страховых, компаниях.
- Не во всех, - покачал головой Буланов. - Ох, не во всех...
- Ладно, будем пахать эту борозду?
Буланов еще раз внимательно посмотрел на рапорт, будто пытался увидеть
там что-то новое.
Я без особого труда установил, что на Московской железной дороге
действительно работает Виктор Стружевский, тридцати пяти лет от роду. Он и
правда член клуба нумизматов. Ездит на голубой "Ауди". Живет в трехкомнатной
квартире, которую за три года выменял постепенно, начиная с однокомнатной.
Ни в чем не нуждается. Чем может заработать на жизнь проводник
международного поезда? Ну уж не провозом зайцев через границу. Только
контрабандой.
- Представляете, потащит картины из Русского музея, и тут мы, -
мечтательно произнес я.
- Ты что, веришь в эти разговоры о питерских бандитах, с которыми связь у
этого проводника?
- Пока вся информация Кандыбы подтверждалась. - Многовато от него
информации, - поморщился Буланов.
- Лучше больше, чем меньше.
- Чего тебе надо для дела?
- Наружку. Технический контроль. И поскорее. У него через пять дней рейс.
- Ой, - покачал головой Буланов. - Знаешь, какая очередина на технику и
на наружное наблюдение!
- Знаю.
- Ни шиша ты не знаешь.
- Под громкие дела мы что угодно выбьем.
- Мы? Это я выбью, - Буланов устало махнул рукой. - Свободен пока...
Что-что, а выбить начальник родного отдела может все на свете.
И выбил - и бригаду наружки, и техников. Через курирующий нас отдел
Главного управления уголовного розыска МВД. Там ребята ушлые и сразу
понимают что к чему, а возможности у них куда больше наших.
Проводника мы взяли в железные клещи. Наружка протаскала его два дня без
всякого толку - по кабакам, антикварным магазинам и по клубу нумизматов.
Оперативники расширили свое образование, узнали, чем нумизматика отличается
от фалеристики. Но не узнали одного - собирается ли Стружевский везти что-то
за границу. И если вдруг собирается, кто ему будет помогать.
Это узнали техники.
Вечером я просматривал пришедшую на мое имя сводку технических
мероприятии. На компьютере был отпечатан текст.
"Копий не снимать. Аннотаций не составлять.
Разослать:
Т. Тихомирову.
Секретно.
Сводка технических мероприятий ј 11. Per. ј 21117.
За 16 июля с. г.
На трех листах.
Объект (X) разговаривает с Неизвестным (Н). Разговор идет о переменах
погоды. Об урагане во Владимирской области. Далее:
Н: Ты как сейчас?
X: Я? В отпуске. Отсыпаюсь.
Н: Готовишься к труду и обороне?
X: Только к труду. Ненавижу поезда. Что это за работа? Скажи, черта
лысого мне сдалась эта работа?
Н: Хорошая работа. Денежная работа.
X: Да уж.
Н: Когда везешь?
X: На первом верблюде.
Н: Прекрасно. Обговорим при встрече.
X: Обговорим.
Н: Давай не куксись.
Начальник отдела Давиденко.
Отпечатан 1 экз.".
Я показал сводку Железнякову, все бьющемуся в преферанс с компьютером.
- Понимаешь, о чем речь? - осведомился я.
- Первый верблюд - это первый рейс, - сказал Железняков. - Первым рейсом
он контру повезет.
- Да... "Была у меня таможня, были контрабандисты", - процитировал я
"Белое солнце пустыни".
- Будем прищучивать? - Спросил Железняков.
- Обязательно.
- Где. Здесь?
- На Выборгской таможне.
- С таможенниками и ФСБ надо завязываться, - сказал Железняков.
- "Безопасность" нам зачем?
- Надежнее. Их внешние все дела. С ними спокойнее.
- Босс не одобрит, - покачал я головой. Буланов действительно не одобрил
идеи сотрудничества с ФСБ.
- На черта нам чекисты? - осведомился он, прочитав план проведения
оперативных мероприятий.
- Не помешают.
- Да. А потом раструбят по всему свету, что взяли матерых уголовников, а
о нас - ни слова.
- Договоримся...
- Договоримся... Нам когда с них чего перепадало?
- Перепадало. В прошлом году в Шереметьево-2 мы вместе по их информации
мероприятия проводили. И успешные. Целый архив старинных документов взяли...
Кроме того, если в лужу сядем, шишки тогда тоже поровну делить.
- Ладно, подумаем, - недовольно произнес Буланов. Чекистов он почему-то
сильно не любит. Я сам к этой конторе отношусь толерантно, как к явлению
природы, которое может быть и полезно, и вредно. Надо просто знать, как его
использовать.
Через два часа Буланов вызвал меня к себе и сказал:
- Созвонись с Ванюшиным из ФСБ. Будем работать вместе с его отделом.
- Будет сделано, - кивнул я...
В полупустой восьмой вагон поезда с гордым названием "Лев Толстой",
ранним утром остановившегося на станции Выборг, мы зашли целой толпой:
прапорщик-погранец, оперативник из ФСБ, важняк из курирующего отдела ГУУРа
Сережа Васин, два таможенника - один местный, другой - из таможенного
комитета в Москве.
В вагоне царила приграничная суета. Пассажиры лезли за паспортами, рылись
в поисках мятых таможенных деклараций. Кто-то обязательно возмущался
лапотными русскими порядками: "Замучили! В Европе вон никаких границ, через
три страны проедешь и не заметишь". Кто-то выглядел боязливо и затравленно,
как будто вез пару чемоданчиков героина и литр цианида, притом чаще так
выглядели те, кому вообще бояться нечего.
Поезд тронулся. Местный усатый таможенник методом тыка попросил пару
наиболее по виду подозрительных пассажиров открыть чемоданы, но делал это
больше формально.
Да, сейчас границы уже не те, что раньше. И рвение у тружеников границы
не то. Какие были раньше орлы - насквозь нарушителя видели, по лицам читали.
Сегодня таможня читает в основном наши оперативные сообщения и трясет людей,
которые, как точно известно, потащат что-то через границу.
Закончив с пассажирами, мы зашли в купе, где скучал за стаканом чая и
газетой "Спид-инфо" месячной давности Виктор Стружевский - приятного вида,
спортивного телосложения почти молодой человек. Его форменный китель был так
отутюжен, будто и не было дальней дороги, а сам проводник только что из
прачечной и из гладильни.
- Приветствую, - махнул рукой местный таможенник, заглядывая в купе.
- День добрый, - Стружевский протянул ему руку. Таможенник пожал ее
неохотно и спросил:
- Деньги, товары, запрещенные к вывозу из России? Стружевский держался
спокойно, уверенно, и трудно было представить, что совесть его нечиста.
- Ничего нет, - развел он руками. - Михалыч, сколько видим друг друга. Я
чего когда возил?
Михалыч едва заметно нахмурился. Похоже, от накативших воспоминании.
Конечно, возил. И Михалычу об этом известно. Все проводники что-то возят.
Года два назад проводили масштабную операцию "Антиквариат" по северо-западу,
так наша милиция с представителями таможенного комитета из Москвы заглянули
в вагон-ресторан и ошалели - он был весь забит памперсами - не на одну сотню
тысяч долларов.
- Ну тогда начнем, - сказал Васин. Стружевский кинул на него резкий
взгляд. Видно было, что проводник понял - весь этот народ тут неспроста.
- Что вам показать? - совершенно спокойно произнес он. Ни мускул не
дрогнул.
- Все, Виктор Афанасьевич, - сказал Васин. - Лучше выдайте добровольно.
- Добровольно выдать что? - спросил он меня.
- Предметы контрабанды, которых у вас здесь в избытке.
- Эх, господин, не знаю, кто вы. Если бы у меня что-то было в избытке, я
бы не катался на этом поезде за жалкую зарплату. Ищите... - он усмехнулся. -
Только побыстрее. Простой поезда представляете сколько стоит в валюте?
- Пока не представляю, - признался Васин. Проводник знал, что вся эта
комедия - до следующей станции. Там обычно погранцы и таможенники выходят, и
дальше - чужая территория. Задерживать поезд никто не станет.
- Что вам показать? - Стружевский достал чемодан сверху. - Вот, полный
набор контрабанды, - он извлек из чемодана пару рубашек, нижнее белье и
четыре банки икры. - Вот, главная контрабанда. Икорка. Можете сразу в
наручники! - все-таки он начинал нервничать, видя полное отсутствие нашей
реакции. Хотел сказать что-то еще, но сдержался.
Тут появился второй проводник и по-хозяйски осведомился:
- Что тут?
- Контрабанду ищут, - криво улыбнулся Стружевский.
Второй проводник деланно захихикал.
С таможенниками мы осмотрели места, где обычно прячут контрабанду.
- Ничего, - с таким видом, будто наелся лимонов, заявил старший
оперативной группы ФСБ.
- Надо отправлять поезд, - сказал таможенник Михалыч. - Время на
таможенный досмотр вышло.
- Мы не можем выпускать поезд. Не можем - сказал я. - Вещи здесь.
- Где? - нервно осведомился фээсбэшник.
- Здесь! - Я постучал кулаком по стене поезда. - Или там! - Я махнул
рукой.
В Москве служба наружного наблюдения проводила Стружевского до вагона.
Тот был со своим приятелем - с тем самым, с которым говорили о "первом
верблюде". На горб этого железного "верблюда" они и взгромоздили три
объемистые сумки. Когда этот приятель Стружевского выходил из вагона сумка у
него была только одна, набитая чем-то мягким - там скорее всего были две
другие сумки.
- Тут столько закутков. Можем год искать, - сказал московский таможенник.
- Значит, будем искать год, - зло кинул я.
- А поезд тут будет год стоять? - спросил Михалыч.
- Будем решать, - сказал я. - А сейчас перекур... Мы с Васиным,
московским таможенником и фээсбэшником вышли перевести дух около вагона. Тут
на нас набросились начальник поезда и железнодорожное начальство. Какой-то
шишкарь в форменном кителе - в железнодорожных знаках различия я разбираюсь
туго, но, кажется, чин немаленький, толковал что-то о том, что мы ответим.
- Вы представляете, что вы делаете? - орал он на меня.
- Потише, уважаемый. От вашего крика птицы дохнут, - гаркнул я на него в
ответ.
Он разинул рот. Хотел что-то сказать. Но я улыбнулся ему с предельной
наглостью, на которую способен (а тут способен я на многое), и произнес с
угрозой
- Тише... Пожалуйста...
Он отскочил от меня как от прокаженного, покосился боязливо и ушел в
сторону, прикрикивая на своих подчиненных и разоряясь насчет того, что так
не оставит и позвонит сейчас Голубеву, и тогда всем...
- Кто такой Голубев? - спросил я.
- Замминистра путей сообщения. Он сейчас в Питере, пояснил московский
таможенник. - Ну, что делать-то?
- А ничего, - сказал я. - Вагон отцеплять. Людей в другой пересаживать.
- Это серьезно, - покачал головой таможенник.
- А мы люди серьезные, - сказал Васин.
- И по шапке нам дадут тоже со всей серьезностью, - неожиданно весело
произнес фээсбэшник. - Отцепляем...
Думать о том, что будет, если мы ничего не найдем, не хотелось. Наша
оперативная комбинация и так уже влетала железной дороге в копеечку...
После горячего скандала с железнодорожниками, обильно подпорченного
угрозами и матюгами, мы все-таки добились, что вагон отцепили и отогнали в
депо. Поезд уехал. А проводники остались.
Стружевский постепенно утрачивал свое спокойствие. Он стоял и курил
сигареты одну за другой, пряча руки в карманах, чтобы не видели, как они
трясутся.
- Что вы так нервничаете? - спросил я, подходя к нему. - Все будет
нормально.
- Я не нервничаю, - с вызовом произнес он., - Рейс вы мне сорвали. Ни за
что.
- Бывает, - сказал я.
Передохнули мы малость. И начади обыскивать ненавистный вагон заново.
Еще два часа ничего не могли найти. А потом, уже в третий раз обшаривая
туалет, я встал на какую-то трубу, зло рванул за решетку на потолке, сорвал
ее. Просунул руку на всю длину в межпотолочное пространство. Там было
грязно, склизко, пыльно.
- Ну? - спросил фээсбэшник из коридорчика.
- Ничего, - сказал я. - Хотя...
Я просунул всю руку еще дальше, хотя это было тяжеловато. И сообщил:
- Что-то есть... Дай чем подцепить. Фээсбэшник принес кочергу. Я зацепил
какой-то предмет, притянул его. И произнес довольно:
- Ого.
Добычу я протянул вниз фээсбэшнику.
- Иконка. Восемнадцатый век, - оценил он.
- А ты откуда знаешь? - спросил я сверху с подозрением.
- Написано - "1761 годъ".
Я спрыгнул бниз, перевел дыхание. И сказал удовлетворенно:
- Э!
- С почином.
- Пошла карта, - кивнул он.
- Ну-ка, орлы, навались, - прикрикнул я...
Когда к вечеру к нам прибыл замминистра путей сообщения Голубев,
сухощавый, строгий мужичонка лет шестидесяти, и добрался до злополучного
вагона, то застыл как вкопанный.
Действительно, зрелище было непривычное. Бригада работяг заканчивала
разбирать вагон.
- Это что? - сдвинул он брови.
- Вон, - я указал на лежащую на брезенте около остатков вагона добычу.
Из межпотолочного пространства, ниш в рабочем тамбуре, а также из
воздушных фильтров извлекли сорок пять икон и три тубуса с картинами.
- Контрабанда? - спросил деловито замминистра.
- Она, мерзкая, - кивнул я.
- Работайте, товарищи, - с энтузиазмом произнес замминистра. - Если что
нужно, вам будет оказана любая помощь.
И удалился со своей свитой.
Найдя первую икону, мы теперь имели право разобрать по винтику весь
поезд. Такова практика. В Англии однажды, проверяя оперативную информацию о
наркотиках, таможенники разрезали целый пароход.
К находкам нас не подпускали два фээсбэшных эксперта. Они раскладывали
добычу в своем фургоне, как больного в реанимобиле. Искали следы рук,
микрочастицы. Работали на редкость профессионально - загляденье, не сравнить
с нашими косорукими технарями из отделения милиции, которые ни о чем, кроме
отпечатков пальцев, не слыхивали и по своему невежеству запороли не один
десяток тысяч уголовных дел. Техническая сторона работы у ФСБ всегда была на
высоте. Возможности тут у них были куда выше, чем у МВД, так как вели они
бой с лучшими разведками мира, а не с обычными уголовниками. Я верил, что
они докажут - эти вещи прошли через руки Стружевского и его напарника.
Я ждал, когда эксперты дойдут до тубусов. Мне хотелось верить, что они
сейчас развернут полотна из Русского музея. Или из квартиры Тарлаева.
- Так, - сказал эксперт, руками в перчатках аккуратно открывая тубус и
вытаскивая свернутое полотно.
- Лагорио, - произнес я.
Морской пейзаж Лагорио украли три года назад из коллекции в Туле. Я
прекрасно помнил ориентировки... Второе полотно - вообще неизвестное.
Незнамо кто. Третье - похоже на Малевича...
Не то. Все не то...
Доставили мы Стружевского в Москву не на так нелюбимом им поезде, а на
моей служебной машине.
Держался он молодцом. Признаваться отказался с самого начала.
- Я ничего не делал, - заявил он, сидя на заднем сиденье между
фээсбэшником и Васиным.
- Пальчики, следы, все твое, - сказал я.
- О чем разговор? - пожал он плечами. - Доказывайте. Я сдержал такое
родное душе бывшего милицейского спецназовца желание съездить ему по уху и
пожал плечами.
- Докажем, придурок.
- И не надо меня оскорблять. Не таких видали, - он, кажется, наглел.
- Был один недавно такой, - сказал я. - Сейчас жалобы пишет на незаконные
действия.
- Я тоже писать умею.
- Урод, - пожал я плечами и вдарил по газам. Ненавижу уродов. Пусть я
сентиментальный человек, пусть я устарел, но я до сих пор считаю, что
нехорошо брать чужое, неприлично заниматься контрабандой. А красть и
заниматься контрабандой святых ликов, в каждом из которых - частичка души
наших предков, - это уж совсем недопустимо. Стружевский думал по-другому. Он
хотел одного - устроиться в жизни получше, и его не интересовали средства.
Поэтому я считал его уродом и сильно не любил. И поэтому у меня было жгучее,
на мой взгляд, совершенно законное желание съездить ему по уху.
По уху я ему не съездил. Но по хребту угостил кувалдометром, так что он
едва не рухнул прямо перед входом в изолятор.
- Заходи, - сказал я. - Привыкай к тяготам воровской жизни...
- Ответишь за это, - прошипел он.
- Если только перед господом, - я врезал ему еще раз и уронил его в
поджидавшие руки. - Принимайте.
- К стене! Руки за спину! - заорал на вновь прибывшего контролер.
Заперев его в тесную камеру на много мест, мы отправились за его
подельником - который, по сообщению наружки, сейчас сидел дома.
Тот смотрел по видику "Терминатора", рев разносился на весь дом, и, я
думаю, соседи сказали нам спасибо, когда мы его увезли. В отличие от
проводника, раскололся он моментом.
- Да, да, - потряс он руками, сидя на стуле напротив меня в моем
кабинете. - Точно. Отправили мы иконы.
Расписал он цепочку такую. У него в Хельсинки сидит знакомый,
занимающийся сбытом икон, которые там стоят, дороже раз в тридцать, чем в
Москве. Ему и возит Стружевский контрабанду где-то раз в месяц.
- Хельсинки завалены русскими иконами, - говорил подельник проводника. -
Притом висит икона - девятнадцатый век. А они пишут нагло - семнадцатый,
восемнадцатый. Все старят лет на сто. И капуста, понятно, уже другая!
- Вся Европа завалена иконами, - кивнул я. - В одному Стокгольме полсотни
магазинов, торгующих нашими антиками.
- Во-во. Цены в Европе на наши деревяшки в последнее время сильно падают
- очень много навезли. Но все равно еще нормальные.
- А вещи откуда берете?
- Иногда я достаю, - сказал он. - Иногда Витек.
- Последняя партия икон откуда? - спросили.
- Половина - мои. Половина - Витьки.
- А картины?
- Картинами я мало занимался. Но у Витька образовался запасец. Так что
следующим рейсом мы хотели скинуть живопись. Мой человек в Финляндии обещал
узнать к тому времени, как они будут продаваться.
- И где та живопись сейчас?
- У Витька где-то.
- Дома?
- Дома есть. Но дома он не все хранит. Где-то у него заначка.
- Где?
- Я не знаю! Не знаю я!!! А что будет-то? Что будет? - Он умоляюще
посмотрел на меня.
- Как вести себя будешь.
- Я чем могу, тем помогу... Я готов.
- Ну тогда помогай, - сказал я и начал терзать его вопросами.
Я пытался вытащить информацию о висяках - по Русскому музею, по налетам
на коллекционеров, но с таким же успехом я мог расспрашивать первого
встречного на улице. Ни черта он ни о чем, кроме икон и церковной утвари, не
знал. Правда, сдал мне бригаду, которая шарит по церквам в Тульской и
Калужской областях - они якобы два года назад прирезали священнослужителя в
сельской церкви.
- Ну что ж, спасибо, - кивнул я.
- А мне так и сидеть? - Он хлюпнул носом, и вид у него , стал жалкий.
- Трое суток посидишь. Там поглядим, - сказал я. в Тем временем наши с
ребятами из ФСБ обыскали квартиру и гараж Стружевского. Изъяли несколько
икон, небольшую коллекцию монет, несколько орденов девятнадцатого века и
орден Суворова без соответствующих документов.
- Где у него склад? - спросил меня полковник Буланов, выслушав мой
подробный доклад.
- Кто ж знает, - пожал я плечами.
- Ты не жми плечами-то, - сказал Буланов раздраженно.
- Могу и не жать. Все равно не знаю.
- Надо узнавать.
- Из Стружевского ничего не выдавить. Это издержки масскультуры. Все
сейчас требуют адвоката и зачитывания им их прав. И никто не спешит
раскаиваться.
- Зубы не заговаривай, - Буланов нахмурился. - Как искать будем, где у
него клад зарыт?
- Отпустим.
- Верно. Отпускаем. И наружку ему прикрепляем. Пускай сам нас приведет.
Выпускать Стружевского мне не хотелось до боли. Но никуда не денешься.
- Пускай приведет, - согласился я.
Когда следователь на следующий день отпускал Стружевского на свободу, тот
был искренне уверен, что оставил ментов в дураках. Он, видимо, считал, как
некоторые, даже умудренные опытом уголовники, что кто не колется - тот не
сидит. Еще как сидят!
Куда ж ты нас приведешь, проводник?
С утра пораньше меня разбудил телефонный звонок.
- Привет, Алексей, - услышал я знакомый голос. Сто лет бы его не слышать.
- Здравствуй, Надя, - сказал я в ответ. - Какого лешего тебе надо от меня
в семь утра?
- У меня сегодня переговоры. Да и тебя не застанешь.
- Тогда бы уж ночью звонила. Чтоб наверняка.
- Ты опять злишься. От злости бывает язва желудка.
- Язвы желудка бывают от жен.
- Правильно. Я виновата. Опять я во всем виновата, - с профессиональным
надрывом произнесла она.
- Ладно. Вопрос "кто виноват" - в сторону. Что делать? - спросил я.
- Котенок тебе посылку прислала.
- Какую посылку?
- Запечатано. Там письмо, кажется. Приедешь?
- Обязательно. Завтра попытаюсь подъехать.
- Вот ты такой. Ребенок письмо прислал. Лететь на крыльях должен. А у
тебя даже намека на интерес нет... Ох, Алексей.
- Я приеду, как только смогу. Привет спекулянту передавай.
- Обязательно. От мента.
- Вот именно. Роже спекулянтской от рожи ментовской, - хмыкнул я. -
Целую, ласточка. Порхай себе на здоровье, - я повесил трубку.
Классический треугольник. Было три человека - я, мой соратник по боксу,
добрый приятель Володька, и моя жена Надя. Когда времена стали меняться,
Володька плюнул на работу, принципы и устои - на все, и стал правдами и не
правдами делать бабки. Надя тоже плюнула на все и стала делать бабки. А опер
Алексей Тихомиров ни на что не может плюнуть до сих пор, поскольку по
неистребимой наивности считает, что служебный долг чего-то стоит, что он
обязан кого-то ловить, кого-то спасать.
Дальше расклад обычный. Опер Тихомиров вечно в безденежье, дома почти не
бывает, все в трудах праведных. И пока он сидит в засадах, два новорусских
делателя денег тем временем прекрасно находят общий язык. Деньги к деньгам,
сердце к сердцу. И вот все меняется - они уже вдвоем, а я за бортом.
Я что, сильно убивался? Не слишком сильно. Поскольку понимал, что
роскошной брюнетке Надежде я не пара. А мой приятель Володя - пара. Вот
только в центре этого треугольника была одна точка, на которой сошелся для
всех клином белый свет. Это Котенок мой драгоценный, дочка ненаглядная. Папа
ловит бандитов, мама - рекламная львица, с утра до вечера носится по радио и
телевидениям, по конторам и фирмам, делая рекламные бабки. Дядя Володя тоже
весь в делах. А Котенок сначала обучалась в элитной гимназии, вместе с
детьми крупных ворюг и известных бандитов. А потом ее сослали, как члена
РСДРП при царизме, за границу. В Англию. В закрытую и дорогую школу. Мне не
нравится, что она там. А Наде и Володьке нравится. Не потому, что они ее не
любят и хотят услать подальше - любят они ее. Вот только считают, что из нее
там выйдет леди и у нее там, в этой задрипанной Англии, в которой нынче
живут одни голубые да всякая "чернота", будут перспективы... Да ну их всех!
У меня сегодня дел по горло. Стружевский на свободу с нечистой совестью
выходит. И его наружка начинает пасти. А я буду сидеть у телефона и ждать
сообщений.
Так все и получилось. Я приехал на работу и стал ждать весточек. И
события неожиданно стали разворачиваться очень быстро.
Стружевский пришел домой. С женой он развелся три месяца назад, дома его
никто не ждал. Наверное, плотно поел - пайка в изоляторах нравится далеко не
всем. Принял душ. я Потом спустился, открыл гараж и вывел свою новенькую
машину. Протер с любовью тряпкой стекло. Опробовал двигатель. И дернул на
всех парах.
По Ярославскому шоссе он шел на предельной скорости. За городом бригада
службы наружного наблюдения вышла из зоны связи, и где они шатались - никто
не знал.
- Неужели упустили, - покачал я головой. - Умеют же портить настроение.
- Не упустят, - успокоил меня Железняков. - Спокойнее надо быть. Сядь, в
преферанс с компьютером поиграй.
- Издеваешься?
- Нет. Успокаиваю.
Оперативник из наружки вышел на связь через два часа. Он сообщил, что
звонит из какой-то дыры - дачного поселка далеко за Пушкино. И Стружевский
недавно зашел в домик.
- Хороший дом? - спросил я.
- Хибара щитовая, - сообщил опер. - Ничего особенного.
- Откуда звонишь?
- С почты в поселке.
- Понятно... Присматривайте дальше.
- Обязательно. Ждите писем...
Мы ждали. А тем времени на даче разворачивались любопытные события.
Оперативники из наружки с трудом нашли подходящую позицию для наблюдения.
И вовремя. Они успели увидеть сцену, как Стружевский вышел из дома,
покачиваясь, как пьяный. В порыве дикарской ярости он отпихал ногой березу.
Потом влепил с разбегу по пустому ведру, так что оно с грохотом улетело и
врезалось в металлическую бочку для дождевой воды. Человек был вне себя.
Опера слышали, как он крикнул своей соседке, корячившейся над грядкой в
огороде:
- Кто здесь был, Марья Антоновна?
- Здрасьте, - она оторвалась от грядки и подошла к забору. - Не заметила
тебя... Да не знаю. Днем не было. Может, ночью. Я сплю.
- Спать все горазды! - зло бросил он.
Соседка обиженно фыркнула и отошла. До через некоторое время вернулась.
Они о чем-то переговорили. Это уже слышно не было. Зато было видно, что
Стружевский стал мерять шагами все шесть соток своего участка.
Получили мы об этом доклад к вечеру. В кабинете сидели я, Железняков и
Женька.
- Итак, что получается, - сказал Железняков. - Клиент выходит из
каталажки. Бреется, лопает и тут же дует за город. Отдыхать, да?
- Вряд ли, - кинул я.
- Вот именно. Вряд ли.
- Ему что-то нужно в этой хижине, - сказал я. - Он заходит в дом. Выходит
как помешанный и принимается трясти деревья и бросаться ведрами... Что-то
там было...
- И что-то пропало, - подытожил Женька.
- Юнга соображает, - усмехнулся Железняков.
- Его напарник же говорил, что у Стружевского есть складик. Там он хранит
картины, иконы и прочую безделицу.
- Их и стянули, - Женька потер руки.
- Надо наружке задание дать, чтобы пошарили там, выяснили, не терся ли
кто в последние дни у той дачи, - сказал я.
Я заехал к Наде в офис на Неглинке. У входа стоял охранник в белой
рубашке с короткими рукавами и в темных очках - тоже мне, техасский
рейнджер, черти его дери. А на груди надпись на английском: "Секьюрити". Не
люблю охранников. Холуи поганые.
- Вы к кому? - с вежливым высокомерием спросил он. По его мнению, судя по
одежде я не мог относиться к числу уважаемых клиентов, а потому занимал в
мире недостойное место.
- К Надежде Евгеньевне.
- На вас пропуск не заказан, - сообщил "секыорити", поглядев в книгу,
лежащую на тумбочке.
Я сунул ему в нос удостоверение.
- Я не могу пропустить, - он несколько растерялся, но решил оборонять
свой пост.
- Не бузи, вахтер, - сказала, и у "секьюрити" от такого кощунства -
вахтером назвали! - аж дыхание сперло. - Обязан пропустить. По закону.
- Но начальник...
- А в лоб? - осведомился я.
Он уставился на меня зло. Ему тоже хотелось дать мне в лоб, но я был
больше по габаритам и злее.
- Расслабься, - посоветовал я.
Он было попытался зацепить меня за локоть. Я цыкнул на него и пошел по
лестнице. И тут заметил, что сверху, как барыня в усадьбе, величаво
спускается Надя. На ней было длинное, похожее на вечернее, платье. И
выглядела она отлично - как на рекламной картинке.
- Надежда Евгеньевна, - обиженно заголосил охранник. - Пропуск...
- Это ко мне, Мишенька, - царственно произнесла она, и холоп заткнулся.
- Как в Совете министров, - заворчал я. - Понаставили церберов. Людей
кусают.
- Чтобы не шлялись все, кому не лень.
- Интересно, кому не лень шляться по таким забегаловкам?
Мы прошли через приемную. За двумя столами, заставленными факсами и
компьютерами, сидели две секретарши и что-то настукивали на клавиатуре. Ну,
Надюха раскрутилась.
- Все рекламу куешь, светская львица? - спросил я, усаживаясь на мягкий
кожаный диванчик в просторном кабинете.
- Кую.
- "Сникерс" и "марс" - сладкая парочка... Мерзость!
- Ты поздно родился, Лешенька, - она уселась на диванчик напротив и
закурила.
- Почему?
- Тебе надо в инквизиции работать. И жечь всех. Жечь, - она приблизилась
ко мне и провела меня ласково ладонью по щеке, тронула бороду. В этом жесте
было не столько заигрывание, сколько какая-то ностальгия. Сейчас взор ее
затуманится, она начнет поминать прошлое. А потом обвинять меня в
бесчувственности. Все пройдено не раз. Это как пластинка, заевшая на одной
дорожке.
- Хватит телячьих нежностей, - оборвал я ее порыв. - Давай пакет.
Она встала, положила длинную черную сигарету в бронзовую пепельницу,
открыла ящик стола и вытащила упакованную в золотую бумагу коробочку.
Письма мне Котенок присылала постоянно. Но посылку - это что-то новое.
Я сорвал бумагу, открыл коробочку. В ней был пушистый серый котенок -
игрушка. На ее шее повязан вполне приличный галстук - это для папы. И было
письмо.
Письмо, понятно, вскрытое и плохо запечатанное. "Дорогому папочке"
называлось. Ах ты, родной мой Котенок...
Я вскрыл конверт. Прочитал аккуратно, почти без грамматических ошибок
написанное письмо. Конечно, содержание было не такое пессимистическое, как у
Ваньки Жукова на деревню дедушке. В Москву папе Танюшка писала, что в
частной школе в Англии ей не нравится. Во-первых, учат тому, что в Москве на
два года раньше проходят. Во-вторых, поговорить не с кем, потому что там все
противные спесивые англичане, кроме пары негров и индуса. Молодец, Котенок.
У нее врожденное классовое и национальное чутье. Вся в папу.
- Читала? - спросил я.
- Нет, - поспешно произнесла Надя.
- Ладно тебе.
- Ну, взглянула:
- И что?
- Там нормальное воспитание. А детям никогда ничего не нравится.
- Не фиг ей там делать, понимаешь? Тебе что, охота перед своими
новорусскими овцами в женском клубе повыпендриваться - у меня дочка в Англии
учится?.. Жить хорошо хочешь, а она мешает?
- Я не хочу, чтобы она жила здесь! Тут из дома выходишь и не знаешь,
вернешься ли обратно, спасибо вашей милиции! Я боюсь за нее здесь!
- А что она у черта на рогах - не боишься?
- Она закончит школу. Пристроится в цивилизованной| стране, а не в этом
кошмаре! Выйдет там замуж.
Я пожал плечами. Может, оно и хорошо, чтобы Котенок вышла замуж и
поселилась в "цивилизованной" стране. Но мне как-то от этого становилось
слякотно на душе. Это будет уже не мой Котенок. Это будет какой-то
благополучный экспонат, как из Надиных реклам, созданный для хорошей ихней
жизни. Танюшка станет чужая, она научится жить среди стандартных, как
пластиковые куклы, людей, которые не знают, что такое беспокойная, мечущаяся
душа.
- Ребенку там плохо, - вздохнул я.
- Ребенок капризничает... Кроме того, чего ты ею не занимаешься? Забирай.
Своди в школу. Приведи из школы. Купи ей новые мультики для видика. Почитай
книжку. Одень. Обуй... Ну, чего молчишь?
- А тебя только радио переговорит.
- Ладно ерничать, Алексей. Признайся, что тебе твои жулики дороже. И не
говори мне ничего! - воскликнула она. - После каждого разговора с тобой у
меня истерика!
- Пей валерьянку стаканами, - сказал я, поднимаясь. - Поможет. Привет
спекулянту. Пока.
Я вышел. Настроение испортили. Права она ведь. Нет ни на кого у меня
времени. Только на жуликов. Сколько я их вывел, а их только больше
становится... С другой стороны, если бы я и мои друзья их не выводили, они
бы вообще расплодились, как кролики в Австралии...
В машине я еще раз открыл коробочку. Посмотрел на пушистого котенка.
Прислонил его к щеке - шерсть была мягкая, почти как настоящая.
- Котенок от Котенка, - я улыбнулся и повернул ключ в замке зажигания.
Пора возвращаться к моим баранам...
На работе все были в сборе. В том числе и двое ребят из наружки. Старший
группы пожал мне руку.
- Легендированный опросик сделали, - сказал он.
- Результат? - спросил я резко.
Он удивленно посмотрел на меня, мол, чего ты сегодня такой... Пожал
плечами и проинформировал сжато:
- Приезжала несколько дней назад ночью какая-то тачка. И кто-то вертелся
у дачи Стружевского.
- Обчистили дачку у Стружевского, - хлопнул я в ладоши. Все неприятности
отступали на второй план. Я почуял след.
- И что взяли? - полюбопытствовал старший группы наружки.
- Это нам тоже интересно бы знать. И мы узнаем, - кивнул я.
- А нам что? Дальше его водить? - спросил старший.
- А как же. Будем водить, - кивнул я. - Мы его, гада, подсечем, -
произнес я с уверенностью в голосе. Я действительно был уверен, что
Стружевскому от меня никуда не деться.
Эх, если бы я только мог предположить, как все обернется.
- Ну как? - с порога осведомилась Кира.
- Что как? - спросил я ее.
- Куртка как?
- Как влитая, - сказал я.
И не покривил против истины. Мою ветровку, в которую Кира могла
обернуться два раза, она успела ушить, и та действительно шла ей. Вкус у
девушки отличный.
- Сейчас будем пьянствовать, - сказал она, сбрасывая туфли и извлекая из
сумки бутылку "мартини".
- В честь чего? - поинтересовался я.
- Сегодня загнали одному шведу двух Налбандянов. Хозяин выписал премию.
Налбандян - придворный художник сталинской поры, прославившийся картинами
типа "Нарком на прогулке", сегодня резко вырос в цене, и интерес к нему на
Западе почему-то начал подниматься. Впрочем, не зря. Художник он
действительно прекрасный.
- Хорошая хоть премия?
- Сгодится, - она сунула бутылку в морозильник, чтобы быстрее
охлаждалась, оценила наметанным взглядом содержимое холодильника, тут же
сунула в зубы себе кусок ветчины и плюхнулась на диван.
- Значит, налаживается торговля? - спросил я.
- Иностранцы как покупали, так и покупают. Как дефолтнулось, наши,
конечно, берут куда хуже. Но берут. Нашему человеку нужен Фаберже. Или часы
бронзовые, чтобы со львами и перезвоном. А знаешь, почему?
- Презент, - сказал я.
- Правильно. Лучшее подношение - антиквариат. Картину же не потащишь - не
каждый чиновник в ней разберется. А вот Фаберже или часы - тут маешь вещь.
Чтобы завитушки, чтобы золотом отливало, чтобы в глаза било. Им какой-нибудь
карандашный этюдик не интересен, пусть он и руки Рубенса...
- Да, времена золотые у вас прошли.
- Да уж. Года два назад - как юбилей у первых лиц правительства, так все
антикварные магазины в Москве выметали. Вот, оперативник, знаешь, какой цены
антик должен быть первым лицам в правительстве на день рождения от
благодарного банкира или товарища по партии?
- Пятнадцать тысяч зеленых.
- Двадцать. Ниже - неприлично. А какому-нибудь порядочному губернатору?
- Пять, - сказал я.
- В точку. Пять тысяч долларов. Или кровная обида. А когда подряд берешь
на десять миллионов долларов, что такое пять тысяч?
- Ничто.
- Именно... Кстати, как цены на нефть подскакивают, сразу у нас продажи
вверх идут. Появляются шальные деньги. Появляются интересы в экономике. Надо
делать подарки. Надо идти к антикварам.
- Кстати, ты такого Кандыбу не знаешь?
- Сергея Федосовича?
- Его.
- Знаю. Солидный покупатель. В этом мире давно.. Продает иногда живопись.
Чаще покупает. Денег полно. Не на антиках живет - это сразу видно.
С Кандыбой мы встретились сегодня утром. Он пригласил в тот же
подвальчик. Все было примерно так же. Его дежурная стопка с огурчиком. Моя
чашка кофе с каплей коньяка.
Я поизливался в благодарностях за его драгоценную помощь
правоохранительным органам. Он принял их снисходительно. Пообещал впредь
помогать советом, делом или по-спонсорски, если это нужно для службы, а то и
для майора Тихомирова лично. Майору последние слова не особо понравились.
Нет, я не против того, чтобы мне оказали посильную спонсорскую помощь. Это,
наверное, приятно - принимать такую помощь. Вот только еще не было случая,
чтобы я на нее позарился. Я один из тех ментов, к рукам которых за все годы
службы ни копейки левой не прилипло. Многие смотрят на таких как на
общественно опасных психов. И пускай.
Руководство дало добро на продолжение контакта с Кандыбой. Как-никак за
короткое время, по информации от одного источника, поднять два таких дела по
нашей линии - это случай уникальный. Два раза он скинул информацию, два
попадания в десятку. Я закинул на него спецпроверки в наши информбазы.
Получил портрет идеального, правопослушного гражданина. Не судим.
Компрматериалов нет. К административной ответственности не привлекался. В
уголовных и оперативных делах не проходил.
С час он посвящал меня в таинства антикварного бизнеса, а также давал
характеристики на наиболее интересных людей в нем, и, надо сказать, выложил
несколько интересных фактов, над которыми можно поразмыслить на досуге.
Расстались мы с заверениями дружить и дальше. То, что нам от него надо, было
изложено достаточно определенно. Возникал вопрос - чего надо ему от меня.
В руководящих документах по оперативно-розыскной деятельности ясно
записано, что оперативники обязаны защищать людей, оказывающих содействие
правоохранительным органам на конфиденциальной основе. Дружить с нашей
конторой - это значит иметь "крышу", которая выручит в определенной
ситуации...
- Дорогой, мое мартини. Твои - свинячьи отбивные, - проинформировала меня
Кира, потягиваясь. - У тебя завалялась вырезка.
- Да? - спросил я.
- Сама видела ее в холодильнике.
- Я должен ее жарить?
- Ну не я же, - возмутилась она. - Я в гостях.
- М-да...
- Хотя можно и подождать, - она протянула ко мне руки...
Когда все закончилось, "мартини" в морозилке превратилось в лед...
Стружевский два дня просидел на даче. Опера из наружки сообщали, что он
отмокает в водке. На третий день он двинул на Москву.
Бригада наружки вышла со мной на связь.
- Сейчас он на Главпочтамте, - сообщил опер по телефону.
- Что делает?
- Телеграмму посылает. Кажется, международную.
- Надо б разузнать, что, куда.
- Не маленькие. Знаем...
Потом объект направился в Клуб нумизматов. О чем-то беседовал с
председателем клуба с глазу на глаз. Оттуда отчалил злой и уставший.
На улице он приклеился к телефону-автомату и начал делать звонки. Номера
оперативники срисовать не могли. Слышали только обрывки разговоров,
преимущественно типа:
- Где он? Я сколько жду уже! Я ему покажу кузькину мать!.. Завтра, да?
Хорошо! Последний раз!
Едва не расколотив телефонную трубку о рычаг, он отправился в магазин.
Вышел оттуда с двумя бутылками джина и поехал к себе на квартиру.
Там он засел накрепко и вылезать, кажется, никуда не собирался. Две
бутылки джина - на вечерочек ему хватит.
- Запил мужик, - сказал я.
- Видать, хорошо его обули, - Железняков отвлекся от изучения изъятой
вчера в Измайлово ворованной иконы. - Жалко даже бедолагу.
- Интересно только, кто ж его так, - задумчиво произнес я. - Завтра ясно
станет. Он с кем-то очень хочет встретиться... Я, пожалуй, его с полудня с
наружкой потаскаю. У тебя какие планы на завтра?
- Буду бумаги отписывать.
- Тогда с Женькой будь на проводе. Можете понадобиться...
Следующее утро я провел на заслушивании у заместителя
Начальника МУРа по раскрытию убийства Тарлаева. Прошло уже достаточно
времени, но шум вокруг дела не утихал.
К группе наружного наблюдения удалось присоединиться только во втором
часу. Я словил их около метро "Бауманская". Оперативная машина стояла за
трамвайной остановкой.
- Привет, - сказал я старшему.
- Здорово, - он пожал мне руку.
- Как клиент?
- Вон, - старший показал на продовольственный магазин. - Там.
- Затоваривается водкой?
- Пивом. Две бутылки уже выхлебал.
- Звонил куда?
- Полчаса назад.
- По какому телефону?
- Рассмотрели немного. Первые две цифры неизвестны. Потом две тройки,
четверка, единица. Последняя - неизвестна.
- Негусто.
- Хоть что-то... Он встречу назначил.
- Гдe?
- Около площади Борьбы. Вход в сквер. Знаешь?
- Представляю примерно. Метро "Новослободская". На сколько?
- Не знаю, - пожал старший плечами. - Ну, где он... - он взял рацию -
Четвертый, ответь...
Шуршание, голос;
- Объект начал движение.
- Вижу.
В толпе я с трудом разглядел, как Стружевский вышел из магазина.
- Возьми рацию, - сказал старший, открывая дверцу машины. Он нашарил в
бардачке портативную многоканальную рацию и протянул мне. - Она на нашей
волне. С шифратором. Особо не приближайся. Твои темные очки его не обманут.
Ты ему примелькался. Сорвешь наблюдение.
- Знаю. Не дурной.
- Вот, садится в тачку, - кивнул старший и сел в машину на переднее
сиденье рядом с шофером. - Двинули. Мы за ним - ты за нами.
- Понял.
Их "жигуль" с форсированным двигателем - такие делали раньше специально
для правоохранительных органов, двинулся вперед.
Стружевский держал курс на назначенное место и вскоре добрался до района
метро "Новослободская", свернул на Палиху. Вон и площадь Борьбы.
Он остановил машину рядом с длинным желтым сталинским домом, внизу
которого был магазин запчастей. В этом доме жили какие-то шишки, поскольку
двор был перекрыт цепью и его стерег цербер в комбинезоне.
Стружевский вылез из салона. Постоял минутку. Прислонился к крыше своей
"Ауди".
- Ну, чего волнуешься? - прошептал я, припарковывая машину в отдалении,
рядом с оградой сквера. - Давай.
Будто услышав меня, он оторвался от машины, с размаху захлопнул дверь и
направился по улице.
С моей позиции я мог видеть остановившийся около ста-' реньких
приземистых домишек "жигуль" наружки. Вторую их машину я не видел.
Ну, и кто же тебе, проводник международного поезда, назначил здесь
встречу?
Стружевский запер машину, поставил нажатием кнопки на брелоке на
сигнализацию и неторопливо пошел по улице.
Народу было немного. Редкие прохожие не заслоняли объект, так что я мог
его видеть.
Он шел, не особо замечая, куда идет. Налетел на тетку, которая с
готовностью облаяла его. Потом в задумчивости пнул ногой пакет из-под сока.
И вдруг остановился.
Что-то было не в порядке. Я увидел, что навстречу Стружевскому идет
парень в спортивном костюме, держащий руки под курткой, будто от холода,
хотя на улице двадцать два градуса и ежиться смысла нет.
В этот миг что-то произошло между двумя приближающимися другу к другу
людьми. Стружевский что-то понял. Сначала он сбавил шаг. Потом резко
повернулся и побежал.
"Спортивный костюм" кинулся за ним, на ходу выдергивая руку из-под
куртки. Рука эта мне показалась длиннее, чем у нормальных людей. И все
потому, что в руке этой был пистолет.
Хлоп. Выстрел, как будто от лопнувшего баллона.
Стружевский упал, как подкошенный сноп. И даже не дернулся.
Киллер подскочил к нему. Прозвучали еще два хлопка. Он сунул пистолет на
ходу за пояс и побежал по улице. Прямо в мою сторону.
Опер из наружки, который был ближе к нему, бросился следом.
- Стой, сука! - крикнул он, выдергивая из сумки на поясе пистолет.
Киллер обернулся и выстрелил навскидку. Опер схватился за ногу и присел
на асфальт.
- Мать вашу, - прошептал я, передергивая затвор пистолета.
Я выскочил из машины. Весь мир поблек. Для меня сейчас, как для хорошей
борзой, был объект и была задача догнать, схватить, если не получится,
уничтожить. Страх того, что одна из пуль может достаться мне, возник лишь на
миг, но я его нокаутировал, и он остался лежать где-то в глубине сознания.
Его место заняли другие страхи. Главный - задеть в перестрелке кого-нибудь
из посторонних. Второй - упустить объект.
До киллера было метров восемьдесят. Я видел, куда он бежал. Между нами
стояла красная замызганная "Нива", водитель которой уже завел мотор и
готовился сорваться с места.
Я бросился навстречу. Попасть в киллера с такого расстояния, да еще на
бегу - не пройдет. Я выстрелил в воздух.
Тут случилось неожиданное. От красной "Нивы" киллера отделяло метров
тридцать, когда у водителя не выдержали нервы. Я выстрелил второй раз, и
красная машина сорвалась с места. Водитель отчаянно давил на газ и вертел
руль. "Нива" развернулась. Ее занесло. На асфальте остался след от паленой
резины шин и неприятный запах. По ушам ударил мерзкий скрежет колодок.
"Нива" устремилась в переулок.
"Жигуль" наружки тоже сорвался с места и мчался к нам. Опера прилично
задело пулей. Он сидел, прислонившись к урне и держался за ногу.
Киллер выстрелил в меня. Промахнулся. И дернул через дорогу.
Я двинул за ним.
Визг тормозов. Стук! "Москвичек" - каблучок едва не сбил киллера и
проскрежетал бортом о спокойно едущий микроавтобус. Киллер споткнулся, упал,
поднялся и двинул дальше.
Я прилип к нему, как учат прилипать в московском милицейском отряде
спецназа. И плевать на все. Я прыгнул на капот застывшего "Москвича".
Рванулся вперед. Тишина. Даже никто не выматерился мне вслед.
Киллер дернул во двор сталинского дома. Ему попалась навстречу женщина -
он снес ее, как игрок в регби. Парню было лет двадцать пять, двигался он
легко.
Один дворик. Дети в песочнице. Только бы этот гад не вздумал взять
заложника!..
Нет, бежит дальше...
Постепенно он начинал выдыхаться. Мы выскочили на улицу. Потом еще один
двор. Я оглянулся на ходу и понял, что опера из наружки нас потеряли. И мы
остались одни - ствол на ствол.
Мы очутились в небольшом дворике, окаймленном трехэтажными домами, к
счастью, почти пустом, если не считать бомжа, пригревшегося у помойки, да
какого-то бедолагу, валяющегося под ржавым четыреста двенадцатым
"Москвичом". Нас разделяло уже метров пятнадцать, Когда киллер снова
споткнулся и пропахал, коленом асфальт.
Приземлился киллер на асфальт так, что пистолет из рук не выпустил. Он
перекатился на спину и с такого положения послал мне пулю.
Номер у него почти получился. Пуля прошла где-то рядом. Я явственно
слышал ее смертельную песню. Но она не была назначена мне судьбой.
Я пригнулся, притормозил, вскинул руку, два раза нажал на спусковой
крючок.
Тело киллера дернулось два раза.
Он так и не выпустил пистолета. Откинулся. Потом попытался поднять руку.
Но я уже был рядом и наступил на нее, нагнулся, выдернул пистолет.
Я взял его за шею. Его била дрожь. Одна пуля угодила в плечо, другая в
грудь. Он хрипел.
- Кто тебя послал? - Я ткнул ему в морду стволом.
- Уйди, - выдавил он, и из легких вылетел хрип. Кровь потекла изо рта
струйкой.
- Кто тебя послал? - повторил я. - Дострелю, тварь!
- Волох... Падла... Он!.. - глаза его закатились. Он дернулся еще
сильнее.
Я положил его на землю. Встал. Все мои руки в крови. И в груди сердце
молотит молотом...
Через восемь минут приехала милиция. Еще минуты через четыре - "Скорая".
Однако врачи зря только тратили время, бензин и лекарства...
В Калужском музее неделю назад открылась выставка - "Русский портрет".
Были выставлены изумительные образцы русского изобразительного искусства
с семнадцатого по начало девятнадцатого века. Пласт малоизвестный.
На третий день экспозицию посетили ночные гости.
Технология была примерно такая же, как и в Питере. Работали двое. Один
обернутым в ткань молотком расколотил окно, благо решеток на первом этаже не
было. Второй рванулся внутрь.
Только получилось не так удачно. Когда первый кинулся к картинам, из-за
угла здания появился старшина милиции. Он без разговоров выстрелил для
приличия в воздух. А потом начал опустошать магазин по ворам.
Злоумышленник как ошпаренный выскочил из окна, и подельники побежали
вдоль забора так, что пятки сверкали.
Милиционер прицелился и выстрелил еще пару раз по удаляющимся фигурам.
Ему показалось, что одна из них после выстрела дернулась.
Воры ринулись в темный двор. Послышался шум отъезжающей машины.
Старшина, переведя дух и поправив фуражку, нажал на кнопку и произнес,
стараясь, чтобы голос не дрожал:
- Ноль пятый вызывает "Волну".
- "Волна" на связи.
- Попытка проникновения в музей. Применение оружия.
Через несколько минут казалось сюда съехалась вся милиция области.
- Гордитесь, - недовольно сказал начальник областного розыска начальнику
райотдела. - Теперь прогремим на весь мир.
- Хорошо, что картины на месте, - кисло улыбнувшись, заметил начальник
райотдела.
- Да уж, - кивнул начальник розыска.
Картины остались нетронутыми. Но злоумышленников найти не удалось.
Неизвестно даже было, на какой машине они скрылись.
Утром, читая телетайпограмму о нападении на Калужский музей, я сказал:
- Одна цепочка. Питер. Коллекционеры. Калуга.
- Почему? - спросил Железняков,
- Одна группа чудит, - я положил информашку в папку и кинул на стол
Железнякову.
- Эх, не успел Фунтика спросить. Он бы тебе рассказал, - хмыкнул
Железняков.
- Он не очень говорить хотел, - сказал я.
- Да, с двумя пулями в груди не поговоришь.
Итоги не слишком грели душу. Стружевский так и не ожил под руками врачей
- киллер знал свое дело. Сам киллер скончался. Красную "Ниву", которая
должна была его эвакуировать после дела, нашли через несколько кварталов
брошенной.
Сюрпризы начались сразу же. Я, прикупив пару бутылок водки, насел на
экспертов в пулегильзотеке, и они отстреляли пистолет, из которого грохнули
Стружевского. Это был "вальтер-П-38" времен войны - штатное оружие гестапо,
отличная машинка под мощный девятимиллиметровый патрон. Самое интересное,
что из него убили и профессора Тарлаева. Только тогда на пистолете был
глушитель.
Это означало, что мы шли по правильному пути. И что Стружевский имел
какое-то отношение к убийству профессора Тарлаева.
Документов при киллере не было. Но личность мы установили без труда.
Откатали пальцы трупа и дактилокарту направили в Главный информационный
центр МВД. Тоже немножко пришлось побиться лбом о стену, но достаточно
быстро выяснилось, что руки с таким дактилоузором принадлежали гражданину
Фунтику. Фунтик - это кличка, приобретенная за три отсидки. А так его звали
Фатеев Владимир Владиславович.
Было ему двадцать восемь лет, несмотря на нелегкую жизнь сохранился он
вполне прилично, бегал и стрелял очень неплохо. Все три судимости имел за
угоны и хищения автомашин.
На душе у меня скребли кошки. Хуже нет, как стрелять в человека, а потом
он еще умирает на твоих руках. Но я достаточно повидал на своем веку, чтобы
не делать из этого слишком большой трагедии. Спецназовский опыт даром не
проходит. Меня несколько лет учили, что бывают ситуации, когда все, живущие
в мире, делятся на нас, нормальных людей, и их, с пистолетом, финкой или
обрезом, которые пришли для того, чтобы отнять твою или чью-то еще жизнь. А
на войне как на войне. Так что я махнул после этого дела два стакана водки и
распихал по дальним ящикам все свои переживания.
Я созвонился с операми из Северо-Западного округа, которые сажали в
последний раз Фунтика за кражу грузовика с молочными продуктами.
- Фунтик? Здоровый, тупой, самостоятельно ни на что не способный, -
сказал оперативник из отдела по автотранспорту. - На чеченов шестерил. Дело
помнишь, больше сотни иномарок чечены с ингушами угнали в Волгоград и
Ингушетию.
- Как не помнить.
Дело было крупное. Банда из трех десятков детей гор - ингушей и чеченов -
забирала машины. Досталось от них гаражам администрации президента,
войсковой части ФСБ, автобазе Министерства обороны, Федеральной службе
налоговой полиции, автобазе Главного центра специальной связи правительства.
Подсаживалась русская девка в машину, водитель которой решил подкалымить.
Просила остановиться в глухом и темном местечке. И выходили мальчики,
выкидывали водителя. Доходы были немалые, кормилась от них и милиция, через
которую на угнанные машины выписывались документы. Недавно нескольких из
этих бандитов обменяли на наших пленных в Чечне. Любопытно, что иерархия
банды полностью повторяла иерархию в кавказских республиках. Чей тейп -
родоплеменное образование - выше, тем выше должность в банде. Ну а несколько
русских парней и девчонок там, в полном соответствии с пониманием горцев,
вообще не считались за людей - так, рабы на подхвате для грязной работы или
шлюхи. Так что в особой крутизне Фунтик не числился.
- Он при них ошивался, только сел раньше всех, раньше и вышел. Он может
только на кого-то работать, - охарактеризовал Фунтика опер.
- В мокрых делах не завязан? - поинтересовался я.
- Информация была, что пару водителей они грохнули. Но доказательств не
было.
- Значит, способен на мокруху.
- Он стрельбой увлекался. Мы когда его приехали брать, дома у него штук
сто американских боевиков на кассетах. Он их смотрел с утра до вечера.
- Оружие нашли?
- У него не нашли. Но оружие в банде было. А что он натворил?
- Решил переквалифицироваться, - сказал я, прижимая плечом трубку
телефона и делая отметки в блокноте. - Занялся стрельбой по живым мишеням.
- В киллеры пошел? - искренне поразился опер. - Если только шестерит на
кого-то. Так у него на подобную работу ума не хватит.
- По его связям не проходил такой Волох?
- Не проходил. Кликуха видная. Я бы запомнил.
- Ладно. Счастливо, - я положил трубку.
Волох. Фунтик мог ведь перед смертью и соврать. Но вряд ли. Он был в том
состоянии, когда ему хотелось сделать напоследок пакость тому, кто послал
его на верную смерть.
Волох. И что делать нам с этой кликухой, спрашивается?
Перво-наперво я направил запросы в информцентры - пусть попытаются
сделать выборку, хотя в эффективности я сильно сомневался. Учет по кличкам
очень хилый. Также я направил запрос в Управление по борьбе с организованной
преступностью. Уж они то должны все знать о бандюганах.
Будем ждать результата.
На моем столе зазвонил телефон.
- Слушаю, Тихомиров, - сказал я.
- Здорово, Леха, - послышался далекий голос. - Немчин из Питера.
- Во, северная столица. Чего у вас?
- Статую вашу бронзовую нашли.
- Какую?
- "Античный герой" Манизера.
- Где?
- Клиент привез в Питер на продажу.
- Клиент раскололся?
- Да. Записывай...
Я взял ручку. На меня накатила какая-то приятная волна. Вот так
скидываются дела, которые уже и не рассчитывал раскрыть...
- Слышал, у вас опять проблемы, - Кандыба отхлебнул минеральной воды.
- По поводу? - спросил я.
- Калуга. По телевизору целая передача была.
- Это не наши проблемы. Это проблемы Калуги, - сказал я и запустил зубы в
аппетитный кусок мяса.
На сей раз мы встретились в том же кабачке, только вечером. На ужин. Не
отказываться же от предложения. Тем более у меня задание - укреплять контакт
с источником. И теперь я лопал салат, мясо и запивал итальянским вином.
Красиво жить не запретишь. Хорошо укреплять контакт в кабаке, а не, как
обычно, где-нибудь в пропахшей хлоркой камере, предлагая закурить
"беломорчику", или на ветру у помойки.
Тем более когда намаялся в усмерть. Целые сутки работали - задерживали
шайку дворников. Они три месяца назад утащили с улицы 8 Марта две бронзовые
скульптуры давно покойного академика Манизера - известного скульптора,
лауреата всех Ленинских и Сталинских премий, автора памятника Зое
Космодемьянской, а также бесчисленных гранитных фигур вождей. Местные
дворники просто сдали стоявшие во дворе мастерской две бронзовые скульптуры
на металлолом, заработав в общей сложности тридцать с хвостиком баксов, хотя
стоят они где-то тысяч пятьдесят долларов. Хозяин пункта приема утиля долго
думал, что делать со скульптурами, потом поехал продавать антикварам в
Питер, на чем и попался. Весь вчерашний день мы вычисляли местонахождение
тружеников метлы, задерживали их, кололи.
С этими цветными металлами вообще чертовщина творится: тащат все -
телефонные кабели, памятники, детали с железных дорог. Утащили бы и памятник
Пушкину, если бы он столько не весил, - и сердце б не дрогнуло. Наш
бестолковый, спившийся, жадный до халявы народ с каждым днем все больше
утрачивает всякие представления о цивилизованности. Так вели себя вандалы,
захватившие Рим...
- А вы лично как полагаете, есть такая связь: Русский музей - Калуга? -
спросил Кандыба.
- Я? Считаю, есть, - сказал я. - И упирается все опять в одно - кому
выгодно? Кто заказчик? Сергей Федосович, должен же кто-то быть настолько
зациклен, чтобы собирать именно эти вещи.
- Кто-то должен, - кивнул он.
- Сперли бы скрипку Страдивари - сразу лимон зеленых и где хочешь продать
можно. Или импрессионистов.
- Вообще, стоимость произведений искусства - это по большей части просто
конъюнктура, - махнул рукой Кандыба. - Есть группа людей, коммерческих
структур, которые держат бизнес и раскручивают имена. Что в шоу-бизнесе, что
в изобразительном искусстве - технология одинакова. Истинная и коммерческая
ценность чаще не совпадают. Признаться, я ненавижу сам этот бизнес, в
котором сама вещь не интересует никого. Интересуют имена, которые связаны с
вещью. Интересует легенда вокруг этих вещей и имен. Интересует раскрутка.
Почему Ван Гог на аукционе ушел за сорок миллионов долларов, а Левитан,
художник не хуже, уходит за сотню тысяч?
- Раскрутка.
- Притом раскрутить художника гораздо легче, чем кинорежиссера или
писателя. Тупую, никчемную книгу никто не будет покупать, и не помогут
никакие критические статьи, никакие заверения, что это великолепно. Глупый,
никчемный, скучный фильм никто не будет смотреть. С изобразительным
искусством - другое дело. Главное - торгашам во всем мире договориться, что
вещичка стоит миллион баксов. И она уже не будет стоить меньше. Цена на ту
же живопись - это всемирный заговор торговцев.
- Если речь не идет о непререкаемых ценностях.
- Леонардо, Тициан - конечно... Ну тот же несравненный русский Рокотов.
Тот же великий Иванов. Они великолепны, но не так дороги, как того
заслуживают. Дорог "Черный квадрат" Малевича - продукт эпатажа скучающей
публики. Одно время ведь был в Европе бум на русскую живопись.
- Был, хотя это лишь рябь по сравнению с цунами - теми же
импрессионистами или кубистами. Был бум, когда по всему миру ходили хиппи в
майках, на которых по-английски было выведено: "Перестройка". Россия с
человеческим лицом. Милый Горби. Разрушение Берлинской стены. И тут -
русское искусство. Цены взмыли вверх чисто по политике. По политике они
рухнули сейчас вниз.
- Помню, с началом перестройки в Москве пошли первые международные
аукционы, - сказал я.
- Да. Аукцион русских современных художников. Весь авангардистский хлам,
накопившийся за десятилетия, вывалили туда. Поверьте, на девяносто девять
процентов это был настоящий мусор. Эти картины писали художники не для себя,
а для богатого немца, который скажет "карашо" и купит русский авангард. Там
не было и намека на душу. Там было одно желание - не продешевить, дать
западному обывателю по голове и убедить, что в нашей отсталой стране есть
авангард, за: который можно платить неплохие деньги. Для этого немного надо
- наклеить на холст комсомольский билет и талон на водку, нарисовать
Генерального секретаря ЦК и бутылку с надписью "Водка"... Все это ничто.
Пустота... А цены...
- Да, цены были.
- Не помню автора, но помню, что глядеть было не на что. Когда назвали
цену в три сотни тысяч долларов, я понял, что мир сошел с ума... Но все
прошло. За границей остался интерес только к русскому авангарду двадцатых
годов. Он непреходящ, хотя тоже высосан из пальца. Правда, авангард
двадцатых чем-то забавен и интересен, но не более. Это не то явление,
которое приподнимает человека.
- Что отсюда следует?
- Если за всеми этими преступлениями стоит какой-то коллекционер, он из
тех, кто видит истинную ценность вещей, а не коммерческую, - Кандыба сделал
еще глоток минералки, чтобы промочить пересохшее от болтовни горло.
- И опять тот же вопрос - кто?
- Тот же ответ - затрудняюсь сказать... Но человек, явно близкий к
преступному миру. Организовать такие преступления - это не каждому по плечу.
Так что ищите личность.
- Ищу человека - как Диоген говорил, - улыбнулся я. - Когда долгие годы
ищешь скотов, то человека поискать - одно удовольствие.
- Да. Ищите человека, - кивнул Кандыба.
Бывают такие периоды, когда натыкаешься на стену и не можешь сдвинуться.
Дело по убийству семьи профессора Тарлаева замерло на мертвой точке и
отказывалось двигаться куда бы то ни было. Попытки связать воедино громкие
нераскрытые дела, когда похищались картины русских художников, тоже не
приносили успеха. Главное, не было никакой реальной информации, которую
можно было бы отрабатывать. Отовсюду приходил один мусор. Пара человек
призналась в убийстве Тарлаева. Человек десять взяли на себя нападение на
Русский музей. И все они были или психами, или шутниками, или преследовали
малопонятные шкурные интересы.
Мы пробили по всем информационным базам Волоха. Обладателей таких кличек
в Москве было четверо. Троих в последние два года благополучно похоронили,
третий уже год отдыхал далеко, куда не докричишься - в ИТУ особого режима, и
представить, что он организовал все это, было невозможно.
И я, как заправский археолог, начал копать в глубь веков. И снимать слой
земли и пыли с нераскрытых аналогичных дел.
Вот дело четырехгодичной давности. Разбой на квартире Амбарцумовых. Трое
в масках залетели в квартиру. Хозяйку и ее дочь уложили лицом в ковер.
Забрали картины старых мастеров - три штуки. Ясно, брали под заказ - ведь
больше ничего не взяли, а вещи там были ценные.
Этим делом занимался в свое время Железняков. Сил он потратил немало, но
дело так и не поднял.
А чем черт не шутит. Я набрал номер хозяйки квартиры.
Потерпевшая - Нина Васильевна Амбарцумова - директор одного из
мемориальных музеев, была не то что просто интеллегентная женщина. У нее в
третьем поколении никого ниже докторов наук не бывало.
- А нельзя с вами встретиться? Есть несколько вопросов, - сказал я.
- Да, я к вашим услугам до трех часов пополудни, - произнесла она.
- Я через час буду.
Дом тридцатых годов в районе трех вокзалов был прилично обшарпан.
- Подождите, пожалуйста, - сказала Амбарцумова, с многочисленными
извинениями тщательно изучив мое удостоверение, а перед этим прозвонив в
отдел Железнякову и убедившись, что майор Тихомиров не самозванец. - Вы нас
извините. Но обжегшись на молоке... - Она прикрыла дверь, скинула цепочку и,
распахнула дверь снова, пропуская меня. Эта седовласая пожилая женщина в
строгом синем костюме, надетом наверняка в честь гостя, до сих пор сохранила
следы былой красоты и величественности.
- Все правильно, - одобрил я эти меры самообороны. В квартире осталась
большая коллекция графики и несколько полотен, которые воры не удосужились
взять.
Я прошел в просторную квартиру, которая хотя и содержалась в идеальном
порядке, но давно не ремонтировалась, что неудивительно, учитывая заработки
докторов наук.
- Тяжело привыкать жить по-новому, - покачала головой Нина Васильевна,
приглашая меня на большую кухню с урчащей газовой колонкой. - Железные
двери. Всеобщее недоверие. И страшно, представьте... Ах, этот страх. Страшно
жить стало, молодой человек. Я помню тридцать седьмой год. Я тогда была
совсем еще юным созданием, но помню его хорошо. Помню Сталина, видела его на
Мавзолее... Знаете, ведь тогда не было так страшно.
- А черные "воронки"? - усмехнулся я.
- Это больше потом понакручивали... Хотя были они. Мы жили в престижном
доме. "Воронки" стали приезжать за крупными чиновниками. Но все равно -
тогда не было так страшно. Сейчас мы боимся всех... Мне это не нравится.
- Мне тоже.
- Вам чаю? Кофе?
- Чай.
- Сейчас вскипит, - кивнула она на комфорку.
- Мне жаль, - сказал я. - Ничем не могу пока вас порадовать... Странно
все это. За три года хоть какая-то из вещей должна была выплыть.
- Может, они ждут лучших времен, - мягко улыбнулась Нина Васильевна.
- Каких времен? - спросил я.
- Не знаю. Я ничего не знаю про лучшие времена, поэтому не могу вам
сказать.
- Какая из похищенных картин была самая ценная?
- Пейзаж Шишкина "Дождь". Очаровательная была картина, - она улыбнулась,
взгляд затуманился. - Шишкина упрекают в излишней фотографичности. Но в этой
работе было настроение, была игра света, был воздух. И было истинное
мастерство большого художника... Каждый мазок пел. Она не очень известна,
но, пожалуй, одна из лучших его картин.
- Никто не заглядывался на нее?
- Кто понимал, все заглядывались. Предлагал обменяться или продать ее
Святослав Рихтер.
- Пианист?
- Скажем так - великий музыкант Рихтер. Он был известный коллекционер. Вы
знаете, что у него единственного в Москве был настоящий Рубенс?
- Не слышал.
- Еще несколько человек хотели ее приобрести. Помню, когда один из них
увидел "Дождь", у него аж губы пересохли. Он был очень настойчив.
- И фамилии этих людей не припомните?
- Я их уже называла. Мне неудобно, если их опять потревожат.
- Мы никого не будем без особой надобности тревожить.
- Хорошо. На склероз я никогда не жаловалась. Записывайте.
Я тоже на склероз никогда не жаловался. И фамилии эти запомнил. Сердце у
меня немножко екнуло, когда она называла фамилии. Ну что ж, тут есть над чем
серьезно подумать. Есть над чем поработать. Может, тут и сдвинется что-то с
места?
Поглядим...
На этот раз Кира заявилась в десять вечера, слегка навеселе. От нее пахло
дорогим вином и дорогими духами. И она притащила початую бутылку "Кьянти" -
настоящего, итальянского, с черным петухом на пробке.
- Выпьем? - предложила она.
- Опять что-то продали? - спросил я.
- Продали.
- И после каждой продажи тебе надо надираться?
- Надо, - кивнула она. - Допью "Кьянти" и брошу. Она взяла с кухни две
увесистые чайные кружки и налила туда итальянское вино.
- За здоровье Пластова, - подняла она кружку.
- Художника?
- Ну не композитора же.
За прекрасного советского художника Пластова, писавшего солнечные, добрые
полотна, выпить я согласен.
- Продали Пластова? - спросил я.
- Продали.
- Тоже скандинаву?
- Русскому.
- Новому.
- И новому, и старому. Твоему знакомому.
- Чего?
- Сергею Федосовичу Кандыбе. Он обожает Пластова. Ходил вокруг него
полгода. Наконец сговорились о деньгах с моим хозяином. Хороший Пластов.
Прекрасный Пластов.
- И дальше?
- Дальше немного выпили. Представляешь, Кандыба деньги за Пластова отдал,
потом его шофер заходит с сумкой. Там три бутылки "Кьянти", бутылка коньяка
и бутылка спирта.
- Спирта?
- Этот псих пьет чистый спирт. У него в тайге так положено.
- Да?
- Он же геолог был. Начальник партии. В дальних краях столько лет провел.
Ты не представляешь, он такие ужасы рассказывал... Знаешь, заключенные,
оказывается, когда раньше с Колымы бежали, брали с собой "гастронома" -
того, которого сожрут в пути. Не, ну ты представляешь, гастронома!
- Представляю.
- Вот такие психи на Колыме сидят, а!..
- И чего тебе еще Кандыба рассказывал? .
- И в горах, говорит, он тоже чистый спирт пил. Он же этот... альпеншток.
- Кто?
- Тьфу, язык заплетается... Альпинист! В СССР по всем семисотграммовкам
пролазил... Тьфу, по семитысячникам. Пик Коммунизма, да! Говорит, когда
лазил по тайге, там спирт. И в горах - спирт. Вот на этом и застыли у него
потребности. Спирт и огурчик. Психов сколько, а, Алексей, - она сделала два
глотка из чашки.
- Полно.
- Ты - один из них.
- Почему? - полюбопытствовал я.
- А ты догадайся.
Догадываться я не стал. То, что казалось Кире очевидным, что должны
видеть все, на самом деле не видел никто.
- Ладно, не догадывайся, - разрешила она и до конца опустошила чашку.
Я тоже пригубил "Кьянти". Вино было прекрасным, настоящим, а не каким-то
азербайджанским суррогатом.
- Да, неплохо живете, - сказал я.
- Коммерция. Это не ментом работать.
Она отправилась в комнату, стянула с себя блузку, одарив притягательным
зрелищем своих форм.
- Ты как хочешь, а я сегодня никакая, - она свернулась на диване.
Я накрыл ее одеялом. И она сладко заснула.
Проснулась она как всегда утром раненько, как ни в чем не бывало.
Вчерашнее застолье особо на ней не сказалось. Вот что значит молодой
растущий организм.
Утром полезла ко мне с нежностями.
- Чего дуешься? - спросила она.
- Ты так и не объяснила, почему я псих.
- А кто сказал, что ты псих?
- Ты.
- Я?
- Вчера, - я сделал оскорбленный вид, хотя ситуация меня забавляла.
- Ладно, ты не псих, - она впилась губами в мои губы.
В общем, я умудрился опоздать на работу и получил от начальника отдела
головомойку.
- Может человек проспать? - наконец не выдержал я.
- Может, может, - вдруг смилостивился Буланов. После совещания мы с
Железняковым и Женькой засели на военный совет.
Я вывалил им воз поднакопившихся за последнее время богатых идей и весьма
немногочисленных фактов.
- Очень может быть, - произнес Железняков.
- Тогда распределяемся так. Ты, Женька, как самый зеленый, будешь бегать
по московским учреждениям, не жалея своих итальянских туфель, и отрабатывать
главную линию.
Бегать Женька был согласен, поскольку замаячили реальные перспективы.
Самое противное бегать просто так, когда вся работа впустую и дело не
движется ни на сантиметр.
- А мы с Железняковым засядем за телефоны, - закончил я.
Так и порешили.
Мороки оказалось немало. Женька появился к пяти часам с нужными
сведениями - перечислением нескольких регионов, представляющих для нас
интерес. По этой информации уже можно было работать.
- Если мы в тех краях найдем следы пребывания Волоха, значит, пасьянс
начинает сходиться... Готовим шифровку, - сказал я. - Но завтра утром надо
будет отзваниваться. Сколько у нас регионов?
- Пять, - сказал Железняков.
- И большинство у черта на рогах, в других временных поясах. И разница в
несколько часов.
- То есть когда тут утро...
- Там поздний вечер и никто не работает, - сказал я.
- А когда там утро... - вздохнул Женька.
- Здесь ночь, - закончил Железняков.
- Кому-то завтра вставать очень рано, - сказал я. Женька напрягся, зная,
что молодые не только бегают за всех, но и вставать должны как
ваньки-встаньки по малейшему движению длани начальства.
- Я сам завтра приеду, - великодушно бросил я, и тут же раскаялся в своем
порыве...
О моих чувствах, когда приходится вставать ранним утром, я уже
рассказывал. И добавить тут нечего, кроме того, что вставать в полшестого
куда хуже, чем в полседьмого.
Ворочаясь в кровати и не в силах разлепить веки, я вдруг подумал - а на
фига мне это надо? Опять куда-то бежать, с кем-то разговаривать, что-то
делать. Лежать бы так и лежать. Расслабиться, поплевать в потолок. Поесть.
Выпить пивка. Красота.
Мне вдруг стал противен весь этот сброд, который я ищу, арестовываю. Мне
стало наплевать на антиквариат, который я нахожу. Мне осточертели
потерпевшие, которые наивно надеются на меня, такого сонного и беспомощного.
Дремать бы и дремать так.
Потом я через силу открыл глаза. Устыдился своих мыслей. И как сомнамбула
отправился в душ...
Пробки на дорогах ранним утром куда более тугие, чем утром поздним.
Поэтому до конторы я доехал быстро и оставил машину около парка Эрмитаж.
Я уселся перед телефоном. Потер виски. И стал отзваниваться.
Начал я с самых крайних регионов - с Дальнего Востока. Я дозванивался до
дежурных по розыску и озадачивал нашими проблемами.
На быстрый успех я не надеялся. Скорее всего придется слать
шифротелеграммы, запрашивать информацию официально. Найти человека по
кличке, притом если он обитал в тех краях достаточно давно, - задача не
легкая.
Третий мой звонок был в Анадырь - на Чукотку. Я дозвонился до заместителя
начальника уголовного розыска.
- Как погода? - спросил я.
- Потепление вот, - сказал замначальника. - Пятнадцать градусов.
- Не густо. - Я ему объяснил ситуацию и попросил:
- Мы запрос пришлем. Но нельзя ли как-то убыстрить? Сориентировать
сотрудников, пошарить по банкам данных. Получится?
- Уже получилось, - сказал заместитель начальника розыска. - Да помню я
Волоха. Он сидел здесь, в двадцатой ИТК. Потом был на выселках. Я старшим
участковым работал. Он на моей территории. У меня сердце ухнуло.
- А подробнее можно на него данные получить? - спросил я.
- Подошлем... Волох. Зверюга тот еще. Убийца настоящий. И сидел за
убийство.
- Годится.
- Его наш бывший опер хорошо знал. Он сейчас старший важняк в ГУВД
Московской области.
- Как фамилия?
- Володя Толкушин. Поспрашивайте его. Он с Волохом немало общался.
- По поводу?
- Кассу взяли тогда совхозную, кассира грохнули. Волох одним из
подозреваемых был. Потом исполнителей нашли. Но я до сих пор не уверен, что
Волох к этому руку не приложил.
- Вышел сухим из воды.
- Да, тут у него большая практика...
Все, дальше по регионам пока можно не отзваниваться. Зацепили рыбку.
В ГУВД области, в отличие от Петровки, рабочий день начинается в девять.
У нас - в десять.
Я посмотрел на часы. Восемь. Время есть. Я уронил голову на руки. И
очнулся в четверть десятого.
Прозвонился в дежурку областного розыска. Толкушин действительно работал
у них. Мне дали его рабочий телефон.
Оперативника поймать на работе не так легко. Особенно когда он
обслуживает Московскую область. Но мне повезло.
- Толкушин у телефона, - услышал я солидный бас. Я поздоровался.
Представился.
- Не хотите поделиться воспоминаниями? - спросил я.
- По поводу? - озадаченно спросил Толкушин.
- Чукотские времена.
- А что там?
- Клиент нарисовался в Москве. Волох.
- Помню. Тогда мы его в изолятор опускали...
- По совхозной кассе.
- Точно...
- Вину не доказали.
- У меня-то потом уверенность появилась, что он ни при чем. Исполнителей
нашли. Хотя некоторые наши до сих пор думают, что без его идей тут не -
обошлось. Но у него тогда другие заботы были.
- Какие?
- Он на выселках был. Пристроился на работу. И с одним ушлым
руководителем производства там спелся. Руководитель дела ворочал. А Волох
ему помогал.... Приезжайте. Разговор длинный.
- Когда ждете?
- Если к двенадцати?
- Хорошо...
После совещания я подробно обрисовал сложившуюся ситуацию начальнику
отдела.
- Во, я же чувствовал - тут что-то нечисто, - сказал Буланов
удовлетворенно.
- А теперь мы уверены, - сказал я.
- Ну что ж. Флаг тебе в руки, - сказал полковник. - На Белинку надо?
Езжай. Поворачивайся. Нечего в компьютеры играть...
- Уже еду...
ГУВД области и МВД России образовывали единый комплекс старых желтых
московских зданий с просторными бериевскими подвалами. Раньше все знали, что
МВД располагается на Огарева, 6, а ГУВД области - на Белинского, 3. Эти
переулочки как раз следуют один за другим. Не знаю, чем Огарев и Белинский
не угодили, но улицы, названные их именами, новые власти переименовали.
Теперь это были Газетный и Никитинский переулки, что звучало достаточно
пресно. Это какая-то раз в несколько десятков лет обрушивающаяся на Россию
из космоса болезнь - все переименовывать. То росли как грибы улицы
Пятидесятилетия и проезды Шестидесятилетия Октября. Теперь возвращают старые
названия - Могильный проезд, Болванов переулок, улица Большая Помойная.
Я прошел через бублик металлоискателя в ГУВД, протянул удостоверение
сержанту. Поплутал по коридорам. И очутился в уголовном розыске.
Толкушин оказался невысоким, седым, худощавым человеком лет сорока на
вид. Сочный бас в таком теле был весьма странен, будто взаймы взят у кого-то
большого и толстого.
В кабинете стояло четыре стола, но, кроме Толкушина, сотрудников не было.
- Коллеги на боевом задании? - поинтересовался я.
- Территория вон какая. Неделями рыскаем по всей области, - Толкушин
показал на карту. - Хотя для меня это не концы. Это просто отдых.
- Да, на Чукотке расстояния посерьезнее.
- "Только самолетом можно долететь", - пропел он. - Да и то не всегда.
Арестованных месяцами вывезти не могли. На весь округ - девять человек
уголовный розыск. Неделями до места происшествия не доберешься... А здесь -
электрички ходят. Автобусы.
- Цивилизация.
- Да уж... А там сейчас нерест пошел, - мечтательно произнес он. - Рыба.
Природа.
- Гложит тоска-то?
- Да. Но с другой стороны - это вымирающий край. Десять лет назад жило
сто пятьдесят тысяч. Сейчас едва восемьдесят осталось. Япошки выкупили право
рыбачить там, подгоняют к бухте сети, перекрывают ее и всю рыбу без остатка
гребут. А нашим хоть бы хрен... Разруха. Будто Мамай прошел. Поселки стоят,
не поверишь, как после нейтронной бомбардировки. Квартиры с холодильниками,
телевизорами. Въезжай и живи.
- Чума была?
- Победа экономических реформ. Отопление зимой выключили, и людей
самолетами эвакуировали. Двадцать килограмм разрешали брать с собой - не
больше...
- Жуть, вообще-то...
- Еще какая. На вертолете над поселками летишь и видишь мертвые улицы.
Где в домах стекла выбитые, где целые, но нет жизни. Это как земля после
биологической войны.
- После экономической войны, - сказал я.
- Да... Военные раньше поддерживали жизнь в поселках, их станции
электричество давали. Теперь военных выводят оттуда, да так, что они
бронетехнику там прямо бросают - дешевле бросить, чем вывезти... Это
действительно чума... Чаю хотите?
- Хочу.
- Как раз горячий.
Он взял чайник "Мулинэкс", стоявший на тумбе, налил в чашку кипятку.
- Заварку сами бросайте. Сахар. Конфеты.
- Спасибо.
- Кстати, мы два опера. На "ты"?
- А как же.
- Так насчет Волоха, - Толкушин отхлебнул чая и кинул в рот кусок сахара.
- Конечно, гад первостатейный. Из злости весь спаян. На чем он нарисовался?
- Разбой. Убийство трех человек - хозяев квартиры.
- Мог. Влегкую. По-моему, ему человека убить - что муху. Готовый
киллер...
- Куда он потом делся?
- Отбыл срок и убыл в неизвестном направлении. Сам он из Тверской
области... Самое интересное, что год назад мы проводили мероприятия. Малину
одну накрыли. Он там был.
- Волох?
- Да.
- И что он тебе сказал?
- А ничего. Я его не лично, а на видеозаписи видел. О назвался перед
камерой. Паспорт при нем. Одет прилично. Права не качал. Его подержали
несколько часов и отпустили.
- И больше не попадался?
- Он в Ногинском районе периодически появляется. У него там приятели по
зоне. Но я закидывал крючок - конкретных его делах ничего не известно.
- Тогда чего он там тусуется?
- Он игрок страстный в карты. На катранах время от времени по Москве и по
области возникает...
Катраны, объясняю для малограмотных, - это такие пр. тоны для игры в
карты. Значит, Волох картежник. Уже ко что, - подумал я и спросил:
- Последний раз он когда возникал?
- Недели три назад.
- Три недели, - повторил я задумчиво.
- Да. Где-то так. Есть еще один момент очень любопытный.
- Какой?
- Кликуху он сменил... Это бывает. Они и фамилии меняют. Им кличку
сменить...
- И кто он теперь?
- Богатый.
- Богатый. Интересно... Если нарисуется - свистни, - попросил я.
- Без вопросов. И что с ним делать будешь?
- Упакуем. И будем крутить основательно.
- Но это нелегко. Он никогда и ни в чем не признавался. Ни разу.
- И не надо, - я отхлебнул чай и - поставил чашку. - Спасибо за приют да
ласку.
- Давай, - он крепко пожал мне руку.
Следователь Московской городской прокуратуры Гришка Бабин предъявил
фототаблицу слегка испуганному, настороженному мужичонке с красными
склеротическими веками, какие бывают у алкашей со стажем. На мужичонке был
кургузый обуженный пиджачок и потертые джинсы с пузырями на коленях.
- Узнаете кого-нибудь? - спросил Бабин.
- Да, - кивнул мужичонка. - Вот эта морда очень похожа.
- По каким признакам вы его опознали? - спросил следователь.
- Да по каким признакам? Рожа какая-то втянутая. И губа приподнята. На
вампира похож из фильма вчерашнего. По РТР шел. Не видели?
- Ближе к делу...
- А. Он это... Неприятный. Ох неприятный. Сволочь, по-моему...
Следователь оформил протокол опознания. Все присутствующие поставили свои
подписи. И наконец мы остались с Бабиным вдвоем.
- В точку опознал, - потер я руки.
- Ты сам для себя уверен, что это он? - напряженно осведомился Бабин.
Он был следак из молодых и немного повернутых на этой работе, готов хоть
в огонь, хоть в воду. Мы с ним уживались по этому делу прекрасно.
- Он, - кивнул я.
- И где он сейчас?
- Запрос в Тверскую область послали. Прописан там. Но уже два года как не
появлялся.
- Жена, дети там не плачут? - спросил следователь.
- С женой разведен. Двое детей есть, но папаше на них плевать...
- И где сейчас может быть?
- В Ногинске его видели. По базе данных РУБОП, он под новой кликухой
проходит как связь нескольких авторитетов Москвы.
- Что нам с ним делать? - Бабин положил протокол опознания во второй,
прилично растолстевший том уголовного дела.
- Искать. Опускать в камеру. Проводить опознание, уже не по фотографии, а
по натуральной морде. И колоть его. Колоть.
- Может, поводить его по городу, связи выявить?
- Я бы не стал рисковать. Он ушлый. Десять раз перепроверится. А срисует
наблюдение - и ищи ветра в поле.
- Может быть, - не слишком уверенно сказал Бабин. Наверное, действительно
было бы лучше потаскать Волоха по городу. Тем более, говорят, он не колется.
И если наружка будет работать хорошо, ничего он не заметит. Но у меня
почему-то была уверенность, что брать его надо сразу. На интуитивные сигналы
я привык обращать самое серьезное внимание.
- Берем его, - сказал я. - Потом заказчика.
- Заказчика, - задумчиво произнес следователь. - Ох, странная вся эта
история.
- Все нормально. Он это.
- Пока не доказано.
- Так давай доказывать.
- А мы что делаем?.. Вот уж заказчика надо обкладывать со всех сторон.
Наружка, прослушка, - сказал Бабин.
- Обложим.
- Но главное, нужен Волох. И в ближайшее время.
- Нужен, так будет...
Все воскресенье мы возились с Измайловским вернисажем. Излюбленное место
сбыта краденого антиквариата - это так называемые серебряные ряды. Они
состоят из бесконечных лотков, на которых можно найти и серебро, и золото, и
чугунный утюг начала века. Хочешь - вон тебе археологические экспонаты -
какие-то наконечники от стрел, браслеты, изъеденные влагой. Хочешь -
старинные фотоаппараты. Большинство вещей было для психов, одержимых манией
погружения в прошлое - ржавые игрушки пятидесятилетней давности,
трехкопеечные монеты, кружки, чашки - ненужный хлам. Отдельные лотки были с
блестящими самоварами, неожиданно взлетевшими лет пять назад в цене. И
отдельный ряд - иконы, частью осыпавшиеся, частью отреставрированные,
попросту записанные заново. И на треть - ворованные.
Там всегда вращаются темные субъекты. Они нас и интересуют. Прошла
информация, что какие-то протокольные рожи подторговывают крадеными
орденами. На встречу с ними мы и поехали. И быстро окучили троих
гавриков-орденопродавцев - все из одной компании. У одного был чемодан, в
котором лежало несколько десятков советских орденов и медалей. Ордена Славы
и Отечественной войны второй степени толкали по десять-двадцать долларов.
Более солидные ордена предлагали за более солидные цены.
Пик ажиотажного интереса к орденам миновал, но спрос остался. На заре
перестройки на Западе к советским орденам возник большой интерес, и тогда
они стали появляться на аукционах в Лондоне и Нюртингене, специализирующихся
на торговле орденами. Цены зависели от количества награжденных. Например,
ордена Ушакова первой степени, которыми награждено 47 человек, Нахимова
первой степени - его удостоились 80 героев, при стартовой цене две тысячи
долларов уходили за тридцать-сорок тысяч. Естественно, при наличии
документов на них. Цена орденов Ленина поднималась до восьми тысяч долларов.
Однажды произошло невероятное событие - был продан орден Победы - вещь
бесценная, уникальная с художественной точки зрения, усеянная драгоценными
камнями. Им было награждено двадцать человек такого масштаба, как
генералиссимус Сталин и маршал Жуков. Он в принципе не мог оказаться на
аукционе, поскольку после смерти орденоносца сдается государству. Орден
Победы, которым наградили румынского короля Михая, продали за четыре
миллиона долларов...
Естественно, на Арбате или в Измайлово цены были куда ниже, не вполне
достаточные, чтобы подонки стали рыскать по городам и весям в поисках
орденов. И, страшное дело, стали грабить ветеранов. Стали убивать ветеранов.
Под видом журналистов к ветеранам втиралась в доверие молодая парочка.
Внимательно выслушав рассказы о войне, мальчик и девочка превращались в
злобных упырей. Однажды они убили легендарного адмирала Великой
Отечественной, которого ни снаряд, ни пуля фашистская не брали. После
убийства вычислили их за несколько суток. Другие разбойники едва не убили
командира авиаэскадрильи женского авиаполка, похитили Звезду героя, два
ордена Красного Знамени.
Сегодня ордена сильно обесценились. Внучки тащат "дедовы побрякушки", как
они говорят, на толкучку. Неважно, за сколько. Лишь бы на вечер в баре или
на дозу героина хватило. Лично я считаю, что торгуют орденами законченные
подонки. Беспамятство - это вид безумия. Слишком дорогой ценой оплачены эти
ордена, слишком много мы должны тем, кто зарабатывал их, ложась на амбразуры
и идя на таран в фанерных самолетах, чтобы какие-то недоноски торговали ими
на толкучках.
- Откуда? - спросил я повязанного нами торговца орденами - похожего на
обезьяну, длиннорукого, с битой рожей и наглой ухмылкой, без одного
переднего зуба.
- От верблюда, - нахально заявил он, потягиваясь на скрипучей лавке в
кабинете отдела милиции Измайлова.
Да, на коллекционера он не походил, а походил на урку, притом низшего
класса, которые лазят по карманам и квартирам и у которых вместо мозгов
гуталин.
- От какого? - спросил я.
- От двугорбого верблюда.
Я ему залепил в ухо. Это для него было привычным. Он завалился на пол и
крякнул:
- Сука ментовская...
Получил еще разок.
- Пришибу, - сказал я спокойно.
Силу они чуют. Он тут же заткнулся. И так ничего больше и не сказал.
Мы прозвонили в Главный информцентр, на номерной учет краденых вещей, в
том числе орденов. Нам сообщили, что ордена с такими номерами были похищены
в Курске. Все сходилось - парни были из Курской и Московской областей.
Несколько орденов были с разбоя на квартире.
- Давай включайся, - сказал я подельнику "обезьяны" - молодому, стройному
и смазливому парню с пустоватыми глазами анашиста.
- Во что? - спросил он.
- Соловей курский. Твои подельники уже поют, как квартиру на Октябрьской
улице Курска взяли.
Он прошептал что-то явно нецензурное,
- Быстрее. Иначе на тебя все повесят. На одного. Они и так уже говорят,
что чуть ли не в стороне стояли, а это ты там геройствовал один, - заверил я
его.
- Я? - обиженно посмотрел он на меня.
- Ты!
- Это Мартын кулаками на деда махал! Мартын - это была та обезьяна.
- Как квартиру брали? Давай, быстрее! - понукал я.
- Баба у Мартына. Она в РЭУ распределяет ветеранам подарки. Ордена ныне,
говорили, немало стоят.
- И?
- Да разве это деньги? Так, фигня. Видик взяли, бабки... А это... Тьфу,
железки. |
- А что со стариком?
- Да не убили. Ну, дали немножко деду по башке. Ему на кладбище ползти
пора, а он выеживается - я полковник, я солдат.. Ну и получил, солдат, от
Мартына так, что сопли только полетели, - парень довольно улыбнулся.
- Сильно получил?
- Ощутимо.
Я отправился к Мартыну. Он сидел на полу в коридоре, злобный, как
вонючее, мерзкое животное, пристегнутый наручниками к батарее.
- Значит, полковника-ветерана по голове, да? - Я нагнулся над ним.
Он ничего не ответил.
- Раздавить бы тебя, москита, чтобы кровь ни у кого не сосал, - покачал я
головой.
И в сердцах врезал ему легонько ладонью по голове, так что глазки у него
на миг закатились. Убивать бы я его не стал, но моя воля - на костылях бы
ходил всю жизнь.
Когда он очухался, я его отстегнул от батареи и потащил на разбор в
кабинет.
Тут он и раскололся - будто трубу водопроводную прорвало. Рассказал об
одиннадцати кражах и двух разбоях. Я чувствовал, что надо додавливать его
дальше. Уж точно - одно-два убийства выплывут. Но это найдется кому
делать...
Работали мы с этими мерзавцами всю ночь. Запросы делали, названивали по
областям. Из одиннадцати краж где-то треть была вообще не зарегистрирована -
обычное дело. Оперативники материалы кладут под сукно, дабы не портить
статистику. Чтоб процент раскрываемости впечатлял, ведь по тому проценту
оценивается работа розыска. И процент этот как гиря, которая тянет розыск
вниз. Никто точно не знает, сколько преступлений совершается, потому как
значительная часть энергии сыщика уходит на лакировку статистики. Бедный
опер вместо того, чтобы работать по раскрытию, проявляет чудеса
изобретательности в борьбе за статистические данные. И не такая редкость -
задерживаешь шайку, она колется на полсотни преступлений, а из них не
зарегистрировано три-четыре.
Весь понедельник дорабатывали эту шайку. На вторник я взял отгул.
Проснулся в одиннадцать часов дня в самом благостном расположении духа и
решил про себя палец о палец не ударить весь день. Послать всех к чертям. Не
откликаться на телефонные звонки.
Но телефонные звонки неожиданно посыпались как из рога изобилия.
Врожденный рефлекс не позволял мне игнорировать их, и я брал трубку.
- Алло, Алексей, в воскресенье в Лондон летит мой знакомый. Не хочешь
Котенку что-то передать? - Это Надя.
- Конечно, хочу.
- Тогда подъезжай завтра.
- Хорошо...
Через десять минут опять звонок.
- Леша. Это я.
- Я бывают разные, - отвечаю.
- Не занимайся глупостями. Это "я" - означает Киру.
- Нам раздали билеты в театр, - заявила она. - Пойдешь?
- Нету времени.
- У тебя на меня никогда не бывает времени, - начинались привычные обиды.
- По-моему, ты пользуешься мной лишь в определенных целях.
- Кира, я устал.
- Я тоже устала!
Время от времени на Киру нападает истеричное настроение, и тогда она
бывает недовольна мной и моим отношением к ней. Она впадает в депрессию и
требует, чтобы я выслушивал ее с проблемами, большей частью коммерческими
ил| касающимися взаимоотношений с многочисленными родственниками. Или
начинает упрекать, что мы никуда вместе на ходим, что у всех мужики как
мужики, цветы дарят, под ручку выгуливают. Это бзик всех женщин. Им хочется,
чтобы их выгуливали, как породистых собак. Или им хочется выгуливать своих
породистых кобелей, чтобы все видели. Я не люблю ни выгуливать, ни
выгуливаться...
- Все, пока, - сказал я. Хлоп трубкой об аппарат. Придется завтра мне ей
звонить. Наводить мосты. Она чувствует себя обиженной. И мне ее жалко.
Все-таки я слишком хорошо отношусь к ней. В ее словах и поступках есть
что-то такое, отчего на нее невозможно обижаться. Не обижаемся же мы на
кошку, которая царапает нас. Такова ее природа - царапаться.
Снова зазвонил телефон.
Нет, на это раз я не подойду... Третий звонок. Пятый. Седьмой. Звонил
кто-то шибко настырный.
- Алло, - произнес я. Звонил Женька.
- Привет, - воскликнул он бодро.
- Тебя приличиям в Морфлоте не учили? Если к телефону не подходят,
значит, никого нет дома. Или не хотят никого слышать.
- Тебе Толкушин звонил. Говорил, что-то срочное.
- Срочное, - у меня радостно екнуло внутри. - Ты там один?
- Железняков в отгуле тоже. На дачу укатил.
- Ладно. Никуда не двигайся. Жди моего звонка... Я надеялся, что Толкушин
искал меня не просто так. Я дозвонился до него.
- Это Тихомиров.
- Здорово, - сказал Толкушин.
- Мой возник? - спросил я.
- Возник.
- Где?
- В Москве ворюги собираются. Катран у них. Краса и гордость блатная
встречается.
- И что вы будете делать?
- Ты Волоха забивать на нары будешь?
- Да, обязательно.
- Тогда поехали. С СОБРом решили этот катран обшмонать и кой-кому харю
отполировать. Мне там двух человечков надо взять.
- Когда?
- В десять вечера приличные люди на катран съезжаются... Значит, в
одиннадцать мы их прихватим.
- Где встречаемся? - Я сжал трубку телефонную так, что она едва не
треснула.
- Подъезжай к нам часов в семь, - прикинул Толкушин. - Переговорим.
- Утрясли. Буду.
- Они своего соглядатая выставили, - сказал командир собровской группы,
протягивая Толкушину бинокль.
Мы стояли на пропахшей каким-то кислым запахом лестничной площадке
седьмого этажа дома в центре Москвы. Отсюда просматривался вход в
пятиэтажный желтый, весь какой-то покорябанный старый дом с печными трубами
на островерхой крыше. Печки там лет сорок не топили, но трубы остались.
- Вон тот? - спросил Толкушин. - На лавочке в черной рубахе?
- Да, - кивнул собровец. - Наверное, у него рация в кармане. Задача одна
- если милиция или враги кавказского разлива появятся, нажать на кнопку пару
раз. И оттуда все свинтят.
- Ты уверен, что сторож один? - спросил Толкушин.
- Похоже...
- Надо его аккуратно снять.
- Попробуем, - командир собровской группы взял рацию. - Третий.
Принимаете клиента на лавочке. Аккуратно. Чтобы не успел пискнуть. Ясно?
- Работаем, - доложили по рации.
- Пятый. Как "сторожа" пакуют, входите в подъезд.
- Принято.
- Пошли, - кивнул нам командир группы, и мы бегом ринулись по ступеням
вниз.
Взяли "сторожа" просто. Подошел собровец. Попросил закурить. Когда
"сторож" полез за сигаретой, оперативник двинул ему в челюсть и отключил.
Когда тот очнулся - руки в наручниках.
Из-за угла вырулил собровский желтый "рафик" с занавесками на окнах. Он
начал тормозить у подъезда, а из него на ходу уже сыпались упакованные в
бронежилеты собровские костоломы.
Мы уже были на улице и тоже рванули в подъезд.
Тяжелые башмаки грохотали по лестнице. Нам на последний этаж. Последняя
дверь - это не наше. Нам еще выше. На чердак. В последнее время мансарды
стали приспосабливать под жилища.
Дверь ржавая, еще с тех времен, когда это был чердак. Но замок крепкий.
- Давай, - кивнул боец СОБРа напарнику. Ключ - так называется кувалда для
вышибания замков. Огромный детина в комбезе размахнулся кувалдой, и с
первого удара дверь вылетела.
- На пол! - с криком бойцы ворвались в помещение.
Я, по привычке не прятаться за чужими спинами и лезть вперед, двинул за
ними.
Мой глаз разом все ухватил. Просторное помещение, балки под скошенным,
спускающимся вниз потолком. В центре - длинный стол, покрытый сукном, прямо
как в казино, только не зеленым, а коричневым. На нем - карты. Деньги.
Человек десять сидят.
Морды самые разные. Одни больше бизнесменов напоминают. У других рожи
висельников. Но все они - урки, пусть и поднабравшиеся за последние годы
лоску и денег. Катран - это такой профессиональный клуб, где собираются
блатные перекинуться в картишки. И нередко эти игры заканчиваются
трагически, поскольку не заплативший становится фуфлыжником и с ним можно
делать, что хочешь. Можно забрать в рабство, обязав на мокрую грязную
работу. Можно прирезать, и никто тебе не возразит.
И тут один из бандюганов с ликом бритой гориллы потянулся к выключателю
на балке. И свет погас.
- Атас, бродяги! - послышался крик. - Менты! И началась неразбериха.
Звуки ударов. Крики. Прогремел выстрел.
- Лежать, гады! - Это голос собровца.
Новые звуки ударов. Кряканье. Мат-перемат. Крики боли. Куча мала.
И все в темноте.
Я-то знал, кто мне нужен. Я сразу усек, где Волох. И видел, что его
фигура, едва заметная в темноте, рванула к окошку.
Звон разбитого стекла. И Волох вырвался на крышу.
Я рванул следом, попутно добрым молодецким ударом сбив картежника и,
кажется, сломав ему челюсть.
Что такое погоня по крышам? Это любимая забава американских режиссеров.
Со стороны выглядит интересно. Но если участвуешь сам - занятие не такое
забавное. Особенно когда крыша косая. И когда металл мокрый. И ботинки
новые. скользят по металлу - тянет их к асфальту, который где-то далеко
внизу. И надо не свалиться. Надо удержаться. Но этого мало. Надо ведь еще
догнать беглеца. А беглец - это не шпаненок. Это мокрушник со стажем,
прошедший через зоны и этапы Волох.
- Стой! - крикнул я. Куда там.
- Стреляю!
Волох, от трубы к трубе качаясь, подбежал к пожарной лестнице. Обернулся.
- Стоять! - гаркнул я.
Он уцепился за поручни, перекинул ногу наружу. Он уже начал спускаться,
когда ноги его стали разъезжаться.
- Я-а! - крикнул он с болью, пытаясь удержаться. Но рука тоже
соскальзывала с мокрого поручня.
Я бросился вперед, рискуя довольно сильно. И протянул руку.
Но она схватила воздух.
Волох отправился в полет. Лететь ему, впрочем, было недолго. О его
прибытии на землю доложил глухой стук. Я вздрогнул, и на миг в груди возник
холод. Прошлась холодная волна, которая всегда проходит по телу, когда рядом
гибнет живая тварь...
Я, соскальзывая по крыше, осторожно, чтобы не сверзиться, отправился к
окошку, в котором уже горел свет.
Все завершилось победой московской краснознаменной милиции. Всех
упаковали. Одного собровца задело выстрелом из пистолета - пуля прошла
касательно по бронежилету, так что парню повезло. Катранщиков же задело
сапогами собровцев, и сейчас уголовники представляли плачевное зрелище.
Дорогие костюмы изодраны, морды биты.
А Волох лежал во дворе на асфальте.
Мы спустились вниз. Толкушин пригнулся над телом.
- Готов, - проинформировал оперативник.
- Прекрасно, - кивнул я. - И кто показания давать будет?
- Кстати, один из урок сейчас сказал, что Волох не один на катран
заявился, - проинформировал Толкушин, прилаживая на рубашке порванный ворот.
- У него напарник был.
- Кто?
- Узнаем...
Того, с кем пришел на катран Волох, мы установили без проблем. В
отделении, куда доставили всю компанию, я уединился с ним в отдельном
кабинете.
Весь татуированный, возрастом лет под тридцать, жилистый, какой-то жизнью
потертый, смуглый, рожа тупая - человека, который, не задумываясь, распилит
кого хочешь на части бензопилой "Дружба". И кликуха соответствующая - Осина.
То есть - дерево.
- Рассказывай, - предложил я.
- Что рассказывать? - тупо спросил Осина, сомкнув руки и глядя в покрытый
линолеумом желтый пол, будто хотел что-то рассмотреть.
- Седой сказал, что на Фрунзенской набережной ты коллекционера без его
ведома замочил, - бросил я наугад. То, что Волох разбился, Осина не в курсе.
И знать ему об этом в ближайшее время не надо.
- Я замочил?! - Осина вскочил, но я отправил его ударом ладони обратно на
прислоненный к стене стул, так что он слегка двинулся затылком о стену и
взвыл.
- Ты, - уверено произнес я. - Кстати, сейчас мораторий на смертную казнь
заканчивается. Так что лоб зеленкой тебе живо намажут.
- За что?!
- За убийство!
- Это Волох всех замочил! Я вообще из тачки не вылазил!
- Ну да. А в Питере кто в милиционера музейного стрелял?
- Это Баллон... Я же у них на подхвате!
- Шестеришь?
Осина хмуро посмотрел на меня. Потом кивнул.
- Рассказывай, - предложили. - Облегчай себе перспективы на ближайшие
годы. И он тут же потек весь.
- Знаешь, где Баллон сейчас?
- Знаю, - кивнул Осина.
- И где?
- У мартышки своей.
- Адрес мартышки?
- В Щербинке.
- Адрес. Быстрее!
Осина долго объяснял, как найти дом, куда зайти, как постучаться.
Нарисовали мы схему.
- Ну смотри, если напутал, - погрозил я ему пальцем. Он смотрел на мой
палец, как будто я им его гипнотизировал.
- Ничего не напутал. Я тоже там был не раз! - обиделся он.
- Зачем? - полюбопытствовал я.
- Да ту же мартышку трахал.
- Понятно. Такой сплоченный коллектив.
- Ну и че?
- А ни че... До встречи. Если наврал, я найду способ тебя на место
поставить.
Я передал Осину оперативникам и отправился на поиск Толкушина. Тот сидел
в дежурке и лаялся со следователем, который не понимал, что делать со всеми
задержанными, и все порывался тут же всех отпустить, включая того, кто
стрелял из пистолета.
- Адрес нужно поднять, - сказал я. - Собровцев нам дадут - до Щербинки
махнуть, припечатать клиента?
- Дадут, - кивнул Толкушин.
Он договорился со старшим группы. И вскоре две машины - моя и собровская
- двинули в направлении Щербинки.
Баллон, по форме и объемам действительно напоминавший этот предмет, и его
тощая, с всклокоченными белыми волосами дама были пьяные в дым. Они в
полуголом виде пытались чем-то заниматься на ковре, но у них не особо
получалось. На грохот вылетающей двери и омоновских башмаков внимания
особенного не обратили.
Баллона не пришлось сдергивать с постели, ронять на пол. Просто его
стащили с "мартышки" и защелкнули наручники.
Он полежал с минуту, с трудом повернул голову, скосил глаз на бугаев в
пятнистой форме и пообещал:
- Сейчас еще полежу, потом наручники порву. И всех тут отхерачу!
Заявление было встречено с пониманием - взрывом хохота.
- Вставай, Брюс Ли, карета подана, - ткнул его носком ботинка собровец.
- А пошли вы все, - Баллон прикрыл глаза.
Его поставили на ноги, встряхнули, как драную шубу. На всякий случай дали
оплеуху, чтобы он заткнулся и не портил своим воем и матом хорошее
настроение присутствующих. И потащили в машину.
Итак, почти вся шайка была в моих руках.
Мой телефонный звонок поднял следователя горпрокуратуры с постели. Он
досматривал самый сладкий сон.
- Нашел я Волоха. Взяли двух его подельников.
- Так. Сейчас, приду в себя, - Бабин наконец проснулся - мне было его
искренне жаль - и осведомился:
- Машину когда можешь подослать?
- Заеду за тобой минут через двадцать, - пообещал я.
- Отлично...
До утра я и Бабин работали с задержанными. Привели в чувство Баллона,
который больше "херачить" никого не собирался. До него дошло, где они и по
какому поводу. Сперва он от всего отказывался, но очная ставка с
перепуганным Осиной поставила его на место.
- Один вопрос - где все вещи? - спросил Бабин у Баллона.
- У Волоха спросите. Он их барыге отдавал.
- Ты заказчика знаешь?
- Не знаю. Он какой-то кореш Волоха еще по Северу. Но сам барыга тот
перед нами никогда не рисовался. Такая хитрая сволочь. Но Волох говорил, что
он шишка.
Плохо. Доказухи не будет. Из цепочки заказчик выпал напрочь.
- Вещи где? - снова спросил я.
- Все у этого барыги... Дом у него есть, где все держит. Волох говорил,
что он псих. Он эти картинки веселые не толкает. Для себя.
- Значит, не барыга, - усмехнулся я.
- Значит, не барыга, - озадаченный, согласился Баллон.
Я просмотрел утренние газеты.
"Бандита, подозреваемого в убийстве коллекционера, взяли с тузом в
рукаве", - гласила статья в "Московском комсомольце".
Конечно, никаких тузов в рукаве у Волоха не было, но не приврешь - не
проживешь, - по этому принципу существовала газета.
- Смотри, - протянул я "МК" Железнякову. Он пробежал глазами статью.
- Красиво врут, - кивнул он. - Главное, что написано - Волох жив. И
никакого намека на его трагическую судьбу.
- Вот именно.
- Интересно, главный клиент уже ознакомился с газетой?
- Не с этой, так с другой. Или телевизор посмотрел. Шум мы устроили
немаленький... Ну что, звоним?
- Звоним, - махнул рукой Железняков с таким видом, с каким говорят
"наливай".
Я запер дверь кабинета, чтобы никто не беспокоил. И кивнул:
- Заводи.
Железняков пододвинул к себе телефон, нажал на громкоговоритель и
нащелкал номер. Трубку на том конце взяли. И сказали:
- Вас слушают.
- Здорово, Бугор, - Железняков назвал его по кличке, по которой этого
человека знали только на Чукотке.
- Кто такой? - резко спросили на том конце провода.
- Баклажан из Смоленска.
- И что тебе надо, Баклажан из Смоленска?
- Привет тебе от Волоха.
- И что?
- Он просил передать, чтобы ты о нем позаботился. Ему хочется побыстрее
выйти.
- Да?
- Да. А иначе он молчать не собирается. Ему мокруху клеют, - Железняков
говорил по-блатному, нараспев, очень убедительно. Был бы видеотелефон, он бы
еще пальцы веером сделал. - Ты бабки кому-нибудь отстегни...
- Что?
- То, что слышишь. Или Волох тебя притянет. И тогда уж бежать тебе до
самой Америки. Или обратно в Чукотский автономный округ.
- Ладно, - на том конце провода помолчали. - Скажи, что-то придумаем.
- Скажи, да... Тьфу, тьфу, чтобы не сглазить, но я его скоро не увижу.
Меня вчистую оправдали. Я тебе привет передал. Все.
Железняков положил трубку.
- И какие у него будут телодвижения? - задумчиво спросил я.
- Масса вариантов, - неопределенно повел рукой Железняков. - Может ждать
у моря погоды. Или обнаглеет до того, что полезет выкупить Волоха.
- Это нереально, и он понимает прекрасно. Вероятнее всего, он попытается
переправить за бугор хотя бы часть коллекции. А сам свинтит в страну, откуда
нет выдачи преступников.
- Думаешь, решится? - с сомнением произнес Железняков.
- Он решится, - уверил я. - Такой человек - он всю жизнь на что-то
решался.
- Поглядим.
- Да, думаю, недолго ждать...
Ждать оказалось действительно не так долго. К вечеру с нами вышел на
связь командир бригады наружного наблюдения и сообщил:
- Объект проверялся несколько раз, нет ли "хвоста". Едва его не упустили.
Кажется, он собирается двинуть из города.
- Мы присоединяемся, - сказал я. - Где вы сейчас?
- На Ленинградском проспекте. В конце.
- Двигаем... По коням, - крикнул я. - Быстрее. Как ветром нас вынесло из
здания Петровки. На ходу я показал удостоверение постовому. И бросился к
стоянке, где была моя машина.
Нацепил мигалку на крышу. И по газам. Прочь правила Дорожного движения.
Если объект проверялся, значит, толкают его вперед важные дела. А какие у
него могут быть важные дела?
- Париж-Дакар, - сказал Железняков, когда я на всех парах пролетел на
красный свет. Я только прибавил скорости.
- Где вы? - запросил наружку по рации Железняков.
- Застряли немножко в пробке...
- Так, скоро мы вас нагоним.
Действительно нагнали. Я различил и "Вольво-850" клиента и "Жигули"
наружки. Потом вторую машину наружки - синюю "Волгу"... А вон третья... В
четыре тачки можно его провожать нормально.
Все, теперь мне не до гонок. Теперь мы пристроимся в хвост. И будем
ждать...
Объект выехал на кольцевую; Добрался до скоростной трассы. И тут врезал
по газам.
Наружка еще могла с ним тягаться. Я же сразу остался позади - не моему
движку с импортным тягаться.
Как мы его не потеряли - до сих пор мне непонятно. Гнал он как псих. Пару
раз мне пришлось останавливаться у постов ГИБДД, просить, чтобы по трассе
прозвонили тормознуть мчащийся как бешеный зеленый "Вольво". И пока с
водителем разбирались инспектора, машины наружки расставлялись по трассе,
перекидывались номера, по возможности менялся их вид, пересаживались
водители.
Все это секреты мастерства. Но важно главное - "хвост" клиент не сбросил.
"Хвост" прибыл с ним на место назначения.
Отмахали мы километров двести пятьдесят. Не скажу, что я в восторге от
такого времяпрепровождения. Не настолько я люблю кататься на машине.
- Куда он намылился, интересно? - .спросил я.
- В логово, - сказал Железняков, сменивший меня за рулем.
- Твоими бы устами...
На двести тридцать пятом километре "Вольво" свернул на проселочную
дорогу. И тут появились новые проблемы. На трассе машин полно - "хвост"
можно не заметить. Но по проселочной дороге - дело другое.
- Держитесь на максимальном расстоянии, - велел я "топтунам".
- Да уж и так... Не бойтесь, все нормально будет, - послышалось в рации.
Мы катили по трассе и пропустили нужный поворот, пришлось
разворачиваться. За этим занятием нас застало сообщение:
- Все, он на месте.
- На каком таком месте? - спросил я.
- Поселок. Тут дом кирпичный. На участок машина въехала.
- Вас не срисовали?
- Нет. Сто процентов. Сейчас в бинокль их рассматриваю.
- Что делает?
- Вышел из машины. Его кто-то встретил. О, человек с ружьем.
- Кто, сторож, бандит?
- Сторож.
- Мы уже близко. Как вас в этом поселке найти?
- После указателя с названием - направо. Там магазинчик...
До цели мы добирались еще минут двадцать. И застали оперов из наружки
около павильончика на окраине дачного поселка - один глушил пиво, другой
держал бутылку с лимонадом.
В поселке была тишь да гладь. Рядом с павильончиком шел глубокий ров, в
котором застыл экскаватор и играли детишки. Девушка с коромыслом - сто лет
его не видел - набирала из колонки воду.
- Ну, где? - спросил я.
- Вон, улочка сворачивает. Видишь за деревьями - островерхая крыша. Это
его дом.
- Сетчатый забор?
- Да. Участок - соток восемь. Домик не ахти какой. Обычный, островерхий.
Далеко не вилла. И даже не коттедж драный.
- Что делать будем? - обернулся ко мне Железняков.
- Надо входить, - сказал я.
- Ты уверен, что это надо? - осведомился Железняков.
- А что делать? Еще его неделю таскать?
- Ох, - вздохнул Железняков, - А представь, тут ничего нет.
- Есть.
- Почему ты так уверен?
- Потому что больше всего в жизни его заботят эти самые предметы. И
первое, куда он двинет, к ним... Все, заходим. Вы в дом не суетесь, - велел
я операм-"топтунам". - Нас страхуете.
- Ясно дело.
Наружка вообще не имеет права принимать участия ни в каких мероприятиях,
кроме непосредственно наружного наблюдения. Все остальное - дело обычных
оперов. Но сил постоянно не хватает, так что правила приходится нарушать и
наружка так же задерживает бандитов, как и все.
Я перекрестился, и мы с Железняковым направились к дому...
За воротами сторож, мужичок лет пятидесяти, собирал яблоки в ведро. Ружья
при нем не было. Зато у его ног был волкодав - грязно-желтого цвета и
мрачного вида, здоровый, хищный.
Около веранды стоял "Вольво", одним колесом заехав на клумбу. В доме
слышалась музыка - это работал телевизор.
- Хозяин дома? - крикнул я.
- А чего? - недружелюбно осведомился сторож.
- Открывай, милиция, - я продемонстрировал удостоверение.
- И чего?
- А ничего, - я вытащил пистолет. - Убери своего волкодава, а то
пристрелю. И открывай быстрее, пень замшелый! - прикрикнул я.
Он понял, что пришли люди грубые, вооруженные, да еще и шуточки не шутят.
Взглянул через забор на удостоверение.
- Сидеть, - пристегнул он на короткий поводок волкодава. - Спокойно,
дружище, спокойно, - он ласково погладил меж ушей в миг погрустневшего пса,
который, глядя на нас, понадеялся, что ему подвалила халтурка, ан нет.
Сторож открыл калитку.
Я спрятал пистолет за пояс. Пусть будет поближе. На случай, если
возникнут непредвиденные обстоятельства. А они очень даже могут возникнуть.
Мы поднялись по скрипучим ступеням и вошли на веранду. Я оттеснил
сторожа, который хотел доложить о просителях.
Он сидел в кресле в глубине дома, рядом стояла бутылка с прозрачной
жидкостью - спирт. И огурчики. Он хлопнул стопку, потом обернулся.
- Здравствуйте, Сергей Федосович, - вежливо произнес я.
Лицо его на миг исказилось, но он быстро взял себя в руки и осведомился:
- Вы откуда?
- Из Москвы. Чуть движок не запороли. Очень вы гоните. И адрес не
оставили.
Он молчал.
- Скромная обитель, - развел я руками. - Место, где можно отдохнуть от
суеты. И полюбоваться коллекцией.
- Коллекция у меня в Москве, - сказал Кандыба. - Объясните, что все это
значит.
- Вы задержаны. Не буду перечислять длинный список ваших злодеяний, вы и
без нас в курсе. Вопрос по существу - где краденые полотна русских мастеров?
- Ничего более глупого я не слышал, - сказал Кандыба, налив еще стопку. -
Не хотите? - кивнул он на бутылку с прозрачным, как слеза, спиртом.
- Нет... Где вещи, Сергей Федосович? - Я присел напротив него. - Вы
должны понять - проигрыш есть проигрыш. Волох понял, что проиграл. Он
опытный картежник. Пора и вам понять.
Он молчал.
- Они здесь, - продолжал я жонглировать словами. - Мы разберем весь дом
по кирпичику. Отбойным молотком. Весь участок перероем. Но найдем все.
Просто это займет много времени. И картины могут пострадать от варварства
нашего.
- Да. Могут пострадать. От варварства, - кивнул Кандыба. - Ладно.
Пошли...
Мы спустились в подвал. Я держал его в поле зрения. И ждал какой-нибудь
гадости. Например, он выхватывает с полки заряженный обрез и всаживает в нас
заряд. Или подрывает гранату. Или нажимает на кнопку, и весь дом взлетает в
воздух - ну, это уже из области американских боевиков.
Обошлось.
Он зажег тусклую лампочку. Откинул в сторону несколько ведер. Пошарил
рукой под низким, почти касающимся головы, потолком. Оттянул что-то со
щелчком. И толкнул стену.
Такое тоже в кино бывает. И очень редко - в жизни. Кусок стены провалился
вперед. И образовался зияющий проход.
- Гробница Рамзеса, - оценил подвал Железняков. Я прошел вперед,
спустился на несколько ступеней. Железняков спускался, придерживая под
локоть хозяина дома.
- Осторожнее, - прикрикнул Кандыба. - Справа выключатель. Еще повредите
по-медвежьи что-нибудь!
Я нашарил выключатель. Нажал на него.
И остолбенел...
Просторное помещение - метров сто пятьдесят квадратных. Датчики, как в
музеях, - влажность, температура.
Мини-галерея. Десятки полотен, освещение соответствующее. Сделано по
высшему разряду.
Свет из мягких светильников лился на прекрасные лики, живущие в глубине
старых полотен. На выпавшие из цепи времени пейзажи - осколки прошлого, того
мига, когда художник сидел с мольбертом, и в его лицо дул ветер, который так
хотелось запечатлеть на полотне.
Несколько картин были сложены в углу. Им не хватило места.
Рядом со мной застыл Кандыба. Он молча разглядывал картины. И я видел в
его глазах тоску. Он прощался со своими любимыми полотнами. Подошел к
портрету Рокотова, провел пальцами по раме. Я не стал его останавливать.
- Зачем вы все это сделали? - спросил я.
- Я люблю эти картины. Вам этого не понять.
- Страстно любите?
- Страстно, - кивнул он.
- И за них людей убивали?
- А кому нужны люди - грязные, низкие скоты, думающие лишь о своем брюхе?
- обернулся он ко мне. Глаза его горели. Ему бы сейчас на трибуну. - Все,
что в них есть лучшего, - в этих полотнах. И я не хочу их делить с быдлом.
Это только мое. Русская живопись. Великая живопись... А ее продают, как
девку на панели. В нее вкладывают капитал. Эти вещи выше того, чтобы ими
торговали, как семечками...
Я немножко передернул плечами. Сейчас в его глазах было безумие.
- Нет такого, что чего-то стоит в жизни. Есть только это, - он провел
ладонью по картине Шишкина "Дождь".
Распрямился.
- Я в вашем распоряжении, - в нем была снова спокойная уверенность.
И я где-то даже зауважал его с его маниакальной целеустремленностью. Она
весьма незаурядна в мире торгашей и крохоборов, свихнувшихся на баксах.
Вот только те три трупа в квартире на Фрунзенской набережной. Это не
оправдать ничем.
Баклан работал в этой дыре уже неделю. Точнее, изображал, что работает.
Он с детства понял, что самое неприятное - получить грыжу. И всячески
опасался этого.
Из колонии он вышел со справкой об освобождении. Ехать ему никуда не
хотелось. И нанялся в геологическую партию.
- Будешь хорошо работать, будешь хорошо получать, - с нажимом на "хорошо"
сказал вербовщик в Анадыре.
Понятия "хорошо" у бригадира и у Баклана сильно разнились. В понятии
бригадира - это двенадцать часов пахоты не за страх, а за совесть, в грязи,
машинном масле, разгребая породу гнутой лопатой, а иногда и руками. Ранняя
весна, холод. В общем, ничего хорошего здесь не было.
Бригада была на отшибе, в нескольких десятках километров от основного
расположения геологической партии, где были и техника, и транспорт, и
бухгалтерия, и начальство. В бригаде было человек двадцать. Народец
подобрался в основном никчемный - бомжи, протоптавшие ногами весь Советский
Союз и не находившие нигде пристанища больше чем на три месяца. Как ни
странно, работали они дисциплинированно, и хилого, седого, с морщинистой
наглой мордой бригадира по имени Кузьма слушали с полуслова. Баклан,
понятно, его слушать не собирался.
На третий день бригадир заключил:
- Не работаешь - жрать не будешь.
- У собаки кость не отнимают, - с угрозой произнес Баклан. С ним так не
разговаривают. Уж за ним в случае чего не заржавеет. Недаром сидел за
причинение тяжких телесных повреждений.
- Дурную собаку, которая не знает место, сажают на цепь.
- Ты базар-то не гони гнилой, - выпятил челюсть Баклан. - Я тебе быстро
усы-то пообстригаю.
Бригадир развел руками.
Естественно, Баклан работать не стал уже из принципа. И на ужин ему
сказал бомж, бывший у них "коком":
- Не положено.
- Ты чего, фуфел, волну гонишь, а? Я тебе сейчас твою кастрюлю вместо
шапки надену!
- Что за шум? - спросил бригадир,
- Это твои фокусы, командир? - с угрозой произнес Баклан.
- Не заработал, - оборвал бригадир.
- Ах, не заработал, - он протянул руку к половнику, зачерпнул кашу и
размазал по лицу бригадира.
Толпа зашумела. Пара бомжей двинулись к нему.
- Ну, подходи! - Баклан выдернул из сапога заточку. - Давай, падлы!
Давай!
Один из работяг взял лопату. Другой потянулся за прутом. И Баклан вдруг
понял, что сделал что-то не то. Он всегда осознавал это уже после того, как
все было сделано.
- Не надо, - поднял руку бригадир. - Тут же не беспредел.
- То-то, - осклабился Баклан. Он распрямился гордо, ощутив себя
победителем.
Есть ему дали. И он уже в радужных мечтах ощущал себя королем. Подожмет
тут всю эту шушеру, крутым заделается. Как вор на зоне - на него все пахать
будут, план закрывать, а он будет сидеть и плевать в потолок. Испугался его
бригадир. Куда ему против Баклана? Да никуда. Боится, козел. Боится.
- Зря ты так, - подошел к нему вечером потертый, будто его протащили по
дну реки, бродяга. - Плохо ты себя вел. Кузьма не любит.
- А я в зад вашего Кузьму, - пообещал он.
- Ox, - с сожалением вздохнул бомж.
Утром Баклан опасался, что его понт перестали принимать всерьез, что
сейчас навалятся и врежут ему за все. Но есть ему дали без звука. Он уселся
на лавку под тентом, и вокруг него образовалось пустое пространство, будто
он заражен страшной болезнью. И даже на работу не пригласили. Так что все
получалось по нему.
- Ничего, будут вам порядки, - прошептал он.
В одиннадцать часов послышался гул. Выглянув из барака, Баклан увидел
приближающийся вездеход. На нем привозили продукты и все необходимое, а
также приезжали всякие типы из "штаба" партии.
Из вездехода выпрыгнул высокий, широкоплечий человек в военном
комбинезоне - чистом и выглаженном. Баклан сплюнул. Он ненавидел таких
чистюль, интеллигешек и вообще очкариков. Бесполезные люди. Самомнение
огромное, пока первый раз им по хрюкальнику не въедешь. А потом куда все
девается - вместе с кровью и соплями? С "чистюлей" прибыла еще пара человек
свиты - один широкоплечий, татуированный, другой высокий, лысый, озирающийся
все время, лицо его будто гирей прижали - все внутрь вдавлено. Он сразу
мутным взором срисовал Баклана, и Баклан нагло ухмыльнулся..
Баклан улегся на ложе и прикрыл глаза. Ему было скучно, но в общем-то не
так уж и тоскливо.
Потом пришел бригадир и, стараясь не смотреть на Баклана, сказал:
- Иди. Начальство зовет.
- Кто?
- Бугор.
- Это тот профессор с манжетами? - презрительно сплюнул Баклан.
- Он.
- Ладно. Как начальство не уважить. В вагончик, в котором обитал
бригадир. Баклан зашел - руки в карманах. Там сидела вся троица.
- Вот, значит, нарушитель спокойствия? - улыбнулся Бугор.
- Ну а че?
- Да ничего, - подал плечами Бугор. - Работать надо.
- Где это видано, чтобы рабочий класс не кормить.
- Рабочий класс - это который руками работает, - спокойно произнес Бугор.
Он говорил, слегка улыбаясь, так что Баклан ощущал - его выдвинутая челюсть,
и руки в карманах, и блатные словечки, и кураж - все мимо. - А вы обычный
мелкий уголовник.
Он говорил на "вы", не тыкал, как все тыкали Баклану всю жизнь, не
матерился, не орал, как положено начальнику партии. И это тоже выводило
Баклана из себя.
- Где это видано - по двенадцать часов в дерьме копаться, а, начальник? Я
чего, дурной, а? Я что, опущенный, да?
- Пока нет, - спокойно произнес Бугор.
- Э, ты чего, мужик? - прищурился Баклан.
Но Бугор уже отвернулся от него, потеряв всякий интерес.
- Поехали, - сказал он.
Его сопровождающие встали... Он обернулся, окинул Баклана с ног до головы
пронизывающим взором.
- Знаете, наш коллектив крепко держит переходящее Красное знамя. Потому
что работают все. Не за страх, а за совесть...
- И на хрен? - не нашелся сказать ничего лучшего Баклан.
- А любимая песня здесь "Увезу тебя я в тундру".
- Ага, нанайские танцы, - усмехнулся Баклан уже вслед уходящим.
Когда он вернулся, его бил колотун. Он пытался преисполниться к самому
себе гордости, что даже самого главного послал на хрен. Что сделает?
Выгонит? Пускай. Баклану разонравилось тут уже на третий день. И
задерживаться он здесь не собирался... Вот только пугало то, с каким видом
глядел на него Бугор. Как на пустое место. Как на предмет, который то ли
стрит переставлять на другое место, то ли нет...
- "Увезу тебя я в тундру", - хмыкнул Баклан. - Во мудило...
Приехали за ним ночью. Трое бугаев. Фонари в лицо. Ружье в морду.
- Заточку, - потребовал тот, лысый, который приезжал с Бугром, у которого
морда вдавлена.
- Пошел ты... - начал было Баклан.
Тут ему и съездили от души по морде тяжелым прикладом.
А потом кинули в кузов вездехода. Везли долго.
- Знаешь, что значит - увезу тебя я в тундру? - спросил человек с
вдавленным лицом.
- Нет, - прошептал избитый Баклан.
- Это значит, что обратно из тундры обычно не привозят... Ты понял?
- П-понял...
- Нет, ты не понял...
Так Баклана никогда не били. Расчетливо. С час где-то. Он терял сознание.
Приводили в себя. Потом опять били. И выбивали все человеческое.
- Ну что, петухом, значит, тебя сделать? - спросил широкоплечий, со
вдавленным внутрь лицом.
- Дурак был! Простите! - прошептал Баклан.
- Простить? - спросил человек с вдавленным лицом.
- Да ладно, Волох, - кивнул его напарник, - Все-таки из своих, только от
хозяина.
- Мозги отшибли там, - сочувствующе кивнул Волох. - Ладно. Живи. Только
учти - ты теперь наш раб. Ты нам обязан жизнью. Понял?
- Да.
Работать не за страх, а за совесть его уже не надо было заставлять. Надо
ли говорить, что бригадир давал ему работу похуже. Но Баклан был не в
претензии. Он в ту ночь понял, что такое, когда твоя жизнь тебе не
принадлежит. Что такое, когда тебя превратили в отбивную.
Он понял, каким идиотом был. Ему повезло, что Бугор - а это был начальник
партии Сергей Федосович Кандыба - его простил, а не раздавил сразу.
Кандыбу все, начиная от бомжей и кончая инженерами, боялись до трясучки.
Он был настоящий хозяин. Делал тут, что хотел. Это была его вотчина. Сюда не
лез ни один проверяющий. Тут все было отлично. Это был образцовый коллектив.
И тут варились какие-то большие деньги. На чем - вникать никому резона не
было. Это было слишком опасно для здоровья.
Два месяца Баклан отпахал в бригаде. Потом приехал Волох.
- Надоело киркой работать? - спросил он.
- Надоело, - кивнул Баклан.
- А будешь. Хотя...
- Что надо?
- Можешь с нами...
- С кем?
- Такая добровольная народная дружина. Порядок поддерживаем. Занятие не
вредное. Тройная зарплата. Двойная пайка. Согласен?
- Да, - кивнул Баклан.
- Всех не берем...
Ни о какой милиции в тундре не слышали. Один милиционер на три тысячи
километров. Поддерживали порядок своими силами. С помощью Волоха и его
подручных. Попросту карательного отряда.
У Баклана не раз подкатывал комок в горлу от ужаса, когда он вспоминал,
как разговаривал с Волохом. И как дерзил самому Бугру - единственному
человеку, которого сам Волох боялся.
В общем. Баклан вступил в "опричнину". А потом была ночь. Был рев мотора,
и вездеход трясло на ухабах. "Увезу тебя я в тундру". Только на тот раз из
тундры человека не привозили.
- На, - сказал Волох, протягивая нож Баклану.
- Нет! - крикнул он.
- Что, впервой?
- Нет! - крикнул Баклан.
- Ну так...
Баклан зажмурился и вонзил нож в человека... После этого прошло много
лет. Судьба у Баклана была дурацкая, как и он сам. Пристраивался к командам.
Рэкетировал. Грабил на улицах. Шарил по квартирам. Несколько раз его чуть не
пришили за дурной нрав да за бесчестность - была у него склонность
подворовывать у своих. Прибился он к Ревазу Большому. Грабили антикваров. И
однажды поехали в Москву.
В Москве они поселились в больнице. Красоты города Баклана не
интересовали. Интересовали его иномарки и шлюхи, но шлюхи в Москве были
слишком дорогие. В общем, в Москве делать ему было нечего.
Нужно было взять квартиру. У Баклана были незаурядные способности
вскрывать двери - хоть железные, хоть какие. Золотые руки у него были. Они
сделали вылазку, исследовали дверь, и Баклан сказал, что откроет ее за пять
минут. Порешили через три дня брать хату.
После этого Баклан завалился в кабак. Надоели ему и кореша, и больница, и
медсестричка, которую он хотел затянуть в угол. Она отбивалась, а Реваз дал
ему по физиономии, как будто кувалду уронил.
В кабаке звучала из динамиков песня Алены Апиной. Перед Бакланом стоял
графин с водкой. Баклан наслаждался жизнью.
Тут к его столику подсели. Даже не посмотрев кто, Баклан кинул
презрительно:
- Глаза разуй. Тут занято.
- Баклан. Пьянь, - произнес человек, кивая на графин с водкой.
- Волох? - сдавленно произнес Баклан, и тут же хмель выветрился из его
головы.
- Я, родной.
Баклан сглотнул. Прошлое мигом навалилось на него, как поет бард,
"медвежьей тушей на плечо". И заиграло в голове "Увезу тебя я в тундру".
- Чем занимаешься? - спросил Волох. И Баклан, выслуживаясь, как когда-то
(старые навыки и страхи, оказывается, никуда не исчезают, а только
отдаляются на время), выложил все. Несколькими вопросами Волох вытянул и о
Ревазе Большом, и о заказе. И кое-что о заказчике.
- Молодец, - сказал Волох, поднимаясь. - Будет тяжело - звякни.
Когда ушел, Баклан ударил себя рукой по голове. Что же он натворил? Зачем
наговорил все Волоху? Но сказанного не воротишь.
Взяли квартиру Марата Гольдштайна без сучка и задоринки. Потом отдали
вещи заказчику. И можно было выпить за хорошее начинание - тем более было
еще два заказа.
Баклан не понимал, какой толк в картинках. Но знал, что стоят массу
денег. Кроме того, давно решил отчаливать от своих корешей. И заняться тем,
чем занимался не раз, - крысятничеством кражей общей добычи.
Это оказалось несложно. Реваз Большой встретился с заказчиком. Переложил
в машину того сумки с вещами. Заказчик отчалил. А Баклан на угнанной машине
проследил за ним и установил, где тот прячет картины.
А через пару дней он залез на ту квартиру и прихватил несколько картинок.
Спрятал их надежно. И в тот же день его повязала милиция...
Осенью экспертиза Всероссийского института судебной психиатрии имени
Сербского дала однозначное заключение - испытуемый Кандыба страдает
психическим заболеванием, невменяем по отношению к инкриминируемым ему
деяниям.
С моим старым приятелем - психиатром из Сербского - я встретился в пивном
баре.
- Как же вы так? - спросил я, когда мы оприходовали уже по кружечке пива
и приступили ко второй.
- А как мы могли признать его нормальным, если он полный псих, - пожал
плечами психиатр, словив в воздухе никому не видимую, кроме него, мушку.
- Незаметно что-то было, - сказал я.
- А почему ты должен был что-то заметить? У него была в жизни
зацикленность на одной идее. Его жгла единственная страсть - заполучить
понравившиеся ему произведения искусства. И он стремился любыми путями
достичь этого. А так как был человек денежный и деловой, располагал
значительными ресурсами, то у него это получалось.
- Такую паутину сплел. Психу это по силам?
- Ну и что? Психам очень много по силам. Сумасшедшие, реализуя свой бред,
демонстрируют порой чудеса интеллекта и физической силы.
- И когда он стал шизиком? - Я отхлебнул пива и внимательно посмотрел на
психиатра.
- Болезнь, возможно, десятилетия дремала в нем, никак себя не проявляя по
большому счету. И однажды был какой-то стресс. Был толчок. И остальной мир
для него будто поблек. Все сконцентрировалось на них - на живописных
полотнах.
- Сверхценная идея?
- Да.
- И тогда в ход пошли старые связи?
- Вот именно.
Я еще отхлебнул пива.
Да, дела у Кандыбы, когда он руководил геологоразведочными партиями и
различными структурами по самым отдаленным местам СССР, шли неплохо. Находил
полезные ископаемые, был на хорошем счету, себя не забывал - занимался
махинациями. Но однажды он сказал себе - баста. И вернулся в Москву.
В Мингеологии его ждала приличная должность. Заодно он защитил
диссертацию, преподавал на кафедре в геологоразведочном институте. Все шло
нормально, но тут началась перестройка. И он, плюнув на все, ушел в бизнес,
где быстро нашел свое место. Не дикие деньги, чтобы замки покупать. Но
хватало, чтобы чувствовать себя свободно и собирать коллекцию.
Так он и жил. Поднимал свою фирму. Вкалывал там, не щадя себя, как
вкалывал всю свою жизнь. От конкурентов отбивался, пристроив для этого дела
Волоха и его уголовников.
Никто не задирался с Бугром. Легенды о нем еще с Магадана и Чукотки шли.
И тут произошел момент фиксации, как говорят психиатры, на сверхценной
идее. Внешне он оставался сильным, уравновешенным, человеком, и никто не
предполагал, какие ураганы сотрясают его внутри.
Когда он решился в первый раз привлечь для пополнения своей коллекции
Волоха? Когда увидел в частной коллекции изумительный портрет Рокотова,
который, как он был уверен, должен принадлежать ему и только ему, ибо
остальные недостойны его. А ему отказали во владении этой вещью.
Сперва Волох и его команда бескровно чистили коллекционеров - один за
другим пошли кражи, разбои. Кандыба аккуратно расплачивался за работу, но
вещи по большей части оставлял себе, лишь изредка сбывая одну-другую через
десятые руки. Кандыба был одержим страстью - он создавал свой музей.
Музей - это было его любимое детище. Вряд ли строители представляли,
зачем роют этот бункер. Но сам он отлично знал, какой музей ему нужен.
Строил подальше от посторонних глаз, чтобы иметь отдохновение души. Чтобы
иметь свой остров счастья в безумном мире.
С Тарлаевым все началось так же, как и с другими. Кандыбе сильно
приглянулся Левитан. Профессор это полотно продать отказывался. Отказ
означал приговор.
- Есть один человек, - сказал Кандыба Волоху. - Надо забрать вещи... А
самого...
- Что самого? - спросил Волох.
- В тундру...
- Понятно.
Кандыба пообещал профессору помочь в продаже Сарьяна за пятнадцать тысяч
долларов. Под видом покупателя в квартиру послал Волоха. Расстрелять трех
человек для того труда не составило.
Однажды Волох узнал, что барыга Лабаз ищет покупателя на Кустодиева. И
решил приготовить сюрприз Бугру. И стену кровавой галереи украсил еще один
портрет.
Что касается Горюнина, то у Кандыбы с ним были давние счеты. А геолог
никогда не забывал ни добра, ни зла. Десять лет назад Горюнин сильно обошел
Кандыбу, который тогда это простил. На время. Чтобы посчитаться позже.
Случай представился, когда Волох в Москве случайно встретился с Бакланом
и тот рассказал, что есть мысль вычистить квартиру коллекционера по заданию
Горюнина. Волох знал о слабости босса к хозяину "Московского антикварного
мира".
Дальше все оказалось просто. Помощники Волоха проследили за антикваром и
вышли на квартиру, где тот хранил краденое из квартиры Марата Гольдштайна.
Они и не ведали, что Баклан установил это хранилище таким же образом.
И тут у Кандыбы возникла идея сдать Горюнина властям. На счастье на
аукционе подвернулся я.
Дальше все было так. Ребята Волоха влезают в квартиру Горюнина, выметают
оттуда полотна, краденные у Гольдштайна, и оставляют пару картинок из
коллекции Тарлаева. Задумка проста - милиция арестовывает Горюнина и Реваза,
выбивает из них, где лежат вещи, и находит полотна, принадлежавшие убитому -
а если, случись, признания милиция не добьется, то ей можно помочь найти
хранилище. И тогда на всей компании виснет убийство.
Но тут вкрался случай. Баклан, пока его кореша жрали арбуз с виски,
навестил тайник антиквара, обнаружил там меньше, чем ожидал, и с горя
прихватил этюды с квартиры Тарлаева. Так что не удалось свалить на Горюнина
и Реваза убийство.
Ни в Калужский, ни в Питерский музей Волоху лезть не хотелось. Он себе
представить не мог, что это возможно. Но Кандыба стоял на своем. И обещал
очень неплохие деньги. У Бугра замкнуло, а Волох знал, что в таких случаях
дешевле пойти ему навстречу. Сначала Волох хотел просто отправиться в
Санкт-Петербург, попьянствовать там, а потом заявить, что никаких подходов к
музею нет. Но из добросовестности решил приглядеться к охране музея. На
второй же день он понял, что охрана там дырявая и провести операцию будет не
так уж сложно. И коллекция пополнилась еще двумя прекрасными экспонатами.
Каким-то образом, это так и осталось невыясненным, Кандыба узнал, где
хранит запасы Стружевский. На свое горе бравый проводник поезда "Лев
Толстой" имел две картины, которые должны были украсить подпольную галерею.
А потому судьба его ждала незавидная.
Кандыба вошел во вкус решать свои проблемы чужими руками: вместо того
чтобы убивать и грабить Стружевского, он просто сдал его мне. А Волох
отправился на его дачу за картинами, которые успешно добыл.
Единственно, чего не рассчитал Кандыба, - что мы отпустим Стружевского.
Когда тот понял, что его обокрали, пошел по связям, по тем, кто мог это
сделать. А главным его подозреваемым был геолог.
- Стружевский начал названивать Кандыбе, угрожать выцвести на чистую
воду. На какую воду его может вывести проводник, геолог точно не знал. Но
решил не искушать судьбу. Договорился с ним о встрече и послал вместо себя
Фунтика с пистолетом.
Кстати, на дело Фунтик отправился с тем самым пистолетом, из которого
расстреляли семью профессора Тарлаева. Волох приказал Фунтику бросить
пистолет в реку, а тот пожалел. И деньги, которые ему выделили на
приобретение нового оружия, присвоил. Он просто не мог представить, что
какой-то очкарик в белом халате, глядя в микроскоп, способен по пулям
установить, что они выпущены из одного пистолета.
У меня возникла мысль о том, что Кандыба может быть завязан во всех этих
преступлениях, после визита к коллекционерше Амбарцумовой. Она рассказала,
что Кандыба очень интересовался полотном Шишкина "Дождь". Я начал
просматривать, что мы имеем по этому человеку. И к изумлению своему,
обнаружил, что в одном из телефонов его офиса есть знакомые цифры. Где они
встречались? Их различили опера из наружки, когда Стружевский звонил перед
своей гибелью кому-то. И стало ясно, что назначал он встречу Кандыбе.
Тогда появилась версия, что Кандыба установил связи с криминалитетом во
время своей работы в отдаленных местах СССР. Версия подтвердилась, и мы
вышли на Волоха.
- И все-таки в моем общении с ним было что-то странное, - я приподнял
кружку и посмотрел через нее на окно. Он мог бы и без моей помощи обойтись.
Почему он решил дергать тигра за хвост? Это опасно.
- Знаешь, мне кажется, он из тех людей, которым пресно без опасности. Он
любил ходить на медведя. Карабкался без страховки на горные пики, чем
заслужил в Приэльбрусье. кличку Чокнутый, - психиатр положил в рот соленый
орешек. - Он любит риск. Без риска для него жизнь не в жизнь. И он человек
поступка. Задумал - и совершил.
- Решил поиграть, - сказал я. - Поставил все на кон и проиграл.
- Проиграл...
- Значит, Кандыба невменяем. Суд назначит ему лечение в психушке. И через
несколько лет он выйдет на свободу, поскольку внешне нормален и врачебная
комиссия рано или поздно признает, что у него стойкая ремиссия, в дурдоме
таким не место.
- Ну, лет на восемь о нем можно забыть, - пообещал психиатр. - Раньше его
вряд ли выпустят.
- А потом? Вы же не вылечите его. Поскольку все эти идеи - они ведь в
душу его вколочены. Их не выбьешь фармакологией.
- Наверное, ты прав.
- В общем, вы, врачи, - вредители, - постановил я. - Очередной маньяк
окажется на свободе.
- Истина все же дороже. Он невменяем.
- Не будем спорить...
Мы выпили еще по кружке. Все, бог с ним, с Бугром. У меня полно новой
работы. Враг не дремлет...
Илья РЯСНОЙ
ВЕЧНЫЙ КАЙФ
Автор выражает благодарность за помощь в создании этой книги начальнику
отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков УВД Северо-Восточного
округа Москвы Анатолию Фалееву и его сотрудникам.
Я провел ладонью по шершавой жестяной поверхности. Отряхнул руку от
ржавчины. Прошептал:
- Крепко закрылись, моллюски.
Арнольд еще раз приложил ухо к двери. Пожал плечами.
- Глухо, - он тоже шептал. Мы не в том положении, чтобы афишировать свое
присутствие. - Они точно там?
- Точно бывает только в аптеке, - резонно заметил Асеев.
Из квартиры этажом ниже послышался шорох. Панельный дом - чудо инженерной
мысли. Его творцы будто задались целью сделать так, чтобы малейшие шорохи
разносились с первого до последнего этажа - чтобы, наверное, вероятный
противник незамеченным не подобрался.
Загудели трубы - этажом выше кто-то включил водопроводный кран. А за
ржавой металлической дверью - тишина. Но они должны быть там - человек
пять-шесть.
- Как возьмем? Тут кувалда нужна, - Арнольд кивнул на дверь. "Глазка"
нет, так что можно не опасаться, что сейчас налитый кровью вражий глаз
следит за нашим военным советом.
Дом был изгаженный, а этот этаж, третий, особенно. Толпы наркоманов,
которые побывали в этой квартире, отметились на стенах образцами настенного
жанра - надписями по-английски и на матерном русском, похабными рисунками,
названиями каких-то улетных металлогрупп и кислотных песенок. Мне стало
обидно за людей, которые делят дом с поганцами, наслаждающимися жизнью за
этой дверью.
- Может, прозвоним? - предложил Арнольд.
- Ага. Ментовкой представимся. Они весь "белый" в унитазе потопят, -
отмахнулся Асеев.
- И обрез ружья у них, - напомнил я для забывчивых. Я поднадавил плечом
на дверь, запоздало подумав, что это не лучшим образом скажется на чистоте
моей в первый раз надеванной светло-голубой рубашки. Дверь немножко
качнулась, и трещина на стене рядом с ней, как мне показалось, чуть
расширилась.
- Топорно сработано, - оценил я. - Слабовата.
- И что? - осведомился Арнольд.
- А смотри.
Я набрал в легкие побольше воздуха, прижмурился и залепил ногой в тяжелом
ботинке сорок пятого размера в металлическую дверь.
Что-то хрустнуло... Нет, слава те, Господи, не в ноге, а в стенке.
- Биндюжник на тропе войны, - хмыкнул за моей спиной Арнольд.
- Киборг-пропойца, - добавил Асеев.
- Эх, - не с каратистским кряканьем, а с молодецким кличем снова врезал я
по двери.
Получилось убедительно. На лестничной площадке будто взорвался снаряд.
Сверху посыпалась штукатурка. Столбом поднялась цементная пыль. Вылетел
кусок стены, а вместе с ним с жутким жестяным грохотом провалилась и дверь.
Я отскочил в сторону, пропуская ребят.
- Лежать, суки! - с многообещающим криком моя братва ворвалась в
однокомнатную квартиру.
Но там и так все лежали... Почти все.
В нос шибанул запах гнили и тления. Здесь царил мерзкий дух немытых тел и
тупой безысходности. Здесь был наркопритон. Однокомнатная квартира так и
была обозначена в "АС" - агентурном сообщении - как притон для употребления
наркотиков - героина.
- Батюшки-светы, - прошептал Арнольд, застыв посреди комнаты.
Не нужно быть медиком (достаточно опером по наркотикам), чтобы понять -
улеглись пятеро человек здесь, на заплеванном, заваленном огрызками и
объедками, залитом какой-то липкой дрянью полу с намерением больше не
подниматься.
- Жмурики, - деловито отметил майор Асеев. Впрочем, жмуриками (читай -
мертвяками, кадаврами, трупами) были здесь не все. Один еще трепыхался, его
пальцы скребли паркет, а глаза закатились и глядели в потолок, и в них не
было ничего. Остальные лежали в скрюченных позах, в блевотине и нечистотах,
с раскрытыми ртами, будто погибли от недостатка кислорода. И лица были
какие-то почерневшие - страшные лица.
Немногочисленная мебель была перевернула, все изгажено, затоптано. Везде
валялись шприцы, жгуты, блюдца для героина, раздавленные ампулы из-под
дистиллированной воды. И в центре этого разгрома сидело, обхватив колени,
лохматое, грязное существо.
- Я не укололась... Не укололась, - слышался то ли хрип, толи стон.
Кто она - женщина, девушка, старуха? Да кто угодно. Спутанные волосы
падали на лоб и на плечи. И закрывали лицо.
Арнольд схватился за горло, скривился - видно было, что его едва не
стошнило, - и выскочил на лестничную площадку.
У Асеева, человека, которого такими картинками не проймешь, мускул не
дрогнул. Нагнувшись над женщиной, он убрал с ее лица волосы, взял их в
кулак, встряхнул. Скорее все-таки ей было не больше тридцати.
- Э, подруга, - бросил он.
Она посмотрела на него совершенно пустыми глазами. У фарфорового
болванчика в глазах больше мысли.
- Слышишь меня? - спросил Асеев. Она огляделась. И вдруг истошно заорала:
- А-а!
Асеев залепил ей пощечину, и крик оборвался.
- Что тут произошло? - спросил он.
- Они... - девушка всхлипнула. - Они...
- Чем они обдолбались? - спросил я, тыкая носком ботинка в еще
шевелящегося наркоша.
- Героином. А я - винтом... Они сдохли, да? Скажи, они сдохли? - Она
вцепилась пальцами в рукав на пиджаке Асеева, начала приподниматься.
- Не трогай, - он брезгливо отшвырнул ее от себя. Потом нагнулся, поднял
шприц, в котором оставалось немного прозрачного вещества - осторожно, боясь
уколоться.
Уколоться шприцом, побывавшим в вене наркомана, - вечный страх, который и
во сне преследует оперативника отдела по борьбе с наркотиками.
- Порченый героин, - задумчиво произнес Асеев, разглядывая на свет шприц.
- Сильно порченый, - кивнул я. - Четыре трупа.
- Вызываем "Скорую"?
- Ну не священника же...
Ненавижу печатать бумаги. Душа стремится из тесных оков казенных слов и
оборотов. Хорошо только бывает, когда печатаешь последние строчки:
"Заместитель начальника ОБНОН СКМ УВД Ворошиловского района майор милиции
Стрельцов Т. В.". Тогда останется только вывести документ на принтер,
украсить витиеватой подписью и отправить куда положено. И забыть.
"В результате оперативно-розыскных мероприятий было установлено..."
Пальцы бегали по клавишам, в трети случаев попадая не туда, куда надо. Но
это не страшно. Чем хорош компьютер - всегда можно изменить, исправить
ошибку. Виртуальная реальность - всему можно дать задний ход. Эх, если бы
так было и в жизни.
Так что установлено в результате оперативно-розыскных мероприятий? А
установлено, что "по адресу Приморская улица, дом 9"... Господи, откуда в
нашем городе, где не то что моря - водохранилища приличного не было.
Приморская улица? Неважно. Продолжаем. "...Приморская улица, дом 9, кв. 14
находится притон для употребления наркотиков, в котором обнаружена партия
наркотического вещества героин в размере от 100 до 150 граммов..."
Хорошая партия была. Не так чтобы для России из ряда вон выходящая. Вон в
позапрошлом году в Братске наши коллеги изъяли две сотни кило героина на
сорок миллионов баксов - вот это выемка. Но по нашему городу рекорд был
девяносто семь грамм - это мы в марте сего года взяли на вокзале
таджичку-курьершу. Да, 150 грамм - не хилая партия. Мы уже губу раскатали,
прикинули, что нам премию рубликов аж по сто выпишут. А нашли каких-то пять
грамм и пять трупов. По грамму на труп... Хотя если быть точным, сперва
нашли четыре трупа и одного "раненого" - тот бросил коньки уже в больнице. А
та швабра неумытая, что на полу сидела, живехонька осталась. Она решила не
присоединяться к компании и укололась не принесенным хозяином квартиры по
кличке Бацилла героином, а припасенным первентином. Поэтому и осталась жива,
что, впрочем, ее не особенно волнует.
Так, надо описать все это покороче... Теперь в отчете самая скользкая
деталь - от чего же отдали Богу душу пятеро не лучших членов нашего
общества. Никто не знает. То, что они траванулись, - ни у кого сомнений нет.
Вот только чем? Врачи не знают. У них на это несколько точек зрения - и
никакой конкретики. И это очень плохо.
"По заключению судебно-медицинской экспертизы..." - забарабанил я. И тут
меня бесцеремонно оторвали от этого занятия.
- Терентий Васильевич, дайте мне, пожалуйста, в морду, - услышал я
гнусавый просящий голос.
- Я? - осведомился я, оглядываясь и видя рядом угреватое, вытянутое,
достаточно непристойное лицо с выпученными слезящимися глазами.
- Ага.
- А ты хорошо подумал? - Я сжал кулак.
Проситель поморщился, оценив про себя внушительную величину этого
инструмента.
- Я лучше Арнольда попрошу, - заключил он. И правильно. Арнольд похлипче
меня раза в два с половиной. На предложение он откликнулся с охотой.
- Сейчас, - он обернул руку тряпкой - такой морды даже кулаком касаться
противно. Привстал. И влепил с кряканьем просителю кулаком в челюсть.
Проситель пролетел метра два и врезался с влажным чмоканьем в стену.
Ощупал челюсть и крякнул:
- Нормально.
- А на хрена? - запоздало осведомился Арнольд, развязывая руку.
- У меня примета такая, - заявил проситель, вальяжно усаживаясь на стул.
- Если по морде дадут, так удача обломится.
- Ну если надо будет, Рок, ты заходи. Отоварим по высшему разряду, -
кивнул Арнольд.
- Вообще-то послабее надо было, - проситель по кличке Рок ощупал щеку.
- А тогда какой интерес? И какая удача, если слабо? - хмыкнул Арнольд.
- Да, - согласился Рок. - Я как-то не подумал. Нет, сосредоточиться тут
невозможно! То галдеж, то в морду кто-то просит дать. А то и дают без
спроса. Ну а чему удивляться? Этот кабинет размером двадцать четыре
квадратных метра принадлежит не офису какого-нибудь банка, где собираются
приличные, в галстуках, чисто выбритые и выглаженные воры. Это кабинет
отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, где обитают несколько
диковатых оперативников. Тут все заставлено истыканными метательным ножом
шкафами, обшарпанными от времени сейфами, исцарапанными столами. Стены
завешаны плакатами. В углу висит цель, в которую бросают стрелки. Как эта
игра называется? Все время забываю - язык сломаешь. В ней майор Асеев -
большой специалист.
- Мужики, а я вчера на улице случайно Светку встретил, - вдруг заявил
скучающий в углу Галицын, прозванный Князем. Действительно, что-то в нем
было аристократичное по виду - высокий, холеный и иногда даже вежливый.
- Это с прокуратуры? - заинтересовался Арнольд.
- Да нет. Секретарша с нарсуда.
- Недотрога, да?
- Да уж. Я машину остановил. Предложил подвезти. Начал с ней
интеллигентный разговор - о жизни на Марсе и об основном законе философии. А
она мне...
- Пойдемте лягемте, нам обоим удобнее будет, так? - гыкнул Арнольд.
- Эх, если бы так пристойно, - скривился Галицын.
- Хи-хи, - скабрезно захихикал получивший по физиономии Рок.
- Как дети! - возмутился наконец Асеев, которого по аналогии со
знаменитой рекламой прозвали "дядя Ася". Он отодвинул от себя бумагу,
отбросил ручку. - Время идет. Кто барыге звонить будет? Опять день впустую
пройдет?
- Звонили же. Нету барыги, - обиделся Рок.
- Еще звони. Каждые пять минут звони. Каждую минуту! - Асеев начал
заводиться. - Нет этого барыги, звони другому. А то без сладкого останешься,
урод!
При словах "останешься без сладкого" рука Рока потянулась в направлении
телефона.
- С того телефона, - заорал Асеев, который всякий раз после того, как Рок
касался его телефонной трубки, протирал ее спиртом.
Остаться без сладкого - кара для Рока страшная. В переводе с
конспиративного на общеупотребительный - это значит остаться без наркоты.
Рока мы зацепили на улице три недели назад с двумя "чеками" - то есть с
распакованными в фольгу дозами в размере одной десятой грамма героина. Он
чуть не умер на месте. Не столько от страха попасть за решетку, сколько от
травмирующего зрелища - его "чеки" исчезали в конверте, опечатывались
печатью. Тогда он и согласился работать на самый лучший в мире отдел по
борьбе с наркотиками - на аш отдел. Он сдал нам одного мелкого торговца
наркотиками - по-простому барыгу. Потом сдал притон, где должна была быть
партия "белого". Там мы позавчера и нашли "жмуриков".
Работал Рок добросовестно, с энтузиазмом - исключительно за идею. А идея
у него была одна - влить в вену раствор героина.
Появлялся он у нас раз в два-три дня. И успел прожужжать все уши о том,
как вместе с нами он выведет на чистую воду всю мафию в городе. Трепался он
без остановки, расписывал теневую жизнь города, обещал сдать торговцев
оружием, живым товаром, членов Малютинской группировки. Голова от его
трескотни начинала болеть уже через десять минут. И разобраться, где он
врет, а где говорит правду, было проблематично даже таким тертым волкам, как
мы.
Сейчас Рок обзванивал знакомых барыг и договаривался закупить несколько
"чеков". ОБНОН не должен простаивать. Конвейер не должен замирать. Ни дня
без задержания! А как задерживать, если такие, как Рок, не подсобят?
- Никто не отвечает, - растерянно развел руками Рок, когда обещанный
барыга опять не подошел к аппарату. Жалко. У нас на него были планы. Мы
хотели дать ему возможность переночевать в изоляторе.
- А в лоб? Уже по-настоящему, - осведомился деловито Асеев.
Рок уже понял, что за дядей Асей не заржавеет. Потому как майор Асеев
сильно не любит Рока в частности. И наркоманов в целом.
- Я еще одной барыге позвоню, - суетливо затараторил Рок. - Она прям с
хаты на Мичуринской торгует.
- Кто такая? - спросил я.
- Ворона... Ну, Воронова.
- Настя? - прищелкнул я пальцами.
- Ага.
- Это та стервь, которая у нас в прошлом году с крючка сорвалась? -
спросил Арнольд.
- Она самая, - не мог не согласиться я. - Звони, Рок.
Неплохо бы нам ее прищучить.
Вдруг раздался такой громкий шлепок, что Галицын, углубившийся в газету
"Совершенно секретно", чуть не подпрыгнул на месте. Нет, никто не дал Року
по физиономии.
Он сам себе влепил по лбу.
- Вспомнил! - завопил он. - Ворона и Бацилла, ну, тот, который на хате на
Приморской вместе с другими дуба дал, кажется, от одного "банкира" товар
имели.
- Что? - уставился на Рока Асеев. - Это тот порченый героин?
- Ну да.
- Так чего ты молчал, урод?! - Асеев хлопнул ладонью по столу. - Работай.
Рок закивал и начал торопливо накручивать диск телефона.
- Ворона, - воскликнул он, когда на том конце провода подняли трубку. -
Это я... Как кто? Рок. Мне два "чека" надо. И быстрее! Чего быстрее? Дохну,
понимаешь! Давай у метро... Когда?.. Ладно. Все, заметано...
Он повесил трубку и торжествующе произнес:
- Все, условился с ней. У кинотеатра "Комета". В четверть пятого.
- Через четыре часа сорок минут, - подсчитал Асеев, посмотрев на часы. -
Как оформлять будем?
- Оперативным экспериментом, - сказал я. - Арнольд, пиши постановление.
- А чего всегда Арнольд? - возопил он.
- Жизнь у тебя такая...
За суетой, бумажной волокитой клонился к закату рабочий день. Начальник
отдела подполковник Романов сегодня в прокуратуре на заслушивании, так что к
начальнику криминальной милиции меня дергали вместо него несколько раз. Да
еще пришлось готовить и подписывать документы для мероприятий по Вороновой.
В общем, за суетой подошло время, когда Асеев заявил:
- Кстати, нам до стрелки сорок минут осталось.
- Я успею еще в столовую сбегать, - заявил Арнольд.
- Я тебе сбегаю, - пресек я это побуждение. - Опять из-за твоего брюха
ненасытного опоздаем на стрелку, как в прошлый раз.
- Из-за меня в прошлый раз опоздали, да? - возмутился Арнольд.
- Из-за вашего раздолбайства. По машинам, - приказал я командным тоном. -
Князь и Асеев - берете рации и папку с документами и бланками. Арнольд,
ствол не забудь.
- Ворону стрелять? - хмыкнул Арнольд.
- Мало ли...
Во время мероприятий могут быть любые обороты. Месяц назад ребята из
ОБНОН Центрального района пасли мелкого барыгу, ждали в машине, тут из
подъезда выскочили трое гавриков и вдарили по ним с двух "АКМ". Операм
повезло - успели выскочить и открыть ответный огонь. Одного бандюка завалили
насмерть. Одного ранили. Но и сами пуль немножко понахватали. Опер чуть не
скончался в реанимации. Глупая история - оказалось, бандиты из
располагавшегося в подъезде офиса их с кем-то перепутали.
- Ладно, - Арнольд полез в сейф и вытащил пистолет. Вытер его о рубашку
Рока и засунул в поясную сумку. Летом, когда в пиджаке жарко, поясные сумки
отлично заменяют подмышечные кабуры.
- По коням, братва, - я встал.
- Хотя бы пирожков с капустой возьму, - просительно посмотрел на меня
Арнольд. Так трогательно смотрят собаки, выпрашивающие колбаски.
- И на нашу долю тоже, - смилостивился я. Мы спустились по прохладной
лестнице, прошли мимо плексиглазового щита, за которым прятался дежурный по
управлению. Арнольд отделился от нашей компании еще на втором этаже и
ринулся в сторону буфета.
- Жара, - сказал Галицын.
- Тебе все, что выше двадцати пяти, - жара, - неодобрительно произнес
Асеев.
- Ненавижу жару. На Кавказе, помню, тогда асфальт плавился, - взор Князя
на миг затуманился воспоминаниями.
Галицын ненавидит жару, Кавказ и кавказцев. Это его жизненное кредо. И он
имел для него основания.
Я кивнул Року на свой "жигуль".
- Давай на заднее сиденье.
- А конфеты будут? - жалостливо спросил Рок.
- А это как сработаем.
- А сейчас нельзя? - заныл он.
- Нельзя.
Рок судорожно вздохнул.
- Ну пожалуйста.
- Заткнись, - рявкнул Асеев, усаживаясь на переднее сиденье.
- Ладно, ладно, - испуганно взмахнул руками Рок. Задумался. - Когда вы
меня в агенты возьмете?
- Как будешь работать, - многозначительно заметил я. Устроиться к нам в
платные агенты - это у Рока навязчивая идея.
- Я же все знаю. Стволы знаю где хранятся, - загундосил он.
- Уже неделю слышим, - лениво произнес я.
- И про воров, кто "крышу" барыгам держит. Я все знаю... Возьмите, а?
- Посмотрим, - пообещал я, заводя машину и выруливая со стоянки перед
управлением.
Началась привычная театральная миниатюра под названием "Ожидание
Арнольда".
- Ну не раздолбай? - Я посмотрел на часы. - Куда он делся, спрашивается?
Опоздаем же.
- Жрать горазд, - покачал головой Асеев. \
- И пить. Наверняка пиво в буфете глушит... Вон он, - кивнул я.
Арнольд беззаботно вырулил из подъезда. Под мышкой У него был объемистый
целлофановый пакет с пирожками. И проглядывало что-то, напоминавшее бутылки
с пивом.
- Быстрее, чудик! - крикнул Асеев.
Арнольд прибавил ход. Подошел к машине Князя Галицына.
- Второй, ответь Первому, - произнес Асеев в микрофон "Мотороллы".
- Второй на связи, - послышался голос Галицына.
- Давай за нами.
Я выехал на проезжую часть перед автобусом. И в зеркало заднего вида
увидел, как за нами пристроился зеленый "Форд" Галицына.
Весь закон построен так, что сбыт наркотиков доказать чрезвычайно трудно.
То ли специально такие законы пишут, то ли просто люди не понимают что
творят, но факт остается фактом. Однако нет таких трудностей, которые
непреодолимы для русской милиции. За последние годы научились мы работать со
сбытчиками, доказывать факт сбыта, привлекать барыг к уголовной
ответственности. Есть способы. Было бы желание работать, притом не всегда
чистыми руками.
С Вороной способ работы избрали простой. Рок пишет заяву - мол, ему,
честному гражданину, стало известно, что гражданка Воронова торгует
наркотическим веществом героин. Дальше выносится постановление о
производстве оперативного эксперимента. Добропорядочному гражданину выдаются
купюры с записанными номерами или просто меченные порошком, который светится
в ультрафиолетовых лучах. Меченые, конечно, лучше, да только возиться с
порошком лень. Дальше Рок идет на встречу, приобретает героин, тут как черти
из табакерки появляется толпа народа - оперативники, понятые. Покупатель
добровольно выдает приобретенный героин. Из кармана у барыги извлекается
меченая купюра. Да еще под ультрафиолетовым облучателем пальчики и деньги
светятся. Дальше народный суд, а сроки по этой статье серьезные. Сбыт
доказан. Так бы все было и на этот раз. Но...
- Не знаю, где она, - развел руками Рок, приблизившись к моей машине.
- Она часто опаздывает? - спросил Асеев.
- Обычно вовремя приходит.
- И почему не пришла? - Асеев хмуро оглядел Рока многообещающим взором
палача, прикидывающего, взять ли халтурку на дом.
- Не пришла.
- Вот тебе жетон, - я извлек из кармана жетон. - Иди и звони. Чтобы
Ворона была здесь.
- Но...
- Ты посмотри, сколько народу сдернул с места. Сколько бензина нажгли.
Нам нужно сегодня взять Ворону. Чего непонятно?
- Все понял, - вздохнул Рок и направился в сторону телефонной будки.
Наша машина выставилась метрах в ста от стекляшки метро, на площадке за
трансформаторной будкой. Справа от нас магазин "Фарфор". А за нами за
зеленью деревьев виден бетонный куб кинотеатра "Комета" - ныне злачное
место. Сколько себя помню, всегда там собиралась шпана этого микрорайона.
Здесь они выясняли отношения - кто главнее, знакомились с девчонками,
выворачивали друг у друга карманы. Ныне в кинотеатре по ночам действует
дискотека "Пилот" и наркотиков там - просто обожраться. А во дворе за
кинотеатром в шестнадцатиэтажном доме живет Ворона. Около этого дома мы ее
задерживали с наркотиками. Тогда она от нас откупилась, сдав барыгу с пятью
граммами героина. И ушла на дно, решив, что с нами дружить не обязательно.
Значит, теперь сама стала "банковать" - героиновую точку открыла.
- Почему Ворона не пришла? - зевнув, произнес я, глядя, как Рок, пинком
спровадив от телефона-автомата щупленького пацана, сам занял его место и
начал накручивать диск.
- А, с этим болваном связываться, - Асеев махнул рукой и устроился
поудобнее на сиденье, прикрыл глаза, один приоткрыл, как затаившийся
крокодил. Он никогда не расслаблялся, все сек и видел.
- Все-таки палку он нам сделал, - сказал я. - И притон сдал.
- Он же полностью отмороженный, - недовольно произнес Асеев. - Мы с ним
еще нахлебаемся.
- Он что, к тебе в родственники набивается? Где ты в этой среде
информатора вменяемого найдешь?
- Да уж...
Зашуршала рация. И послышался голос Арнольда:
- Терентий, ну что у нас там с клиентом?
Я нажал на кнопку;.
- Второй, для кого правила ведения радиопереговоров написаны? Тебе
сколько повторять?
- Ладно, не злобись.
В эфире запрещено употреблять имена, фамилии. А можно в эфире употреблять
только позывные.
- Пока задержка, - проинформировал я. - Сидите ждите. Понял?
- Понял.
- Отбой, - я положил рацию между сиденьями, чтобы не бросалась в глаза
случайным прохожим.
Рок с размаху шлепнул трубкой об аппарат и направился к нам.
- Дозвонился? - угрожающе осведомился Асеев, искоса глядя на застывшего в
угодливой позе у машины Рока.
- Не берет трубку! - завопил он. - Сука она! Ох, сука. Брать ее надо. И
мордой об стену. Она барыг много знает. Она все скажет. Я знаю, как мы на
нее надавим. Надо...
- Заглохни, - прикрикнул я. - Куда она могла деться?
- Ну я не знаю.
- А мы засветиться никак не могли? - спросил Асеев.
- Маловероятно, - сказал я.
- Может, она кого-то подослала обстановку прощупать? И нас с Роком
засекли.
- Вряд ли. Она же дура обычная. Ей не до конспирации, - отмахнулся я. -
Ждем еще пятнадцать минут, а потом снимаемся.
Через пятнадцать минут, естественно, никто не появился.
- В машину, - приказал я Року.
Тот виновато, как сожравший хозяйскую сметану кот, бочком пролез на
заднее сиденье и заработал испепеляющий взор Асеева.
- Раздавить бы тебя, мокрица, - произнес майор. Рок съежился. Асеева он
боится чем дальше, тем больше. Впрочем, не он один. Дядя Ася, как удав -
умеет вызывать страх и парализовывать волю. Оно и неудивительно, учитывая
его боевую биографию.
- Говорит Первый. Все. Снимаемся. На базу, - сказал я в рацию.
- Второй понял.
Я тронул машину. Выехал из-за трансформаторной будки. И прикрикнул на
Рока:
- Пригнись. А то еще кто увидит тебя в нашей тачке. Рок калачиком
съежился на заднем сиденье. Да так и не встал, пока машина не остановилась у
управления. Рок просто заснул. Я растолкал его, и мы поднялись в кабинет.
- Ну, что делать будем? - оглядел я своих подчиненных.
- Кто как хочет, - заявил Галицын, - а я домой. У меня сегодня теща в
гостях. Жена сожрет, если меня хотя бы к полвосьмому не будет.
- Во-во. И у меня... - начал Арнольд.
- Что, тоже теща? - угрожающе спросил я.
- Да нет. Свиданка у меня. С Катькой... - Он вдруг задумался. - Или с
Анютой. С кем же? Ох, пить надо меньше. Я уже грамм семьсот опрокинул
позавчера, когда с кем-то из них договаривался. Так Анюта или Катька, а?
Он вытащил записную книжку и начал перелистывать.
- Э, вы чего разошлись-то? - осведомился я. - Нам сегодня задержание надо
сделать, кровь из носа. Иначе шеф устроит и тещу, и блины.
- Терентий, ну я же договорился, - взгляд у Арнольда стал еще более
трогательным. - Але, - прокричал он в трубку. - Анютик. Как я? Высох весь. О
встрече мечтаю. О сегодняшней... Да... Да... Конечно...
Он повесил трубку.
- В точку попал. Все-таки Анюта. Так что... - Он развел руками.
- Дезертиры поганые, - поморщился я и прикрикнул на Рока:
- Чего застыл, как статуя? Звони!
- Вороне? - осведомился Рок.
- Вороне! Лисице! Хоть кому. Но чтобы сбыт у нас сегодня был.
Рок сел названивать барыгам. Арнольд набирал номер на соседнем телефоне.
- Наташа, это я, - Арнольд на сей раз звонил жене. - Я сегодня не приеду.
У нас - мероприятия... Партия героина должна прийти из Таджикистана. Нас
всех зарядили. Так что сегодня не жди. Целую, родная моя... Все, - он бухнул
трубку.
- Во враль, - осуждающе покачал я головой.
- Почему? - искренне удивился Арнольд. - Я ей же честно сказал, что
сегодня не буду... Все, пока. Мне еще в магазин.
В результате остались мы втроем - я, Асеев и Рок. У дяди Аси черта - он
работает, как трактор, стоит лишь завести, без оглядки на тещу и тестя, на
жен и любовниц. У него есть некая целеустремленность, как в старину у
рыцарей из Ордена Тамплиеров.
- Лысый, "герыч" нужен, - тем временем увещевал по телефону Рок. - Как
это нет? А чем же сам ширяешься?.. Ничем? Врешь, урюк! Мне хотя бы чек...
Завтра? Мне сегодня надо!.. Урюк ты. Пока...
Следующий звонок:
- Пряник, мне "герыч" нужен... Тоже нет? Ах ты...
Рок выходил из себя. Он чуть не плакал. Ему нужно было уколоться, а
колоться нечем. Надо было заработать. Он снова схватил телефон и дрожащим
пальцем настучал номер.
- Кому сейчас? - спросил я.
- Опять Вороне, - Рок шмыгнул носом. И вдруг заорал, прижав микрофон
ладонью:
- Взяла, сволочь!
Я перегнулся через стол и нажал на кнопку громкоговорителя.
- Ворона, ты? - заорал Рок.
- Нет, - огласил кабинет женский голос.
- А это кто? - требовательным прокурорским тоном осведомился Рок.
- Оксана! - на том конце провода визжали.
- А чего орешь-то? Чего орешь, дура? Это Рок, понятно? Рок, говорю!
- И чего?! , - Ворону давай!
- Нет ее! - истерично завопили на том конце провода.
- А где она?
- Умерла!
- Шутим, - угрожающе произнес Рок.
- Я говорю - умерла! Почти умерла! Вон валяется! Дохнет!
- Ух ты, а "герыч"? - заволновался Рок. - Она мне должна была!
- Она умирает, понимаешь, козел?
- За козла ответишь... "Скорую" ей вызывай.
- Они ее не берут, - Оксана зарыдала. Явственно слышалось шмыганье носом.
- Она умрет!
- Э, пусть скажет, где "гера", и потом откидывается.
- Ты чего? - прошептал я. - Скажи, что сейчас приедешь.
- Сейчас приеду, - пообещал Рок. - Откачаем Ворону. Не трясись, коза, все
будет путем...
Мы с Асеевым остановились на лестнице между пятым и шестым этажами. А Рок
поднялся на шестой и начал названивать без остановки в квартиру.
- Открывай, коза, серый волк пришел! - заорал он. Дверь медленно, со
скрипом отворилась, будто открывавший ее был на последнем издыхании.
- Ну, че тут? - Рок ворвался в квартиру. Дверь прикрыли.
- Пошли, - кивнул я.
Мы по стеночке подобрались к девятнадцатой квартире.
Номерок был 61 - но не верь глазам своим. Просто "19" приколотили вверх
ногами. Обитатели этой квартиры внимания на подобные мелочи сроду не
обращали.
- Э, Ворона, вставай! - послышалось из-за двери. - Действительно хреново
ей... Откачивать надо.
- У-у, - послышался вой скорее всего Оксаны, приятельницы хозяйки.
Видимо, Воронова орать уже не могла.
- Откачаем... "Геру" давай, что Ворона обещала.
- Я не знаю где, - с вызовом, в котором легко читалась ложь, воскликнула
Оксана.
- Все ты знаешь, овца! Все знаешь. Ну...
В квартире чем-то зашелестели, что-то ухнуло - будто мешок с потолка
рухнул.
- На, - воскликнула Оксана. - Больше нет.
А нам больше и не надо. Сбытом считается и просто передача наркотика. Так
что Оксану можно уже упекать. Я распахнул дверь и приветливо произнес:
- Привет, ласточка. Руки вверх. Отдел по наркотикам.
- У-у-й-а! - послышался утробный вой из глубины самого существа
коренастой, белобрысой, прыщавой девахи. Она приткнулась спиной к стене,
будто желая вдавиться в нее или в крайнем случае размазаться по ней.
- Да не надрывайся, - Асеев встряхнул Оксану. - Где Ворона?
- Та-ам, - она ткнула в сторону комнаты.
Ворона - гражданка Воронова Анастасия Даниловна - с момента прошлой
встречи прилично изменилась. Была такая розовощекая пышечка. А теперь стала
синещекой, и уже не пышечка. И кто ей даст восемнадцать лет?
Она лежала на диване и хрипела.
Асеев нагнулся над ней и осведомился:
- Перебрала?
- Ага, - закивала Оксана, размазывая ладонями по лицу струящиеся ручьями
из глаз слезы.
- Героин?
- Ага.
- Ты какого черта врача не вызвала? - спросил я.
- Вызвала-а, - взвыла Оксана.
- И что?
- Бригада приехала-а... Настю осмотрели-и... Сто баксов запросили-и...
- И? - Где я им сто баксов возьму? - Ты так и сказала?
- Ага.
- А врачи?
- Обернулись и молча ушли.
- Помирать оставили?
- Ага-а.
- А клятва Гипократа? - спросил я.
- Чья клятва? - недоуменно посмотрела на меня Оксана, решив, что это
какой-то модный прикол, которого она не знает.
- Тот же героин, что и с притона на Приморской? - обернулся Асеев ко мне.
- Черт знает, - пожал я плечами. - По-моему, просто передозировка. Когда
она укололась? - спросил я Оксану.
- Как этот, - она кивнула на Рока, - позвонил. Она укололась. И отлетела.
- А ты не кололась?
- Нет. Я с утра уже ширнулась. Только сидела, воду хлебала. А Настя
кольнулась, и я вижу - кончается.
- А чего трубку не брала? - осведомился Асеев.
- Телефон выключила.
- Почему?
- Звонков боялась.
- С чего это?
- Не знаю, - недоуменно протянула Оксана. Я присел рядом с Вороной. Веки
ее подрагивали. Она хрипела. Я открыл папку, в которой имелся небольшой
комплект лекарств на подобные случаи. Бывало, приходилось уже откачивать
людей в таких ситуациях. Я вколол болезной содержимое одноразового шприца.
Ох, наркоши, колятся ржавыми иглами, хватая гепатит и иммунодефицит. Пусть
хоть от милиции культуру медицинского обслуживания увидят. Но все равно в
больницу надо.
- Звони в "Скорую", - протянул я трубку.
- Не хочу! - взвизгнула Оксана. - Я боюсь.
- И их боишься?
- Всех боюсь! Боюсь! - заорала Оксана. Получила подзатыльник от Асеева и
тут же пришла в себя.
- Звони, - велел я. Она набрала "03".
- "Скорая". У меня подруга умирает! Да сделайте что-то!
"Скорая" приехала через пятнадцать минут. Я стоял на лестничной площадке
повыше и смотрел, как "синие халаты" - женщина лет тридцати, медсестра с
чемоданами - прошествовали в квартиру. У подъезда застыла машина с красным
крестом.
Мы снова по стеночке подобрались к квартире. Оставалось только приложить
ухо к двери и слышать весь спектакль.
- Лекарства дорогие, сто долларов стоят, - слышался женский голос.
Да, похоже, такса у них одна у всех.
- Но нет денег! - это голос Оксаны.
- На нет и суда нет, - спокойный, уверенный голос женщины-врача.
Шаги приближаются к входной двери.
- Ладно! - кричит Оксана. - Я найду деньги.
- Так ищите.
- Вот... Последние...
Оксана врет. Это не ее последние деньги. Это мои последние деньги.
- Ладно, - меняет гнев на милость врач. "Скорая" начинает заниматься тем,
чем и должна. Вороне вкатывают лекарства. Приводят в себя.
- Будем госпитализировать? - спрашивает врач.
- Ни в коем случае! - кричит Оксана.
- Как хотите.
Дверь открылась. Появилась врач. Я всплеснул руками и, искренне
улыбнувшись, произнес:
- Ох, какие лица.
Звать ее Эмма, работает она на третьей подстанции. Мы с ней сталкивались,
когда сажали Клистера - широко известного в наркоманском мире врача
"Скорой". Те наркоманы, кому сильно хотелось обдолбаться, не выходя из
берлоги, звонили по "03" и требовали прислать двадцать девятую машину. На
вызов и приезжала передвижная наркотическая лавка. И сам лавочник - Клистер.
У него всегда был широкий выбор наркотических веществ и сильнодействующих
препаратов - тут тебе и тазепам, и эфедрин, и морфин, и даже героин. С этим
джентльменским набором мы его взяли. А потом в шкафчике для его личных вещей
на подстанции нашли немерено "дури". Эмма тогда работала с ним в одну смену
на другой машине. Мы ее допрашивали в качестве свидетеля. Лицо мое она,
похоже, хорошо запомнила. Потому что побледнела и стала такой, будто ее
обработали отбеливателем "Ас".
- Эмма, я вас люблю. Я забыл это сказать вам в прошлый раз, - еще шире
улыбнулся я.
- Что? Кто вы такие? - начала она валять дурака, пытаясь прорваться из
квартиры, но габариты у меня достаточные, чтобы закупорить проход не хуже,
чем пробка закупоривает горлышко бутылки от шампанского.
- Не узнали? А я мечтал об этой встрече... Кстати, мои сто баксов не жгут
ваш синий халат?
- Что? - воскликнула она.
- Милиция, Эмма Владимировна. ОБНОН, - я обернулся и потребовал:
- Понятые.
Асеев приволок снизу двух опойного вида мужиков.
- Наркоманы? - спросил алкаш, окидывая взором квартиру.
- Они, - кивнул я.
- И чего не живется? - поцокал языком алкаш. - Пили бы, как все люди...
Дальше начинается изничтожение противника - правда, только моральное.
Эмма качает права. Требует отпустить, поскольку вся линия окажется
неприкрытой, и сердечники с травмированными умрут без ее помощи.
- С такими врачами они быстрее умрут, - заверил я ее. - Чего вкололи
девушке?
- Обычное успокаивающее, - Эмма продемонстрировала ампулу.
- Действительно, - пришлось мне согласиться. - А сто баксов за что?
- Какие сто баксов? - искренне возмутилась врач.
- С переписанными нами номерами.
- Глупости.
- Да? Оксана! - крикнул я и взял у девушки диктофон, на который был
записан разговор. - А это что?
Квартиру огласил записанный на ленту голос торговавшейся Эммы. Это -
нокаут. Женщина плачет. В таком состоянии ее и тащим в местное отделение.
- Вы же готовы были оставить погибать человека, - вздохнул я, когда она
сидела напротив меня в отделении.
- А они люди? - вдруг с яростью восклицает Эмма.
- Вопрос дискуссионный, - кивнул я. - Но не странно, что менты откачивают
больного, тогда как врач оставляет его умирать?
- Откачали? - зло воскликнула она. - Надолго? Она все равно скоро умрет.
Они долго не живут.
- Правильно, - кивнул я. - Убить, чтобы не мучалась. Вам надо с собой
цианистый калий в комплекте возить.
- И возила бы, - с вызовом бросила Эмма. Пока идет оформление материалов
- близится ночь. Ничего. Не впервой возвращаться, когда на черном небе
светит серебряная луна и волки в кустах на нее воют...
Под колесами уплывало шоссе. Я резко обгонял редкие машины. Ночь -
простор. Ни пробок, ни автобусов, ничего.
- Черта с два тут дело будет, - сказал Асеев, потягиваясь.
- Да, - согласился я. - Местные или в возбуждении уголовного дела
откажут, или прекратят его.
- Что ты им вменишь? Вкололи лекарство из аптечки. Сто долларов взяли ни
за что? Мошенничество можно притянуть за уши. Но маловероятно.
- А что с Оксаной и Вороной делать? - спросил я.
- Думаю, давать материалам ход нет смысла. Лучше на крючок посадим. Рок
же говорил, что она может знать, где покойный Бацилла брал порченый героин.
- Кстати, не от этого ли героина Ворона чуть не скончалась?
- Это вряд ли, - покачал головой Асеев. - Там симптомы были другие. Тут
обычная передоза.
- Надо ковать железо, пока горячо. Давай к Вороне, - предложил я.
- Час ночи.
- Детское время. Ворона, наверное, уже очухалась. Дверь открыла Оксана.
Она посмотрела на нас, как на привидения.
- Чего, спать собралась? - спросил я.
- Ой, - всхлипнула она.
- Не ойкай. Котомку лучше собирай, - Асеев бесцеремонно втолкнул ее в
большую комнату и бросил на продавленное кресло. На диване лицом вверх
лежала Ворона. - За героин.
- Но я же...
- Передала героин Року. Это сбыт. Тюрьма.
- Но?
- Что, неохота в тюрьму?
- Неохота-а, - заныла она.
- Помочь тебе? Тогда платить надо.
- У меня нет денег.
- Какие деньги, - встряхнул ее за шею Асеев. - Ты и Ворона нам по гроб
жизни обязаны. Теперь будете делать, что мы говорим.
- Стучать, что ли?
- Откуда такие слова? Работать на нас... Я наклонился над Вороной. Ее
трясло. Она уже очухалась и смотрела в потолок, не обращая внимания ни на
что.
- Это Стрельцов, - сказал я. - Помнишь?
Она скосила на меня глаз и жестянно произнесла:
- Помню.
- Ты где "геру" брала?
- У Бациллы.
- Бацилла откланялся. Нет его больше на этом свете.
- Я знаю.
- Как же ты без Бациллы? Загнешься же без героина.
- Найду, - прошептала уверенно она.
- Вместе искать будем...
Только начни распускаться, только дай слабину - пойдет-поедет. Пусть лег
я в три ночи, но в полседьмого, как только начал звонить будильник, через
силу разлепил глаза, напрягся и вскочил с кровати. Потом - гимнастика,
полуторапудовые гири, душ. Все как всегда. Нужно быть в форме.
Позавтракал я плотно. Это принцип - всегда брать что дают. Обеда, а то и
ужина на нашей работе может не быть.
Пока я завтракал, началась ежедневная битва. Арина пыталась поднять наших
чад, пятилетних близняшек Вовку и Аленку. С Вовкой договориться еще можно.
Он все-таки мужчина. А Аленка начала привычно скандалить:
- Не хочу-у в садик.
- А куда же ты хочешь? - спросила Арина.
- Хочу к папке на работу-у!
- Что за новости? - удивилась Арина.
- А я тоже хочу ночью приходи-ить! Хочу-у!
Вот это да... Как всегда, по утрам время летит быстрее, чем хочется.
Арина возится с детьми, одевает, кормит, а стрелки уже подползают к
критическое точке, за которой - опоздание на работу.
Все, с грехом пополам собрались, уселись в мою видавшую виды зеленую, как
БТР, "шестерку". Я тронул машину с места.
- Насчет зарплаты у вас ничего? - больше для приличия, чем из интереса
спросил я.
- Обещали аванс за позапрошлый месяц, - вздохнула Арина. - Аж рублей
двести.
- Серьезные деньги.
Моя жена - старший научный сотрудник в умирающем оборонном НИИ. В
последние годы она привыкла работать не за деньги, а за идею. Это у нас
семейное - высокая идейность, потому что чаевые, которые мне платят, тоже
зарплатой не назовешь.
Я завез детей в детсад, забросил на работу Арину.
- Детей ты сегодня забери, - сказал я. - Неизвестно, когда приеду.
- Конечно, заберу, - вздохнула она, поцеловала меня. Стройная, красивая,
любимая. И очень терпеливая...
Начало рабочего дня. Шум-гам, смех, гогот, шуточки-прибауточки. Палата
номер шесть. У Арнольда один разговор - как он вчера нажрался, что не
помнит, было ли у него что-то с Таней... Или с Валькой... Нет, все-таки с
Анютой...
Галицын притащил пару новых анекдотов. Димон Куравлев - младший опер,
прикомандированный к нашему отделу, - что-то стонет о женской неверности -
его кинула очередная его пассия, когда дело еще и до постели не дошло. Асеев
смотрит на всех осуждающе.
По мою правую руку зазвонил телефон. Я поднял трубку и услышал скрипучий,
как несмазанное колесо, голос:
- Але, это кто?
- Майор Стрельцов.
- Это начальник Арнольда Крюкова?
- Да.
- Я Турусова Анна Леонидовна. Мне сказали, что начальник отдела Романов
не давал разрешения убивать Ольгу. А Крюков все равно убил. Без разрешения!
А это ведь превышение власти.
- Да что вы?
- Именно.
- Разберемся, - пообещал я.
- Когда?
- Вот сейчас и начнем...
Я бросил трубку и кинул Арнольду.
- Бабка Турусова звонила. Говорит, Романов не разрешал тебе убивать
Ольгу.
- Ну не разрешал, - кивнул Арнольд. - Но очень хотелось.
Бабка Турусова - стукачка с еще энкавэдэшным стажем. Всю жизнь на всех
стучала, требовала принять меры, вынюхивала и дотянула таким образом до
семидесяти трех годков. Ее внучка Одьга - наркоманка конченая, тоже пошла по
стопам предков и исправно барабанила Арнольду на своих товарищей по игле.
Потом стала прикрываться оперативником перед наркоманской швалью в своих
неблаговидных делишках - мол, у меня менты подвязаны, всех по кочкам
размотаю. А бабка Турусова постоянно названивала Арнольду и требовала:
- Сделай что-то с Ольгой, чтобы не кололась. Уговори ее.
Пожелание благое, но, мягко говоря, нереальное. Не рожден еще оратор,
который уговорит наркомана не колоться. А Ольга чем дальше, тем больше
отлетала в иные реалии. Однажды она сожрала сто таблеток димедрола и едва не
улетела насовсем. Потом все-таки померла, просидев из своих тридцати годков
десяток на наркотиках - еще долго протянула.
Перед этим Арнольд с Асеевым вдвоем взяли притон, где было шестнадцать
отмороженных наркошей. Один из них, приятель Ольги, затаил на Арнольда злобу
и, как только додумался, нашептал старухе Турусовой:
- Это Арнольд в притоне твою внучку порчеными наркотиками обкормил. Убил
ее.
С того времени бабка разослала двадцать заявлений и штук тридцать жалоб в
ФСБ, Прокуратуру, МВД и Комитет по правам человека о зверствах старшего
оперуполномоченного Арнольда Крюкова. И она все писала и писала, обивала
пороги и останавливаться не собиралась. Образованная, на психичку не похожа,
на груди какие-то медали - типа "За трудовую доблесть" и "За взятие Москвы",
первое впечатление она производила вполне пристойное. И по такому маразму
приходилось отписываться и ФСБ, и Прокуратуре, и, естественно, нам.
Опять звонок:
- Вам звонит представитель матерей с Элеваторного проезда, - послышался
строгий голос.
- А с вами говорит представитель оперативников с улицы Папанина, -
поддакнул я.
- Поищите лучший объект для иронии. Мы, матери, возмущены тем, что наших
детей травит наркотиками гражданка из шестнадцатого дома. Они к ней в
очередь выстраиваются. И гибнут... Где милиция?
- Да, а где?
- Из отделения приезжали, забрали ее. И выпустили. Она говорила - за две
тысячи долларов.
Что ж, такое возможно. Ментов продажных и без тормозов на территории
немерено.
- Прямо на улице и торгует? - спросил я.
- Да.
- Как представитель матерей - какую-нибудь квартиру для наблюдения
подыщите. Мы ее хлопнем...
- Убьете, - ужасается дама.
Тьфу, с этим нашим жаргоном.
- Да нет, просто арестуем, - успокоил я представительницу матерей.
- Квартиру, да? - Ее энтузиазм тает. - Мы подумаем. До свидания.
- И не затягивайте, - прошу я.
Девять против десяти, что ее больше не услышу. Таких вот общественных
прокуроров, что-то от нас строго требующих, гораздо больше, чем помощников.
А оперов вообще - раз-два, и обчелся. И на каждого - по дивизии барыг. За
всеми не угонишься...
Не успел положить трубку, снова звонок. Мой телефон - контактный.
Названивают все кому не лень.
- Приезжайте, у меня сын обкололся наркотиками и бегает за нами с
топором! - слышится истошный женский визг.
- Так звоните в патруль быстрее! - не выдерживаю я. Наркоман обкололся,
обкурился, упал мордой вниз - и все звонят нам.
Очередной звонок.
- Терентий, ты? - услышал я знакомый голос.
- Нет, не я... Ты куда пропал, чудик?
- Бегал, высунув язык.
- Встречаемся?
- Да. Есть новости по главной проблеме.
- Где встреча?
- Через часик на третьей точке. Годится?
- Давай минут через сорок, - сказал я.
- Хорошо.
Я положил трубку. Посмотрел на часы. Галдеж в кабинете продолжался.
Арнольд рассказывал очередную байку. Опять зазвонил телефон - утром все как
с цепи сорвались.
- Князь, возьми, - кивнул я. - Меня нет. Я уехал.
- Куда? - спросил Асеев.
- На встречу.
Встреча с лицом, конфиденциально сотрудничающим с органами внутренних дел
на возмездной контрактной основе - так называется агент по-научному.
Контрактная возмездная основа. Те копейки, которые мы им платим, могут
заинтересовать только обнищавшего пенсионера, которому пенсию не платят уже
полгода. У Волоха же новый "БМВ", недавно квартиру трехкомнатную купил, так
что ему мои подачки оскорбительны. Дружба наша основана на другом. На том,
что я, еще когда был старшим опером в убойном отделе, жизнь ему спас. И
живет он, пока мы не распространяем сведения конфиденциального характера. Он
это знает. И глядя в его честные глаза, я иногда думаю - а не разорится ли
он на дешевенького киллера и не решит ли проблему модным в коммерческих
кругах методом - уничтожением кредитора. Но нет. Не посмеет... Мы же друзья.
И друг другу должны помогать. Боремся вместе с гидрой преступности. Только
он еще борется за личное благосостояние, а я - все больше за общественные
устои...
С источниками лучше встречаться подальше от людных мест. Меньше глаз и
ушей, меньше вопросов. Хотя некоторые, подобно Року, и прописываются прямо у
нас в кабинетах, становясь частью интерьера, но с Волохом такое не пройдет.
Он не из тех людей, кто может себе такое позволить.
Он ждал меня за автобусной остановкой у комбината железобетонных изделий.
Место - лучше некуда. Без какого-либо особого дела сюда никто не сунется.
Вон он прогуливается. Обильно татуированный колобок в майке, на шее - златая
цепь, на пальцах-сардельках - массивные кольца. Точно абориген-людоед с
тихоокеанского острова. Вдали за панелевозом стоит его новый любимый "БМВ".
Я резко, круто так, в стиле американских боевиков вильнул и затормозил.
- Садись.
Волох огляделся, кинулся к моей зеленой "шестерке", упал на заднее
сиденье и осведомился настороженно:
- "Хвоста" не было?
- Сбросил еще в центре, - деловито ответил я.
- Тебе все шутки шутить. А мне башкой отвечать. Действительно, ему, члену
славной воровской общины, за встречу с опером могут счет предъявить. Да еще
у Волоха мания преследования. Он обожает всякие шпионские трюки типа -
сбросить "хвост", проверить, не на прослушке ли телефон и нет ли в ванной
микрофона.
- Ну, чего надыбал? - спросил я.
- А. Братва гуляет, - махнул он рукой. - Через неделю тебе барыгу
оружейного, может быть, сдам.
- Из чьих?
- Из гагаринских отморозков. Они вооружаются активно.
- Что по наркоте?
- Наркота сейчас потоком пошла. Героин. Вскоре большое поступление
ожидается.
- Откуда? - напрягся я. - Таджикистан?
- Очень тут все туманно. Может быть.
- Ты знаешь, что порченый героин пошел? Уже несколько человек с жизнью
расстались.
- Слышал, - кивнул Волох, продолжая нервно оглядываться. - Похоже, из
этого нового потока.
- Разузнай подробнее.
- Что могу, делаю, Терентий. Ты же знаешь, - обиделся он, что его
недооценивают. Он как ребенок обидчив.
- Ладно. Что еще?
- Тут такие закрутки. Московские паханы подтвердили, что Малюта в город
на наркоту посажен. С героина бабки он в Москву на общак отстегивает. И зону
должен наркотой и деньгами кормить.
- Значит, вору в законе Малюте дали право барыжничать?
- А, - махнул рукой Волох. - Все с ног на голову встало. Где вор, где
барыга, где бизнесмен, где политик? Кто разберет?
- А не западло ему "белым" торговать?
- Старый вопрос. Какой западло, когда такие бабки? Кроме того, ты Малюту
хорошо знаешь?
- Еще как.
- И что такой падле может западло быть?
- Действительно, - не мог не согласиться я.
- Малюта сейчас бизнес свой раскручивает. И тут у него конкуренты
появились. Главный - таджик.
- Какой таджик?
- Моджахед.
- Абдуламон Муртазов?
- А ты еще серьезных таджиков знаешь? Так что жди, когда эти две змеи
друг в друга зубами вцепятся.
- Н-да, - я цокнул языком. Информация к размышлению была. Правда, что с
ней делать? Увидим.
- Чего у вас на автоответчике в кабинете? - сурово сдвинул брови Романов.
Кабинет у Романова крошечный. На стене за его спиной плакат с гербом
России - двуглавым орлом. Деталь символическая. Наш ОБНОН так и прозвали -
дом Романовых. "Ты откуда?" - спрашивают меня. "Из дома Романовых", -
отвечаю я. И всем все становится ясно.
- А чего? - недоуменно спросил я.
- "Вы позвонили в ОБНОН. А вам это надо?" И это на отдельском
автоответчике. Кто придумал? - Романов нахмурился еще больше. Невысокий,
щуплый, он чем-то походил на артиста Никулина, то есть на горького пьяницу,
хотя тут его внешность не соответствует внутреннему содержанию. Пьет Романов
мало и разборчиво.
- Кто-то придумал, - пожал я плечами.
- Во-во. Из УБНОНа Министерства позвонил полковник. И услышал.
- Досадно.
- Вообще весь кабинет у вас обклеен черт-те чем - какие-то идиотские
плакаты, цитаты. Зачем на стену конверт прилепили "Для взяток"?
- Это ребята в фильме "Улица разбитых фонарей" высмотрели.
- И что это значит?
- А что?
- Из подсознания вырывается? Взяток хочется, да?
- Ну а кому с такой зарплатой не хочется? - снова пожал я плечами.
- Хотите на здоровье. Лишь бы не брали... Терентий, надо порядок в
кабинете наводить. Серьезнее пора становиться. Не школьники уже.
- Верно, - согласился я. - Это не школа. Это - детский сад.
- А, - обреченно махнул рукой Романов. - На. Прилепишь на видном месте.
- Где взял? - спросил я.
- Купил, - улыбнулся Романов. "Перечень выражений, запрещенных в кабинете
начальника:
- Первый раз слышу.
- Звонил - не дозвонился.
- Искал, но не нашел.
- Заходил, но вас не было.
- Это было до меня.
- А я думал...
- А я докладывал.
- Наверное, команда не прошла.
- А мне никто не говорил.
- А почему я?
- Не слышал.
- Не знаю.
- Не передавали.
- Хотел как лучше.
- Я хотел, но не получилось.
- Я хотел доложить, но вас не было.
- Я сказал, а он не сделал.
- Меня в то время не было, кажется, болел (был в отпуске).
Начальник отдела".
Эту штуковину я тут же, согласно приказу, прилепил в нашем кабинете рядом
с "Листком гнева", на котором нарисован взбешенный слон и написано:
"В случае припадка ярости скомкать и швырнуть на пол".
- Это чего за настенная агитация? - заинтересовался Арнольд, слегка
опухший после того, как вчера "карнавалил" - то есть бухал до потери пульса
со следовательшами и операми из Центрального РУВД. Кажется, не было в
милиции тех, с кем бы он не гудел.
- Распоряжение начальника, - многозначительно произнес я.
- Ну вот. А Машу с Уралмаша отодрали, - обиделся Арнольд.
Маша с Уралмаша - это голая девка с плаката "Плей-боя", которую месяц
назад с утра пораньше налепил Арнольд на стену, а через полчаса кабинеты
обходил начальник РУВД - человек старорежимной закалки. Это надо было
видеть. Тогда и изрек начальник классическую фразу, притом явно не его,
говорят, она ходила еще в Советской Армии:
- Что это за блядь?! Отодрать и выбросить! ...Арнольд начал внимательно
изучать новую бумаженцию.
Трах, бах - грохот. В кабинет, открыв головой дверь, влетел Рок и упал на
пол под ноги Арнольду. Тот ткнул его ногой и спросил:
- С верблюда свалился, дегенерат?
- Споткнулся, - агент Рок встал как ни в чем не бывало, отряхнулся. И
торжественно объявил:
- Я всю ночь думал. И решился. Возьмите меня в агенты!
Опять начиналась старая песня о главном.
- Шустрый, - хмыкнул Арнольд. - Электровеником тебе работать с такими
замашками.
- Я же с вами работаю. Барыг сдаю. Я на кон свою репутацию поставил!
- Ах, репутацию, - кивнул Асеев. - Да, в мире воротил крупного бизнеса
репутация - главное.
- На меня уже косятся. А может... - Он шмыгнул носом, потом приосанился.
- Может, меня убьют.
- И тебя наградят, - поддакнул я. - Посмертно. Но Рок иронии не почуял. И
"Бриллиантовую руку", которую я процитировал, он если и смотрел, то давно
забыл. Его голова полна другим - наркоточками, рецептами на колеса, варкой
винта и, главное, ожиданием того мига, когда вгонит в вену наркотик.
- Ну так возьмете? - проскулил Рок.
- Утро вечера мудренее, - заметил я. - Ты только просишь. А кто такую
честь заслуживать будет?
- А чего? Я еще адреса барыг надыбал, - Рок вытащил записную книжку и
начал листать.
Затренькал телефон. Арнольд взял трубку.
- Кто? - спросил он. - А почем?.. Когда?.. Ладно, решим. Перезвони, - он
повесил трубку. И сказал:
- Рок, пока ты нам мозги трешь, тут народ звонит, головы барыг на блюде
принести обещает. Конкуренция, понимаешь.
- И сколько денег на закупку требует? - деловито осведомился Рок.
- Сто баксов, - бросил Арнольд.
- Что?! - истошно завопил Рок. - За сто баксов можно пять точек накрыть!
Я смотрю на Рока с пониманием. Мне где-то даже его жаль, хотя дядя Ася,
например, считает, что жалеть наркомана можно лишь от очень широкой души или
от великой наивности. Року до смерти хочется уколоться. Он еле живой и готов
продать кого угодно. Та доза, которая ему досталась после налета на квартиру
Вороны, давно уже растворилась в крови. Скоро будет ломка. Скоро мир для
Рока станет враждебным и захочется умереть. Говорят, когда ломка у
героинщиков доходит до определенной стадии, у них возникает полное ощущение,
что мясо отслаивается от костей.
- Поехали, - закричал Рок. - Я барыгу знаю. Он мне доверяет. В дом
пустит. Кому не доверяет, тем по дворам скидывает! А меня пустит. Меня все
знают! Рок в авторитете!
- А ты вообще где три дня был? - вдруг, будто только увидев, глянул на
Рока Арнольд. - Ты, дегенерат, обещал еще позавчера отзвониться!
- На вас работал, - гордо выпрямился Рок. - Точки искал. Удочку закинул.
Скоро такой улов будет...
- Ну ты крутой, - с уважением произнес Асеев.
- Пока еще не крутой. Вот оружие подойдет - буду крутым.
- Так звони своему барыге, крутой! - гаркнул Асеев. - Только треск от
тебя идет, как от трансформатора испорченного. А дела нет...
Рок поднял трубку и начал названивать по адресам. На третий звонок ему
откликнулись, и он важно начал вещать:
- Валера, что ты мне трындишь? Чеки чеками, а граммы граммами. Возьму
десять грамм на реализацию... Что, нет? А когда будет?.. Быстрее, Валера.
Быстрее доставай. А то кого получше найду. - Повесив трубку, заявил:
- И здесь облом.
- Рок, ты мне надоел, - Арнольд дал ему подзатыльник.
- Во, - Рок поднял руку. - Знаю хазу, где винт варят, - глаза его
мечтательно закатились. - Хороший винт. Ядреный. Неделю назад им вбахался.
До сих пор отойти не могу.
Он набрал номер.
- Ерики-маморики. И ее нет!
- Ладно, остынь, - сказал я. Рок с облегчением положил трубку и взглядом
преданной дворовой собаки, проспавшей ночного вора, уставился на меня. - Ты
насчет порченого героина узнал?
- Узнал, - кивнул деловито Рок.
- И что узнал?
- От него еще три наркома кони бросили. Два на Старо-грязевской. И один -
в поселке Экскаваторный.
- Ха, - с уважением произнес я. Информация у Рока была точная. Наркоманы
от передозировки, от полной утери здоровья, от изъеденной печени, да
отказывающего сердца, да от излохматившейся в тряпье нервной системы мрут
как мухи каждый день. Но когда у одного за другим морда черная, да пасть
открыта во всю ширь, как у демократа на митинге, да еще причина смерти с
трудом устанавливается - тут уже прослеживается система. Это - порченый
героин. Действительно, таковых за последние дни было три.
- Гнилой героин пошел, - вздохнул Рок. - Барыги нам войну объявили
биологическую.
- Тогда уж химическую, - сказал Асеев. Ему, офицеру-ракетчику, виднее.
- Во-во, - кивнул Рок.
- И откуда он идет? - осведомился я.
- Это у Вороны надо спрашивать было. - Она сказала - Бацилла ей дал. -
Ага... Врет же, стерва, - Рок потер руки. - Почему?
- Потому что из откинувшихся на Старогрязевской был ее хахаль Робертино.
Он через нее "белый" брал. И что вам чутье оперативников подсказывает?
- Ты что, полудурок, нас подкалываешь? - шлеп - Арнольд залепил Року еще
одну затрещину.
- Ну чего он? Скажите ему, - обиженно шмыгнул носом Рок, обращаясь ко
мне.
- Арнольд, побереги руку... Так, думаешь, Ворона нам по ушам ездила?
- Ага, - довольно хмыкнул Рок.
Да, в логике ему не откажешь.
- Молодец, - сказал я. - Продолжай так и дальше. Агентом станешь.
Да, Ворона уже должна прийти в себя полностью. Нечего с ней сопли
развозить. Надо брать ее, змею, за нежное девичье горло.
- Проедусь по городу, - сказал я, поднимаясь.
- А винтовую будем брать? - воскликнул Рок. - Без меня...
Моя зеленая железная кобыла сегодня заводиться отказывалась. Машина
жужжала, тряслась, и мне казалось, что она ехидно хохочет. Надо ее, заразу,
тащить на ремонт. И двигатель тянет в последнее время неважно. И мотор
чихает. Хорошо, когда один из доверенных лиц держит свою мастерскую, и от
этой мастерской ты отваживал братву. - Ну заводись, родная, - воззвал я к
ней. На автобусе я к Вороне не поеду - целый день потерять. Туда можно на
метро или на трех автобусах добираться - одинаково длинно. На машине же
рукой подать. Не заведется - придется Князя с его "Фордом" брать... Хотя
если Рок дозвонится до барыги, им сегодня винтовую хату поднимать.
Машина все-таки завелась, и я резко рванул ее вперед. Какой же опер не
любит быстрой езды?
Да, хорошо быть ментом и ездить на красный свет. Может быть, это и
неприлично, но отказать себе в подобном удовольствии я не мог, так что до
точки назначения добрался через пятнадцать минут.
Кнопка звонка поддалась. Из-за двери донеслось треньканье. Открывай,
сова, медведь пришел... Глухо. Никого нет дома.
Я прислонил ухо к двери. В квартире ощущалось слабое биение жизни.
Шорохи, скрипы. "Хрущобная" звукоизоляция - друг опера, естественно, если
сам опер живет не в хрущобе".
Все, нет смысла больше жать на звонок, барабанить ногой по двери,
кричать, молить: "Откройте". Ни к чему это. Некрасиво это. Нетактично. Тем
более когда у тебя в кармане ключ от этой квартиры.
Я повернул ключ и толкнул дверь. Ключ этот - второй экземпляр - висел еще
недавно на гвоздике на праздничной красной ленточке в прихожей Вороны. На
всякий случай - для хороших людей. А я человек неплохой. Можно сказать, друг
этого дома. Так что ключ я присвоил без мук совести. И теперь он мне
пригодился.
- Ворона, привет. Орел прилетел, - воскликнул я, проходя в комнату.
Там Вороны не было.
- Ау, - крикнул я. - Иду искать.
Я знал, что она здесь. Во всяком случае, ее единственные туфли стояли в
коридоре.
Искать Ворону долго не пришлось. Она стояла на коленях на кухне. И перед
ней лежал на тарелочке шприц. Из этой тарелки она всосала иглой разбавленный
дистиллированной водой героин. И теперь готовилась вколоть его в вену.
- На иглу молишься? - спросил я.
Она не ответила. Щеки ее были обильно смочены слезами.
- Не могу. Не могу, - всхлипнула она.
- Что так? Боишься?
- Да! Да!
- С этого героина Робертино на кладбище угомонился?
- Да! - вдруг дико завопила она, схватила шприц и нацелила его себе в
вену.
Я ударил ногой по ее руке, и шприц отлетел, ударился о стену и упал в
мусорное ведро. Классный бросок. Мяч в корзине.
- Сдурела? - воскликнул я.
- Не могу... Не могу... Слышишь, я должна уколоться... Я не могу...
- Сдохнешь же.
- А, все равно сдохнем. Робертино подох. И я подохну. Рано или поздно.
- Конечно, подохнешь, - согласился я. - Если так жить будешь.
Естественно, вести воспитательную беседу с наркоманом, который хочет
уколоться, - занятие неблагодарное и опасное.
- А как еще жить? Как?! Мент драный! Сука!
Ну что, получил за доброту. Трудно быть джентльменом и выслушивать все
это... Да и зачем, спрашивается, всегда быть джентльменом? Я влепил ей
легкую пощечину. Голова Вороны мотнулась, в глазах появилось осмысленное
выражение.
- Пришла в себя? - спросил я. - Поговорим?
- Никогда!
- Нехорошо. Я же тебя из могилы вытащил. Ты уже там была.
- И была бы!
Я нагнулся над мусорным ведром, вытащил шприц, кинул его в папку.
- Сдохнем... Все сдохнем, - опять запричитала Ворона.
- Кто тебе порченого "геру" дал?
- Никто! Не было этого! Никто не давал!
- Смотри, - я выкинул из кармана ладонь, на которой лежал "чек" героина.
Такие штуковины постоянно ношу с собой. При общении с контингентом вещь
незаменимая, хотя и таскать ее - преступление. Да что не преступление? Вся
эта работа - сплошное преступление идиотских законов, которые не дают нам
выметать нечисть. И то, что я сейчас делаю, - незаконно. Какой-нибудь
высоколобый умник-юрист возопил бы возмущенно - позор! А я не высоколобый
умник. У меня заочный юрфак Московской Академии за плечами - и хватит.
Она потянулась к героину, но он волшебным образом пропал с моей ладони.
На лице Вороны отразилась борьба. Но я наперед знал, чем она кончится. Нет
ничего на свете, что перевесит для наркомана, у которого начинается ломка,
хорошую дозу героина.
- Тютя этот "герыч" дрянной дал нам, - всхлипнула Ворона.
- Кто?
- Боря Утютин.
В моей памяти что-то нехотя заворочалось. Где-то слышал я эту кликуху.
- Утютин - кличка?
- Все так думают. Это фамилия!
- Адрес?
- Я его по пейджеру нахожу, - Ворона не сводила глаз с моей руки, в
которой только что был героин.
- Номер.
Она задумалась. Потом отбарабанила цифры. Ты глянь, еще не все мозги
героином съедены.
- Отлично, - кивнул я. - С твоей помощью мы его и возьмем.
- Что? Нет! - завопила она.
- На нет и героина нет, - я направился к выходу. Догнала она меня в
коридоре. Упала на колени. Уцепилась за мои ноги, как регбист. И взвыла:
- Ну пожалуйста! Я сдохну. Дай.
- Сдашь Тютю?
- Нет... Да!
- Когда?
- Завтра только смогу.
- Вот спасибо, - я кинул на пол целлофановый шарик где-то с десятой
частью грамма героина. - Ты хоть понимаешь, куда катишься?
- Понимаю, понимаю, - зашептала она, сжимая пакетик. Ее больше ничего не
интересовало. Она говорила механически.
- Хорошо тебе провести вечер, - я хлопнул дверью. И почувствовал, что
меня подташнивает. Меня будто стискивало тисками. Нет, так жить нельзя!
Я вздохнул. Мир надо принимать таким, как он есть. Нечего устраивать
страдания опера по безвинно порушенным жизням...
Я поглядел на часы. Могу еще успеть на "винтовую хату". Надо было от
Вороны в контору (так именуют в милиции свое место работы) прозвонить. Ну да
ладно.
- Но, каурая, - воскликнул я и включил зажигание. Двигатель завелся
сразу.
Арнольд влепил ему с ходу кулаком в спину. Барыга пролетел два метра и
пропахал коленом асфальт, попытался подняться. Тут подскочил я и вмазал
подлеца ласковым движением в тротуар. Он только и пискнул:
- У, блин...
- Ты смотри, еще порядок нарушает, - буркнул Арнольд. - Брань в
общественном месте.
- Браслеты, - велел я.
- Английские. Фирменные, тебе повезло, - сказал Арнольд, защелкивая
наручники на барыжьих запястьях.
- За что? - завопил тот.
- За торговлю героином в неположенных местах, - сказал я.
Взяли мы его около мусорных баков под неодобрительные взоры местных котов
после того, как он продал своему старому покупателю героина на сто долларов.
- Нарушение правил торговли, - хмыкнул Арнольд. - Иди, козел! - он пинком
направил Тютю в сторону затормозившего "Форда". Галицын отворил дверцу и
сделал приглашающий жест.
- Я ничего не делал. Ничего, - бормотал Тютя.
- На нет и суда нет, - кивнул Арнольд.
Мы вчетвером - я, Арнольд, Князь и барыга - втиснулись в машину.
- Ну что, влип? - с сочувствием спросил я.
- Вы кто? - воскликнул Тютя.
- Хрен в пальто... Милиция. Где "белый" берешь?
- Вы меня с кем-то перепутали.
- Ах, перепутали, - кивнул я. - А это что? - Я выудил v него из
нагрудного кармана стодолларовую купюру. - Деньги меченые. Не веришь?
- Я ничего не делал. И ничего не знаю.
Вчера, подумав, мы решили усложнить комбинацию и не вводить в нее Ворону.
Ворона сдала нам посредника - застарелого наркомана, который тоже брал у
Тюти героин. Утречком мы его "хлопнули" на продаже - прямо на улице. Статья
228 Уголовного кодекса Российской Федерации, где расписано наказание за сбыт
наркотических веществ, произвела на него неизгладимое впечатление.
- Он же тебе не брат. Он на наркоманской беде разжирел, - сказал я.
- Точно. Сука он, - с плохо скрываемой неприязнью произнес наркош. -
Поднялся, гадина, на героине. Машину, технику купил. Жену с квартирой
отхватил.
- Сдаешь нам его - и свобода.
- По рукам...
Барыгу у наркоманов сдать считается не западло. И он честно сдал нам
Тютю. Пробил сообщение на его пейджер. Они созвонились. Договорились
встретиться у помойки за кафе "Волнорез". Тютя отдал наркотики. Получил
меченые сто баксов. А потом и по хребту.
- Отпустите! - вдруг взбрыкнул Тютя и дернулся на сиденье, в отчаянном
порыве пытаясь вырваться, отчего машина качнулась.
Арнольд улыбнулся обрадованно и залепил ему кулаком в лоб.
- Машину разнесешь. - Я так стиснул плечо Тюти, что он взвыл.
Машина тронулась с места.
- Чего рубаха с длинными рукавами? - спросил я.
- Холодно.
- Ну да. Двадцать восемь градусов. - Я задрал его рукав. Арнольд оглядел
руку задержанного и присвистнул:
- Хорош...
Тюте лет двадцать пять. Красивый парень. Статный. С роскошными черными
волосами. Такие морды раньше были на фотографиях в парикмахерских в качестве
рекламы модельных причесок. Белые брюки, кремовая рубашка, дорогие туфли -
стиляга. Такой должен девушкам нравиться. Все в нем хорошо - и стать, и
рост. Вот только одно плохо. На нем - чертова печать. Вся его рука в
глубоких шрамах. По ней плугом прошелся шприц, оставив следы навсегда.
Машина выехала со двора и устремилась к окрестной свалке. Там было пусто.
- Остановись, - приказал я.
Князь остановил машину.
Я распахнул дверцу, поставил одну ногу на асфальт. Ветер свистел, и
бродячие собаки рылись в отходах.
- Все равно я ничего не делал, - прошептал Тютя, поеживаясь на сиденье.
- Это ты суду объяснишь, - сказал я. - Все, дело сделано. Теперь -
тюрьма. И надолго. Там не поколешься.
- Я ничего не делал, - упрямо твердил Тютя. Арнольд, естественно, не
выдержал такой вопиющей наглости и врезал поочередно ему по каждому уху, так
что глаза Тюти чуть не вылезли из орбит. Барыга застонал, а потом
расслюнявился.
- Все доказано, ублюдок, - Арнольд взял барыгу за шею и сжал, потом
отпустил.
Тютя захрипел, лицо его посинело. Он схватился руками в браслетах за
горло, закашлялся. Тут запиликал пейджер на его поясе.
- Ну-ка, - Галицын перегнулся с первого сиденья и снял пейджер. С
выражением процитировл:
- "Нужно два киндер-сюрприза. Жду на старом месте в два часа!
Пожалуйста!"
- Конспираторы, - хмыкнул Арнольд. - Сюрпризы-то не шоколадные, а
героиновые.
- Так, чего тут еще. - Князь нажал на кнопки пейджера, выкликивая ранние
сообщения. - "Тютя, если не появишься, я умру. Катя"... "Нужно три сюрприза.
Деньги отдам и за старые. Быстрее!"... "Тютя, помоги"...
Пейджер опять запиликал.
- "У моста. За старое отдам золотом"... Отлично. Золото всегда в ходу, -
усмехнулся Галицын.
- У тебя клиентов, наверное, полрайона, - сказал Арнольд. - Популярная
фигура среди окрестной рвани.
- Много баксов заколачиваешь? - спросил я.
- А, - Тютя всхлипнул. - Все в вену идет.
- И сколько в сутки надо?
- До двух грамм "геры".
Арнольд с уважением присвистнул. Нехило. Это далеко зайти надо. Накладно
- минимум полторы сотни долларов в день только на собственное обслуживание.
Еще и машину прикупил, и технику, и квартиру с женой содержит. Это сколько
же народу нужно погубить, чтобы так жить?
- Ты героин Робертино и Бацилле дал, от которого те кони бросили?
- Нет! - возмутился барыга. - У меня товар чистый!
- Правда?
- Да.
- Вот и уколем им. Робертино перед смертью шепнул, что у тебя брал. Если
чистый, тебе ничего не будет. - Я вытащил из папки шприц с дистиллированной
водой. - Руку давай. Сейчас тебе будет хорошо. Главное, бесплатно.
- Нет!
- Тогда рассказывай. Где прикупил порченый героин?
- Где и все, - Тютя понурил плечи. Он сломался. - У таджиков.
- По скольку?
- Пятьдесят "зеленью".
- Что-то дешево.
- Оптом. Приличные партии.
- Как договариваешься с ними?
- Как и со мной мои клиенты. Звоню таджику на пейджер. Он скидывает мне
на пейджер ответ.
Вот плоды прогресса. Не нужно секретиться. Все просто. Пейджер - лучший
способ конспирации.
- Время? - осведомился Галицын.
- Да хоть сегодня.
- Сдашь поставщиков? - обернулся к нему я.
- Сдам, - с готовностью кивнул Тютя. Мне бы задуматься, чего это он так
радуется. Но восприятие притупилось из-за близости удачи. Так что я просто
кивнул:
- Будем звонить.
Галицын завел мотор, и мы двинули к ближайшему телефону-автомату.
- Ну не идиоты вы, а? - спросил Романов, зло разглядывая меня и Арнольда.
В свете неоновой лампы мы выглядели бледными и виноватыми.
- Так точно, - щелкнул я каблуками. - Свиньи-с мы-с. Прикажете выпороть?
;
- Приказал бы, - Романов махнул рукой. - Нет, ну это надо!
- Моя вина, - сказал я.
- Конечно, твоя... Раздолбай...
- Вообще-то я его упустил, - сказал Арнольд, виноватыми собачьими глазами
глядя на Романова. - Не успел.
- Все хороши... Где третий герой?
- Князь?
- Да.
- У него что-то с тещей.
- Хоть бы разок ее увидеть. Такое впечатление, что он по жизни только ей
и занят, - покачал головой Романов.
- Заботливый зять, - сказал я.
- Барыгу отпустить. Ну как это? - всплеснул руками Романов.
- Мы его не отпускали. Он просто непослушный оказался, - невесело
улыбнулся Арнольд.
- Смеемся, да? - недобро осведомился Романов.
- Ну с кем не бывает, - поморщился досадливо я. - Что мы могли сделать?
Чугунку машиной тормозить?
Получилось все действительно по-дурацки. Тютя забил встречу с таджикским
барыгой. Тот согласился приехать через полчаса. Времени на нормальную
подготовку операции не было. В назначенное время таджик приперся на
железнодорожную станцию на окраине города. Он был какой-то жизнью
напуганный, боязливо оглядывался, а на платформе народу было мало, так что
засветиться мы могли запросто. Поэтому за встречей наблюдали с некоторого
расстояния. Ближе всех был Арнольд. Тютя о чем-то минут пять говорил с
таджиком. Они махали руками. Потом подошла электричка. А когда ее двери уже
закрывались, Тютя и таджик вскочили в нее. А Арнольд не успел.
- Это не просто прокол, - сказал Романов. Наконец он соизволил кивнуть
нам на стулья, стоящие вдоль стеночки его кабинета. - Это уже система.
- Таджиков отпускать, - хмыкнул Арнольд. Месяца три назад повязали
человек шесть таджиков. Пока грузили их в машину, обыскивали, один куда-то
исчез.
- Эффект привыкания, - сказал Романов. - Вы считаете себя такими крутыми
профессионалами, что забываете об элементарных предосторожностях и правилах,
которые не надо объяснять курсанту школы милиции. Как можно было отпускать
на длинный поводок задержанного, а?
- Чего удивляться, - пожал я плечами. - Конвейер. Работу делаешь
автоматически и расслабляешься.
- Этот Тютя сейчас сидит на хазе, уже обдолбался и своим приятелям
взахлеб рассказывает, как оперов вокруг пальца обвел. Не обидно? -
профессионально сыпал соль на раны Романов.
- Обидно, - кивнул я. - Ничего, сочтемся с ним.
- Да, - с сомнением поддакнул Арнольд. - Хотя в городе его ничего не
держит. Он вообще из другой республики. Из Казахстана.
- Как ничего не держит? - резонно возразил я. - А баба его? А машина? А
клиенты? Нет клиентов - нет денег. Нет героина. А без героина - он труп.
- Факт, - кивнул Арнольд.
- Найдем мы его, - заверил я Романова. - Рано или поздно.
- Вот именно. Поздно... Вы знаете, что у нас еще один жмурик
почерневший?
- Где это?
- На Кутузовской.
- Те же симптомы? - спросил Арнольд.
- Те же, - сказал Романов. - И это не все. Вот заключение экспертизы, -
он вытащил из стола скрепленные скрепкой листы и кинул на стол.
- Чего там? Объясни по-простому, - попросил я.
- То, что в шприцах, где было смертельное зелье, обычный героин. Никаких
примесей не обнаружено.
- А отчего они сдохли? - удивился я.
- Может, грибов объелись, - хихикнул Арнольд.
- Каких грибов?
- Бледных поганок, - охотно пояснил Арнольд. - Это как внучка у деда
спрашивает: "Что такое каюк?" Он ей: "Где ж ты слов таких набралась?" А она
ему: "Мама сказала: дед грибочков поест - и ему каюк".
- Помолчи, клоун, - прикрикнул Романов. - Тут серьезный вопрос.
- Хорошо, хорошо, - поспешно произнес Арнольд. - Все-таки, может, они чем
другим траванулись.
- Ерунда, - отрезал Романов.
- Скорее всего просто эксперты у нас такие. Ничего найти не могут, -
сказал я.
- Как с триметилфентанилом, - задумчиво произнес Романов.
- Точно.
Лет пять назад мы начали один за другим задерживать наркоманов с
ампулами. В ампулах - дистиллированная вода. Во всяком случае так утверждали
эксперты, не отвечая на вопрос: как можно дистиллированной водой обдолбаться
до полного улета в Космос? По всей России такая же незадача была. Привыкание
к "водичке" возникало после одного-двух уколов, и никто не мог понять, в чем
суть прикола. Тогда экспертно-криминалистический центр МВД взялся за
экспертизу. Там у них возможности крутые. Они как раз прикупили газоструйный
хроматограф за шесть сотен тысяч долларов. Но они и то сразу не справились.
В Австрию ездили за консультациями, но все-таки установили - в ампулах не
дистиллированная вода, а супермощный наркотик триметилфентанил. Одно время
он распространялся по Западу, но производство его очень сложное, нужны спецы
химики экстра-класса, так что там он долго не процарствовал. А возник у нас.
По убойной силе он в пять тысяч раз круче морфина. Один грамм растворяется в
пятнадцати литрах воды - и 15 тысяч ампул готово. В каждой по две-три, а для
новичков аж до десяти доз. Количество наркотика в растворе настолько мало,
что экспертиза не дает его.
На уши тогда поставили все правоохранительные органы и спецслужбы.
Тогдашний замминистра МВД Дунаев определил новый "синтетик" как угрозу
национальной безопасности России. В следственно-оперативную группу согнали
оперов со всей страны, ну и меня тоже. Искали мы, искали. Нашли. Восьмой
отдел МУРа - по наркоте - первый стал получать реальную информацию, откуда
все поступает. Раскрутили весь клубок - всегда можно все раскрутить, было бы
желание да средства. Выяснилось - какой-то ушлый азербайджанец-барыга и
несколько студентов-химиков устроили этот бардак. Притом студенты вычитали
процесс изготовления в открытой литературе, умудрились егo упростить и
изготовлять эту дрянь при минимуме затрат. Во всем мире его столько лет не
могли повторить, а наша смекалка горы движет. Эх, если бы на благое дело
была направлена! Партия в шестьсот грамм - это с полсотни миллионов доз -
ушла в Казань. ФСБ и МВД предъявили ультиматум: верните наркотик, а то будет
всей братве казанской Варфоломеевская ночь. Подействовало. Отраву подбросили
на кладбище. Это какой-то черный юмор - поверх могилы лежал сверток, который
мог превратить в могилу не один русский город.
Студенты-химики сейчас на зоне. И братва, и правоохрана ждут, когда
выйдут. Система наша государственная сейчас безвольна и слаба. В нормальном
государстве нашли бы способ обуздать их творческую активность. А у нас? Все
опера с ужасом ждут, когда вновь появятся ампулы с "мертвой водой".
Но пока объявился лишь порченый героин. И опять та же история - дохнут
наркоши незнамо отчего. И экспертиза бессильна.
- Высокие технологии, - сказал я.
- Чего? - спросил Арнольд.
- Такие фокусы возникают, когда братва получает доступ к высоким
технологиям.
- А на шиша эти технологии? Чтобы травить наркошей? - иронично
осведомился Арнольд.
- Неизвестно, - пожал я плечами.
- В общем, завтра Куравлев летит со всеми материалами в Москву, - сказал
Романов. - В ЭКЦ Министерства. Пусть там гадают.
- На самолете? - удивился Арнольд.
При безденежье лететь самолетом туда, куда можно неторопливо дотрюхать на
поезде, никто не даст. Нет денег в МВД. Уже несколько лет ни на что в стране
нет денег, кроме как на прокорм вечно голодных олигархов. Так что билет на
самолет означал, что начальство очень сильно озабочено всем происходящим.
- У кого-то наверху заболела голова от наших проблем, - сказал я.
- Это уж точно. Так что нам лучше напрячься, - устало произнес Романов. -
Нет, Терентий, от тебя я не ожидал такого. Ведь не просто этот барыга
несчастный смылся. Нить порвалась.
- Свяжем, - заверил я. - Морским узлом.
- Ну так вяжи!
- Ты, етить твою мать, подлый убийца! Сам держишь притон. Сам вколол
Олечке отравленный героин! Заставлял ее, невинное дитя, торговать
наркотиками! Ничего, скоро все будет в газете.
Арнольд подирижировал в такт доносящейся из громкоговорителя телефонного
аппарата брани. Это звонила бабка Турусова, которая все упрекала Арнольда в
том, что он отравил ее внучку.
- Знаете, чего эта карга старая устроила, - сказал Арнольд, дав отбой. -
Приходила в мой подъезд и пыталась взять у соседей показания, что я веду
аморальный образ жизни.
- Ну, тут ей искать долго не пришлось, - сказал Асеев, отвлекшись от
пишущей машинки.
- Обижаешь, - произнес Арнольд. - Соседи знают меня как исключительно
добропорядочного семейного человека.
- И непьющего, - поддакнул Галицын.
- Кто без греха, пусть первый бросит в меня камень, - продекламировал
Арнольд.
- Так колись, дали на тебя соседи показания, что ты притон содержишь? -
потребовал я.
- У меня сосед, вечно пьяный "новый русский", ее пообещал с лестницы
спустить... В таком возрасте - и такая неуемная энергия.
- Появилась у бабы-яги цель в жизни, - сказал Асеев. - Добра молодца в
печи изжарить. Послышался опять звонок.
- Опять она? - прошипел зло Арнольд, включая громкоговоритель. - Что
вам?
- Арнольд. Это Рок, - огласил сбивчивый голос стены нашего кабинета.
- И чего с этого?
- Я сейчас приеду, - заявил Рок. Потом голос его отдалился, видно было,
теперь он обращался к кому-то рядом с собой. - Я в ОБНОН еду. Что, не
слышала? Бойцы невидимого фронта.
- Ты что там несешь?! - заорал Арнольд. - Ты кого там грузишь, урод?
- Да не бойся, Арнольд. Она - надежный человек.
- Я тебя убью, ублюдок! Понял?
- Ладно, ладно. Не шуми, - примирительно заявил Рок. - Буду,
Забулькали гудки.
- Ну что с ним сделаешь, а? - покачал головой Арнольд. - Только отравить
порченым героином, как Бациллу и его корешей.
Рок появился через час. Арнольд хотел ему дать в лоб сразу у входа. Но
морда у Рока и так была разбита.
- Еле добрался, - сообщил он. - Пришлось водителя кинуть.
- Как это? - спросил Арнольд.
- Ну, сказал ему, что по делу в ментовку приехал. И если ему бабки нужны,
пусть у дежурного возьмет. I
- Во даешь, - покачал головой Асеев. - Ты вообще знаешь, как на
троллейбусе ездить?
- А зачем, когда тачек полно? - с недоумением произнес Рок. Да, Рок
вообще при коммунизме живет. За такси не платит. За сигареты не платит -
взял с лотка и пошел.
- Тебе водители рожу намылили? - спросил Арнольд.
- Чурки наваляли. У южного рынка палатка. Чего они ко мне привязались?
- Кинул их? - осведомился Асеев.
- Не. Просто суки. Как бы нам их встряхнуть? Чурбаны клятые.
- Они наркотой торгуют? - спросил я.
- Торгуют, - закивал Рок. - Чем им еще торговать?
- Так продумай, как - мы их возьмем, - сказал я.
- Посчитаемся с чурбанами, - зловеще ухмыльнулся Рок и потер руки. -
Возьмите агентом. Всю мафию встряхнем.
- Агентом, говоришь, - задумчиво произнес Арнольд. - Ты всерьез решил?
- Я давно и крепко все обдумал.
- Ну хорошо. Возьмем.
- Арнольд, ты чего? - воскликнул я.
- Выйди, - кивнул Арнольд Року. Рок послушно вышел.
- Ты чего ему обещаешь? - вскипел я.
- А чего, приколоться нельзя? Арнольд объяснил идею.
- Клоун, - покачал я головой. - Ладно. Вскоре Рок писал заявление с
просьбой принять его в "секретные агенты отдела по борьбе с наркотиками с
дальнейшей постановкой на вещевое и денежное довольствие".
- Без ошибок пиши, - склонился за его спиной Арнольд. - Секретный
сотрудник должен быть грамотным. Образованным. Не пить.
- Ага, - Рок скосил взор на Арнольда, от которого разило перегаром.
- Не ширяться наркотиками, - добавил Арнольд.
- Как?
- Ну, это в идеале. Давай пиши.
Сопя, Рок начал аккуратно выводить буквы.
- Число, подпись... Все. Теперь начальник должен утвердить, - Арнольд
взял листок.
- Какой начальник?
- У, большой начальник. Сам Карл Карлович, - протянул Арнольд.
Он вышел из кабинета и через некоторое время появился в компании со своим
старым собутыльником - толстым, представительным усатым майором из отдела
кадров.
Насупившись, энергичным шагом майор ворвался в кабинет.
- Готов служить не за страх, а за совесть? - набросился он на Рока.
Рок вытянулся по струнке и с энтузиазмом воскликнул:
- Готов!
- Но ведь служба эта опасная, - покачал майор головой.
- Я мечтал о ней с детства, - Рок вытянул руки по швам.
- Служи честно, сынок. Ради Отечества нашего, не щадя живота и сил, -
майор положил руку на плечо Рока. У наркомана, казалось, от воодушевления
сейчас слезы брызнут.
Из угла послышался сдавленный писк. Арнольд, обхватив горло, давился, из
последних сил пытаясь не заржать. Асеев сидел с каменным выражением на лице
- у него самообладание самое сильное. Я тоже закусил губу.
- С испытательным сроком на три месяца, - сказал "Карл Карлович" и вышел.
- Ну вот и все в порядке, - произнес Арнольд.
- А зарплата? - осведомился деловито Рок.
- Сказали же - через три месяца.
- Ничего. Я и "белым" брать согласен.
- Ой, блин, - покачал головой Арнольд. - Выйди на лестницу.
Рок выскочил. И в кабинете грянул хохот.
- Слушай, - отдышавшись, произнес Арнольд. - Может, он нам голову
морочит? Издевается над нами?
- Нет, - покачал головой Асеев. - Он действительно такой. Наркош. Где был
мозг, там теперь кость.
- Пиши ему оперативное задание, - сказал я.
- С чего начать? - Арнольд сел за пишущую машинку .
- С транснациональных связей, - сказал я. - Про неаполитанскую каморру,
сицилийскую мафию и японские триады не забудь.
- Не забудем, - Арнольд забарабанил по клавишам. - Итак, коррупция в
мэрии - пойдет... Проникновение западных разведок в регион... Годится...
Связь мэра города с корейской организованной преступностью.
- Башку нам снимут, - сказал Асеев. - У мэра жена - кореянка.
- Ничего... Так. Чего бы еще? Подкоп под зоопарк? Вредительство на
мясо-молочной ферме под Куряткино? Что еще? Все валим в кучу?
- Вали...
Бумага получилась солидная.
- Печати не хватает, - сказал Асеев.
- Делов-то, - махнул рукой Арнольд и полез в стол. Вытащил изъятую у
одного жулика год назад печать фирмы "АГУ". Оттиснул ее на "плане-задании" -
получилась немножко размытая, но читалась.
- Сойдет, - он с любовью посмотрел на "План-задание", выглянул в коридор
и заорал:
- Рок, к ноге!
Рок зашел чуть ли не строевым шагом. Воодушевление не сходило с его
разбитой физиономии.
- Бери, - протянул бумагу Арнольд. Рок прочитал "план-задание". Ни один
из пунктов у него сомнений не вызвал.
- Тяжело, но постараемся, - серьезно заявил он.
- Постарайся, агент Рок. Постарайся, - сказал Арнольд. - Ты теперь на
государевой службе.
- Если такое дело, у меня важная оперативная информация, -
многозначительно произнес Рок. - Знаю, кто еще "геру" берет с того же
источника, что и Тютя.
- Кто?
- Он сперва через Тютю брал, но потом каким-то образом на поставщика
вышел. Но он по-маленькому барыжит.
- Что за человек?
- Костян, - сказал Рок. - Ваш коллега.
- Мент? - подался вперед Арнольд.
- Не мент. Ментенок.
- Чего?
- Из милицейского колледжа.
- Мы его можем взять?
- Я знаю, как его загрести, - сказал Рок.
- Молодец, - отметил Арнольд.
- Не, ну ты посмотри, - покачал головой Арнольд. - Потише езжай. Такое
зрелище! Не улица Ворошилова, а пляс Пигаль.
- Улица Красных Фонарей, - поддакнул Галицын;
- Во, Князь все про них знает, - кивнул Арнольд. - Даром, что тещу имеет.
К вечеру на Ворошилова высыпали ночные бабочки. Столько, сколько сегодня,
я их никогда не видел. Как грянул кризис и позакрывались фирмы, всякие
длинноногие воздушные "маркетологи", "секретарши" и "агенты по недвижимости"
повылетали со своих работ и устремились в привычную среду обитания - на
панель.
- Во, смотри, герла какая!
Вид у худенькой, лет восемнадцати, "герлы" был не по-проституточному
растерянный. Она стояла недалеко от толпы у автобусной остановки, выставив
вперед ногу и с жалобным призывом встречала взором мчащиеся машины, а потом
с досадой провожала их.
- Давай поговорим с народом, - сказал Арнольд. Притормози.
Тормозить пришлось бы все равно, поскольку впереди был небольшой затор. Я
прижал машину к тротуару.
- Давай спросим-, за сколько работает, - сказал Арнольд.
- Тебе делать больше нечего? - осведомился я. - У нас мероприятие.
- А чего, времени еще полно. - Арнольд по пояс высунулся из окна. - Э,
сладенькая, что-то я тебя здесь не видел. Давно работаешь?
- Недавно, - крикнула, перекрикивая шум движения, проститутка,
напрягшись. Видимо, решила, что это рэкет или бандиты. Бандит для
проститутки - лютый враг. Может и заплатить от широты души, но может просто
изметелить, выбросить из машины на ходу да еще деньги забрать.
- И сколько берешь? - не отставал Арнольд.
- Двадцать баксов - в рот. Сорок - полный комплект.
- Дорого, сладенькая, - еще громче заорал Арнольд.
- Деньги нужны, - "герла" начала натурально краснеть. Краснеющая
проститутка - это, скажу вам, зрелище!
- Но сорок! - поцокал языком Арнольд.
Неожиданно в спектакль стала включаться толпа у автобусной остановки.
- Во, лохушка, сорок долларов ей! - первая возмутилась бабка с авоськой
на колесах.
- Десять баксов в рот за углом стоит, - возмутился следом мужик, стоящий
с женщиной, держащей его под руку, явно женой.
Женщина отстранилась от него. Прицелилась, развернулась, молча закатила
ему оплеуху.
- А ты откуда знаешь, сволочь? - послышался ее разъяренный вопль...
- Все, поехали, - Арнольд упал на сиденье. - Больше ничего интересного.
Я наддал газу и осуждающе произнес:
- Совсем вести себя не умеешь.
- Да ты что. Тут такое кипение жизни и страстей, - Арнольд растянулся
вальяжно и задымил сигаретой.
- Вон дом, там жил Мартын, - сказал Галицын, тыкая в шестнадцатиэтажную
башню.
- Кто? - спросил Арнольд.
- Чего, не помнишь? Наркош выпустился из тюряги, продал дедушкину
квартиру за двадцать тысяч баксов, все деньги вложил в метадон и на радостях
накололся до смерти.
- Что за жизнь, в каждом втором доме свой барыга, - вздохнул Арнольд.
- Молодняк выбирает чистый героин. Маде ин Афганистан. Фирма. Скоро его
легализуют - и все будет в порядке, - успокоил Галицын.
Мой взгляд скользнул по улице. И профессионально выявил знакомую морду.
- Вон, смотрите, братва, младший Мыш, - я немного сбросил скорость.
В этом районе жили три брата Мыша. Старшего мы год назад посадили за
наркоту. Среднего за то же самое грохнули конкуренты. По дороге легко
двигался младший Мыш - он теперь сам торгует.
- Пригласим в машину на беседу? - спросил Князь.
- А на фига козе баян? - с ленцой осведомился Арнольд.
- Проверим, - сказал Галицын.
- Вряд ли у него в кармане наркота. Слишком легко идет, - заметил
Арнольд.
- Хоть рожу намылим, - мечтательно вздохнул Галицын. Он обожал мылить
наркоманом рожу. Этим он вымещал скопившиеся эмоции отчаяния и осознания
невозможности переловить хоть сколь значительную их часть.
- А ну его, - сказал я.
Опер смотрит на город другими глазами. С каждым местом в этом районе у
нас связаны воспоминания - где-то кого-то мы задерживали, где-то кого-то не
смогли задержать. Тут барыжья хата, дальше - притон, а вон в том доме винт
варили. Та морда - наркоман. Тот - завязал временно. На досуге мы можем
устраивать экскурсии для гостей города по знаменитым наркотическим местам.
Скорее всего экскурсия пользовалась бы популярностью. А если бы еще с
дегустацией...
- А за пятнадцать баксов можно с той "герлой" было бы, - задумчиво
произнес Арнольд.
- Окстись, - воскликнул Князь.
- А тебе вообще не понять, - махнул рукой Арнольд. - Ты человек женатый.
А может, с той "герлой" у нас любовь с первого взгляда?
- Арнольд, ты же тоже женатый.
- Любви у меня гораздо больше, чем втискивается в штамп в паспорте.
Понимать надо. Останови у ларька. Пива хочу.
- Надоел ты, зараза, - я рванул машину вперед.
- Шеф, в общество трезвенников записался? - осуждающе произнес Арнольд.
- У нас мероприятия, - буркнул я. - Не забыл?
- Не-а.
- Перебьешься... Вон дядя Ася, - кивнул я, увидев наш служебный "жигуль"
напротив троллейбусного парка. Рок прохаживался около телефонной будки,
сгорбившись и оглядываясь по сторонам. Асеев сидел за рулем.
Я остановился дверь к двери с "жигулем".
- Ну чего? - спросил я. - Рок прозвонился?
- Да, - кивнул Асеев. - Барыга сказал, что в полпятого на свою обычную
точку выдвинется.
- За девяностой школой?
- Да. Он там постоянно торгует.
- Не только он... Значит, у нас еще полчаса, - сказал я.
- Во-во, времени полно, - Арнольд выскочил из машины и направился в
сторону ларька.
- Неисправим, - покачал Асеев головой.
- Загремит в дурку по этому делу, - вздохнул я. Арнольд в последнее время
со спиртным перебирал все больше. Романов как-то в шутку сказал, что ему
пора кодироваться, а два дня назад сказал это уже не в шутливой форме.
Контактное время приближалось.
- Пошли, - сказал я, кинув взгляд на часы. Я поставил машину на
противоугонку. И мы углубились во дворы. Главное, рассредоточиться и не
мозолить глаза. Я нацепил затемненные очки да еще кепку плексигласовую - не
ахти как законспирировался, но хоть что-то. Морды у всех нас приметные,
наркошам знакомые. По большому счету, в районе мы только и шерстим их всех.
Отделению милиции на наркоторговцев плевать - у них других забот полно. До
сих пор наркотики по старинке никто за преступление не считает.
Во дворике девяностой школы шел торг. Школьники сейчас на каникулах, но
точка осталась. Иные детишки сидят на наркоте уже с пятого класса. Тех, кто
втягивают в наркоманию детей, я бы сразу убивал. На месте. Но наше гуманное
общество думает иначе.
- Вон тот, в синей рубахе, - Рок ткнул пальцем в направлении стоявших под
баскетбольным щитом ребят.
- Плотный такой? - спросил я.
- Ага. Ментенок... Во, смотрите, покупатель подошел.
- Как семечками торгует, - покачал головой Арнольд. - Ага. Наглый. Менты
такие, - кивнул Рок и тут же прикусил язык.
- Разговорился, - ткнул его локтем Арнольд. - Все, клиент отвалил. Иди.
Рок перепрыгнул через низкий заборчик, перелез через кусты и направился
бодрой шатающейся походкой к кучковавшимся ребятам.
Я нажал на кнопку рации и произнес:
- Второй Первому.
- На связи, - донесся голос Асеева.
- Наш покупатель выдвинулся.
- Вижу.
- Мы принимаем клиента. А вы страхуете, если он двинет в вашу сторону..
- Понял, - сказал Асеев.
С нашей позиции было хорошо все видно. Рок пробрался, пересек стадион
перед школой. Подошел к торговцу. Тот стоял там сейчас в одиночестве, его
компания отправилась прочь. Плотный, коротко стриженный, мордатый, он о
чем-то заговорил с Роком. Минуты через две Рок сунул ему в руки деньги.
Получил что-то взамен, положил в карман и провел ладонью по лысой голове -
это означало, что передача прошла.
- Пошли, - кивнул я.
Через забор и кусты мы пробрались по следам Рока. И беззаботно пошли по
стадиону. Барыга не обращал на нас никакого внимания. Лишь раз опасливо
окинул издалека взором, ничего не заподозрил и что-то начал внушать Року.
- Мужики, - сказал Арнольд, отбрасывая опустевшую банку с пивом. - Не
подскажете...
Он уже сблизился с ментенком. И тут ринулся вперед. Крикнул:
- Стоять!
Ментенок оказался необычно проворным. Он вывернулся, и Арнольд пролетел
мимо. Ментенок толкнул его, и Арнольд с добрым матюгом упал на асфальт.
Ментенок бросился бежать. Но он что-то не понял, не сориентировался и
помчался в мою сторону. Когда весишь больше сотни кило, никто не думает, что
ты способен резво двигаться. А я способен. Так что нагнал барыгу в несколько
шагов. Ткнул в спину рукой. Ментенок полого сблизился с бетоном, пропахал
его коленом, вскрикнул, попытался подняться. Я подхватил его под локоть.
Он попытался вырваться, дернулся. С сожалением я засветил ему ладонью по
башке, так что у него зубы лязгнули. Он открыл рот, издал булькающий звук,
как будто не хватало воздуха. И замолчал, дико уставившись на меня.
- Третий удар будет по крышке гроба, - проинформировал я. - Иди.
Тут подскочил Арнольд и с ходу заехал ментенку кулаком по спине. Тот
вскрикнул и упал на колено.
- Ублюдок! Убью тебя! - Арнольд хотел врезать еще раз, но я отодвинул его
со словами:
- Мальчик хороший. Он нам все расскажет. Так? И мальчик не будет бежать.
Ментенок ничего не ответил.
Мы его потащили к школьным воротам. Там уже стояла машина, около которой
ждали Асеев и Князь.
- Вот, получите, - я встряхнул ментенка, как собачью шкуру. - Хорош.
- Хорош. И мясо, и шерсть, - хмыкнул Асеев. Арнольд пинком загнал
ментенка на заднее сиденье.
- Ну что, приплыл, ублюдок? - Арнольд дал ему затрещину.
- Вы кто? - зло процедил ментенок.
- Мы?
- Вы.
- Я ужас, летящий на крыльях ночи. Я Черный Плащ, - Арнольд выписал еще
затрещину. - Чего, не видишь? Мы - мафия.
- Какая мафия? - опешил ментенок.
- Под Татарином работаем. Не слышал о таком?
- Слышал.
- Что на нашу пасеку залез? - грозно пророкотал Арнольд. - "Геры", что
ли, много?
- Не много, - воскликнул ментенок.
- Не хочет говорить по-хорошему, - вздохнул Князь, который стоял,
оперевшись о дверцу машины, и рассматривал ментенка.
- Тогда к Экскаваторному, - сказал я. - Гирю на ногу и в озеро.
- Да у меня только всего и есть, что пять "чеков"! - завопил ментенок.
- Торгуешь? - спросил Князь.
- Ну...
- Без разрешения, - осуждающе покачал головой Арнольд. - На нашей
территории.
- Братаны, - неожиданно расплылся в улыбке ментенок. - Я думал, вы менты
и меня грузите просто. Я не знал, что это ваша территория. Я бы сам долю
принес. Я буду платить.
- Знать должен, где торгуешь. Ну-ка, а кто ты сам, - я полез в его
нагрудный карман и выудил удостоверение курсанта колледжа милиции. - Смотри,
да он враг. Мент!
- Да, - покачал головой Арнольд. - Топить будем в озере.
- Да вы что, братаны! - взвыл ментенок. - Я милицию ненавижу. Я душой с
вами, с братвой!
- А чего на мента учишься?
- Чтобы в армию не идти. Мне мама, она у меня с башлями, место купила. Я
в ментовке работать и не хотел.
- Да, - задумчиво протянул Арнольд. - Значит, в братаны хотел?
- Хотел!
- А к секретам там разным ментовским имеешь доступ?
- Имею.
- На работу тебя взять, что ли, а, мент? - спросил я.
- А сколько заплатите? - Ментенок расслабился, и в его голосе теперь
звучала искренняя заинтересованность.
- Это как работать будешь, - сказал я. - Может, до штуки зеленой, а то и
до двух в месяц дойдет.
- Согласен! Я за штуку вам всю секретную библиотеку перетаскаю!
- Молодец, - кивнул Арнольд. - Только оформить наши отношения надо. Пиши
расписку.
- А что писать?
- Пиши, - Арнольд вынул из папки чистый лист бумаги и авторучку и
протянул ментенку. - Такой-то такой-то, год рождения...
Ментенок запыхтел, выводя аккуратные строки. Работал прилежно и с
удовольствием. Иногда спрашивал, и Арнольд охотно пояснял ему все.
- Число, подпись, - Арнольд кивнул, взял бумагу, прочитал. Протянул мне.
"Расписка.
Я, Калугин Д. Г., ул. Кузьминская, 34, кв. 10, учусь в колледже милиции в
должности слушателя 12 взвода. Обязуюсь сотрудничать с организованной
преступностью, а именно с группировкой Татарина, сообщать обо всех известных
мне событиях, связанных с деятельностью органов внутренних дел, в том числе
служебную и государственную тайну. Обязательство дано мной добровольно, так
как я всю жизнь ненавижу милицию, существующий строй и законы и служу в
колледже для того, чтобы избежать службы в армии и получить образование за
государственный счет. В любом случае по окончании колледжа служить в органах
внутренних дел не буду. Форму ненавижу, переодеваюсь в подъездах, так как не
люблю ее носить. Я понимаю, что, занимаясь перепродажей героина и марихуаны,
сознательно преступаю закон.
Написано мной добровольно и без физического воздействия. А начальника
курса подполковника Малыгина я ненавижу особо.
Слушатель 12 Взвода колледжа милиции УВД области.
Подпись".
- Отлично, - Арнольд спрятал в папку расписку. Потом вытащил
удостоверение. - Отдел по борьбе с наркотиками. Ну что, ублюдок, влип?
Немая сцена. Ментенок минуты две глотал ртом воздух. А потом радостно
закричал:
- Как хорошо, что это вы! Я так и знал, что вы коллеги. Я бы пришел в
колледж и тут же бы доложил в службу собственной безопасности, что меня
вербовали.
- Да?
- Конечно!
- А как же ненависть к милиции и любовь к бандитам? - осведомился я.
- Врал.
- Арнольд, он врал, - кивнул я. - За сколько мы вчера эти удостоверения
купили?
- Две ксивы за штуку зеленую. А ты поверил, дурак, - Арнольд потрепал
ментенка по коротким волосам. - Мы действительно из братвы. А ты свое
ментовское мурло показал. Все, кранты теперь.
- Братаны, расписка в силе. Я вам правда все буду выкладывать.
- Да? - Арнольд оценивающе осмотрел его. - А менты мы настоящие.
Ментенок весь утух, съежился. Он теперь и не знал, что думать. Потом,
приняв единственное напрашивающееся решение, воскликнул:
- Я деньги дам. У родителей бабок полно.
- Бабок полно, да? - сочувственно спросил я.
- Да... Тысячи три баксов. Хватит?
- Нет, дружок, баксами не отделаешься. Ты у Тюти раньше героин брал? -
спросил я.
- Ну, говори быстрее, - Арнольд дал ему с размаху по шее. - Цацкаться
здесь с тобой не будут!
- Брал, - кивнул ментенок.
- А потом у кого брал? - гаркнул я на него. - Я слушаю.
- У Мегеры и Кукиша - ее сынка.
- Это с Романовского проезда?
- Нет. Они у вокзала живут. В переулке, - ментенок всхлипнул и смахнул
ладонью сопли.
- Слышал о таких, - кивнул я, хотя ни черта ни о каких Мегере и Кукише не
слышал. - Руки у нас до них не дошли. Тютя тоже у них брал?
- У них.
- Ну что, коллега, вы УК еще не учили?
- Учили.
- До двенадцати лет за торговлю героином положено. Тебе это надо?
- Нет.
- Будешь закупку у Мегеры делать.
- Ох, - он глубоко вздохнул. - Хорошо. Только вы мне обещайте...
- В озере утопить?..
- Но... - промямлил ментенок.
- Ты нам еще условия будешь ставить? Сейчас двигаем в контору. Там
телефон. Будешь договариваться о закупке. А по дороге ты нам о Мегере и ее
сынке поведаешь.
Мы с Асеевым вдвоем сидели в кабинете Романова. Сам шеф был в областном
ГУВД на ковре.
- Представляешь, не взяли бы мы ментенка сегодня - был бы это наш будущий
коллега, - покачал головой Асеев.
- Да уж. Не думаю, чтобы это был образец служебного рвения и чистоты, -
кивнул я.
- А сколько их таких? Кто нам придет на смену, Терентий? Кто людей будет
защищать? Такие вот твари?
- Ну почему. Есть же и нормальные ребята, - сказал я. - Вон у нас в
отделе молодежь. На них можно положиться.
- Единицы, Терентий. Большинство просто не знает, зачем живет. Они
другие.
- Другие, - согласился я. - А мы знаем, зачем живем?
- Я знаю, - уверенно произнес Асеев.
- И зачем?
- Чтобы не дать нам рухнуть в пропасть... Наш мир слишком хрупок.
- Тебе виднее, - хмыкнул я.
Уж действительно, кто, как не Асеев - специалист по хрупкости мира.
Бывший офицер-ракетчик, десяток лет Просидевший на кнопке в ракетной шахте и
знавший, что может прийти миг, когда движением руки он обрушит ядерную
смерть на целый континент. Работенка - не приведи Господи. Еще если учесть,
что время от времени там бывали тревоги, когда офицер не знал, что она
учебная, и вынужден был на полном серьезе жать на кнопки, ощущая, что может
быть сейчас ракеты противника уже взмыли из шахт и с ядерных лодок и
устремились на русские города. Асеев рассказывал, что некоторые не
выдерживали - у одних ехала крыша, другие отказывались выполнять приказ, и
их вышибали безжалостно. Сам Асеев пережил не одну такую тревогу и вышел из
них с честью и неповрежденной психикой. У большинства на этой службе
появляется эмоциональная тупость. Асеев же стал философом. И он считает, что
живет не просто так, что у него есть предназначение - хоть что-то сделать,
чтобы удержать падение в пропасть. А как считаю я? Я не философ и служил не
в ракетных войсках стратегического назначения, а в стройбате. Но... ОБНОН -
это как противочумный отряд. Это не место для решивших удобно устроиться в
жизни. Какого бы черта я делал на этой собачьей работе, если бы не считал
так же, как Асеев?
- Ну что, прозвонились они там? - спросил я, поднимаясь. - Пошли глянем.
Ментенок все-таки дозвонился до барыги.
- Кукиш говорит, весов у него нет, - произнес ментенок, сжимая трубку.
- Героин вешать, - кивнул Асеев.
- Да. Весы электронные нужны. У него сломались. - Ментенок был
взъерошенный, нахохлившийся.
- Вот, - Арнольд полез в сейф и извлек коробочку электронных весов, - мы
их изъяли у азербайджанского барыги два месяца назад, к делу не приобщили,
оставили в отделе как военную добычу. Вещь нужная. Скажи, что есть весы.
- Сейчас.
Ментенок вновь Набрал номер. Я нажал на кнопку магнитофонной записи.
- Я нашел весы, - сказал ментенок в трубку.
- Весы, чтоб вешать носы, - донесся хриплый голос. - Хи-хи... Весы, да...
Леха, это ты? Я тебя люблю. Хи-хи...
- Уже укололся, - прошептал Асеев. - Спроси, мать будет?
- А где мать? - спросил ментенок.
- Мама-мамуня... Хи-хи... Может, будет. Может, не будет. Маманя на даче.
Маманя умная. А чего она тебе, хи-хи? Взвешу тебе "белого". На твоих весах.
Бабки вези... Бабки вези, гад! Ты мне уже должен! Вези, говорю!!!
- Все, крыша уехала, - покачал головой я.
- Бабки, бабки, баксы!.. Я чего, за бесплатно работаю, гад?! - орал
Кукиш. - Вези!
- Привезу, - сказал ментенок. - Во сколько?
- Сейчас утро или вечер?
- День...
- Ага. Часы остановились. Остановились, понимаешь... Электронные - и
остановились!.. Хотя нет, не остановились... Точно, не остановились часы-то.
Ну ты через час подъезжай. Есть "белый" - то. Есть. И денежки вези... Вези
баксы!
Раздались гудки.
- Он всегда такой? - спросил Арнольд, отхлебывая из банки джин с тоником.
Он был, как всегда, с похмелья. Вчера ментенок до барыги так и не
дозвонился, и Арнольд с горя отправился на ночь "карнавалить" со следачихой
из пятнадцатого отделения милиции.
- Почти всегда. Он очень сильно на игле сидит, - сказал ментенок. -
Ничтожество.
- Ты сам-то - титан духа, - усмехнулся Арнольд.
- Я же не колюсь! - гордо объявил ментенок.
- Как бы нам еще мамашу его к делу пристегнуть? - задумчиво произнес
Асеев.
- Бесполезно. Она-же сама тебе "геру" не даст, - махнул я рукой. -
Ничего. Нам и Кукиша хватит.
- Адвокатша, - хмыкнул Арнольд. Когда ментенок в подробностях расписал
нам этот семейный мини-синдикат, мы ушам своим не поверили. Горько вздохнув,
я отправился к Романову, который по привычке коротал вечер на работе, и
доложил обо всем. Мой начальник страдальчески скривился и отметил:
- Это нам головной боли на год вперед. И на территории они торгуют не
нашей, а Центрального района.
- Так чего, не брать теперь их? - спросил я.
- Брать. Только крепко. По всем правилам. На технику записывать. Чтобы не
соскочили. Ты вообще представляешь, что начнется?
- Представляю.
- Мамаша его - человек известный. Вредная баба. Я о ней много слышал.
- Старая школа, - кивнул я.
- Да уж. Прокурорша, етить ее...
Действительно, мамаша Кукиша, которую наркоши прозвали Мегерой, - человек
небезызвестный. В прошлом в Прокуратуре области она надзирала за милицией,
потом была прокурором-криминалистом, то есть человеком, ответственным за
раскрытие самых тяжких преступлений, работала и следователем, и заместителем
районного прокурора, а сейчас - адвокат. История по всему получается такова:
ее сыночек Кукиш с детства был шпаной и раздолбаем, после школы в институт
не пошел, шоферил, развлекался тем, что женился и разводился. После
последнего развода прочно засел на иглу и вскоре уже был полностью раздавлен
наркотиками. Ему требовалось столько героина, что ни одна материнская
адвокатская зарплата не выдержит, сам же он с работой шофера расстался
навсегда - таким руль доверять нельзя. И он понял, что единственный способ
продолжать уютно болтаться на игле - это торговать самому. Чем он активно и
занимался, пока окончательно не растерял остатки всех деловых качеств.
Мегера его четыре раза лечила. Плюнула - бесполезно. И тогда бизнес стал
семейным - его взяла в свои хотя и женские, но стальные руки Мегера. Они
покупали героин по сорок долларов за грамм, продавали - по семьдесят. Товар
давали на реализацию. То есть мелкие сбытчики приносили им деньги после
продажи.
Этот способ хорош, когда есть уверенность, что тебя не кинут, что деньги
отдадут вовремя. Для этого мелкие распространители должны быть уверены, что
за оптовиком сила и в случае чего со злостного неплательщика снимут шкуру.
Мы прикинули, что за месяц они загоняли от двухсот до пятисот грамм, а
это чистая прибыль за год под сотню тысяч долларов. Купили "Мерседес",
"Тойоту", пару "Жигулей", мотоцикл "Хонда". Кукиш с готовностью размолотил
на дорогах половину этого автопарка.
Семейка предпочитает давать на реализацию героин приличными партиями - по
десять-двадцать грамм, это сто-двести порций. Торгуют прямо с квартиры -
нагло, бесцеремонно, ничего не боясь.
Приближалось время встречи, и ментенок все больше нервничал.
- Чего трясешься? - спросил я, глядя, как он барабанит пальцами по колену
и смотрит из окна нашего кабинета на золотой купол церкви, скрывающейся за
деревьями.
- Боюсь. Убьют они меня, - ментенок перекривил физиономию - сейчас
заплачет. - Завалят, как лося.
- Чего это они тебя завалят? - спросил Асеев.
- Подумают, что это я их заложил. И убьют. Они с крутыми бандитами
якшаются. Урки на "Жигулях", в коже.
- Какие такие бандиты? - спросил я, привстал, положил руку на плечо
ментенка, развернул его к себе.
- С "Тунгуски" поднялись. Балык и его парни.
- Бандиты? Это бандиты? Ты что, сынок, - я потрепал его по плечу. - Вон,
о Жоре Рулеве слышал?
- Вор в законе, - кивнул ментенок.
- Все знаешь. В колледже научился?
- Нет.
- Жизнь научила... Хочешь, Жоре позвоним. Скажу, на его территории
отморозки беспредельничают, "белым" занимаются тут. Кстати, Жора вот на этом
ковре ползал, я ему ребра пересчитывал. А ты мне что-то о шпане дворовой
талдычишь. Зачем? Это все шушера. А за тобой фирма стоит. За тобой ОБНОН
стоит. Понял?
- Понял... Кстати, у Мегеры на даче автомат, "ТТ" и несколько гранат.
- Чего? - отодвинул от себя бумаги Асеев.
- Точно. Мне Кукиш показывал сам. Я к нему на дачу однажды за "герой"
ездил. Он мне пострелять предлагал. Но я не стал. Соседи услышат.
- Не свистишь?
- Не свищу...
- И сейчас там арсенал? - спросил я.
- Не знаю, - вздохнул ментенок. - Если они не успели его продать.
- Все, пора, - сказал я, посмотрев на часы. - По машинам, братва.
Рации, пистолет, папка с документами. Галицыну в руки - видеокамеру. Он у
нас ответственный за технику.
- На, - я прилепил к карману рубашки ментенка булавку с микрофоном. -
Осторожнее, не стряхни.
Кавалькада машин отчалила от здания РУВД. Народу набралось - как на
хороший массовый пикник. Я, Арнольд, Асеев, ментенок, двое наших штатных
понятых - это тот случай, когда химичить нельзя, когда понятые нужны не
фантомные, а действительно присутствовавшие при всем и которые всегда все
подтвердят. Теперь главное не привлечь излишнего внимания. Надо машины
расставить аккуратно. Кукиш нас не срисует - он вообще, судя по разговору,
плохо соображает, кто он и где он. А вот его мамаша - дело иное.
Я прибавил газу и включил радио.
- Сколько водки ни бери, все равно два раза бегать, - диким голосом
заорал динамик. - Русское радио!
Дом был серьезный, сталинский, с архитектурными излишествами. Почти во
всех окнах стекла заменены на дорогие стеклопакеты. Место престижное,
"новорусское" - центр города, рядом с бульварами. Живут здесь люди солидные.
Дверь в подъезд тяжелая, стальная. И как назло - хоть бы один житель дома
прошел, отпер ее. Как вымерли все.
- Черт, может, ему позвоним? - спросил Арнольд, глядя через стекло машины
на подъезд.
- Подождем, - я обернулся к ментенку. - Ты въехал, что от тебя
требуется?
- Въехал.
- Все равно повторяю. Заходишь. Заводишь Кукиша на разговор о наркотиках.
Он тебе должен в микрофон сказать, что продает тебе именно героин.
- Да он начнет болтать, его не остановишь.
- Мы его откровения наркошские записываем на ленту. Потом ты отдаешь
деньги, собираешься резко домой, открываешь дверь, дабы выйти из квартиры. И
мы входим. Ты сразу отскакиваешь в сторону, под ногами не путаешься. Понял?
- Понял.
- Вон, гляди, кажется, люди в подъезд идут. Давай.
Бодрая старушенция открыла ключом дверь в подъезд, ментенок заскочил за
ней. Вслед за ним входим в подъезд и мы и рассредоточиваемся по двум этажам.
Вдоль стеночек. Ментенок подошел к нужной двери. Прозвонил. Сказал:
- Добрый день.
И вошел в хату.
Я, присев на подоконнике, приложил наушник к уху и включил клавишу
записи. Микрофон работал отлично. Были слышны мужские голоса, принадлежащие
ментенку и Кукишу. Встревал еще женский голос - Мегеры. Значит, приехала с
дачи. Ну что ж...
- Мальчики, вы побеседуйте с глазу на глаз, а я пока делами займусь, -
произнесла она.
Ментенок начал разводить барыгу на разговор о наркоте, о ценах на нее. О
том, нельзя ли сделать скидку на эти три грамма. Кукиш отвечал охотно. Он
немножко пришел в себя, но все еще летал где-то в облаках. Они начали вешать
героин на наших весах. Ментенок отдал часть денег - сто пятьдесят баксов.
Всем отделом скидывались. Денег на контрольные закупки наркотиков нам в
последнее время вообще не выдают. Приходится платить свои, кровные.
- Ну давай, - сказал Кукиш. - Судя по всему, это уже прощание.
Действительно, тяжелая металлическая дверь начала открываться.
- Пошли, - махнул я рукой.
Арнольд и Асеев рванули вперед. За ними, снимая все на видео, неторопливо
следовал Галицын. Ментенок с писком отскочил в сторону. На пороге стоял
Кукиш - иссохшее, небритое, трясущееся существо в пижаме, напоминающее
мумию.
- К стене! Стоять! Милиция! - Асеев раскатал Кукиша мордой к стене.
Арнольд проскочил коридор и залетел в комнату. Я проследовал за ним.
В большой комнате за столом сидела худая, с прямой осанкой, строгим лицом
пожилая женщина в просторном толстом махровом халате. Она толкла в
фарфоровой чашке героин, размешивая его с сахарной пудрой. Завидев нас, она
быстро отставила от себя "инструментарий".
- Здрасьте. Милиция, - поклонился Арнольд, беря со стола фарфоровую
чашку. - Оружие, наркотики в квартире есть?
- Не знаю, - пожала плечами Мегера. - Возможно, есть. Мой сын является
наркоманом. Он больной человек. Если и есть наркотики, то исключительно для
личного употребления, - бодро соскользнула она на не раз хоженную,
истоптанную ею вдоль и поперек тропинку юридических понятий и терминов.
Начался осмотр. У Мегеры спокойствие олимпийское. Самообладание -
чудовищное. Никаких охов и ахов, никаких таблеток и валокордина. Никакой
растерянности. Наоборот - четкое и ясное понимание ситуации. Глядя на нее,
можно поверить, что эта женщина расследовала сложнейшие уголовные дела. И от
этого понимания становится грустно и досадно. Гадко на душе. Фактически уже
на склоне лет она отреклась от всего, чему посвятила жизнь, перешла на
сторону врага. Все деньги, деньги. Они - орудие тьмы.
Сама квартира - типичное жилье какого-нибудь преуспевающего профессора
застойных времен. От пола до потолка идут полки с книгами. Старая мебель.
Старые фотографии на стенах. Какая-то чинность и степенность есть в этой
обстановке. Но ощущение, что все здесь принадлежит прошлому. А от
современности - два дорогих цветных телевизора, видеотехника, огромный
импортный холодильник на кухне. А еще затхлый, больничный запах. Пахнет
медикаментами, какой-то гнилью. Это запах больницы, разложения и гибели.
Тесть хозяйки квартиры действительно был известным профессором. Семья
принадлежала к городской элите. И чем все закончилось... От этих мыслей
становится еще грустнее.
Искать ничего не надо. Все на виду. Вот она, ступка, полная белого с
красноватым оттенком порошка.
- Розовый героин, - торжествующе произнес Арнольд. - Считается самым
качественным и чистым. Отличный товар у вас, мамаша.
- Я вам не мамаша.
На столе - тоже насыпан героин. И под столом рассыпан героин - кощунство
для любого наркомана, который во время ломки готов все на свете отдать за
одну дозу. А этих доз здесь просыпано немерено.
Ментенок стоит в коридоре. Кукиша усадили на кровать в спальне. Он сидит,
обхватив исколотыми руками голову. Его трясет. Ему нужно еще уколоться -
утренней дозы маловато. Его остекленевшие глаза смотрят в стену.
- А-а, - мелодично затягивает он, как чукча посреди тундры. - А-а...
В общей сложности мы наскребли в квартире около полусотни грамм героина.
Да на книжных полках нашли две тонкие серые трубочки - это гашиш.
- Значит, торгуете "герой", - я присел в кресло рядом сидящей
выпрямившись на диване Мегерой.
- Только для собственного употребления моего сына, - жестко повторила
адвокатша.
- Как же так, боролись всю жизнь против этого, и вот, пожалуйста, -
нахмурился Асеев.
- Что поделаешь? - только на миг она изменилась в лице. - Это несчастье.
Болезнь. Не дай вам Бог дожить до моих лет, если ваш сын станет наркоманом.
Не дай Бог...
Сказано это без надрыва, как-то обыденно, как констатация факта. Где-то я
готов ей поверить.
Пока шел осмотр, за окнами сгустилась темнота. Оглянуться не успели за
всеми делами, за оформлением документов, как уже ночь. Кукиша стало трясти
еще больше. У него не попадал зуб на зуб. Он ежился и не мог согреться.
Мычал, раскачиваясь из стороны в сторону.
- Сдохнет, - шепнул Арнольд.
- Чего предлагаешь? - спросил я.
- Дать ему пару колес. Транки, вон, в аптечке.
- Ладно, хрен с ним, - кивнул я.
Трясущаяся ладонь Кукиша отправила в рот две таблетки. И он немного
пришел в себя. В его глазах какое-то вялое, обреченное безумие.
- Одного раза в день уже мало, - выдавил он.
- Куда тебе столько наркоты? - спросил я.
- Я не зарабатываю на этом, нет, - закачал головой Кукиш, подтверждая
истину, что в каком бы состоянии ни был героиновый наркоман, он всегда будет
извиваться и хитрить. Контроль полностью над собой он не потеряет и не
станет говорить что-то против себя. - Иногда знакомым просто даю. Да и мне
самому вон сколько надо. Это сейчас получилось, что "геры" много. А иногда
бывает, я с тряпкой по полу по всей квартире ползаю, по крупинкам собираю -
и в вену. В вену...
Его снова забила дрожь. Он со стоном сжал голову руками, будто хотел
раздавить ее.
Тем временем Асеев разложил на столе все находки. Галицын снимал их на
видеокамеру, а понятые, как положено, пялились на все.
На столе лежали героин, гашиш и несколько охотничьих ножей - таких,
которыми медведя забить можно. И еще газовый пистолет.
- И разрешение на все имеется? - спросил я.
- Конечно, имеется, - кивнула Мегера. - Люблю оружие, - она крепко сжала
рукоятку ножа, вытащила лезвие из ножен и, прищурившись, уставилась на
отражающийся на лезвии свет лампы. - Всегда любила, - рука ее еще крепче
сжалась на рукояти.
Уф, маньячка.
- И на обрез разрешение есть? - спросил Арнольд, выудив с антресолей
промасленный сверток с обрезом.
- А это не мое, - твердо произнесла Мегера.
- Да? - с сочувствием спросил я. - Подбросили?
- Не знаю, - презрительно кинула она. - Только не мое...
Ближе к ночи Мегеру и Кукиша мы доставили в отделение.
- А чего это вы в нашем районе работаете, кого-то задерживаете? - вместо
"здрасьте" заявил дежурный.
- Потому что вы в своем районе не работаете, - отрезал я. - Давай
кабинет, капитан. И дежурного следователя к нам.
- А следователь отошел, - зевнул дежурный.
- Куда это?
- А чего это вы нам указываете?
В общем, начиналась обычная комедия. В отделении никому ничего не надо. И
каждый задержанный для них - головная боль, а задержавший - личный враг.
Но все-таки нам выделили просторный оперской кабинет, пообещали найти
загулявшего дежурного следака. И начинается оформление протоколов,
отписывание рапортов и объяснений. Кукиш стоял в коридоре, пристегнутый
наручником к батарее, и мелкой дробью нервно колотил пяткой в стену. Зубы
его тоже стучали. Мегера стояла напротив него и инструктировала:
- У тебя сейчас проходит один эпизод. Запомни, один... Кукиш вяло кивал,
качаясь из стороны в сторону и сжимая в руках целлофановый пакет с быстро и
профессионально подобранными матерью для тюрьмы вещами. Ничего, пускай
побеседуют мать с сыночком. Вскоре материал практически был готов. Но опер
сим ничего не решает. Он собирает материал для следователя. И вот в кабинете
появляется злой как черт дежурный следователь. Материал он взял в руки с
таким видом, будто тот в грязи вывалян. И тут же в голос начал качать права:
- У меня дежурство кончается! А вы...
Да, мы виноваты крупно. Виноваты, что следователю положено дежурить целые
сутки. Виноваты, что раскрыли преступление на ночь глядя и повязали
наркоторговцев. Кругом виноваты! И главная вина - не дают следователю
спокойно добраться до дома и выспаться.
- А где справка об исследовании наркотика?! - торжествующе воскликнул
следователь, будто одержал какую-то победу.
- Наркотик повезли на исследование, - устало произнес я.
- Без справки материал не приму! Не имею права. Все.
А что, формально он прав. Нельзя принимать материал без справки об
исследовании наркотика. Нет справки - нет возбуждения уголовного дела. Нет
следственных действий. Нет работы. Ситуация дурацкая. Все знают, что это
героин. Задокументировано, что "вещество белого цвета", как значится в
протоколе, барыга продавал именно как героин. Но нет бумажки об
исследовании. Возбуждение уголовного дела превращается в священнодействие.
Ибо если дело возбуждено, оно сразу превращается в важный фактор статистики.
От него зависят показатели. А показатель статистики - это как идол. На него
надо молиться. Его надо лелеять. И как идол он требует жертв.
- Мы понимаем, - кивнул я. - Возбудите дело, когда справка будет. Но вы
хоть посмотрите: в порядке материал, что еще сделать надо.
Следователь хмуро пролистнул за две минуты набравшуюся толстую кипу
листов. Буркнул:
- Все нормально. Я пошел.
- Вы нам очень помогли, - саркастически воскликнул Арнольд.
- Спокойной ночи, - с этими словами следователь исчез, и больше его никто
не видел.
- Ублюдок, - кинул Арнольд, как только дверь захлопнулась. Но можно не
сомневаться, что следак все слышал.
Справку об исследовании Князь привез часа в три ночи. Следователя опять
нет. В ОВД - ночная тишь да гладь. А дежурный заявляет:
- Я задержанного сейчас отпущу. Я его мамашу знаю. Завтра здесь вся
адвокатура и прокуратура будет. А мне это надо? Мне надо по шее получать?
А что, действительно, капитану это надо? Что какая-то там ликвидированная
наркоточка по сравнению с целостностью и безопасностью его шеи?
- А я тебя с работы выгоню, тварь такая, - прошипел я, наклоняясь над
окошком.
- Оскорбляете.
- Да? - Я выразительно сжал кулак. - Я тебе еще и в лоб дам.
- Но...
Я поглядел на дежурного взором удава, и он затих. В четвертом часу
появился местный опер - эдакий улыбающийся живчик. Выслушав нас, он
заметался по кабинету и на ходу радостно сообщил:
- Отлично, что вы ее повязали. Так я и знал, что там торг идет.
Адвокатша. Денег тьма... Знаете что, мужики, пока мы ее еще по всем бумагам
не провели. Я с ней перетрещу. Десять штук "зелени" она сразу выложит. У нее
есть. Поделим. - Поровну? - спросил я. - Ага, - кивнул опер.
- Отлично, - я встал. Опер замедлил свой бег и остановился напротив меня.
Тут я ему и дал в лоб - слегонца, чтобы без членовредительства, но
достаточно, чтобы размазать по стенке.
- Это тебе вместо десяти тысяч баксов, скотина... Он встряхнул головой,
заныл, схватившись за лоб:
- Ты чего? Охренел?
Я взял его за рубаху, встряхнул.
- Таких, как ты, сволочей, не гнать из ментовки, а сразу убивать надо!
Еще тебя увижу, покатаешься на красивой белой машине. На "Скорой". Понял?
- Понял.
- А теперь... - я кивнул Арнольду. Он понял меня с полуслова, открыл
дверь кабинета. И я пинком под зад вышвырнул опера.
- Вот мразь. Поделим поровну, - покачал головой Асеев.
В дверь постучали.
- Кто? - рявкнул я.
- Можно? - в дверь просунулась физиономия ментенка. - Это, можно... | -
Чего тебе? - крикнул Арнольд.
- Это... Мегера ко мне в коридоре подходит. И знаете, что говорит?
- Ну?
- Типа, говорит: "Мы с тобой еще посчитаемся, козел".
О времена. О нравы. О бывшие прокуроры...
- Заколебал ты своим нытьем, - заорал Арнольд. - Испарись!
К утру новый дежурный следак из отделения все-таки возбудил дело. Романов
надавил на свои многочисленные связи, и дело передали в следственное
управление города. Оно досталось старому товарищу нашего отдела Коле
Лукошину. Парень честный, с отлично развитым "классовым чутьем", въедливый,
горящий на работе. А что еще оперу от следователя желать?
Я не выспался, голова немного побаливала, но не впервой. На том свете
отоспимся. Но это не скоро будет. На этом свете у меня еще полно дел и
делишек. Одно из них - найти, откуда Кукиш брал порченый героин.
Кукиша поместили в комфортабельную камеру в изоляторе временного
содержания УВД Центрального района. Переговорить я с ним решил с глазу на
глаз, выждав немного времени. Вид его меня не порадовал.
Он съежился на привинченной к полу табуретке, обхватив себя руками, будто
в помещении было не плюс двадцать дять, а минус двадцать пять градусов.
Трясло его еще больше. Он был похож на юродивого в момент припадка. Он
колотил ногой по полу, как мартовский заяц лапой по пню.
- Трясучка? - посочувствовал я.
- Фашисты, - ответил он.
- Почему? - поинтересовался я.
- Вы меня пытаете, - ответил он. И был не прав. Не мы из него наркомана
сделали.
- Знаешь, что твой героин порченый? - поинтересовался я. - От него люди
мрут.
- Врут!
- Кто?
- Люди!
- Как они могут врать, если они умерли?
- Хороший героин! Сам пробовал!
- Бацилле ты давал?
- Никому ничего не давал. Держал порошок для собственного употребления, -
четко оттарабанил Кукиш, как мама учила.
- Да брось придуриваться. Не видишь, у меня даже бумаги нет. Писать не на
чем. А память мою к делу не подошьешь. Так?
- И что?
- А то, что мы без протокола беседуем, чтобы вместе разобраться... Так у
Бациллы твой героин был?
- Мой... Не мог он им травануться.
- Все к тебе сходится. Получается, ты отравитель. Злост-ИЬ1Й отравитель.
- Никого я не травил. - Откуда зелье взял? - Не скажу.
- Почему?
- А на фига?
- Заручишься моей дружбой.
- И чего твоя дружба стоит?
Он забарабанил пяткой по полу еще быстрее.
- Дорогого моя дружба стоит. У тебя идет чистый сбыт. На магнитофон
записано, как ты с ментенком торговался. Меньше семи лет не получишь. Как
оно?
- Ну?
- А так напишешь чистосердечное признание и пойдешь за хранение
наркотиков... если сдашь нам поставщиков. Получишь года два. Отсидишь год -
мамаша выкупит.
- И чего?
- Будешь снова торговать героином. Мы тебя снова посадим. Круговорот
веществ в природе... Но это потом будет. Нам нужно знать, откуда героин
порченый идет.
- Все равно не скажу.
- Устал от свободы? Думаешь, раньше семи лет по дому не соскучишься?
- Мне плевать! Я тебя ненавижу!
- А почему именно меня?
- Ты - гестаповец... Я подыхаю, понимаешь?! Подыхаю! Все! Нет разговора!
Я вздохнул и произнес:
- Ну так какие проблемы? Дадим. Говори. Я вытащил "чек" с героином,
показал ему издалека. Эх, где наша не пропадала! Повторялась история с
Вороной. Его глаза впились в пакетик. Он без дозы ничего не скажет. Все эти
статьи УК, сбыт, хранение, сроки - его не колышат. Его колышит только
пакетик с героином.
Наркоманы - люди без ощущения будущего. Будущее для них - это сегодняшняя
или завтрашняя доза. Дальше им заглядывать грешно. Они рабы "чека". От дозы
героина зависит их жизнь. Нет ничего такого, чего бы не совершил наркоман в
ломку. Сбросить ядерную бомбу на свой город, прирезать родителей - это для
них вопрос не принципа, а того, насколько сильна ломка.
- Мне Тютя тот героин впарил, - Кукиш облизнул губы, не отводя взгляда от
героина.
- Утютин, что ли? Который у кафе "Волна" точки держит?
- Он.
- Ты чего, у него затовариваешься?
- Нет. У таджиков. Но тут он сказал, что есть дешевый героин. И сдал мне
несколько грамм.
- А ты их Бацилле сплавил?
- Да.
Все, круг замкнулся. Опять Тютя. Барыга, которого мы упустили.
- А он у кого взял? - спросил я.
- Наверное, тоже у таджиков. Кто еще героин по дешевке толкает
партиями?.. Давай... Ну, это, давай, - он дрожащим пальцем указал на
пакетик.
- Погоди, разговор еще не закончен.
- Ничего не скажу, пока... - он не договорил, жадно сглотнул слюну.
- А что ты еще можешь сказать?
- Тютя от ментовки хоронится.
- Это я знаю, - усмехнулся я.
- А где хоронится - знаешь?
- Нет. Но хотел бы знать.
- Скажу... Давай...
Он взял пакетик, развернул его, взял кусок газеты, разложил на нем
порошок и втянул "белый" ноздрей. Глаза блаженно закатились. Вопреки
распространенному мнению, героин не только колют, но и нюхают. Правда, кайф
не совсем полный, да и расход вещества поболе. Но все-таки действует.
- Так где Тютя хоронится? - спросил я.
- На Конноармейской улице, - Кукиш прислонился спиной к стене и закатил
глаза. - Дом девяносто. Квартира шестнадцать. Или семнадцать, - он начал
уплывать.
- Точнее, - гаркнул я фельдфебельским голосом.
- Ну, семнадцать.
- Помнишь, там взяли Аскерова, - Арнольд ткнул пальцем в направлении
проплывающего слева универмага.
- Это который в детской коляске героин возил? - спросил Асеев.
- Он самый.
- Тут же Тюленину брали, - сказал я, включая поворот и обгоняя "БМВ",
тащащийся, как больной "Запорожец".
- Мать-одиночка, - кивнул Арнольд.
Да, действительно была такая стерва с крашеными белыми волосами -
мать-одиночка. Давала своей дочурке трех лет от роду героин для клиентов,
отдав дозу, дочурка забирала деньги. А вторая дочь двенадцати лет стояла на
стреме. Было Тюлениной лет тридцать пять, сама не наркоманка, нашла
наилучший способ зарабатывать деньги. Помню, изъяли у нее три пейджера, два
мобильника...
Да, еще одно место для экскурсий по местам сражений нашего ОБНОНа с
наркоманией.
- Ох, пожалеет Тютя, что на свет родился, - мечтательно улыбнулся
Арнольд, хлопнув кулаком о ладонь.
- Его еще найти надо, - сказал я.
- Чувствую, найдем, - кинул Арнольд. - И еще интуиция подсказывает, что
хреново ему придется, - он вновь ударил кулаком о ладонь. - Вот так мы его.
Конноармейская улица располагалась на самой окраине. Шестнадцатиэтажный
грязный дом гнилым одиноким зубом торчал среди приземистых бараков.
- Здесь, - сказал я, притормаживая. - Арнольд - со мной. Князь - стереги
выход.
Мы вошли в подъезд.
- Пятый этаж, - проинформировал я. - На лифте поднимемся?
- Нет, на карачках, - возмутился Арнольд. - Конечно, на лифте!
- Тренироваться надо, - поддел я.
- В другой раз, - ответил Арнольд. Когда мы уже поднимались в лифте,
ближе к пятому этажу я услышал приглушенный звук захлопывающейся двери.
- Не Тютя погулять вышел?
- А хотя бы и он, - сказал Арнольд. - Князь его внизу возьмет.
Мы остановились перед дверью. Я прислушался. За дверью шорохов не было. Я
надавил на хлипкую дверь рукой. Она не поддалась.
- Что-то есть, - сказал я.
За дверью слышалось какое-то шуршание.
- Ну-ка, - я отступил на шаг и двинул ногой по двери. Ох, люблю я это
дело - выбивание дверей. Ощущаешь себя терминатором, которого ничего не
удержит. Дверь вылетела. Куда ей против меня?
Тютя лежал в прихожей. И скреб рукой по полу, размазывая собственную
кровь.
- Они... - прохрипел он.
Он дернулся. И прохрипел послабее:
- Они!.. Быстрее!
Один пролет лестницы можно преодолеть в два прыжка. Кто не пробовал -
попробуйте. Это нетрудно, когда очень хочется кого-то догнать. Можно даже и
в один прыжок, если себя не жалко. А чего оперу себя жалеть?
Я выскочил из подъезда. Выглядел я, наверное, устрашающе. Глаза по
полтиннику, в руке пистолет Макарова. На бабок, которые о чем-то ворковали
на скамеечке, во всяком случае впечатление я произвел. И на Князя тоже. Он
курил, прислонившись к скамейке. Заметив меня, выплюнул сигарету, подался
вперед с естественным вопросом:
- Что?
- Кто выходил сейчас? - крикнул я.
- Два лба. Вон, - кивнул на выруливающую со двора белую "Ауди".
- В машину! Они пришили Тютю! - Я распахнул дверцу и метко воткнул ключ в
замок зажигания. - Арнольд - займись Тютей, - крикнул я ему, вылетевшему из
подъезда.
Арнольд кивнул, по дурной привычке отмолотив языком что-то вроде - "там
уже все сделано до меня".
Я рванул машину с места на второй скорости - только кошки из-под колес
разлетелись в стороны.
- Давай жми, - Князь передернул затвор пистолета.
А то мы без него не знаем. На дороге "Ауди" ушла далеко вперед и маячила
где-то у светофора.
- Ну же! - хлопнул по панели ладонью Галицын.
Из моего драндулета я и так выжимал сколько мог. Я надавил на кнопку
сигнала. Выжал газ. Мы бешеным мулом пролетели на красный свет.
Сперва те, в "Ауди", не усекли, что к ним прицепились.
А усекли, когда выехали на шоссе - прямое, ведущее из города.
- Ну же! - ерзал Князь.
Дальше все было просто. У "Ауди" мотор - не моему чета. У моей лошадки и
в лучшие времена движок тянул лениво.
- Уходят! - ярился Галицын.
- Считай, ушли, - я сбросил скорость. - По "02" надо звонить. Номер
засек?
- Да, - Князь протянул пачку сигарет с записанным номером.
Это только в кино из полицейской машины связь с дежурным и всеми постами.
С моей рации можно только за километр связаться точно с такой же рацией.
Оповестив по телефону-автомату дежурного, мы вернулись на Конноармейскую.
Я поднялся на этаж. "Скорой" еще не было.
- Клиент скорее мертв, чем жив, - сообщил Арнольд. - Чем его? - спросил
я. - Финарем. Вон лежит.
- Князь, ты лбов этих опознаешь? - повернулся я к Галицыну.
- Лбы как лбы. Точнее, один - лоб. Второй - мелкий... Узнаю.
- Найдем мы их, - заверил с неубывающим оптимизмом Арнольд. - Дурак, -
нагнулся он над трупом Тюти. - Лучше бы ты тогда от нас не бегал...
Совсем без проблем жить скучно. А когда их перебор - жить становится
тяжко. Еще один труп по этому делу. Правда, у нас за него голова не должна
болеть. Тютей должен заниматься убойный отдел да опера из отделения. Но не
нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это убийство - звено в
цепочке, которую мы тянем. Тянем-потянем, вытянуть не можем. Ох, нелегкая
это работа - из болота тащить бегемота...
- А может быть, этот? - спросил Женя Рыжов - опер из убойного отдела,
тыкая пальцем в очередную фотографию.
- Нет, - покачал головой Галицын.
Он сидел за столом и просматривал уже четвертый по счету альбом. Там были
приятные, средней противности и просто отвратные морды представителей
преступного мира нашего города. И Арнольд должен был высмотреть тех, кто
выходил из подъезда дома на Конноармейской. Вообще опознавать мельком
виденных людей по фотографиям - занятие малоперспективное. С недавнего
времени начали создавать видеотеки преступных рож, но пока достаточно
скудные.
- Этот похож, - сказал Арнольд, указывая на отъевшуюся ряху.
- Алексей Стахов, - кивнул Рыжов. - Провел год в сизо за наемное
убийство. Освобожден за недоказанностью.
- Похож, но не он. Процедура продолжилась.
- И этот похож, - Арнольд ткнул в другую фотокарточку.
- Обвинялся в изнасиловании, - сказал Рыжов. - Освобожден за
недоказанностью.
- Не он... А вот этот?
- Обвинялся в разбое. Освобожден за недоказанностью, - зачитывал данные
Рыжов.
- Да что ж они все освобождены-то? - возмутился Галицын.
- Так дела расследуют. И так судят.
- И так подмазывают, - поддакнул я.
- А кому надо сажать бандита? - хмыкнул Рыжов. - Бандит - часть
социально-экологической ниши. Как волк. Охраняется государством.
Ту "Ауди" мы установили. Она была зарегистрирована на вечно пьяного
алкаша из пригорода. Он вообще не понимал, кто мы, что мы и о какой "Ауди"
говорим. Получив от нас бутылку водки, он припомнил, что какой-то житель гор
попросил оформить машину и доверенность. В нотариальной конторе установили,
что машина по генеральной доверенности передана некоему жителю Ингушской
Республики. Ох, эти доверенности. Одно время стало модным регистрировать
иномарки на жителей районов, пострадавших от Чернобыля, - там для них дикие
льготы. Потом подсчитали, что в одной такой радиоактивной деревне на
старичков и старух приходится по пять-шесть иномарок, а на одну старуху был
зарегистрирован спортивный "Мерседес" за две сотни тысяч долларов.
Естественно, все машины эксплуатировались по доверенностям. Чудны дела в
нашей стране.
- Он - не он, - покачал головой Галицын, разглядывая очередную морду. -
Нет, не он...
Он пролистнул страницу и покачал головой:
- Тошнит от этих лиц.
- Прервемся, - кивнул Рыжов.
- Вот он, - вдруг неожиданно воскликнул Галицын.
Рожа, на которую он указал, еле влезала на карточку.
- Только волосы сейчас покороче, - сказал Князь.
- И как узнал? - спросил с сомнением Рыжов.
- Губа нижняя оттопырена. Глаза свинячьи... Точно, он.
- Долматов Евгений Павлович, - сказал Рыжов. - Срок за разбой. Обвинение
в убийстве...
- Освобожден за недоказанностью, - поддакнул я.
- Угадал.
- Чего тут угадывать, - улыбнулся я. - Это система... Что на него есть?
- Долма. Старый мой знакомый, - сказал Рыжов. - Организовал налет на офис
своего родного дяди. Сел. Потом работал на Армена...
- Армена грохнули.
- Во-во. Тогда война была Армена с татарами. Долма принимал участие в
качестве мяса. Грохнул татарского бандита на стрелке. Отсидел в изоляторе.
Дело развалилось.
- И чего сегодня делает?
- На кого-то опять "шестерит". Он по сути своей "шестерка". Сам ни на что
не способен. Шкаф, одним словом.
- И чем ему Тютя помешал? - задумался Князь.
- Чем-то помешал... Ну что, поможешь нам его отрабатывать? - спросил
Рыжов.
- А куда мы денемся, - произнес я.
Начали отрабатывать. За день перепахали информцентр УВД, банки данных,
переговорили с руоповцами. Проехались по адресам Долмы. Его там не нашли.
Получалась интересная картина. Сейчас Долма был недреманным оком на
дискотеке "Эльдорадо".
- Она под чьим крылышком? - спросил Рыжов.
- Малюты, - сказал я.
- Значит, Долма работает на Малюту.
- А вор в законе Малюта, по нашим данным, сейчас поставлен ворами на
город заведовать наркотой. И чего получается? Что убрали Тютю по его
заказу?
- Зачем? - спросил Рыжов.
- Малюта сейчас прибирает к рукам наркоторговцев или уничтожает
конкурентов. Может, Тютя не отстегивал ему денег. Или работал на него, но
недостаточно честно. Но Долма и сам мог с Тютей что-то не поделить... А мог
халтурку на мокруху взять. Все могло быть. Версий можно настругать целый
флот. Главное, по какой реке они поплывут.
- Будем брать Долму - так говаривал майор Пронин, - потер руки Галицын.
- Инспектор Лосев, - возразил Рыжов. - Где его искать? Бандиты на съемных
хатах живут.
- Надо с людьми перетрещать, - сказал Галицын. - Где-то он должен
появляться.
- Пап, - подошел ко мне мой драгоценный Вовка, когда я пораньше - всего
часов в восемь вечера - добрался до дома. - А налкоманом холошо быть?
- Кем?
- Налкоманом.
- Очень плохо.
- А Мишка сказал, что холошо. Что он выластет и тозе будет налкоманом.
Как его папка.
- Боже ты мой, - вздохнул я и взял мое чадо на руки. - Ладно, Мишка будет
наркоманом, как его папка. А ты, как твой папа, будешь бороться с
наркоманами. Идет?
- Идет.
Я протянул Вовке ладонь, и он хлопнул своей ладошкой по ней. Во новости.
Уже в детском саду покоя нет. Вдруг волной пролился по телу страх. Я
представил, как мой Вовка, когда подрастет, вгонит в вену адскую жидкость -
раствор героина... Нет, не бывать этому! Никогда! Мой Вовка никогда не
пойдет на это. Ну а у скольких вот таких сегодняшних малышей кто-то уже
заранее перечеркнул будущее, скольким суждено закончить жизнь на игле? От
этих мыслей рука тянулась к пистолету.
- Ты же мужчина, Вовка, - я притянул его голову к своей груди. - Ты
будешь солдатом, как и твой отец, правда?
- Плавда. Только генелалом, - поправил он.
- Это ты молодец. Лучше, конечно, быть генералом... Я пока не "генелал",
поэтому мой рабочий день начался с бумажной волокиты, вызовов к начальству.
Потом приперся безумный майор из нашего штаба и начал требовать какие-то
планы. Ну и, наконец, позвонил телефон и послышался голос агента Рока:
- Я за конфетами приеду. Карл Карлович мне обещал.
- Рок, что у тебя за язык?! - воскликнул я.
- Сейчас буду на работе.
Я повесил трубку и сказал:
- Агент Рок звонил. Сказал, что на работе будет.
- А где он работает? - не понял Галицын.
- Как где? Он говорит, что у нас.
- Ое-ей, - покачал головой Асеев. - Нахлебаемся мы с ним.
Сперва Рок, приходя к нам, открытым текстом требовал дозу. Учитывая, что
в нашем кабинете время от времени какие-то доброжелатели - то ли чекисты, то
ли наши нелюбимые братья из службы собственной безопасности - устанавливают
микрофоны, за эти слова он пару раз получил от Арнольда по морде. И теперь
начал именовать "чеки" конфетами.
В кабинете - сумасшедший дом.
- Что за бардак? Где бумага с перечнем запрещенных веществ? Здесь лежала!
- орет Асеев.
- Нет, - разводит руками Арнольд.
- Ничего не найдешь.
- А ты забыл, с кем работаешь в отделе?
- С идиотами!
- Ну так что ты хочешь? - удовлетворенно кивает Арнольд.
Рок появился как штык. Щелкнул каблуками и заявил:
- Прибыл.
Он как-то незаметно стал деталью нашего интерьера, как тумбочка у двери.
Без него даже становилось скучно. Ежедневно он выдавал что-то новое. И
сегодняшний день исключением не стал. Рок, закинув ногу на ногу, уселся
напротив неопохмелившегося Арнольда, внимательно оглядел его и вдруг
осведомился:
- Арнольд, а ты сам не колешься?
- Ты совсем охренел, дефект ходячий?! - с готовностью порохом вспыхнул
Арнольд.
- А чего особенного спросил? - обиделся Рок. - Чтобы бороться с чем-то,
надо это знать.
- Ну а чтобы с убийствами бороться, надо кого-то грохнуть? - с угрозой
осведомился Арнольд.
- Ну...
- Где работа, Рок? - завопил Арнольд. - Где?! Зря, что ли, тебе документ
выдали?
- Я навожу справки.
- Где обещанное оружие?
- Где транснациональные связи наркомафии? - со смешком добавил Галицын.
- Я работаю в этом направлении.
- А где справка о сращивании наркокапиталов и банковских капиталов? - не
отставал Арнольд.
- Я уже кое-что нащупал, - на полном серьезе ответил Рок, и Галицын в
углу издал булькающий звук, давясь от смеха.
- Развеселились, - заворчал я. - Рок, ты на дискотеке "Эльдорадо" часто
бываешь?
- Бываю иногда. Там наркоты - завались.
- Слышал о таком - Долме? - спросил я.
- Что-то слышал, - Рок задумался, потом, как компьютер, выдал:
- А он из бандитов, кто дискотеку прикрывает.
- И часто он там бывает?
- Два раза в неделю точно. Сегодня будет.
- Почему?
- Присматривает. И бабки они сегодня там подбивают. До утра он там будет.
- Он с барыг тамошних процент стрижет? - наседал я.
- Да.
- Сам получает?
- У него "шестерок" там полно. Он там старший.
- Большой человек?
- Большой, - кивнул Рок.
- Точно сегодня будет? - настаивал я.
- Да точно, точно... Дайте конфетку, а то горло сухое...
- Сладенького захотелось? - угрюмо спросил Арнольд.
- Ага.
- Вот тварь, - Арнольд полез на шкаф и выудил оттуда "чек". Сунул его в
карман Року. - Последний. Дальше - только за работу.
Я вытащил из Рока все, что тот знает о дискотеке. То, что "Эльдорадо" -
наркоманский притон, нам и без него известно. Раза три мы там устраивали
большие шмоны и загружали обдолбавшимися наркотой несовершеннолетками
омоновские автобусы. Теперь, похоже, пришло время разобраться с этим
культурно-массовым объектом серьезно.
- Все? - спросил Рок.
- Пока да, - сказал я.
- Я сейчас приду, - он как-то боком вышел из кабинета.
- Отрываться пошел, - отметил Арнольд.
- Он три дня назад уборщицу напугал, - поведал Князь. - Она заходит в
туалет убираться, а там на полу Рок сидит, глаза навыкате.
- Нашел место, - возмутился Асеев. - Вы его вообще распустили! Обнаглел,
сволочь!
- Да, пора его на место ставить. - согласился я. - Чего с "Эльдорадо"
делать будем?
- Если Долматов не лег на дно, то будет сегодня там. Значит, надо его
брать, - сказал Асеев.
- Как предлагаешь? - спросил я.
- Возьмем Рыжова с его ребятами. Взвод ОМОНа на всякий случай. И тряхнем
дискотеку по полной программе.
- Там же сориентироваться надо, - сказал Галицын. - Присмотреться.
Опознать Долму этого.
- Верно, - кивнул я. - Так что на вечер у нас пляски.
- Нас там сразу распознают, - с досадой произнес Арнольд.
- Не распознают в полутьме, - отмахнулся я. - Надо только одеться
помаскараднее.
- Тебе, Терентий, можно и не маскироваться, - гыкнул Арнольд. - Ты
маленький, тебя не заметят.
- Да, белого слона они и не заметят, - согласился я.
Мою весомую фигуру на дискотеке не заметить будет трудно. Но и ребят
одних в этот клоповник не отпустишь. Ничего, замаскируемся.
- Я на доклад к Романову, - сказал я.
Выслушав доклад о ситуации и наших планах на вечер, Романов, подумав,
кивнул:
- Идет...
И отправился докладывать начальнику службы криминальной милиции
Управления. Вскоре все утрясли - и с УМОНом, и с "убивцами" - операми из
убойного отдела.
- По домам, - велел я, вернувшись от Романова. - Сбор в девять часов в
кабинете. И приоденьтесь как-нибудь по-панковски. Там клиентов наших -
полбиблиотеки.
- Не боись, братан, прикид будет в поряде, - сделал Арнольд пальцы
веером.
- М-да, - сказал я, оглядев свое воинство. - Арнольд, в законченной тобой
школе милиции твой вид не одобрили бы.
- По-моему, мне идет, - он разгладил на груди малиновый жилет, под
которым ничего не было. Челка на его голове была обработана лаком и стояла
наверх, как у панка. Да еще очки черные - так что на самого себя он был
похож не слишком. В принципе избытком фантазии мы не блеснули. У всех -
очки. Наколбасили с прической. У меня - кепка с пластмассовым козырьком, с
Крита привез, где отдыхал в позапрошлом году.
У Галицына на груди висела толстая цепь.
- С унитаза? - Я провел по ней пальцем.
- Обижаешь. Помнишь, в прошлом году Шибзика с компанией брали, - сказал
он.
- Ну.
- Их все.
В качестве трофея мы у Шибзика и его компании набрали несколько коробок
амулетов, цепей и разного железа. Ребята были то ли панки, то ли сатанисты,
то ли сектанты - они сами точно не знали.
- А мы не додумались поживиться, - сказал Арнольд.
- Там в шкафу есть еще, - кивнул на шкаф Галицын. Арнольд полез в шкаф и
вытащил связку цепей и бляхи.
Он нацепил на руку цепь с шестиконечной звездой.
- Конгресс еврейских общин, - хмыкнул он.
Асеев пришел в белой рубашке. Правда, в тех же темных очках. - Тебе в
таком виде только в тачке ждать, - сказал я ему - На подхвате. - Дискотеки,
- Асеев поморщился, - ненавижу.
- Чего так? - заинтересовался Галицын.
- Часть культуры создана, чтобы человек рванулся ввысь, - назидательно
занудил Асеев - штатный философ нашего отдела. - А часть - чтобы впал в
тяжелый кайф, уде ел в иные пространства, но не вверх, а вниз. В
преисподнюю. На дискотеках выдалбливают мозги, чтобы осталась скорлупа
черепушки. Что, не так?
- Ну ты суров, - покачал головой Галицын. В дверь постучали. Вошел Рыжов
с еще одним опером и капитаном из областного ОМОНа - эдаким колобком вширь
больше, чем ввысь, с кувалдометром, соизмеримым с моим.
- Капитан Владимов, - козырнул омоновец. - Ну чего, кому сегодня
наваляем?
- Наркоманам из дискотеки "Эльдорадо", - сказал я.
- Это по нам, - кивнул капитан. - Оформим по первому разряду.
Он провел пальцем по наручникам, висящим на поясе.
- Итак, дислокация, - я развернул ватманский лист на столе.
Началась подготовительная работа. Мы утрясали, кто где стоит, кто как
действует, позывные рации, действия при обострении ситуации.
- Народу там полно, - сказал я. - Надо действовать аккуратнее. Все может
в массовые беспорядки вылиться.
- В беспорядки, - кровожадно улыбнулся омоновец. - Не выльется, -
пообещал он, постучав дубинкой по полу.
- А если нет там Долмы? - спросил Рыжов. - Снимаемся?
- Чтобы зря вечер не пропал, тряханем барыг, а затем и посетителей, -
заявил я. - Там половина на экстэзи и героине сидит.
- Це дело, - еще шире улыбнулся капитан-омоновец.
Потом мы устроили знакомство с омоновцами. "Бульдогов" обязали очень
внимательно посмотреть на каждого из Нашей группы, ибо под горячую
омоновскую дубинку попасться да еще в таком прикиде - нечего делать.
К десяти вечера мы были на месте. Омоновский фургон выставился далече,
дабы не мозолить глаза. Асеев устроился в "Жигулях" напротив кинотеатра
вместе с опером-убойщиком. А мы двинули внутрь.
- Ох, узнают тебя, - покачал головой Арнольд. Я нацепил круглые черные
очки - тоже боевой трофей, такие когда-то носил Паниковский и люди со слабым
зрением, а теперь они считаются писком моды, поглубже надвинул козырек.
- Ну что, похож я на тучку? - процитировал я Винни-Пуха.
- Все равно ты похож на медведя, который летит на воздушном шаре, -
махнул рукой Галицын.
- А, прорвемся, - сказал Арнольд.
На дверях стояли амбалы в черной форме частной охраны. Перед входом была
давка. Ночная дискотека только открылась. В нее ломился в основном молодняк
- шестнадцать-восемнадцать лет. Двадцатитрехлетний Галицын смотрелся тут
дедушкой, ну а я, по этим меркам, вообще должен был писать мемуары о жизни
России при царском режиме... Ничего, не я один такой. Тут еще было несколько
волосатых, легкомысленно одетых людей, из тех, кому даже не за тридцать, а
уже за сорок. Чего человека в таком возрасте может потянуть в этот гадюшник
- для меня загадка.
Некоторые посетители одеты были странно, некоторые - вполне прилично.
Мальчики-одуванчики, прыщавые пэтэушницы, откормленные "быки", шпана с
синими от татуировок руками - весь срез молодежной среды.
Музыка уже гремела вовсю. Просторное фойе кинотеатра вмещало достаточно
народу, места было немного. Упаковка здесь была плотная - обязательно
наступишь кому-нибудь на ногу. Тут же работал бар со спиртными напитками. А
в сортире в подвале шел торг кое-чем покрепче.
Дискотека была как дискотека. Пот на лицах, извивающиеся в мигающих
прожекторах разноцветные фигуры - общий шаманский ритм. Общий порыв.
Плясали, как грешники в аду на сковородках.
Музыка была качественная. Возникало ощущение, что бьют не по барабану, а
барабаном бьют тебя.
Динамики ревели, визжали. Стены вибрировали. Публика дергалась,
улюлюкала. Мальчики знакомились с девочками. Познакомились, угостили друг
друга таблетками или травкой, трахнулись, разбежались. На то и дискотека.
Легкость, темп, ритм. Все остальное - скукота и паутина. Здесь все молоды,
подвижны, легки. Здесь - жизнь. Здесь - общий порыв.
- А! - завизжала девица от избытка чувств и начала выделывать круги на
полу.
- У-я, - завизжал ее приятель, пристроившись рядом. Все шло привычным
путем. Напляшутся. Обдолбятся наркотой. Кому-нибудь начистят морду. У
кого-нибудь вывернут карманы. Но без лишнего шума. На случай скандала есть
"быки", которые разведут ситуацию. Хозяевам лучше, чтобы все было здесь
чин-чинарем.
Дискотека - царство синтетического наркотика экстэзи. Много рок-подлецов
заявляло в интервью, что экстэзи - это нормально, экстэзи - это хорошо, это
даже и не наркотик. А что им еще сказать, когда их бизнес тесно завязан на
экстэзи? Рэйв-музыка вообще была специально под экстази создана.
Хард-рок-мегатранс - все под него.
- Только идиот может на дискотеке, да еще с металликом, всю ночь
продергаться. Там делать нечего без таблеток, - как-то признался мне один из
наркошей.
Ритм барабана на дискотеке подстроен под бешеный ритм сердца,
подстегнутого экстэзи. Двести сорок ударов в минуту - так барабанит сердце
на дискотеке. Тогда возникает кайф.
На экстэзи физиологическая зависимость практически не развивается. Но
этот наркотик оказывает огромное воздействие на психику. Галики появляются.
Развязывается язык. Сексуальное вожделение через край плещет. И появляется
искренняя любовь ко всему миру и всем людям. Резвое недержание. И эмоции
текут - как сывороткой правды накололи. Истощается нервная система.
Происходит обезвоживание организма, притом такое, что иногда приводит к
гибели. Но главное - хочется кайфа покруче. А тут рукой подать до шприца с
героином.
- Ну как? - воскликнул Галицын, начавший дергаться в такт музыке.
- Шабаш на Лысой горе! - прокричал я.
- Конфликт поколений. Ты начинаешь зудеть, как дядя Ася.
- Много говоришь. Работай, - притянул я его к себе. - По сторонам гляди.
Минут через сорок я уже сам был готов обдолбаться экстэзи или героином,
лишь бы не слышать этого рева, стука, лязга и не видеть потные рожи и тела
вокруг.
- Еще полчаса, - сказал я. - Если Долмы не будет, обшмонаем все и
закруглимся.
- Подождем. Должен появиться, - заверил меня Арнольд.
Я посмотрел в сторону дверей. Вот и дождались. На дискотеку начала
стекаться братва. Та, что прикрывает заведение. Будто с картинок сошли или
из "нового русского" кино - один в спорткостюме, со златой цепью. Другой -
бритозатылочный, накачанный барбос, мышцы распирают желтую майку. Еще пара
таких же. С ними сутенерского вида тип в строгом костюме - это правая рука
директора этого заведения, нас знает отлично.
- Хозяева. Владения Малютины осматривают, - приблизился ко мне Голицын.
- Долма? - спросил я.
- Нет его.
"Быки" устроились в сторонке. Им угодливо поднесли орешков, колы и пива.
Ничего крепче. Пить, колоться и глотать экстэзи им на работе нельзя. Да и
вообще нельзя. Малюта - сам не прочь косяк забить, но среди своих людей
алкашей и наркоманов не терпит.
- Вон еще один, - сказал Князь.
К бандитам подскочил татуированный доходяга. Начал что-то объяснять,
горячо размахивая руками. Это все их деда. Это не наши дела.
- Вон, - дернул меня за руку Галицын. - Он!
Долма - типичный представитель своего племени. Задница и морда примерно
равновеликие - то есть увесистые. Глаза - свинячьи. И не только глаза.
Выглядит, как свинья. Передвигается, как свинья. В общем - свинья и есть.
Только в костюме и галстуке.
Я сунул руку за пазуху и нажал один раз на клавишу рации. Прошел звуковой
сигнал: "Клиент здесь, начинаем задержание".
Пару минут на то, чтобы омоновцам подтянуться поближе и заблокировать все
выходы.
Пистолет в поясной сумке - его сразу не выдернешь. Ну да ладно.
Обойдемся. Не вытаскивать же его сейчас.
Арнольд сунул руку в карман, где у него была "черемуха".
Долма, сунув руки в карманы брюк, важно направился куда-то вдоль стен.
Тут мы к нему и подвалили.
- Милиция, - воскликнул я, перекрикивая шум музыки. - Сейчас пойдешь с
нами. Тихо. Не дергаясь.
Долма выпучил глаза. И рванулся напролом - то есть на Арнольда.
Прошел бы бандит его, как нож масло. Но я придал Долме ускорение.
Подставил ногу. Здоровяк дернулся, споткнулся, удержался на ногах, только
согнувшись. Тут я ему засветил ногой в солнечное сплетение. А потом кулаком
с размаху по физиономии.
Весил он килограмм сто. Всеми этими стами килограммами он и шарахнулся
оземь. Арнольд, которому Долма проехался по ребрам, в обиде с размаху вдарил
ему ногой по почкам, навалился на спину коленом. Мы завели руки за спину.
Щелк - наручники.
Тут братаны поняли, что ихних бьют. И кинулись на выручку.
И началось. У одного в руке была резиновая дубинка. Успел увернуться и
встретил ее обладателя прямым удароом в пятак. Потом добил в челюсть, и он
улегся надолго.
Князю врезали по лицу, и он улетел куда-то. Арнольд подпрыгнул и врезал
каблуком в спину очередному "быку", отчего тот взревел.
- Стоять, милиция! - крикнул я, добивая коленом в брюхо "быка".
Откуда-то высыпали еще человека четыре - шантрапа помойная.
- Бей сук! - послышался вопль.
Я увернулся от полетевшей в меня бутылки пива. Толпа с диким воплем и
визгом отхлынула, когда Арнольд опустошил в нее часть баллончика "черемухи".
И все это под какой-то забойный хит какой-то эстрадной крысы.
- Бей козлов! - снова заорал татуированный живчик.
Тут я его и достал прямым ударом. Зубы нынче дороги. А ему вставлять
нужно будет не меньше трех. Он заглох надолго.
На периферии пляска продолжалась, будто ничего не происходило.
Тут и влетели омоновцы. И началась ночь потехи - маски-шоу.
- Кого? - подлетел ко мне капитан-омоновец.
Мне оставалось только указывать пальцем, и дубинки гуляли по ребрам.
Теперь уже мало кто сопротивлялся. Наконец диск-жокей додумался вырубить
музыку.
- Милиция, - крикнул Галицын, взяв микрофон. - Всем оставаться на своих
местах.
- Позаботьтесь, - сказал я, ударив по ребрам распростертого Долму. - Он
шустрый.
- Сейчас, - омоновец с треском врезал дубинкой, и Долма заорал раненым
вымирающим мамонтом. Пробрало убивца недосаженного до печенок - в буквальном
смысле.
Я бросился на нижний ярус. Там была курилка - просторное помещение с
креслами, оттуда вели двери в сортиры. В зарослях за пальмами в кадках
валялись и пыхтели, не обращая внимания на происходящее, двое
сладострастцев.
- Шабаш, голубки, оргазм пришел! - Омоновец с чмоканьем влепил дубинкой
по наполовину оголенной заднице и услышал ответный вскрик.
Теперь - сортир. Наркоманский загон.
Там уже были Асеев с омоновцем. На полу валялся негритос и часто дышал. У
стен стояли двое полностью обдолбанных пацанов. Еще один пускал пузыри, сидя
на полу в нечистотах, - встать он не мог, на его лице было нарисовано
счастье.
- Сука, несколько пакетов сбросил, - Асеев плюнул на негритоса, а
омоновец дал черному другу человека дубинкой по шее.
- А это кто? - спросил я, глядя на еще одного, обнявшего унитаз.
- Ему нравится, - сказал омоновец.
Пацан всхрипнул. Рядом с ним валялся шприц.
- Сильно улетел, - сказал омоновец, примерившись врезать ему ботинком.
- Стой! - прикрикнул я. - Вот черт! "Скорую"! Асеев взял парня за длинные
волосы, оторвал от унитаза.
Посмотрел в стекленеющие глаза, на наливающееся синью лицо.
- Героин порченый, - сказал я.
- Он самый, - кивнул Асеев.
Ночь. Тусклая лампа светит. А ты стоишь и видишь перед собой оскаленные
рожи, у которых одно желание - тебя растерзать... Да, так и было.
После строительного института один год я отслужил в стройбате сержантом,
потом закончил офицерские курсы. Помню солдатские свои времена. Нас в роте
было трое русских, остальные - дети степей и гор, притом многие с уголовным
прошлым. Естественно, трое русаков подлежали опусканию, издевательствам. Не
тут-то было. Так уж получилось, что мои земляки по габаритам ненамного мне
уступали и привыкли в деревне своей работать и руками, и курками. Спуску мы
не давали. Воспоминания, как мы с табуретками на изготовку, спина к спине
стоим против полусотни жаждущих крови варваров - они и сейчас не выцвели в
памяти. И не было случая, чтобы мы не отбились. Да и офицером когда
дослуживал - в роте одни урки да чеченцы были. Для них мои офицерские погоны
мало что значили. А что я любого могу кулаком на полчаса угомонить - это
много значило. Так что ночная дискотечная забава в "Эльдорадо" с такой
жизненной школой - для меня просто разминка. Ребятам, правда, пришлось
похуже...
...Утром Арнольд прилепил на "Стену объявлений" новое анонимное
произведение:
"Запомни сам и передай другому.
В армии обязанности строго определены:
- Все до старшего лейтенанта включительно должны уметь работать
самостоятельно.
- Капитан должен уметь организовать работу.
- Майор должен знать, где что делается.
- Подполковник должен уметь доложить, где что делается.
- Полковник должен самостоятельно найти место в бумагах, где расписаться.
- Генерал должен уметь самостоятельно расписаться, где укажут"...
- Как? - спросил Арнольд.
- Где взял? - поинтересовался я.
- В народном театре. В РУБОПе.
- Отлично, - я вытащил таблетку, проглотил. Голова раскалывалась.
Мигрень, черти ее дери. А чего удивляться? Дискотечная баталия, следующий
день - разборы у начальства, чего мы такой дебош закатили и почему "детям"
бока намяли. Спасало положение, что наизымали множество таблеток экстэзи,
несколько "чеков" героина и шприцы. И добыли показания на двух барыг,
торговавших в туалете. Часть вчерашнего дня мы потратили на получение
объяснений у хозяев дискотеки и на подготовку представления о закрытии
заведения, как точки, где систематически распространяются наркотики. Хозяину
это сильно не понравилось. Он начал было намекать на вознаграждение, но
быстро заткнулся, так что поставить его на технику и вменить дачу взятки мы
не смогли.
Между тем ребята из убойного сначала привели в чувство Долму, а затем
стали из него эти самые чувства выбивать. Бесполезно - колоться на убийство
Тюти он не хотел. При обыске на его квартире изъяли одежду с замытыми
каплями крови, нашли в вентиляционном канале сверток с "ТТ" и "Береттой".
Теперь дело за экспертизой. Галицын его опознал как типа, который отчалил в
"Ауди". "Убойщики" пусть дальше копают - нам неинтересно. Нам интересно -
зачем Долма убил Тютю. Ничего, время будет - дожмем его.
- Арнольд, сделай чай, - велел я.
- Есть, ваше сиятельство, - он вытащил из шкафа чайник "Мулинекс" и
заполнил водой из кувшина.
- Душно, - я подошел к окну, распахнул его и воскликнул:
- Ба, у нас гости!
- Кто? - Арнольд подошел к окну.
- Сам пахан пожаловал.
На улице остановился джип "Чероки" - здоровенный и мощный, как
бронетранспортер. За ним замерла "Волга". Из джипа вышел сам Малюта -
хлипкий, быстрый в движениях, в костюме - костюм на нем сидел примерно как
на цирковом шимпанзе. Малюта был создан для тельников и телогреев. И для
оловянных ложек и финарей с наборными ручками, а не для сотовых телефонов и
серебряной посуды.
К нему в хвост пристроился сутулый хлыщ - на нем и костюм, и галстук
сидели так, будто он в них родился. Никак, личный адвокат. Куда же теперь
Малюте без адвоката? Не хрен собачий - вор в законе.
- И не жарко им? - покачал я головой.
- У них в салоне кондиционер, - сказал Арнольд. - Может, к начальству
пожаловал? Чего ему с мелочью типа нас якшаться?
- К нам он. Зуб даю, - я залез в ящик стола. Там был магнитофон. Я
перекрутил кассету и нажал на запись.
Зазвонил телефон. На том конце провода был дежурный по УВД.
- Терентий. Тут какой-то блатарь татуированный, - сказал он. - К тебе
рвется.
- Пусть проводят, - разрешил я.
- К тебе или на хрен?
- Ко мне.
Я посмотрел в окно. Двое "быков" вышли из "Волги" и прохаживались, как
павианы-вожаки в обезьяннике - сурово и недружелюбно оглядываясь по
сторонам.
- Тимофеич, - сказал я дежурному. - Пусть твои ребята две тачки под
нашими окнами проверят - джип и белую "Волгу". Там стволы могут быть. И
клиентов проверьте.
- Без труда, - заверил дежурный.
- Минут через пятнадцать сделай. Ладно?
- У меня тут омоновцы дежурят. Все будет тип-топ, - заверил дежурный.
Дверь открылась. На пороге возник помощник дежурного и козырнул:
- К вам, товарищ майор.
- Пусть заходят, - пригласил я. Вошел Малюта со своим поводырем.
- Привет, Малюта, - всплеснул я руками. - Давно не виделись. Все сумки
воруешь?
- Нет. Перевоспитали, - улыбнулся он. Перемены к лучшему в нем были
налицо. Во всяком случае передние золотые зубы он сменил на отличную
металлокерамику - получились как родные и даже лучше. Улыбка у вора теперь
белозубая, но все равно гнусная.
- А это кто? - кивнул я на сопровождающего.
- Это мой юрист, - сказал Малюта.
- Ясно. Раб... Арнольд, - кивнул я, - возьми дядю, проверь на оружие и
наркотики.
- Вы не имеете права, - сверкнув очками, изрек юрист.
- Имеем.
Мы остались один на один.
- Садись, Малюта.
- Не круто забираешь? - прищурился зло Малюта.
- Я тебя звал? Нет. А в чужой монастырь со своим уставом не лезут... Эх,
Малюта, друг дней моих суровых. Земляк.
Мы росли с ним в одном районе. В одной школе учились. Он на год старше.
Семнадцать лет прошло после выпуска, а старые учителя до сих пор вспоминают
класс Малюты. Это легенда. Семьдесят процентов пацанов оттуда село,
несколько человек так по лагерям и сгинуло. Малюта был там самый вредный.
Естественно, в школе житья от этой шантрапы никому не было. Били, гады, в
школьном туалете пацанов, иногда до бессознательного состояния. Милиция с
ними извелась. И меня били, пока я веса не набрал живого. Тогда я начал с
ними драться. И создал эдакий комитет самообороны. В школьном туалете мне и
полоснул один из малютинских прихлебателей ножиком по руке. А я его отправил
в больницу, проломил им дверь.
Так мы с ним и пересекались всю жизнь. Я в стройинститут поступил, Малюта
- в тюрьму. Я в студенческую добровольную народную дружину, Малюта - сумки
вырывать. С сумкой я его и поймал. Он меня пришить обещал. Когда он вышел, я
уже офицером-стройбатовцем был. Он опять в тюрьму, а я в милицию работать.
Он вышел, и мы опять встретились. Помню, гонял его по кабинету, на колени
ставил. А теперь, гляди, сморчок, у блатарей вес набрал. Паханом стал.
- Карьеру сделал, Малюта, - с уважением произнес я.
- Сделал.
- Пахан. Где короновали?
- Во Владимирской пересыльной. - Малюта ел меня злыми глазами.
- Ух ты. Солидная фирма. Бесплатно?
- Что? - прищурился он.
- А чего стесняться? Сейчас за бабки воровские титулы покупаются. Знаешь,
сколько воров стало? В СССР пятьсот было, сейчас тысяча двести... Ну ты-то,
наверное, за заслуги стал.
- За заслуги, не бойся, мент, - кивнул он.
- Значит, до свидания, сумки. "Белым" приторговываешь. Не западло людей
травить?
- Это уже не люди.
- А ты - человек?
- Я - да, - с угрозой посмотрел он на меня. - Терентий, кончай гнилой
базар. У меня серьезный разговор.
- Ну...
- С твоей подачи человека моего взяли. Я его уважал. И "Эльдорадо"
прикрыли. Знаешь, какие это бабки?
- Представляю.
- Давай договариваться. Называй.
- Что?
- Условия.
- Это какие условия?
- У меня есть дело. У тебя есть дело. Мы соприкасаемся. Мне нужна эта
дискотека. Отвали от нее. Я там наведу порядок, не будет глаза мозолить.
- А взамен?
- Про материальную сторону не говорю - тут проблем нет. Но это не мне
договариваться...
Умный, знает, что писать на магнитофон могут.
- У тебя план по валу, да, - не вопросительно, а утвердительно произнес
он.
- Ага. Как на зоне - десять сосен за смену перепилить.
- Я тебе план обеспечу. Чурок сдам, которые по наркоте масть держат в
городе.
- Во, в агенты пришел наниматься, - с умилением всплеснул я руками.
- Ты языком-то не слишком молоти.
- Не буду... Ну и что?
- Сосуществуем на основе взаимной пользы. А то ты слишком шустро
взялся...
- Малюта, ты сильно расширяться решил, если тебе конкурентов убрать
надо?
- Биндюжник, - назвал он меня по прилипшей у наркоманов кличке. - Лучше,
когда в городе один хозяин. С ним можно договориться.
- Значит, я буду давать тебе уничтожать детей, а ты мне будешь выполнять
план?
- Не правильно выразился. Но по сути верно.
- Выгодное предложение, - оценил я.
- Даже слишком.
- Знаешь, что позавчера на дискотеке пятнадцатилетний пацан загнулся?
- Слышал.
- Малюта, как тебя паханом выбрали? Ты же ни хрена не понимаешь в людях.
- Отказываешься?
- Нет, я согласен к тебе в "шестерки" пойти!
- Смотри. Под Богом ходим, - в его глазах плескалась злоба.
Малюта все-таки шпана обычная. Главное в нем - злоба отчаянная и
способность терпеть боль. Болевой порог снижен, как у многих урок, а потому
ему до фонаря разбитые губы и выбитые зубы. Его столько били на этапах и в
зонах, что другой бы сломался. А он только кураж да авторитет наварил.
Благодаря этому да злой хитрости, неуемной жестокости и способности завсегда
наплевать на все правила и договоренности, когда это выгодно, вырвался
наверх. Но долго он не протянет. Такие никогда долго не тянут.
- Да слышал. За десять штук в городе без проблем можно щелкнуть мента, -
махнул я рукой. - Так?
- Есть и такое мнение.
- Так вот слушай, - я взял его за отворот пиджака, притянул к себе.
Стиснул его так, что чуть глаза из орбит не по-вылезли. - Вора можно
прищелкнуть и забесплатно. И найдется, кому это сделать.
Этим, конечно, Малюту не проймешь. Мы остались при своем. Но по моему
тону он понял - сказано было от души, на полном серьезе, так что есть еще
кого опасаться. Когда блатные теряют это ощущение, они становятся готовы на
Дрянные поступки.
- Вольному воля, - отряхнув рукав своего роскошного и безвкусного
сиреневого пиджака, произнес Малюта.
Я снял трубку и набрал номер дежурного.
- Как там тачки? - осведомился.
- Трое "быков" в них, - сообщил дежурный. - Два ствола.
- Отлично.
- Чего отлично? У них на стволы документы есть. Частное охранное
агентство.
- Так. Надо оформить бумаги. Будем выяснять, что это за ЧОП, - я положил
трубку.
- В солдатики играешь? - произнес Малюта хрипло.
- Малюта, ты как Папа Римский. Своих швейцарских гвардейцев завел для
охраны. С табельным оружием, - усмехнулся я.
- Положено, - прищурился он.
- Забирай своего крючкотвора. И вали.
- Пожалеешь, Терентий.
- Поглядим.
На совещании у начальника областного УВД собрались начальники областного
ОБНОНа, РУБОПа, нашего РУВД и СКМ, ну а также Романов и я. Докладывать
пришлось мне, как самому активному участнику этой истории.
Слушали меня достаточно внимательно. Новый начальник УВД - молодой,
спортивного вида (заслуженный мастер спорта по биатлону) генерал, из тех,
кому два раза объяснять не надо, делал отметки в блокноте.
- За последние двое суток еще три наркомана скончались.
Картина все та же. Обстановка обостряется. Волны, поднятые у нас, дошли
до Москвы. Дело на контроле в УБНОНе МВД, - взял слово генерал, выслушав
всех. - Создаем следственно-оперативную группу из представителей
следственного управления, УБНОНа, уголовного розыска и РУБОПа. План
оперативно-розыскных мероприятий с подробной расстановкой сил и средств -
мне завтра. Все.
Мы вышли из отделанного гранитом, с массивными колоннами здания
областного УВД, на верху которого сохранился герб СССР. Часы показывали
полседьмого.
- Группу создали. Уже легче. Не одних нас драть будут, - сказал Романов.
- Все равно на нас все ляжет, - махнул я рукой. - А когда все раскрутим,
выяснится, что это заслуга целой оравы, притом многих ты и в глаза не видел.
- А опер что, за ордена работает? - с усмешкой спросил Романов.
- Правильно, - сказал я, трогая машину. - Опер работает бесплатно,
скромно, исключительно за идею. Тебя в контору?
- А куда же еще. Интересно, как у ребят с рынком?
- Сейчас и узнаем.
В нашем кабинете стоял галдеж. Асеев печатал на компьютере документ,
Арнольд лаялся на Князя.
- Взяли Халика? - спросил я.
- Взяли, - кивнул Арнольд. - В кутузке парится.
- Как взяли?
- Ну, наш человек в главный павильон зашел. Мы аккуратно выставились,
чтобы не светиться. У азеров же на рынке своя "наружка" работает - всех
секут, кто в окрестностях объявляется, - пояснил Галицын. - Халик ранними
среднеазиатскими арбузами на рядах торговал - они, наверное, дороже наркоты
стоят. Агент ему деньги. А эта обезьяна дольку с арбуза снимает, лапу
волосатую свою внутрь сует и "чек" "герыча" извлекает.
- Сколько взяли? - поинтересовался я.
- Грамма полтора, - сказал Арнольд. - Двадцать "чеков".
- Как семечками "чеками" арбуз был начинен, - хмыкнул Галицын.
- Халик в признанке?
- Ха, - Арнольд вытащил из папки бумагу и протянул мне. - Прочитай этот
крик души.
"Обясение. Я ничэго плахого не делаль, ничэго не свершаль. А о том, как я
продаваль наркотик, только следвателю скажу..."
Халик - правая рука Ахмеда, предводителя азерской мафии, держащей южный
рынок и торгующей там героином. Южный - это наркоязва города. Там в месяц
распродается до кило "белого". Ментовку местную наркомафиози с потрохами
купили. К нам подъезжали, предлагали и отдел на содержание взять, машины
купить. Что угодно предлагали. Сам Ахмед приезжал. На Романова вышел. И
начал его грузить, что азеры с милицией всегда хорошо жили. "Лучше людям
вообще хорошо жить, потому что у всех жены, дети". И выкладывает моему
начальнику про него все - его домашний адрес, закрытый телефон, данные на
членов семьи. Романов - человек спокойный, но в ухо ему заехал. Шеф только с
виду хлипкий, а так был кандидатом в мастера по боксу. Тут я подоспел. Ствол
ко лбу и лекцию прочитал, что и Ахмеда, и его родню многочисленную перебьем,
если на наши семьи "наезды" будут. Подействовало. Больше Ахмед ближе чем на
километр к нашей конторе не подходил.
- Как Халик пережил задержание? - спросил я.
- Он обиделся. И возмутился, - Арнольд улыбнулся. - Мы его в отделение
притаскиваем. Он нахохлившийся, как воробей, вдруг заявляет: "Что за жизнь,
да! В день по две сотни баксов зарабатываю. Участковому дай. Патрулю - дай.
ГНР - дай. А еще кушать надо... Ну что делать-то будем?" И на нас глядит, на
понятых. Потом начинает перечислять, тыкая в меня, дядю Асю и Князя пальцем:
"Тэбе - тысячу баксов. Тэбе - тысячу". Тут понятые обиженно завопили:
"А нам?" Он: "А вам по пятьсот хватит..."
- Дело возбудили? - спросил я.
- Возбудили, - кивнул Асеев. - Чего мне это стоило!
- Не думаю, что местное отделение будет надрываться, чтобы дело в суд
направлять, - вздохнул я. - Там они все на азерских деньгах поднялись. Надо,
чтобы управление дело взяло.
- Лучше было бы, - согласился Асеев.
- Думаю, мы с Романовым следаков из управы напряжем. Сядет Халик.
Затренькал на столе телефон. Арнольд взял трубку.
- Да, это ОБНОН. Из двенадцатого отделения? Что там? Что?! - Арнольд
покачал головой и включил громкоговоритель.
По кабинету разнесся голос:
- Говорю, вашего кадра на улице омоновцы повязали со шприцом из-под
героина. Говорит, агент Рок.
- Так и говорит? - переспросил Арнольд.
- Да.
- И чего он еще говорит?
- Ох, чего он только тут не наговорил, - вздохнул звонивший. - Я думаю -
то ли он с Луны свалился, то ли это я наркотиками обкололся.
- Про мэрию и взятки говорил?
- Ага?
- Про подкоп под зоопарк?
- Говорил. И про колумбийскую наркомафию. И про банки, где наркоденьги
моются. Еще заявил, что он секретный агент ОБНОНа. Под Карлом Карловичем
работает. Кто это хоть такой?
- Это типа Деда Мороза.
- И бумагу какую-то идиотскую показал с печатью... Что с ним делать?
- Дайте по морде. Я за ним сейчас заеду, - Арнольд выключил телефон и
поднялся. - Ну дает, - покачал он головой.
- А вы чего хотели, клоуны? - воскликнул Асеев. - Тоже мне, Жванецкие.
- Да ладно, - махнул рукой Арнольд. - Все в порядке. Появился он минут
через сорок. Он гнал перед собой пинками Рока. Ухо у наркомана было красное,
он поскуливал и держался за него.
- Слушайте, ну хоть вы ему скажите, - проскулил Рок, обращаясь ко мне. -
Чего дерется-то?
- Поделом, - произнес я. - Ты чего секретное задание кому ни попадя
разглашаешь? Зачем про Карла Карловича каждому встречному говоришь?
- А чего, нельзя?
- Нельзя... На зарплату тебя хотели взять, теперь тысячу раз подумаем.
- Я тут работаю на вас день и ночь. Жизнью рискую. А вы... - Рок
всхлипнул.
- И чего ты наработал? - спросил Арнольд.
- Пошушукался. Узнал, на кого Утютин работал.
- Откуда это ты узнал?
- Я же всех знаю. С людьми общаюсь. Шила в мешке не утаишь.
- И кто его хозяин?
- Таджик.
- Какой таджик?
- Моджахед.
- Абдуламон Муртазов?
- Абдуламон, - кивнул Рок. - Ваша правда. Все складывалась. Я вспомнил
оперативную информацию, полученную от Волоха о партии наркотика, которую
завозит Муртазов. Дешевый наркотик. Наркотик с проблемами. Значит, от него
люди загибаются, да? Пока все сходится.
- Значит, Тютя получал от таджика порченый героин, - задумчиво произнес
Асеев.
Муртазов был главным авторитетом у таджиков-наркодельцов. Героин он гнал
с родины.
- Выйди, - кивнул я Року. - На лестнице постой. Рок послушно вышел и
застыл у дверей. В коридоре было пусто. Рабочий день давно закончился.
Только у нас тут - шум, веселье, потеха. Веселая жизнь у ОБНОНа. К ночи
начинается.
- На лестнице постой. И дверь закрой! - крикнул я.
- Я чего, подслушивать буду, что ли? - обиженно заворчал Рок, но исчез.
- Надо этого басмача брать, - сказал я.
- На чем? - спросил Асеев. - Он сам не торгует. У него "шестерок" для
этого дела полно. А "шестерки" против него показания давать не будут. У нас
руки коротки.
- Будем брать по беспределу, - хлопнул я ладонью по столу.
- Три грамма героина на карман, - без энтузиазма произнес Арнольд. - И
ствол в придачу... Душу не греет.
- А что ты предлагаешь?! - взорвался я. - Чтобы и дальше люди мерли?
- В принципе таких людей не жалко, - отметил Асеев. - Но это непорядок -
факт.
Между полицейскими и ворами есть какие-то правила взаимоотношений. Лучше
всего работать честно: поймал - посадил, не пойман - не вор. Но бывают
ситуации, когда в рамках нам тесно. У каждого опера бывают ситуации, когда
он, если хочет называться человеком, просто не имеет права в них оставаться.
Поскольку древнеримские заморочки - пусть погибнет мир, но восторжествует
закон - это из области абстрактных истин. А истина конкретная - опер должен
защищать людей. И если для этого нужно таджикскому бандиту подбросить
наркотик, даже грохнуть его втихаря, - я это сделаю. Правда, при таком
раскладе они тоже начинают играть без правил. За десять тысяч баксов
грохнуть опера - нет проблем. Или похитить ребенка... От этой мысли по спине
пробежала дрожь... Но дрожать не время.
- Сейчас идет не борьба с преступностью, - будто откликнулся на мои
чувства Асеев. - Сейчас идет война. А на войне, как на войне.
- Его найти сначала надо, - сказал Арнольд. - Он хаты меняет раз в месяц.
И хата у него не одна.
- Подходов к нему у нас нет? - спросил Галицын.
- Если бы были, - вздохнул я. - Будем искать.
- Будем, - кивнул Асеев.
Вежливо постучали. Дверь приоткрылась. В проем просунулась морда Рока.
- Тебе где сказали стоять? - гаркнул Арнольд.
- Знобит, - заныл он. - Мне бы конфетку.
- Это с каких таких щедрот? - уставился на него Асеев.
- Ну пожалуйста...
- Рок, - сказал я. - Ты на приближенных Моджахеда выхода случаем не
имеешь?
- Имею, - с видом знатока кивнул он. - Знаю, кто у него на подхвате.
Передаточное звено.
- Это откуда же? - недоверчиво спросил Арнольд.
- Я всех знаю.
- Ну, если свистишь...
- Не свищу. Это Хаким.
- Сам торгует?
- Торгует, - сказал Рок.
- Тебе продаст?
- Надо попробовать.
- Будешь покупать...
- Ох, - загундосил Рок. - Обо мне и так уже нехорошие слухи, идут.
- Не бойся. С такой "крышей" не пропадешь, - ободрил я его. - Арнольд,
выдай агенту Року довольствие...
Я включил автоответчик, и послышались голоса. В основном призывы о
помощи. "Дочь наркоманка, помогите..." "У нас на этаже собираются наркоманы
и колются. Едва не убили моего мужа. Сделайте что-нибудь..." Сообщений
набралось полно.
В кабинете было непривычно пусто. В нем я был один - все разбежались по
делам. Я дослушал записи. И тут зазвонил телефон.
Истеричный голос принадлежал женщине. Ощущался явный кавказский акцент.
- Это отдел наркотиков?
- По борьбе с наркотиками, - поправил я.
- Вам двадцать тысяч долларов предлагали, сволочи?! А? - орала она. - Не
взяли, а?! Так тротила у нас на всех хватит!
- Правда, что ли? - спросил я.
- Выблядки!
- Слышь, подруга. У нас тоже патронов на всех хватит. И Ахмеду - первая
маслина. Весь рынок ваш с землей сровняем. Так и передай, крыса
недотраханная.
Я бросил трубку. Ну, это вообще наглость... После того как задержали
Халика, опер из местного отделения подъезжал к Асееву, намекнул, что
азербайджанцы готовы разориться на двадцать тысяч долларов, чтобы выкупить
Халика. Мы решили провести комбинацию и взять с поличным задачу взятки.
Когда уже все организовали, кто-то из отдела по экономическим преступлениям,
который мы сдуру привлекли к мероприятиям, нас продал. Продали свои - это
уже настолько часто происходит, что не воспринимается как нечто из ряда вон
выходящее. Вот только противно на душе стало.
Телефон опять зазвонил. Опять эта крыса азербайджанская? Ничего, сейчас
услышит, насколько богат русский язык.
- Слушаю! - крикнул я.
- Это Стрельцов? - послышался так хорошо знакомый голос.
- Он самый, - произнес я. Ох, только ее не хватало!
- Это Турусова Анна Леонидовна. Мне сообщили, что Крюков Арнольд недавно
пытался отравить и убить еще одну девушку. Моя внучка была не последней
жертвой.
- Это какую девушку он пытался отравить?
- Некую Воронову.
Откуда она узнала, что Ворона чуть не умерла? Опять кто-то из наркоманов
напел?
- Откуда вы это знаете? - спросил я.
- Мир не без добрых людей.
- Мне кажется, вы заблуждаетесь.
- Вы наивны, молодой человек. Как вы наивны.
- Ясно. Учтем. Проверим.
- Я уже написала в прокуратуру. Так что вам не удастся спустить все на
тормоза.
- Спасибо за информацию. - Я бросил трубку.
Достали!
Я вынул из стола толстенную папку с документами - обзорами МВД,
документами - и углубился в изучение бумаг, отмечая карандашом интересующие
меня моменты, касающиеся деятельности таджикской наркопреступности против
которой нам на днях вести войну по всему фронту.
После того как в Домодедово изъяли рекордную поставку наркотиков - шесть
килограмм героина было спряано в петрушку, - президент Таджикистана Рахмонов
заявил что это прискорбный факт, позорящий государство. Правильно, явился
громкий факт - вызвал соответствующий шум. Негромкие факты никого не
волнуют. А главный факт остается фактом - девяносто процентов героина идет в
Россию из Таджикистана. И меньше не предвидится.
"20 и 23 июня сего года сотрудниками УБНОН ГУВД гор. Москвы, УБНОН МВД
России проводились мероприятия в аэропорту Домодедово. Было задержано девять
граждан Таджикистана, прибывших 631-м рейсом Душанбе-Москва, у которых
изъято 3 килограмма героина..."
"Сотрудниками УБНОН УВД Новосибирской области в августе с. г. в ходе
операции "МАК" пресечена деятельность группы сбытчиков наркотических веществ
с межреспубликанскими связями. Было арестовано пять человек, из которых двое
- граждане Таджикистана. Преступная группа занималась ввозом из Душанбе в
Новосибирскую область наркотиков. Изъято 4 кг опия и 180 г героина. В общей
сложности по ценам черного рынка на 60 тысяч долларов США".
"В Московской области задержано двенадцать граждан Таджикистана, у
которых изъято два килограмма опия и двести грамм гашиша".
"Управление по борьбе с незаконным оборотом наркотиков МВД РФ только в
последнее время ликвидировало шесть международных наркогруппировок,
поставлявших наркотики через Таджикистан. Арестовано двадцать семь человек,
изъято 3 кг опия, 4, 6 кг героина, 0, 5 кг гашиша на сумму по ценам черного
рынка миллион долларов США..."
Поток наркоты. Девятый вал. Из Таджикистана везут героин на гражданских и
военных самолетах. Курьеры приспосабливают для транспортировки чемоданы,
сумки с двойным дном, контейнеры с продукцией, а то и собственные желудки.
Перевозчики не боятся ни пули, ни тюрьмы, потому что большинству из этих
людей нечего терять. Потому что в тюрьме в России лучше, чем умереть от
голода или свалиться в арык с перерезанным горлом у себя на родине.
Таджикистан - горная, выжженная войной, высушенная ненавистью
братоубийственной войны страна. Часть истекшей кровью, разодранной
стервятниками советской империи. То, что творилось в Таджикистане, как все
там начиналось, знаю из первых уст. Мой дядя - главный инженер Душанбинского
строительного треста - успел вовремя уехать из города, где прожил всю жизнь.
Но насмотрелся на многое. Видел, как от демократической общественности
России выступал будущий мэр Питера и будущий обвиняемый во взятках Собчак,
как он орал на митинге оппозиции:
"Москва с вами", а в это время благодарная ему за это оппозиция по всему
Таджикистану заваливала арыки трупами своих политических противников, а
заодно и русских, и иноверцев. Сколько там погибло под хор из Москвы о
правах человека, о необходимости политического диалога, о развитии
национального самосознания? Сто тысяч? Двести? Что-то около того - кто
считал. Так уж получилось, что первая мысль в пробуждающемся национальном
исламском самосознании была - "рэзать". Рэзать тех, кто другой нации, другой
веры, других политических взглядов. Советская империя развалилась, и
отвалившиеся куски умывались кровью. А в это время власть имущие светочи
рынка и демократии, дорвавшись до власти в России, оптом продавали друзей
России и миловались с ее врагами.
Двести первая Российская дивизия спасла тогда положение. Иначе что
творилось бы в Таджикистане - трудно представить. Но страна продолжает
кровоточить в гражданкой войне. Потихоньку там подбирается голод. А рядом,
через границу, - афганские душманы. Рядом - горы орудия. И рядом - океан
наркотиков. Все наркотики идут в Таджикистан из Афгана.
Для Афганистана наркотики - жизнь. Страна десятилетия воюет с
иностранцами и друг с другом. Там почти не осталось промышленности и гибнет
сельское хозяйство. Зато есть наркотики. Наркотики - это пища для
голодающих. Это машины и горючее. Это лекарства для больных. Но главное -
это оружие и боеприпасы. Без них в Афганистане делать нечего. Война там -
образ жизни. Безоружный погибает. Поэтому торговали, торгуют и будут
торговать наркотой.
Афганистан поставляет в год на рынок две тысячи тонн опия. Притом если
раньше путь шел через Иран в Турцию, там опий перерабатывался в героин и
растекался по Европе, то теперь в число главных получателей входит Россия.
В афганском Файзабаде за килограмм опия дают полсотни долларов. В Хороге
в Таджикистане цена возрастает уже до двух сотен. В Оше в Киргизии - будет
уже тысяча-полторы тысячи "зелени". В Алма-Ате - пять "тонн". Ну а в Москве
- десять тысяч долларов. Правда, в последнее время в связи с экономическим
кризисом и перепроизводством товара цены немножко начали падать.
В последние годы в самом Афгане развернулась сеть лабораторий по
производству героина. Так что потоком пошел чистейший порошок. Это как поток
лавы, залившей Помпеи. Вот только Помпеи - это все без исключения русские
города...
Когда я только начинал работать по наркотикам - это было семь лет назад,
- марихуана считалась серьезным зельем, опий-черняшка и сваренный кустарно
винт - это было пределом. Героин и кокаин были огромной редкостью. Два-три
года назад будто шлюзы прорвало. Наш город, да и вся Россия утонули в
афгано-таджикском героине.
Героин возить куда выгоднее, чем опий. В Афгане грамм "белого" стоит
доллар, в Таджикистане - пять, в Москве оптовикам сдают по
пятьдесят-шестьдесят, распространители берут по девяносто-сто, бадяжат
(разбавляют всякой дрянью типа мела) и продают уже до десяти долларов "чек",
в котором одна десятая, а то и меньше, грамма.
Так что есть кому сказать спасибо за героиновые российские грезы. Спасибо
афганцам - они не без выгоды для себя мстят России за десять лет войны. За
то, что мы влезли туда, куда не надо было, а потом, под завывания
плешиво-пятнистого Генерального властителя СССР, вывели войска, с
готовностью продав своих союзников и отдав несчастную страну во власть
моджахедов. Спасибо таджикам - они мстят России все за тот же грех
предательства, за то, что в свое время старшие братья их оставили в беде,
один на один с теми же душманами. Зло возвращается. Зло растекается по
России мертвенно-белым героиновым порошком.
Сегодня на наркоденьги живет оппозиция в Таджикистане, так же
подкармливаются там и чиновники. Наркоденьги - это способ безбедной жизни и
для российских военных. Многие из них тоже вписываются в наркобизнес, притом
очень органично. Чуть ли не каждый месяц на российских военных самолетах,
вертолетах изымаются наркотики... "В самолете "Ан-26" Министерства обороны
России обнаружено 3 кг опия..." "В Душанбе в вертолете "Ми-8" изъято 22 кг
опия..." "В Душанбе - опять в военном вертолете - изъято 100 кг опия на
миллион долларов - перевозили зелье из Приграничья в столицу..." Огромные
деньги - огромные соблазны. Помню, мы задерживали полгода назад бывшего
подполковника-пограничника - тот бойко торговал героином; изъяли у него
почти полсотни грамм. Героин шествует победно, руша одну за другой все
преграды. Мораль, честь - что это сегодня перед длинным баксом Даже для
государевых людей, для офицеров. Их кинула Родина в нищету, их поливали
грязью, унижали год за годом, кидали умирать за чьи-то деньги в Чечне.
Российская власть продала своих военных, внушала им - спасайся сам, делай
Деньги. И вот пришла страшная пора - настало время платить по счетам за
предательство своих людей. Только вот платят почему-то не те. Платят дети,
которые мрут от героина...
Я перевернул еще несколько страниц. И тут из коридора послышался истошный
вопль:
- Клянусь поком, не мои наркотики!
У таджиков говор такой - они не "Богом", а каким-то загадочным "поком"
клянутся. Арнольд, как осла на привязи, за галстук втащил в кабинет
чистенького смуглого перепуганного таджика. На вид задержанному было лет
тридцать. Следом ввалились Галицын и Асеев.
- Смотри, какого чистюлю нашли, - потрепал Арнольд таджика по щеке.
- Это не правда! - долдонил тот. - Не продавал наркотики!
- Садись, Хаким, - Арнольд ногой пододвинул стул и силой усадил таджика.
- Попался - так веди себя прилично.
- Я не попался!
- Да ты сверху донизу в порошке измазан, ты в ультрафиолете, как
кремлевская елка светился, козлик горный! Деньги меченые, придурок! -
Арнольд взял со стола тяжелый комментарий к Уголовно-процессуальному кодексу
и засветил таджику с размаху по голове.
- Э! - обиженно завопил тот.
- В следующий раз на книжку гантелю положу, - Арнольд кивнул на ржавую
десятикилограммовую гантелю, лежащую за двухэтажным сейфом. - Докладывай,
басмач драный, откуда героин берешь!
- Врут! - крикнул таджик.
- Кто врет?
- Все врут!
Стандартный восточный прием. Хоть двадцать человек на чурку показывают,
что он что-то сделал, так он до упаду будет орать: "Они все врут!"
Это тот самый Хаким, приближенный Моджахеда, которого нам сдал Рок.
Отлично. Взяли за шкирман. Будем трясти, пока не выложит все. Как грушу.
"Они все врут" - У нас это не пройдет. Это он пусть судьям заливает...
- Ладно, не тот базар. - Я присел на стол напротив таджика. - Ты кто по
специальности?
- Учитель.
- Ух ты! Математик?
- Химик. В Душанбе преподавал.
- Химик, - с уважением протянул я. - Математику должен знать. Тебе
товарищи объяснили, что такое цифра семь? Это минимум, который ты получишь
за торговлю героином.
- Сколько?!
- Поверь, брат. Что бы ты ни говорил, каких бы адвокатов ни нанимал - все
эти годки твои. Если... - я сделал паузу.
Таджик вопросительно посмотрел на меня.
- Короче, где Моджахед? - в лоб спросил я.
- Какой Моджахед? - быстро переспросил учитель.
- Муртазов.
- Не знаю, кто такой.
- Разговор такой. Выводишь на Муртазова. Тебе дают год за хранение
наркотиков. Да и то, может, условно. Нет - идешь по полной программе. И я
тебе не завидую.
Хаким посопротивлялся для приличия еще минут сорок. А мы общими усилиями
понакручивали описаниями его судьбы в местах лишения свободы. В красках
нарисовали ему - куда его будут драть всем бараком, как к
чуркам-наркоторговцам на зонах относятся. Пробрало наконец.
- Ох, - застонал он, - зачем я этому врагу продал? Ну зачем? Всего-то
полграмма!
- Курочка по зернышку клюет, - улыбнулся Арнольд.
- А, - таджик глубоко вздохнул, щека его дернулась. Он выдал замысловатую
фразу на своем языке. - Ладно, буду говорить.
- Ты от Моджахеда наркоту получал?
- Нет. От Рахима. Муртазов сам ничего не дает. За него Рахимов всем
раздает.
- Откуда наркотики?
- Из Москвы... У Муртазова большие связи. Я знаю, он еще в Таджикистане с
русскими военными работал. Военными самолетами в Россию возили. Но недолго.
Его чуть не арестовали. Он в Россию уехал, пока дело не замнут. Здесь
строился. Сначала плохо было. Потом авторитет приобрел.
- Откуда везут?
- Из Москвы. Перебой был месяц назад. Но недавно много героина пришло.
- Хороший героин?
- Не знаю.
- А Малюта?
- У Моджахеда с Малютой - война. Малюта наглый. Глупый, как щенок. Он все
хочет получить. Думает, съест все и не подавится. А все не бывает.
- И Малюта начинает убивать оптовиков, которые берут наркотики у вас? -
спросил Асеев.
- Чего не знаю, того не знаю. Я человек маленький...
- Как наркотики из Москвы доставляют?
- Не знаю. Человек маленький, кто мне скажет?
- Где сейчас Муртазов?
- Он ото всех скрывается.
- Почему?
- Не знаю. Боится чего-то.
- А ведь ты знаешь, где он, - встряхнул таджика Арнольд.
Небольшая пауза. Потом таджик ответил нарочито бодро;
- Не знаю.
Видно было - врет, зараза.
- Ладно. Если так, договор разорван. А Муртазову я дам звукозапись нашего
разговора прослушать. - Я открыл ящик, где лежал работающий магнитофон.
- Э, так не по-мужски, - он чуть не заплакал.
- Врать - не по-мужски.
- Муртазов квартиру снимает. - Таджик вытер со лба пот дрожащей рукой.
- Где?
- За комбинатом железобетонных изделий. Улица там в бок идет. Не помню,
как называется.
- А мы вспомним, - Арнольд уселся за компьютер и вывел на дисплей карту
города.
Наконец с трудом мы установили адрес.
- Убьет меня, если узнает, - сказал учитель. - И семью убьет.
- Не узнает. Не бойся.
- Я не могу не бояться... Я привык бояться, - он резко вздохнул. - Вот он
где, страх, ножом вбит, - он ударил себя по сердцу...
Арнольд, развалившись на переднем сиденье и уперев колено в панель,
листал изъятую у какого-то наркомана записную книжку. Этого добра у нас
навалом. Иногда записные книжки содержат немало полезной информации -
телефоны барыг, наркопритонов. Обычно мы отдаем списки телефонов технарям,
они забивают все данные в компьютер, и тогда вырастают целые кусты связей в
наркоманской среде. Так накапливается весьма полезная информация. Только
отрабатывать ее нет ни времени, ни возможности. Слишком мало у нас работает
людей. Слишком много наркоманов.
- Братва, вы поглядите, какой стиль, - Арнольд ткнул пальцем в книжку и
нараспев выдал:
- "Искали счастье и покой. Нашли разлуку и конвой".
- Определенно не шедевр русской словесности, - сказал Асеев, сидящий за
рулем.
- Зато сколько чувств. Какой драматизм.
- Ничто прекрасное им не чуждо, - усмехнулся я, по-тягиваясь на заднем
сиденье. - Стихоплеты чертовы.
- А вот еще, - перевернув несколько страниц, зачитал Арнольд:
- "Я сидел под могучим кишмишем, начиняя мозги гашишем".
- Ладно, кончай расслабляться, - сказал я и взял рацию. - Второй, что
там?
- Пока глухо. Никакого шевеления.
Машина стояла в обильно поросшем зеленью дворике, рядом с котельной. За
деревьями был подъезд, в нем на лятом этаже была хата, которую снимал
Моджахед-Муртазов. Жил там с телохранителем - отпетым бандитом, спускавшимся
с гор и скучающим без ежедневного сдирания скальпов.
Сперва мы хотели вломиться в хату, но дверь была железная, пока будем
вести переговоры, если что и есть на квартире, так обязательно закинут
куда-нибудь, потом не найдешь. А спецназ подключать не хотелось.
Муртазов был дома. Он выходил на балкон, и в бинокль я отлично видел его
одутловатое брезгливое лицо.
Нам оставалось ждать, когда он вылезет. Если в ближайшее время не выйдет,
надо будет что-то придумывать.
Двор был как двор. За кустами четверо краснорожих до-давливали, как
классового врага, уже третью бутылку "чернил". За кустами у подъезда на
лавочке мальчик, опасливо оглядываясь, тискал девочку, и все было бы ничего,
если бы не совсем нежный возраст этих двух созданий. Дворничиха со скрежетом
мела двор - метла у нее, что ли, железная? Звук продирал до внутренностей.
Да еще, старая, бросала на нас подозрительные взоры.
- Вон, коллеги пожаловали, - недовольно буркнул Асеев, кивнув в сторону
милицейской машины.
- Затовариваться, - сказал я.
- Они нам всех распугают, - нахмурился Арнольд, отбрасывая назад записную
наркоманскую книженцию.
Старшина с дубинкой вылез из "Москвича" с мигалкой, потянулся, сладко
зевнул и нырнул в подъезд, в подвале которого располагался оптовый
продовольственный магазинчик. Через некоторое время слуга закона вышел, с
трудом таща два объемных ящика.
- Пиво, - завистливо протянул Арнольд. - А у меня с утра горло сухое.
- Ничего, - кинул я. - Переживешь. Я за тебя возьмусь - ты вообще у меня
только боржом пить будешь.
- Лучше сразу пристрели, как загнанную лошадь, - воскликнул Арнольд.
Скукотища страшная - так сидеть и пялиться по сторонам. Но когда это не в
первый раз и, что важнее, не в последний, невольно начинаешь находить в этом
занятии свою прелесть. Ты - сторонний наблюдатель, мимо тебя проходит чья-то
жизнь. Вон стайка малолетней шпаны отправилась по своим делам - явно наши
клиенты. Вон два опухших типа вылезли и в обнимку направились куда-то - это
явно не наркомафия, это алкомафия. Ярко и дорого одетый азербайджанец с
двумя русскими девахами-блондинками под ручку важно вышагивал рядом с нашей
машиной.
- Браво! Молодец! - высунувшись из окна, захлопал в шоши Арнольд. -
Мужчина! В каком вендиспансере таких гарных дивчин отхватил?
Азербайджанец кинул на нас гордый, вместе с тем затравленный взор и
прибавил шагу.
- Арнольд, ты громче ори! - посоветовал я. - Чтобы все слышали.
- Не, ну куда это годится? Какая-то обезьяна русских девок пачками
скупает, - обиделся Арнольд.
- Какие девки, - сказал Асеев. - Кошки помойные...
- Глянь, братаны подъехали, - я кивнул на желтый "жигуль" седьмой модели,
в котором было двое квадратных.
В инкубаторе их, что ли, выращивают? Почему они все похожи друг на
друга?
- Может, РУБОП? - приценился Арнольд. Отличить борца с оргпреступностью
от самого оргпреступника порой весьма нелегко.
- Непохоже, - покачал я головой. - Смотри, выставились на точку. Ждут
чего-то... Чего им надо?
- Не нравятся они мне, - поморщился Асеев. - Ох, не нравятся.
Зашуршала рация.
- Движение началось, - сообщил Галицын. - Два клиента из квартиры вышли.
- Хорошо, - кивнул я.
Галицын сидел в подъезде. И ему было видно то, что нам не видно.
- Спускайся за ними, - велел я. Подъезд нам был виден отлично.
- Пошли, - кивнул я Арнольду. - Моджахед появляется с телохранителем. У
машины ставим их сразу под стволы. Первым из подъезда вышел плотный
узкоглазый телохранитель. Огляделся и направился к "Фольксвагену". За ним
вышел сам Муртазов.,
Тут и началось. "Жигуль" с "квадратными" ринулся вперед. У пассажира
возник в руках автомат - укороченный Калашников. Затарахтел он отрывисто.
Телохранитель Муртазова выдернул руку из кармана. И тут же грохнулся на
спину. Когда упал, его пистолет отлетел в сторону.
Галицын, высунувшийся из подъезда, отпрянул обратно.
Муртазов невероятно проворно для своих объемных телес отпрыгнул в
сторону. Перепрыгнул через ограждение около подъезда. И кинулся в кусты, как
кабан, за которым гонится стая голодных волков.
Киллеры хотели снять Муртазова, как в американском кино. Машина
разгоняется на всех парах. Стрелок прошивает дичь из автомата. И, не
тормозя, авто вылетает со двора. Дальше они кинут машину через несколько
кварталов, а там - разбегутся или пересядут на другую тачку. Одного они не
учли. Майора Стрельцова... Я выдернул из подмышечной кобуры пистолет. Мой
"макарыч" рявкнул два раза, наддав мне по ушам.
И... "жигуль" вильнул, сбил урну и врезался в наваленные строителями на
тротуаре трубы.
Дверь машины распахнулась, и стрелок вылетел на асфальт. И не поднялся.
Тем временем Муртазов с еще большим проворством мчался прочь. Он уже
выбегал со двора, и расстояние нас с ним разделяло приличное.
- За ним, - крикнул я.
Арнольд на ходу запрыгнул в нашу машину, и Асеев наддал газу. Наш
"жигуль", взвизгнув колодками, устремился вперед, дабы перехватить странно,
вприпрыжку мчавшегося Моджахеда.
Я подбежал к машине киллеров. Водитель лежал лицом на рулевом колесе с
дыркой в шее. Киллер на асфальте замычал, зашевелился, воздух вырывался с
сипением из его простреленных легких. И на асфальте расплывалась лужа крови.
Я ногой отбросил прочь автомат. Впрочем, его хозяин вряд ли мог им
воспользоваться. Откуда столько кровищи? Моя пуля точно ушла в водителя. Мне
кажется, в киллера я попасть не мог.
Ладно, потом будем разбираться.
Появилась патрульная машина. За ней с воем - "Скорая". Потом - наша тачка
с Асеевым и Арнольдом.
- Ну? - осведомился я.
- Ушел, - махнул рукой Арнольд куда-то ввысь. - Там дальше стройка на
территории железобетонного комбината. Он на ней затерялся.
- Ну ты даешь. Навскидку. С такого расстояния, - с уважением оценил мое
достижение Асеев, глядя на искореженную машину.
- Достигается тренировкой, - скривился я. На стрельбах я никогда выше
трех баллов не поднимался.
Объявленная тревога, разосланные по постам ориентировки, введение планов
оперативного реагирования - все это ни к чему не привело. Муртазов как
сквозь землю провалился.
Арнольд подошел к зеркалу и пригладил перед ним свою новую джинсовку.
- Фирменная, - сказал он. - Последние бабки убил. Как, идет?
- Ну да, - кивнул Галицын. - На телогрейку похоже.
- Много ты понимаешь в картофельных очистках.
- Да хватит галдеть, - буркнул я.
Я был мрачен. Я был в тоске. Настроение - хуже некуда. И для него были
все причины. Люди не должны стрелять по людям. Но выхода у меня не было. Как
и три года назад - когда он стоял напротив меня и жал на спусковой крючок. В
тот раз я тоже попал, а он нет. Не пожелаю этого ощущения никому. Глаза того
подонка - испуганные, загнанного зверя - запомнились мне очень хорошо... И
Грозный прекрасно помню - последних дней пребывания наших войск там - ночь,
грохот, пальба и начинающий клинить АК, -74". И ты ощущаешь себя маленьким,
беспомощным перед этим светопреставлением, перед вакханалией смерти. И
только остается жать на спусковой крючок. И молиться неумело
Господу...
- Переживаешь? - спросил Асеев.
- Все в норме, - ответил я.
Действительно, что переживать? Человечеству куда лучше, что я завалил
этого гада. Все правильно, люди не должны стрелять по людям, вот только
звание человека так легко утерять однажды тому, в чьей в руке оказывается
автомат и кто начинает зарабатывать на жизнь убийством. Киллер должен знать,
что к нему подойдут с теми же мерками, с которыми подходит к людям он. Так
что - прочь тоска. Даже водкой не буду заливать ее. Само пройдет.
За два дня я прошел полный круг удовольствий. Написал штук пять рапортов
и объяснительных, переговорил с прокурором и инспекцией по личному составу.
Мотать нервы у нас умеют. Хорошо, нервы у меня пока еще крепкие. Конечно,
лучше, чтобы они были еще покрепче - например, как у Асеева. Но у того
другая школа.
В кабинет зашел наш друг и товарищ из убойного отдела Рыжов. Он с
интересом посмотрел на меня. И сказал:
- А здорово ты его с такого расстояния уделал. Каждый, кто видел меня,
делился со мной этой мыслью.
- Нарочно или случайно? - спросил Рыжов.
- Какие тут случайности.
- Заливаешь, - кивнул Рыжов.
- Что там с киллерами? - спросил Асеев. - Кто они такие?
- Водитель, которого угрохали, - уроженец Архангельска, не судим, не
привлекался. Второй, который из автомата палил, - две судимости, две
амнистии.
- На кого из "бугров" пашут? - поинтересовался Арнольд.
- Неизвестно, - ответил Рыжов.
- Киллер молчит? - осведомился я.
- Молчит, - сказал Рыжов.
- Что с ним вообще?
- Живой, сученыш, - с сожалением произнес Рыжов. - Из реанимации
перевели, но все под капельницей. Кстати, нам разрешили с ним перекинуться
парой слов.
- А следователь с ним не говорил? - спросил я.
- Следователю он ни слова не сказал, - Рыжов криво улыбнулся. -
Припомнил, что по закону имеет право отказаться от дачи показаний.
- А где он сейчас?
- Под охраной в третьей больнице. Через несколько дней в сизо переведут.
- Поехали. - Я поднялся с места.
- Поехали, - кивнул Рыжов.
Бандиту отвели отдельную палату, перед которой скучал омоновец в
бронежилете. Еще один омоновец устроился в палате. При нашем появлении
сержант в коридоре тут же скинул вниз скобу предохранителя и резко кинул:
- Стоять.
Но, узнав Рыжова, расслабился. Доложил:
- Происшествий не случилось.
Бдительность омоновца легко объяснима. Жить захочешь - будешь бдительным
без понуканий. Год назад киллеры расстреляли машину с бизнесменом-армянином,
чудом его не убили. У палаты в этой же больнице выставили милицейский пост.
А вскоре в больницу пожаловали киллеры. Одного омоновца сразу скосили из
"АКМа", второй попытался отстреливаться, был ранен. Досталось по пуле врачу
и медсестре. Бандиты деловито дострелили недостреленного в разборе
бизнесмена и спокойно скрылись. Несколько суток весь регион стоял на ушах,
но бандюг мы все-таки вычислили. Тот случай показал - нынче правил для
бандитов нет. Отморозок правит бал. И омоновцы, потерявшие тогда товарища,
были учены горьким опытом.
- Здорово, болезный, - сказал я, проходя в палату. Рыжов жестом отослал
омоновца.
Киллер - отекшая квадратная морда лет тридцати - с забинтованной головой
лежал на кровати. Над ним была капельница. На наше появление он не
отреагировал.
- Как же ты сам себя подстрелил? - спросил Рыжов присаживаясь на
табуретку.
Киллер умудрился, выпадая из машины, нажать на спусковой крючок
короткоствольного автомата, и пуля прошила его тело. Всяко бывает. В прошлом
году на дачу пенсионера КГБ полезли двое грабителей, он выстрелил в них
одной пулей - и два трупа. Пуля - дура. А дуракам и дурам закон не писан.
- Говорить будем? - спросил Рыжов.
- С адвокатом... Могу не давать показания, - негромко, с одышкой просипел
киллер.
- Излишняя грамота до добра не доводит. - Я склонился над ним. - Кто вам
Моджахеда заказал?
- Нет базара, - прохрипел киллер и отвернулся в стену.
- На нет и суда нет, - кивнул я и поболтал трубкой капельницы, от чего
киллер встревоженно заерзал на кровати. - Мы тебя без суда...
- Чего? - буркнул киллер. - Да пошел ты, падла!
- Существующая система борьбы с бандитизмом показала свою
несостоятельность. Начинаем перестраиваться, - я еще сильнее поболтал
капельницей. - Вытащить, что ли?
- Зачем?! - Голос у киллера был слабый, прерывался.
- Не бойся, потом поставлю. Воздух только попадет. Воздушная эмболия.
Воздух идет по венам, врывается в сердце, гранатой разрывает его. Смерть
мгновенная. И, главное, любой эксперт скажет - несчастный случай на
медицинском производстве.
- Ты на пушку не бери...
- Какой слог! - с восхищением произнес я. - В детсаду слышал или на зоне
набрался? - Я стал вытаскивать трубку.
- Э... Я заору!
- Да, - я кивнул Асееву. - Подушкой придется прижать.
Асеев усмехнулся и потянул из-под головы бандита подушку.
- Ладно, ладно, мужики, - выдавил киллер. - Будет базар. Не протокольный.
- Ну так говори. Кто заказал?
- Это... Золотозубый.
- Это азер?
- Ну да. Рустам Магомедов.
- Как вы подгадали подкатить именно тогда, когда Моджахед из квартиры
вышел?
- Наш человек - кореш Моджахеда. Они встретиться договорились. Недалеко
от дома. Таджик вышел, тут мы его...
- А чего Золотозубый с таджиком не поделили?
- Таджик сплавил азеру товар.
- Что за товар?
- "Геру". И люди стали ей травиться.
- И?
- Золотозубый Моджахеду штраф выставил - оно и понятно, у азера самого
проблемы из-за товара начались. Таджик отдать деньги отказался. Спрятался.
Слушок прошел, что он тоже на Золотозубого заказ выписал, чтобы бабки не
отдавать.
- И? - понукал я его.
- Мы нашли Моджахеда. Дело принципа. Еще несколько минут потерзали
вопросами, пока киллер не стал тяжело дышать. Я поболтал еще трубкой.
- Оставь, - с мольбой произнес киллер.
- Оставь? Ты мне наврал с три короба, а я оставь? Все, хватит. - Я
потянул за трубку.
- Нет! Я правду сказал!
Похоже, он действительно говорил правду. В принципе мог бы наврать нам с
три короба, но сейчас он не в том сосоянии, чтобы делать это. Поверим.
- Живи, скотина, - я отпустил трубку. - Сегодня я добрый.
Мы вышли из палаты. В машине Рыжов сказал:
- Хорошо вы его сделали.
- Мне говорили - я создан для сцены, - хмыкнул я.
- Я даже поверил, что ты готов его...
- В принципе готов, - кивнул я. - Опять будет потеха. Следствие, суд.
Потом решат, что милиция на этого подонка наговаривает, он выйдет, получит
новый заказ. И кого-то опять угрохает. Вся система правоохранительная
гнилая. Она не работает.
- Не работает, - кивнул Рыжов.
- Топить их в реке, сволочей, надо, - кивнул Асеев. - Закона они не
боятся. Они ничего не боятся, кроме силы.
- Кубик воздуха - и все проблемы, - поддакнул я.
- Все, мужики, так можно много до чего договориться, - отрезал Рыжов.
- Главное мы узнали, - сказал Асеев. - Порченый героин идет от таджика.
- И все равно - слишком много неясного, - покачал я головой. - Слишком
много...
Дело потихоньку стопорилось. Знали мы уже немало. Но что со всем этим
делать? Моджахед исчез. Золотозубый исчез. Оба как сквозь землю провалились
- не удивлюсь, если они вообще дернули из города. А тем временем от
неведомой заразы умерло еще шесть человек. Притом четверо - в других
областях. Порченый героин начал свое шествие по России.
Между тем Романов, как обычно к концу полугодия, начинал нервничать и
нервировать других.
- Знаешь, что у нас палок меньше, чем в прошлом полугодии, почти на
треть? - заявил он, вызвав меня для профилактической взбучки.
- Знаю.
- Мы скатываемся по области с первого места куда-то в конец.
- Ну и что?
- Палки нужны. Палки!
Палка - возбужденное дело. Бюрократическая система работает не на
результат, а на показатели.
- У нас весь отдел по порченому героину пашет, - обиделся я.
- Я понимаю. Много вы за три дня наработали по нему?
- Немного.
- Результата по порченому героину нет. И палок нет. Работа стоит.
- Все пропало, - поддакнул я.
- Еще не все. Работать надо! - воскликнул Романов. Вернувшись к себе в
кабинет и глядя на режущегося в компьютерную игру "Дюк" Арнольда и стоящего
за его спиной сопереживающего Князя, я прикрикнул:
- Работа стоит! Все пропало! А вы монстров по экрану гоняете!
- А? - недоуменно протянул Арнольд, нажимая на паузу и приглаживая на
плече свою новую джинсовую куртку.
- Наркоманов надо гонять... У Романова приступ депрессии. Показатели
съехали.
- А мы при чем? - искренне удивился Арнольд.
- На столе стоит телефон. Так давайте людей своих обзванивайте. Источники
напрягайте. Вкалывайте, - призвал я.
Арнольд вздохнул и начал листать записную книжку. Засел за телефон.
- Натаха, - начал он. - Привет, ласточка. Чего, не рада? За тобой должок!
Должок, говорю, что ты на свободе... Чего, барыгу сдала, думаешь, обо мне
можно забыть? А я о тебе помню... Чего я слышу?.. Ах, ты не наркоманка... А
кто, злкоголичка?.. Нет, Натаха, ты наркоманка. И барыг знаешь. Если к
завтрашнему дню не додумаешься, кого нам сдать, я тебя, козу, на привязь
посажу. Ясно?.. Ну вот и отлично...
Он дал отбой и сказал:
- Натаха обещала на неделе. Барыгу с кокаином.
- Ничего себе! Натаха в такие сферы поднялась? - покачал я головой.
Кокаин - любимый наркотик эстрады и "новых русских". От него возникает
эйфория, мир окрашивается в розовые тона. Наркотик богемы начала века. Очень
любили его в серебряном веке, образ кокаина проходит через поэзию и
литературу. Говорят, хорош секс под кокаин - сильнейшие ощущения. Улет
полный. Сейчас это наркотик для очень обеспеченных людей. В США он стоит
двадцать-тридцать долларов за грамм, поскольку там Латинская Америка рядом,
где этой дряни завались. У нас же до двух сотен "зеленых" цена доходит. Да
еще вес кокаина и вес героина далеко не одно и то же. Кокаин вообще только
граммами продают, его не колют, а нюхают. Притом когда делаешь дорожку и
втягиваешь зелье в ноздрю, кажется, что ничего не происходит, и втягиваешь
его еще больше. Так что грамм кокаина - это на один раз. Организм он
разрушает не хуже "герыча", порождает сильнейшую физиологическую и
психологическую зависимость. По большому счету дрянь не менее опасная, чем
героин.
- Давай дальше звони, - понукал я.
- Димон, здравствуй, это я... Ты чего, урод, уже мой голос забыл?... Это
Арнольд. Помнишь?.. Давно тебя не слышно. Ах, уезжал... За черняшкой или
марихуаной? Ах, лечился... Вылечился? Нет? Правильно, таких только пуля
лечит... Чего оскорбляю? Так я любя, Димон. Я тебя ценю. Особенно ценю, что
ты мне обещал на Воронежской заставе барыгу сдать... Забыл, да? Тебе как
напомнить, чтобы опять в больницу?.. Давай, работай...
Князь уселся за другой телефон.
- Привет, Дюдя... Как кто? Хрен в кожаном пальто, - воскликнул Галицын. -
Князь это... Язык проглотил? Не ждал? Ах, работал, искал? И чего нашел?..
Тех самых?.. Дюдя, если мы их возьмем, не пожалеешь.
Галицын нажал на кнопку громкоговорителя, и донесся тонкий голос Дюди -
нашего старого источника.
- Князь, они же там снова торгуют. Опять обезьяна эта... Та же самая
обезьяна. Феликс.
- Ты к ним вхож? - спросил Князь.
- Могу купить пару "чеков".
- Когда стрелку можешь забить?
- Да хоть сегодня.
- Они на той же самой хате?
- На той же.
- Давай прозванивай им. Забивай стрелу на сегодня. Потом звони в отдел
мне... Все, действуй.
- Я без копья сижу, - пробормотал наркоман.
- На закупку бабки найдем.
- Они меньше грамма не дают.
- Наскребем.
- А мой интерес?
- Хороший товар возьмем - не пожалеешь.
- Я тебе напомню. - Голос был какой-то издалека, нервный, напряженный. В
общем, голос наркоша, которому надо бабахнуться.
Галицын положил трубку и сказал:
- Помните, в январе мы негров с Таманской улицы хотели брать?
- Студентов политеха? - кивнул я. - Помню. Они на Таманской однокомнатную
квартиру снимали.
- Во-во. Потом эти дети джунглей свинтили куда-то... Теперь вернулись.
Опять торгуют.
- И Дюдя нам их сдает?
- Сдает.
- Отлично...
Дюдя перезвонил через пятнадцать минут и сказал, что забил стрелку на
полшестого.
В предвкушении хорошей забавы я извлек из сейфа три Рации и сунул их в
гнезда зарядных устройств. Тут меня и выхватил Романов.
- Собирайся на совещание по порченому героину.
- Куда? - осведомился я.
- К Воропаеву.
- Чего он вдруг проснулся?
- Видимо, на него давить начинают.
- Во сколько?
- В полпятого.
- У нас на полшестого стрелка с неграми. Будем принимать их за героин.
- Сбыт? - заинтересовался Романов.
- Ага.
- Хорошо. Палка на тяжкие пойдет. Но ты со мной едешь.
Неудача. Хотелось мне повалять негров. Один из них торговал героином
рядом со школой, предлагал детишкам. Притом тем, кто приходил к нему по
первому разу, давал бесплатно, чтобы подсели на героин и потом можно было
драть в три шкуры. Достаточно было сказать: "Ай эм Иван. Ай вонт хероин".
Ох, при задержании я бы ему этот "хероин" для детишек припомнил... Ничего,
пусть ребята с ними позабавятся.
У начальника СКМ ГУВД Воропаева в просторном с лепным потолком кабинете
собрались следователь, ведущий дело, а также опера из других служб. Успехами
похвалиться не мог никто.
- Знаете, что будет, если дело не поднимем? - строго спросил Воропаев.
- Нет, - брякнул я.
- Плохо будет, - произнес полковник. - А тебе, Стрельцов, особо.
- Это почему? - возмутился я.
- Сильно разговорчивый... Пришло заключение из ЭКЦ МВД по этому героину.
- Нашли что-то?
- Нашли, - Воропаев протянул Романову копию экспертного заключения. -
Ознакомься. Прикинь, что все это может значить... Все свободны.
Вернувшись в контору, мы досконально изучили заклюпение. Если отвлечься
от всех цифр и диаграмм, получалось, что в наркотики было подмешано какое-то
невероятно сложное, не так давно знакомое науке вещество с пятиэтажным
названием, которое даже в микроскопических количествах в сочетании с
наркотиками приводит к параличу нервной системы и скорой погибели в корчах.
Дальше шел примерный список учреждений, где эта хреновина могла быть
произведена.
- Этим пусть РУБОП занимается, - сказал Романов. - Они там крутые. Делать
им не хрена. Пусть и разбираются, откуда... как его... четыретригидридный...
Или... Ну как его?
- Триглокузнаный нитрат... Тринитратный... Тьфу... В общем, яд, - я
отодвинул от себя заключение.
- Ничего не понятно, - задумчиво произнес Романов. - Черным по белому
написано, что это вещество никакого отношения не имеет к производству
героина, появиться там случайно не могло. Вывод?
- Оно появилось там не случайно, - сказал я.
- И кто его туда засунул? Члены общества "Россия без наркотиков"? Секта?
Кто?
- Ты слышал, что пакистанцы в Россию в последнее время повадились
сплавлять героин, разбадяженный толчеными костями людей, умерших от СПИДа?
Чтобы русские неверные наверняка дохли. Чтобы у нас вообще людей не
осталось.
- Слышал. И что?
- А ничего. Тут ответ может быть один.
- Какой? - заинтересованно посмотрел на меня Романов.
- А хрен его знает, - с чувством воскликнул я. А что еще скажешь?
- Плохо... - романов прищелкнул пальцами. - Терентий, ты и должен стать
тем хреном, который это знает.
Арина сообщила мне, что у нее появилась возможность уйти на пару недель в
отпуск. И неплохо вытащить детей куда-нибудь на море.
- В Ялту бы, - мечтательно произнесла она.
- Тогда в Анталию. Там лучше. Хотя сейчас жарковато
- Обожаю жару, - сказала она.
- Тогда тебе здесь надо оставаться. Такое пекло.
- Ох, на море... Как Высоцкий поет - где деньги? - вздохнула жена.
- Ответ ясен.
- Какой?
- Надо последние деньги убить.
- А потом что делать? - спросил Арина.
- А потом подумаем, - вздохнул я.
Честным ментом быть тяжело. Если бы я был нечестным ментом, дети мои не
имели бы никаких проблем, жена ездила на "Форде". Правда, если бы я был
по-дурацки честным ментом, то ни машины, ни денег на Анталию у меня не было
бы. Если бы мы жили только на зарплату, даже в отделе все встало хотя бы
потому, что не было бы денег ни на бензин, ни на закупки наркоты. Чтобы
жить, приходилось иногда оказывать услуги. Мошенники обули фирму, нагрели
людей на очень большие деньги. ОБЭП не чешется - у них дел полно. А я вижу,
что дело можно раскрутить. Мы и крутим, берем за жабры мошенника, изымается
ворованное, возвращается хозяину. Нам - благодарность в энной сумме. Так же
нашли несколько дорогих машин, которых хозяева уже и не мечтали увидеть.
Когда есть источники информации и когда в этой работе неплохо
ориентируешься, все можно сделать. Главное, не зарываться, не входить сильно
во вкус и оказывать помощь только тем людям, которых ты знаешь лично и
которые не имеют отношения к криминалу, иначе легко попасть на крючок...
Незаконно, да? А законно не давать денег на закупки наркотиков, не
обеспечивать транспортом отдел и требовать одного - давай палки?! Упрекнуть
меня некому!
Я развез привычно жену и детей и заявился на работу.
В кабинете первое, что увидел, это агента Рока, который сидел за столом
и, от усердия прикусив кончик языка, раскрашивал в детской книжке-раскраске
Микки-Мауса.
- Нашел работу по душе? - спросил, я.
- Угу, - не поворачиваясь, буркнул он. - Здравствуйте. В углу сидел
Галицын и зевал.
- Ну, взяли обезьяну? - спросил я.
- Даже двух. И хату подняли, - сказал Князь довольно.
- Чего вчера не отзвонились? - спросил я.
- Да нигеры нас до восьми вечера за нос водили. Стрелку переносили.
Все-таки мы их зацепили.
- Сколько "геры"?
- Полтора грамма героина у Феликса было на кармане. И еще одиннадцать
грамм на хате взяли.
- Не хило.
- Отличный героин. Высшего качества. Это тебе не та разбадяженная
двадцать раз "дурь", которой барыги на точках торгуют.
- А чего палец перевязан? - спросил я.
- Эта тварь меня укусила, - возмущенно произнес Князь.
- Рассказывай.
- Ох, Терентий, что там было, - улыбнулся Князь. - Мы не раз пожалели,
что тебя не взяли.
- А что было?
- Бой быков. Коррида. Охота на львов.
Негр несколько раз откладывал встречу. Потом наконец вышел из дома. У
остановки Феликс Имечета выплюнул изо рта заваренный целлофановый шарик с
полутора граммами героина, передал его Дюде, получил купюры с переписанными
номерами и стал ждать четырнадцатый автобус. На остановке его и взяли. Князь
кузнечиком подпрыгнул и ногами дал ему в грудину. Негр завалился, тут на нем
защелкнули наручники, дали пистолетом по балде и поволокли на хату с
известным нам давно адресом, где ждал его напарник.
Хорошо, что сработал эффект неожиданности. Потому что Феликс Имечета в
недавнем прошлом - чемпион Нигерии по боксу в тяжелом весе, а вес его под
стольник килограмм. Как-то на него шпана местная наехала, с деньгами кинули,
товар отобрать на улице решили, так из шестерых человек трое прописались в
больнице, и надолго. Такая горилла - и по морде, и по телосложению, и по
физическим , возможностям.
Дверь съемной хаты открыл напарник задержанного - Игбокве Шиджиоке,
смотревшийся не гориллой, а недрессированной макакой - страшный, маленький,
щуплый, злобный. "Макаку" приковали на кухне наручниками. "Гориллу" уложили
мордой вниз в большой комнате. Лежал он смирно, пока из книги с вырезанным
внутри пустым пространством не извлекли целлофановый пакетик с "герой". Тут
в мозгах у Феликса Имечеты что-то щелкнуло, и он с рыком стал подниматься.
Арнольд с Галицыным навалились на него всем весом, прижали на миг к земле. И
тут разыгралась сцена, достойная фильма ужасов. С ревом, как Кинг-Конг,
Феликс поднимается, рвет наручники и мощным движением раскидывает всех по
стеночкам. И всем становится понятно, что сейчас эта туша ринется напролом,
и ничем его, кроме пули, не возьмешь.
Асеев поспел вовремя. Взял тяжелую табуретку и с размаху опустил ее на
голову мятежного негритоса. Кого другого убил бы, ну а этот рухнул на
колени, головой встряхнул и опять поднимается. После второго удара он
угомонился ровно на то время, чтобы ему нацепили наручники. Негр лежит,
орет. И вторые наручники уже трещать начинают. Ребята его тогда проводом
телефонным связали, поверх - нейлоновыми колготками. Запеленали всего, как
мумию. Но орал он, не переставая, все время, пока шел обыск.
В общем, прокусил дикарь Галицыну палец и чуть надорвал новенькую
джинсовую куртку Арнольда, от чего тот чуть не взвыл в унисон негритосу.
Оба задержанных, естественно, нигерийцы. Наркоторговля - их национальный
бизнес. В Нигерии профессионально занимаются торговлей героином два племени.
Несколько десятилетий назад наркомафия стала привлекать нигерийцев как
идеальных перевозчиков-глотателей. Никто легче них не может перевозить зелье
в своем желудке - они умудряются заглатывать по двести грамм героина, был
случай перевозки таким манером полутора килограммов "белого", упакованных в
презервативы. В глотании нигерийцы тренируются с детства - еще детьми
разрабатывают желудок и горло, заглатывая большие виноградины и фрукты.
Долго чернокожие курьеры свое подчиненное положение в мировом
наркобизнесе терпеть не могли, постепенно дали заводить собственные дела.
Интересно, что у них нет шаек, банд, враждующих между собой. Нет
классических оргпреступных структур. У них все построено, как и у цыган,
исключительно на родственных отношениях. В свой бизнес они допускают только
земляков. Больше никого. Само собой разумеется, что родственники обязаны
поддерживать друг друга, стукачество считается просто невозможным. За годы
преступной деятельности у них постепенно наработалась хорошая практика
перевозки, торговли зельем, противодействия правоохранительным и таможенным
органам. Вину свою они никогда не признают. Стоит взять на наркотиках
одного, тут же весь кагал толпится в отделе, требуют свиданку, и не оттого,
что так обожают его, а для того, чтобы узнать, как и на чем он прокололся,
чтобы не повторять ошибок.
Страсть нигерийцев к наркобизнесу известна во всем мире, так что все чаще
им приходится подделывать паспорта, где оказывается, что они вовсе и не
нигерийцы, а, к примеру, безобидные мозамбикцы. Мало того, для перевозки
используют бледнолицых негров, похожих на европейцев. Наркотики они
перевозят порой группами до десяти человек и провинившегося земляка пускают
вперед, чтобы его задержали с наркотой, дабы тем самым отвлечь внимание
таможни. Берут они наркотики в основном в Гонконге. И у всех в мире такое
ощущение, будто с веток они слезли специально для того, чтобы торговать
героином. Я, конечно, не расист, но если этих морд в городе станет больше,
пойду организовывать ку-клукс-клан.
В России крепче всего нигерийские наркоторговцы укрепились в Москве
благодаря лумумбарию - Университету дружбы народов имени Патриса Лумумбы.
Там негры крепко занялись своим делом, в результате чего схлестнулись с
московской братвой, да так, что во время войны между ними славяне подожгли
корпус университета. Потом негры стали исправно платить дань московской
братве. Той до фонаря - детей травят наркотиками или младенцев, лишь бы
баксы исправно капали.
В нашем городе рассадником этой заразы был политехнический институт. Там
с давних времен имелся целый факультет для иностранцев. Политехнические
науки черные как смоль братья по разуму осваивали без особой охоты, зато
моментально усваивали разговорный русский: "купи хероин", "гони бабки",
"ништяк", "я не фраер дешевый".
Ловить гадов надо, но, как всегда, - нет средств и людей. Каждое
задержание нигерийцев сопровождается воплями, дракой, скандалом. Отборный
мат по-английски и на каких-то загадочных языках диких джунглей. Ну и,
естественно:
- Уй, менты! Все врут! Это провокация! - это вообще их любимые слова.
Слово "мент" - одно из первых, которому они обучаются в России.
"Провокация!" - это тоже любимое слово. "Сообщите в посольство!" - это их
любимое требование, хотя посольство далеко - аж в Москве, а нигерийского
консульства у нас, слава те, Господи, нет.
Или просто звучит утробный рык и вой - это ихнее, народное.
- Значит, подлечили гориллу, - кивнул я.
- Ага, - кивнул Галицын.
- Посла требовал?
- Требовал.
- И по-русски не понимал?
- Да уж куда ему... Потом, правда, разговорился. Сказал - жалко, что
взяли. Как раз вверх продажи пошли.
- Почему? - напрягся я. - Потому что у азеров и таджиков городские
наркоши брать героин боятся - много народу мрет. А у нигерийцев - свои
каналы. Их героин - самый чистый...
- И они цены вздули?
- Да. Немножко.
- Даже негритосы знают, что отравленное зелье гуляет, - отметил я.
- Знают, - кивнул Князь.
- На, почитай, - я протянул Галицыну бумаги. - Заключение по порченому
героину.
- А мне можно? - подался вперед Рок.
- Чего? А ну брысь в коридор! - прикрикнул я.
- Вот так всегда, - заныл Рок, выходя из кабинета. Галицын внимательно
изучил заключение.
- Может, травленый героин таджикам достался по дешевке? - предположил он.
- Не пропадать же такому добру.
- Или продали именно такой героин, чтобы свинью Моджахеду подложить.
- Чтобы разборы пошли, почему людей травит, - поддакнул Галицын.
- Так, - прищелкнул я пальцами. - Или... Картина начала складываться у
меня в голове. Я изложил идею Галицыну.
- А что, очень может быть, - кивнул он. - И что это дает?
- То, что для разгадки этого ребуса нам надо зацепить по крайней мере
несколько звеньев цепочки распространения таджикского "геры" в городе.
- Как ты зацепишь? К Моджахеду с вопросом обратишься?
- А что, идея, - сказал я.
- Дрянная идея, - сказал Галицын.
- Кто ищет, тот всегда найдет. Информации не хватает. Но ведь мы опера,
информация - наша стихия. Прав Романов, надо палки рубить... Надо продолжать
палки рубить, понимаешь... Палки - это новые источники информации. Не прав?
- спросил я.
- Прав, - кивнул Галицын.
Наркотики - широкий бизнес, сегодня в нем огромное количество
потребителей. Потребителя найти - нефиг делать. И пройти три-четыре звена от
потребителя к крупному поставщику - тоже в принципе возможно, если задаться
такой целью. Кроме того, наркоши все друг о друге знают. Так что "рубка
палок" - занятие вовсе не бесполезное.
- Нужно только везение. Чуточку, - взмолился я.
Постепенно я ощущал, что начинаю выдыхаться. День шел за днем без всякого
продыха. Последние недели - череда задержаний, допросов, документов.
Привычно все, но тут еще этот порченый героин подоспел. В таком темпе люди
долго не живут... Если только эти люди не оперативники отдела по наркотикам.
Опер - это вообще существо особое.
Вечером в кабинете мы припозднились с Асеевым, а потом извлекли
поллитровку водочки, опустошили холодильник, накрыв более-менее приличный
стол. Я и Асеев - это не Арнольд. Для нас сороковой градус - это не слишком
важная для жизни широта. Но сбросить напряжение иногда надо.
- Ну, за что? - спросил я, поднимая стакан.
- За будущее, - произнес угрюмо Асеев. - Чтобы оно у нас было.
Водка прокатилась по пищеводу, отдаваясь приятным теплом.
- Думаешь, не будет будущего? - кисло произнес я.
- Может, и не будет. Посмотри вокруг. Мы ископаемые, Терентий. Мы
устарели. Нас сменяют поколения, вскормленные на "ножках Буша" и героине,
одухотворенные сортирной мутью американских боевиков, получившие образование
на американской рекламе, жадное до денег и кайфа. Посмотри на них -
обдолбавшиеся "дурью", с иссеченными шрамами от игл руками. Или другие -
офисные крысята. чистенькие, прилизанные, готовые мать продать за фирмовые
шмотки, отдых на Сейшелах, за то, чтобы свинтить за бугор и ездить на
"Мерседесах". Спасибо перестройке за победившее на Руси свинство.
- Это дети, - пожал я плечами, - которых воспитывали мы, ископаемые.
- Кто, ты их воспитывал? Я?.. Не мы их воспитывали. Их телеящик и
порножурналы воспитывали, - с горячностью тамплиера изрек Асеев. - Они
прекрасно знают, кто такой Анкл Бенс, но с трудом представляют, кто такой
Федор Тютчев. Химия им известна в рамках приготовления винта, хотя с трудом
представляют разницу между кислородом и кислотой, если, конечно, речь не
идет о кислотной музыке - тут у них все в поряде. Гниль человеческая, вот
кто... Иногда застрелиться хочется. Тупик, Терентий.
- А что ты хочешь? - пожал я плечами. - Птенцы тяжелых лет России - рынка
да перестройки. Они на фиг никому не нужны, кроме наркоторговцев и
отчаявшихся родителей. И вообще, какой с них спрос - они выросли на западных
продовольственных отходах, которые, говорят, меняют генетику... Ну и еще -
мы сгущаем краски.
- Это почему?
- Во-первых, обычный конфликт отцов и детей. Во-вторых, у нас просто
искаженный профессией взор.
- Искаженный, да? А ты не знаешь оценок, что у нас в городе на том же
Холме около пятидесяти процентов молодежи в возрасте от пятнадцати до
двадцати пяти сидит на игле? Для тебя это новость?
- Чего ты Холм вспомнил? Самое наркоманское место в городе.
- Нет, Терентий. Это не просто место. Это образец нашего будущего. Новый
стандарт. Пятьдесят процентов! Наркоманское стадо, они вместе жуют анашу и
винт, колются, воруют, продают и предают, опять колются. Это наказание за
какие-то грехи человеческие. Это бездна. Пятьдесят процентов на игле!
Защитники страны, будущие Ломоносовы, инженеры, работяги - где вы? Их место
прочно занял наркоман со стеклянным взором... Я бы их выжег огнеметом
ей-Богу.
- Э, так мы вообще обезлюдеем. И у нас поселятся те же наркоманы, только
негры и чурки. Освободим место для таких, как Халик и Феликс Имечета.
- А мы все равно им освободим место. Впереди - новое нашествие варваров.
Мы, нация воинов, превращаемся в одурманенные наркотой отбросы человечества.
На наше место грядет дикарь. Все так и должно быть.
- Давай выпьем по этому поводу.
- Наливай, - согласился Асеев.
Полбутылки для меня - не доза. Машину я довел вполне прилично, даже
забросил Асеева до дома.
Утром чувствовал я себя куда лучше. Иногда хряпнуть водочки - хорошо
выбивает усталость и тоску. Только если не часто.
- Во, смотри. Образец письменного творчества. Почти без ошибок, -
протянул мне Арнольд бумагу, когда я вошел в кабинет.
Я взял ее. Там округлым детским почерком, почти без ошибок, правда, и без
лишних знаков препинания, аккуратно было выведено:
"Рапорт. Для получения достоверной информации о наркобизнесе мне нужно 2
грамма героина.
Подпись - агент Рок". Рок, судя по всему, вполне довольный собой, сидел в
углу.
- Это тебе зачем? - осведомился я.
- Для проведения оперативной комбинации, - Рок жадно втянул носом воздух.
- Чего? Где ты слов таких набрался? - спросил Арнольд.
- Здесь.
- Душа горит, да?
- Вы же говорили, если я с вами работать буду, вы поделитесь со мной
конфетами, - заявил Рок.
- Ты совсем тронулся? - спросил Арнольд, взяв его за ухо.
- А че?
- Ничего... Видишь, контора простаивает. Где Свинота? Кто обещал?
- У нее не было "белого". Я ей позавчера звонил.
- А сегодня?
- Сегодня не звонил.
- Так звони.
Рок начал названивать.
- Люська... Рок... Пару "чеков" надо. Есть? Ну, мы приедем... Кто мы? Я
приеду... Ладно.
Он хлопнул трубкой и торжественно заявил:
- Есть у нее!
- Когда продаст? - спросил я.
- Через час.
- Поехали, - сказал Арнольд.
- Без меня, - произнес я.
- Втроем? - укоризненно посмотрел на меня Арнольд.
- Одну девку задержать - не хватит народу? - возмутился я.
- Ладно, - вздохнул Арнольд.
- Зайди к Татьяне, попроси поучаствовать. Арнольд отправился в ОРО. Это
оперативно-розыскной отдел, занимающийся розыском беглых преступников и без
вести пропавших. В ментовском народе его прозвали отделом реабилитации
олигофренов. Там опером работала Татьяна, она нам помогала, когда
задерживали женщин - мужчины обыскивать их права не имеют. Татьяна,
ошалевшая от бумаг, которых в ОРО нескончаемое половодье, с Удовольствием
принимала участие в нашей веселой работе. Вскоре Арнольд появился с
Татьяной.
- Порядок. Уговорил нашу красавицу, - он потянулся к Филейной части
девушки и получил от нее по руке. Я кивнул Асееву:
- Ты - старший. Отзвонитесь, если что будет. - Хорошо.
Началась подготовка к мероприятию. А это всегда суета и шум. И, как
правило, обязательно что-то забудут, разгильдяи.
- Папку взяли? - спросил я.
- Ага, - кивнул Арнольд.
- Рации зачем вам?
- На всякий случай.
- Не посейте, - погрозил я кулаком.
- Как можно.
В прошлом году посеяли "Мотороллу" во время мероприятий. Полтысячи баксов
легко так ушло. Хорошо, ту рацию спонсоры нам купили. Если бы наша,
закрепленная была, то до сих пор бы нам за нее кренделей навешивали.
- Не скучайте без нас, - Арнольд встал перед зеркалом, с любовью поправил
свою джинсовку.
- Красавец... Двигай, - махнул я рукой.
В кабинете повисла невероятная тишина. Слышно было, как в коридоре
шагают. Как Кикабидзе поет: "Мне тишина необходима"... Нужно справки писать.
И запросы по порченому героину. - рассылаем их во все концы страны.
Часа через два я совершенно ошалел от справок и запросов. Вывел на экран
пасьянс и углубился в него.
Зазвонил телефон. Я поднял трубку и услышал голос Асеева:
- Чего делаешь?
- Вкалываю. Как там палка?
- Средне. Подъедь сюда.
- Чего у вас там?
- Арнольду джинсовку разорвали...
Я остановил машину, вылез из салона, вздохнул прокаленный дневной воздух.
Вокруг простирались девятиэтажки - похожие друг на друга, как детские кубики
в конструкторе.
Вот он, легендарный Холм, по поводу которого мы ломали вчера копья с
Асеевым. Тут наркоман на наркомане. Героиновый заповедник...
Димитский район. Раньше здесь деревня была под таким названием - Низкий
холм. Потом пошли массовые застройки, которые пообзывали тоскливо-казенно -
пятый, шестой микрорайон. Сюда с давних времен расселяли общаги. Родители
нынешней молодежи в не такие и далекие времена сами были прыщавыми
пэтэушниками, глушили вечерами на спортплощадках и на территориях опустевших
детсадов плодово-выгодный портвейн, заканчивали школы, шли к станку,
продолжали глушить тот же самый портвейн, уже не из куража, а из
органической необходимости. Они растили детей для тех же самых ПТУ. Только
вот времена менялись. И на завод, который многим вправлял мозги, молодому
пареньку уже не устроиться - в лучшем случае наймешься таскать
азербайджанцам ящики на рынке. И портвейн уже вышел из моды. А вошел в моду
он, хозяин душ новых времен - ГЕРОИН!
В принципе оценкам, что тут половина молодежи на игле, поверить можно.
Вон, двое чад сидят на скамейке - глаза осоловевшие. Им хорошо. Явно
укололись, сопляки. Им лет по четырнадцать, не больше.
С ревом на пригорок взмывает мотоцикл с оловянноглазым пацаном лет
шестнадцати - как он не свернет себе шею? Когда-нибудь свернет... На тот же
пригорок алкаш катит коляску, наполненную бутылками. Она катится с трудом,
упорно цепляясь за камни. И алкаш начинает на нее страшно материться, как на
опостылевшую жену. По нему видно, что он с удовольствием избил бы ее, если
бы не знал наверняка, что тележке до фонаря - она железная, только руку
отобьешь...
Все, хватит любоваться провинциальными нравами. Дом Шестнадцать - вот он.
Около него стоит наша машина.
Я вошел в вонючий подъезд с выдернутой из стены проводкой, исписанными
потолками и сгоревшим лифтом. Поднялся пешком на восьмой этаж - хорошо, что
еще в спортивной форме. Местным жителям, особенно в возрасте, у которых
лифты пожгли местные малолетние юмористы, подниматься, наверное, ох как
нелегко.
Вот и квартира. Дверь незаперта. Оттуда хай, женский писк, голоса. Я
вошел. Все были в сборе - и наши, и задержанные. Крик, визг, слезы, сопли -
все было привычно.
К двум повязанным девкам лучше всего подходило название - телки. Притом
те телки, которые по возрасту и весу ближе к настоящим коровам. Каждая -
килограмм под сто весом. Одна сидела, размазывая обильную косметику по щекам
и рыдая в три ручья. Вторая тупо молчала, как буренка в стойле.
Та, что рыдала в три ручья, - это и была Люська, которую наркоманы
прозвали Свинотой - она банковала с квартиры и славилась кулацкой жадностью.
Однокомнатная квартира была вся забита умопомрачительным барахлом -
пуфики, диванчики, разрисованные подносы на стенах, репродукции. Безвкусица
царила страшная.
- Что у вас тут произошло? - спросил я Арнольда.
- Эта тварь... - Он покачал головой и показал на вырванный с мясом рукав.
- Терентий, новая куртка, а...
- Излагай.
Провалилось мероприятие по-дурацки. Наши подъехали ко двору, вышли из
машины, проинструктировали в последний раз Рока, он отправился в подъезд, и
тут оттуда вырулили две девки. Чего их на улицу вынесло? Свинота обозрела
сразу всю картину, тут же отнюдь не телячьим чутьем просекла, что к чему, и
двинула с подружкой прочь.
- Стоять! - заорал Арнольд.
Крик этот прозвучал отмашкой в спортивном беге с препятствиями.
Необычайно резво для своей комплекции Свинота с подружкой припустились
бежать, как наскипидаренные бегемотики. Их настигли.
- Милиция! - проорал Арнольд.
И тут началась коррида. Джентльменам дам бить неудобно. Дамы же
брыкались, как взбесившиеся кенгуру. А Свинота издавала визг, как сирена
оповещения о воздушной тревоге.
Рукав Арнольду оторвали сразу, когда он только руку потянул к Свиноте. И
пошла куча-мала. Тут как по заказу появилась патрульная машина.
- ОБНОН, - крикнул Асеев, показывая жетон, похожий на звезду шерифа - их
нам недавно выдали, и указал на девок. - Взять.
Патрульные попались хилые. Они навалились на Свиноту. А дальше, говорят,
зрелище было достойное кинематографа. Свинота вращается, как ротор, а
патрульные по инерции разлетаются по кустам.
Дальше терпеть подобное было невозможно. Асеев залепил Свиноте такого
пинка, что она устремилась вслед за патрульными. А Асеев невежливо заломил
ее подружке руку. На пухлых руках щелкнули наручники.
У Свиноты при себе был героиновый "чек" - его в присутствии женщин -
понятых изъяла, как положено по правилам, Татьяна. И на хате нашли немножко
наркоты.
- Арнольд, тебе вообще нельзя на задержания ездить, - усмехнулся я,
выслушав эту историю.
- Источник повышенной опасности, - поддакнул Галицын.
Это верно. Арнольд при задержаниях постоянно попадает в какие-то истории,
которые потом передаются из уст в уста и становятся анекдотами.
Ох, какие сцены украсили историю нашего отдела... Приоткрывается дверь
наркопритона, Арнольд с криком "милиция" разбегается, дверь захлопывают, и
он размазывается по ней мордой...
Мы едем с ним на машине, по улице беззаботно фланирует под дождем барыга,
которого нужно взять.
- Я выскакиваю, бью по ногам, заваливаю, - возбужденно потирает руки
Арнольд.
Я торможу. Арнольд выскакивает. И пропадает. Оглядываюсь - нет Арнольда,
один барыга стоит. Ну все, думаю, убил, гад, боевого товарища. Пистолет
выдергиваю:
- Руки на капот, - ору, целясь в чурбана. Тут Арнольд появляется:
- Все в порядке.
Оказывается, он выскочил из машины, поскользьнулся и плюхнулся в самую
глубокую на улице лужу. Чурка-барыга над ним нагнулся и спрашивает с
сочувствием:
- Молодой человек, вам помочь?..
А еще раз на улице брали троих барыг на тачке. Арнольд сидел в засаде.
Даю приказ - задержание. Барыга врубает мотор, пытается тронуть машину с
места. Арнольд выскакивает из укрытия и мчится навстречу. Хотел
продемонстрировать коронный номер - вскочить на капот и вышибить ногой
лобовое стекло. Разбежался, как локомотив. Князь тем временем барыге по
балде съездил, выдернул ключ из гнезда, машина заглохла. А Арнольд
остановиться не может - скорость большая. По инерции тыкается в машину, бьет
ногой в бампер и кричит:
- Стоять, сука!..
И вот теперь этот рукав злосчастный.
- Ай, что будет, что будет, - надрывалась Свинота, обхватив голову руками
и раскачиваясь из стороны в сторону.
- Чего надрываешься? - спросил я. - Не хочется в тюрьму?
- Не хочу-у-у!
- Сама колешься?
- Не колю-ю-юсь!
- Просто торгуешь?
- Мужа кормить надо. Дочь надо кормить! Ай, что бу-де-е-ет?
- Скажешь, где оптом берешь, - помилуем, - кивнул я.
- Ай, скажу. Ай, скажу... Ноги целовать буду, если выпустишь... Ай, что
буде-е-ет!
- Все, прикрой фонтан, - велел я. - Рассказывай, где "геру" берешь.
- У Софы. Таджикский "гера". У нее еще дешевле, чем у таджиков.
- Почему? - поинтересовался Асеев.
- У Софы знакомый - Пистон, - он на какого-то Моджахеда работает. Хранит
наркоту, которую таджики привозят. Ну и с веса получает...
- Что, втихаря бадяжит таджикскую "геру"? - удивился я.
- Ага-а...
- Значит, самого Моджахеда накалывает?
- Да-а-а.
- Моджахед ему голову-то отрежет, - усмехнулся я. - Откуда ты это
знаешь?
- Как откуда? - удивилась Свинота. - Софа под Пистоном лежала. Все знает.
- Как Пистона звать? Фамилия?
- Колян. Фамилию не знаю.
- Где живет? - напрягал я ее. - Телефоны?
- Ничего не знаю-ю, - вновь заголосила Свинота.
- И где сейчас твоя Софа? Лежит?
- Под кем лежит? - не поняла Свинота.
- У тебя хочу узнать.
- Она дома-а.
- Ладно, мы тебе поможем, девушка, - я присел около Свиноты и потрепал по
похожей на свиной окорок коленке. - Мы тебе даем деньги. Ты у Софы героин
берешь. Мы берем Софу. Вопросы есть?
- Это я ее заложу, получается?
- Получается... Понимаешь, жизнь такая. Или ты ее продашь. Или твоя дочка
будет с мужем-алкашом расти. Глядишь, тоже алкашкой станет.
- Я согласная! - громко и решительно произнесла Свинота.
У меня внутри подвело от ощущения, что нежданно - негаданно свалилась
удача. Мы неожиданно получили доступ к окружению Моджахеда. Теперь только
надо использовать Рсдставившийся шанс. Может, тут и разберемся с порченым
героином.
- Boт и отлично, - сказал я. - Сейчас придешь в себя и будешь звонить.
- Буду, - Свинота всхлипнула.
- А то куртки рвать. Шустрая, - Арнольд зло посмотрел на нее.
- А чего вы?..
- Ну что? Что теперь с курткой делать? - никак не мог успокоиться
Арнольд, держа в руке свою новенькую джинсовку с оторванным рукавом. -
Теперь не пришьешь нормально.
- Дай, - я взял у него куртку. И рывком оторвал другой рукав.
- Ox, - как от боли вскрикнул Арнольд.
- Нормальная безрукавка, - сказал я. - Можно даже сказать - жилет.
- А, - махнул рукой Арнольд и напялил ее. - Буду хипповать.
Дальше все пошло как по маслу. Вечером мы уже стояли у машины, защелкнув
браслетики на черноволосой, похожей на ведьму с Брокена, но на ведьму
привлекательную, Софе. Она только что толкнула Свиноте полграмма зелья.
- Продала меня, блядь такая! - покачала головой Софа, ошпаривая глазами
Свиноту.
- Меня тоже продали, - заголосила Свинота. - Все друг друга продают.
- Ничего, я тебе устрою, блядина! - пообещала Софа.
- Что ты? - осведомился я у нее. - Ты в тюрьме на пяток лет зависнешь.
Софа раскрыла рот. Так с раскрытым ртом и запихали ее на заднее сиденье
моей машины. Я уселся на переднее сиденье. Асеев присел рядом с задержанной.
Арнольд прислонился к открытой дверце.
- Пистон - твой хахаль? - спросил я.
- Кто? - с нарочитым непониманием воскликнула Софа.
- Что, забыла благодетеля своего?
- Ну, хахаль.
- Давно?
- Уже год.
- И как мужик? - гыкнул Арнольд.
- Он меня любит!
- Прав-да-а? - всплеснул руками Арнольд, глядя на ее как на сказавшего
милую глупость трехлетнего карапуза.
- Да, - с вызовом ответила она.
- Интересен нам Пистон, - сказал я.
- Чем это? - поджала губу Софа.
- С научной точки зрения. Как одичавший подвид гомо сапиенса.
- Чего?
- Притом подвид вымирающий.
- Почему вымирающий?
- Потому что Моджахед, заметь, кличка к нему не зря прилипла, он
действительно кровавый дикарь с гор... Так вот Моджахед ему отрежет голову.
На хрен, чтобы не мешалась, - зловеще улыбнулся я.
- Почему? - ошарашенно посмотрела на меня Софа.
- Потому что Моджахед не любит, когда его товар - прекрасный товар,
высококачественный товар - какой-то Пистон бадяжит вечерами.
- С чего вы взяли? - неуверенно возмутилась Софа.
- Кстати, он и тебе голову отрежет. Потому что ты продавала ворованный у
него героин. Нет, ну воровать у Моджахеда - это нужно совсем с дуба рухнуть,
- покачал я головой.
- Пистон решил умереть молодым, - кивнул Арнольд. - и тебя, красавица, с
собой взять, чтобы на том свете ему одному не скучно было.
- Но... Моджахед же не узнает, - растерянно произнесла Софа.
- Еще как узнает, - сказал я. - Нам зарплату не выкатили, я ему за пару
сотен баксов эту информацию спокойно продам.
- У, мент, - прошипела она.
- А тебя в камере подержу, пока он не решит, как тебя побольнее
прирезать. А потом выпущу. Годится, красотка? - осведомился я.
- Что вы от меня хотите? - воскликнула она.
- Ты нам расскажешь, чем дышит Пистон, как "геру" берет. А мы подумаем,
как тебе помочь.
Софа расслюнявилась. Та же картина, что и у Свиноты - текущие по щекам
слезы, размазанная по всему лицу косметика.
- Давай, давай, дуреха. Ни у тебя, ни у меня времени нет, - кивнул
Арнольд. - Тебе уже на панель пора. А нам в театр.
- В какой театр? - посмотрела Софа на Арнольда ошалело.
- В оперный.
- И что говорить? - спросила она.
- Как познакомилась с хахалем. Где бывает Пистон. Как нам его сейчас
найти, - перечислял Арнольд.
- Ладно...
Напрягать ее больше не пришлось. Видно, до любовной идиллии этой ведьме и
Пистону было далеко, поскольку она вошла в раж и начала сливать на него всю
компру, которую знала.
- Он принимает товар, который привозят таджики. И хранит его, пока за ним
не придут. Скоро снова наркотики для Моджахеда привезут.
- Когда? - напрягся я.
- Они сами сообщат Пистону, - произнесла она. - Прям по телефону.
- Где Пистон хранит это зелье? - спросил я.
- Где-то хранит, - пожала она плечами.
- Придется узнать, голубушка, - сказал я.
- Я не могу!
- Через не могу, - погладил я ее по волосам. - Потому, что своя голова
ближе к своему телу. Без нее ты будешь вы глядеть куда хуже, красавица.
- Сволочи вы, - всхлипнула Софа. - Все рыщете. Все людям жить не даете!
- Не даем, - согласился я. - Наркотой не даем торговать.
- Я не воровала. И не убивала. Люди просят, я отдаю. Я их на иглу не
сажала.
- Конечно, - кивнул Асеев. - А мы, гады, не даем уминать от нее. Все
хотим, чтобы люди не обдалбывались до смерти. Чтобы не умирали.
- Умирать? А ты не думал, мент, что это их дело? Это наше дело, наша
жизнь. Мы ею можем распорядиться. Имеем право! - крикнула она.
- Право имеете?
- Да. Свобода выбора.
- Ах, выбора... Понятно, - кивнул Асеев.
- Что, не так? Наркоманы же никому не мешают жить. Они хотят, чтобы и им
не мешали. Не так?
- Так все. Именно так, - кивнул Асеев. - Свобода быть уродами - главное
завоевание демократии.
- Сами вы уроды, - обиделась Софа. - Попытаюсь узнать у Пистона насчет
его склада... Только не скажет. Кто такие вещи говорит?
- А ты ласково попроси, - посоветовал я.
- Что теперь со мной? - деловито осведомилась она.
- Документы на тебя в конторе оформим, чтобы ты с крючка не спрыгнула и
вела себя разумно. И когда начнешь дурить, мы им ход дадим, - сказал я.
- А чего дурить?
- Например, расскажешь о нашем разговоре Пистону... Я бы делать этого не
стал ни при каких условиях. Я продемонстрировал диктофон. - Узнаю - я ему
послушать дам. И Моджахеду. - Она закусила губу.
- Приперли мы тебя, коза, - потрепал ее по щеке Арнольд. - Ту теперь наша
рабыня. Если будешь себя вести хорошо, цела останешься. Понятно?
- Да. Уж взяли за горло, сволочи, так взяли, - в отличие от Свиноты, она
чем дальше, тем больше наливалась не жалостью к себе, а злобой к нам.
- Язык у тебя... Так леди не выражаются, - сказал укоризненно Арнольд.
Закончили мы со всеми делами только ночью. По адресному бюро установили
данные на Пистона - им оказало Баранов Николай Николаевич, двадцати пяти
лет, не судимый, прописан на улице Чапаева. Со слов Софы, проживал на
Шарикоподшипниковом проезде.
Когда стрелки показывали полвторого, мы всучили Софе полтинник на такси,
чтобы добралась до дома. Галицын сказал, что добросит Арнольда до хаты, и
они отбыли. Остались мы с Асеевым.
- Довезти тебя? - спросил я.
- Давай, - согласился он. - Хотя можно и не уходить. Два ночи. Утром
опять - вечный бой.
- Покой нам только снится... Надо начинать работать по Пистону.
- Как тебе нравится эта стерва? Право она имеет колоться и торговать
наркотиками, - покачал Асеев головой
- Она в этом свято уверена, - сказал я. - И ты ее никогда не убедишь в
обратном.
- Не такая глупая мысль, кстати, - сказал Асеев. - Ты никогда не думал,
что наркотик - это некий пик "свободной" потребительской цивилизации,
которая весь двадцатый век вдалбливает человеку, что в мире есть главная
ценность - Я ХОЧУ. Доведенный до абсурда этот принцип выражается в одном
слове - КАЙФ. КАЙФ - это и еј высшее выражение свободы. Наркотический кайф.
- Что-то не видно, - возразил я, - чтобы в тех же Штатах и Европе у
наркоманов была вольница.
- Естественно, ни одно общество не может позволить этой заразе
беспрепятственно гулять. Наркотики - смерть цивилизации. Но принцип "право
имею" - тут выражен кристально чисто. Недаром все либералы и "правочеловеки"
в голос орут о необходимости ослаблении контроля за наркотиками. Это
принцип.
- Да чего либералы. У них вообще три любимых группы населения - пидоры,
уголовники и наркоманы. Остальные для них не люди. Тут никуда не денешься, -
сказал я.
- Да уж, факт... Смотри, лучше всего наркота расползается там, где
общество выросло на культивировании этого "я хочу". Или где, как у нас,
разом сдуло старые идеалы и воцарился принцип - все дозволено.
- Слишком ты привередливый. Наркоманам всего-то хочется - вышибить
напрочь собственные мозги и стать зомби. А ты мешаешь, мораль читаешь, -
усмехнулся я.
- Мораль, - скривился Асеев. - По большому счету, хваленый современный
свободный человек в массе своей - скотина.
- Перегибаешь, пан философ.
- Тут не перегнешь... Знаешь, мне кажется, получается, что к концу
двадцатого века Сатана пришел на землю не столько с ядерными ударами и
танковыми колоннами, не с концлагерями, а с ними - с упакованными,
расфасованными дозами наркотика. И губит он не столько тела, сколько души.
Не нужно расписываться кровью, продавая душу дьяволу. Достаточно уколоться
героином. Тот, кто хочет видеть Всадников Апокалипсиса, пускай заглянут в
глаза наркоману. Знаешь, что в них?
- Пустота.
- Не совсем. Там стремление к радости забытья всего человеческого,
стремление растворить себя в балдеже, в кайфе, где не нужно ничего - ни
разума, ни совести, где нет необходимости ни в чем божественном.
- Как тебя замполиты в твоем ракетном полку просмотрели с такими идеями о
конце света?
- А какие еще мысли могут быть, когда ты держишь в руке этот конец света?
- Асеев замер у окна, глядя куда-то в ночь и, кажется, не видя ничего.
- Ладно, хватит тоску нагонять. Поехали?
- Поехали.
На следующее утро я еле продрал глаза. Решил уже было выбросить будильник
в окно, но потом понял - он мне еще пригодится. И надо ехать на работу. Я,
может, снова прор лился бы в сон, но с периферии сонного сознания выплыло
слово - Пистон. Это слово звало на подвиги, толкало из постели - теплой и
уютной. Я сначала спросонья и не понял, что в нем такого. А когда понял, то
встал. Пистон - Моджахед - порченый героин. Может, и удастся протащить эту
цепочку. И тогда... Что тогда? Тогда будет ясно...
Я залез под холодный душ. Наспех позавтракал. Выпил чашку кофе с молоком.
Семья моя осталась дрыхнуть - Арина со вчерашнего дня в отпуске и до сих пор
в раздумьях - уронить ли последние деньги на поездку или потратить их на
новую мягкую мебель. Я отправился на работу, куда и прибыл, опоздав на
пятнадцать минут. Все были уже в сборе.
Арнольд и Галицын выглядели как вареные. Нетрудно было понять, почему.
- Куда зарулили еще? - строго спросил я.
- Да всего-то бутылочку-другую сухого задавили, - виновато произнес
Арнольд.
- В два ночи?!
- Ну и чего? - сказал Князь. - Надо же напряг нервный снять.
Через пятнадцать минут Романов собрал весь наш коллектив.
- Ловим и отпускаем, - сказал он. - Двух барыг вчера поймали и отпустили.
Ну куда это годится?
- Ради информации, - ответил я.
- Ну да, - кивнул Романов. - Помните фильм "Откройте, полиция". Молодой
полицейский спрашивает старого: "Почему ты отпустил вора?" Тот отвечает: "Он
сдал нам барыгу, мы получили информацию".
- Помню, - встрял я. - Молодой еще сказал: а тот нам сдаст более крупного
барыгу. А тот еще более крупного...
- Все довольны, никто не сидит, и у нас множество информации, - закончил
Романов.
- Ну а что ты предлагаешь? - осведомился я. - Как нам с порченым "герой"
разбираться?
- Что я предложу? Обкладывать надо этого Пистона. Оперустановка по месту
жительства. Прослушка. Попытаться найти к нему подходы. Все по науке.
- Оперустановку и прослушку - это очередь надо выстоять, чтобы провели.
- Оперустановку по адресам сами проведем, не развалимся, - отрезал
Романов. Хорошо ему говорить "проведем", потому что проводить не ему. -
Прослушку по контрольному делу могут и вне очереди дать.
- А могут и не дать... Сами обойдемся, - сказал Арнольд.
- Только поосторожнее, фокусники, - нахмурился Романов. - Не дай Бог
выплывет все.
- Не выплывет, - заверил Арнольд.
В прошлом году брали одну серьезную бригаду. У них и нашли чудо техники -
аппарат, который можно присобачить к распределительному щиту, и он будет
сбрасывать телефонные переговоры на приемник.
- Вообще-то у нас следственно-оперативная группа, - возмутился Арнольд. -
Чего мы одни пашем? РУБОП пусть оперустановки проведет.
- Ты чего, их не знаешь? - посмотрел на меня осуждающе Романов. - Они
отбрехаются. Скажут, что они источники этого - ди... тетра... Ну, в общем,
той отравы источники проверяют. С "убивцев" тоже спрос маленький. Все на
нас... - Он вздохнул. - А с палками - завал будет за полугодие.
- Зато если повезет, такое дело поднимем, - сказал Асеев.
- Кого это волнует? - отмахнулся Романов. - У кого нет палок, того и бьют
палками.
- Нам прослезиться над тяжелой судьбой начальства? - спросил я.
- Не стоит, - Романов похлопал ладонью по столу, призывая к вниманию. -
Итак, распределяем, кто что будет делать. Голицын - ты садишься и
направляешь запросы на этого Пистона - в областной информцентр, в ЗИЦ
области. Не забудь, чтобы проверили по информарию РУБОПа... Асеев - делаешь
установку на улице Чапаева. Арнольд - твой Шарикоподшипниковый проезд.
Стрельцов - посмотри, не фигурировал ли Пистон где у нас, нет ли к нему еще
подходов. И контактируй с этой...
- С Софой.
- Именно. Понятно?
- Понятно.
- Работать, работать и работать - как завещал Ленин, - закончил Романов..
- Он учиться завещал, - возразил Арнольд.
- А работать не завещал? - строго спросил Романов. - Все...
И мы отправились работать, работать и работать.
Когда все стригут баксы, рубят капусту или просто зашибают длинный
деревянный рубь, оставаться в стороне не у каждого хватает духу. Хочется к
этому пирогу кинуться с большой ложкой или вилкой, а то и с ножом, а если
тебя не ждут, растолкать всех локтями. Но рискуешь однажды получить сам
локтем под дых, да так, что не встанешь. Пистон, он же Баранов, чем только
не занимался в своей жизни после того, как расстался с работой санитара в
третьей горбольнице. Одно время с приятелем держал игровые автоматы, работая
под крышей "бультерьеров" - группировки на окраине города. После войны
"бультерьеров" с грузинами зал автоматов пожгли, а Пистон остался не у дел и
отправился челночить. Потом торговал простоквашей, продуктами, занимался
перепродажей квартир. Горел, кидал кредиторов, потом кидали его. Жизнь не
отличалась сильно от жизни других таких же ловцов "зелени". Без сотового
телефона и машины он уже не представлял себя. В последний раз, это было два
года назад, погорел - какого-то не того старичка выкинули из квартиры, потом
было следствие, суд. Двое его подельников сели, только он остался на
свободе. Что потом было - трудно сказать. Известно, что один из подельников
по квартирному бизнесу, самый отмороженный, дернул во время массового побега
из исправительно-трудового учреждения и заявился в город требовать от
Пистона компенсации за все. Пистон продал машину, заложил квартиру... А
потом нашли труп беглого зека, а у главного подозреваемого было
железобетонное алиби. Кто же прибрал недруга? Софа утверждала, что Пистон
однажды спьяну проговорился - спасибо благодетелю, выручил. А благодетелем
он называл Моджахеда.
По всему выходило, что после квартирной аферы Пистон стал потихоньку
работать на таджиков, вроде бы даже курьерил между Москвой и нашим городом.
Заслужил у Моджахеда доверие. Сам он не кололся. Со шпаной не водился. И,
судя по всему, стал для Муртазова нужным человеком.
Оперативная установка по месту прописки и на съемной хате (попросту сбор
информации по месту жительства клиента через соседей и иные источники) не
дала на Пистона почти ничего. Живет тихо. Гости бывают редко. Приходят к
нему две-три женщины, в одной из них нетрудно узнать Софу. Не пьет, не
курит, с соседями вежлив, тактичен, скрытен. Имеет машину "Тойота". Больше
ничего.
С неделю мы собирали на него данные, прослушивали телефонные переговоры
на обеих квартирах - наше счастье, что сотовый телефон он месяц назад
отключил. Софа, кажется, решила честно работать на нас - выкладывала все про
своего хахаля без утайки.
- Узнала, где он героин бадяжит? - опять спросил я ее, встретившись в
центре города и пригласив в свою машину. - Не знаю. Ничего не могу сделать.
Может быть, дома.
- Когда поставка ожидается?
- Он говорил - со дня на день свежак будет. У меня же все знакомые просят
на реализацию, - заявила она.
- А ты?
- А я обещаю.
- Обещай, обещай...
Прилепили Пистону бригаду службы наружного наблюдения. Только бы
"топтуны" не засветились. Если он поймет, что за ним ведется наблюдение, то
вся наша комбинация полетит к чертям. Но опера из оперативно-поискового
управления обещали сработать ювелирно.
Съемную хату на "подшипнике" (Шарикоподшипниковом проезде) поставили на
прослушку, микрофоны доносили, что говорилось в большой комнате.
Оставалось сидеть и ждать. Пока рапорта бригад "наружки" ничем не
радовали. Пистон слонялся по кабакам, при этом не напиваясь. К нему
захаживали девки, которые не представляли никакого интереса.
И вот однажды появился он... "Черный", как положено. Таджик.
Глядя на его фотографию, которую сделали опера из бригады, я сказал:
- Морда незнакомая.
- Наверняка кто-то из помощников Моджахеда. - Я включил магнитофон.
Очень любопытная была запись.
- Посылка прибудет, возьмешь в камере хранения на вокзале, - микрофон был
хороший, доносил слова четко. - Номер ячейки узнаешь на старом месте.
- Хорошо, - проговорил Пистон.
- В четверг в десять тридцать.
- Понял. Сколько?
- Грамм шестьсот. Пистон жадно присвистнул.
- И смотри, Коля... Один уже кончил плохо, - произнес таджик без всякого
выражения.
- Да все нормально, - вдруг сразу осип Пистон. "Наружка" прошлась за
гостем. Он жил в гостинице "Север". Ренат Мажидов прибыл из Москвы, там
прописан.
- Все, лед тронулся, господа присяжные заседатели, как говаривал великий
комбинатор, - я потер руки и захлопнул папку с материалами.
- Он берет героин. Куда его тащит? - спросил Арнольд, раскачиваясь на
стуле.
- Домой, - произнес Князь. - Софа говорила.
- Курице этой верить, - махнул я рукой. - Не станет oн столько "геры"
дома хранить.
- Почему? - осведомился Арнольд.
- Он же не идиот, - сказал Асеев. - Где-то у него должен склад быть.
- Но где?..
На следующий день нас ждал еще один подарочек. Я проглядывал распечатку
телефонных переговоров.
Разговор Пистона с его собеседником состоялся следующий.
- Здорово, Родиоша, - сказал Пистон. - Как у тебя?
- Башка болит, - произнес сиплым голосом мужчина.
- После вчерашнего?
- Позавчерашнего, - вздохнул незнакомец. - Вчера мы поправлялись.
- Ты послезавтра работаешь? - осведомился Пистон.
- Не работаю. Отгул.
- А должен работать. Поменяйся, - властно приказал Пистон.
- Как поменяешься?
- Как? За три бутылки беленькой.
- Ха, за три, - с сарказмом воскликнул незнакомец. - За одну хватит.
- Смотри, чтобы без проколов.
- А две - на подъем моего здоровья, - заявил незнакомец.
- Лады, - согласился Пистон.
Я вслух прочитал избранные строки Арнольду, с которым мы сидели в
кабинете.
- Что сие значит? - спросил я.
- Послезавтра Пистон забил с кем-то встречу, - ответил Арнольд.
- Точно. Послезавтра он получает товар и забивает встречу с кем-то.
Притом на рабочем месте.
- Значит, - кивнул Арнольд, - у кого-то на работе он хранит товар.
- Надо узнать, у кого.
- Установим. Номер телефона абонента есть. Выявить кто он, - проблем нет.
- Так узнавай, - сказал я. - Пробивай номер телефона, установочка по
адресу. Дядя Ася сейчас появится - с ним работай.
Арнольд с Асеевым взялись за работу. И на следующее утро притащили
исчерпывающую информацию.
- Этот телефон, - сказал Арнольд, садясь за стол и кладя перед собой
записную книжку, - стоит на квартире, где прописан Евгений Пылов.
- Это еще кто? - спросил я.
- Двоюродный брат Пистона, - сказал Асеев.
- Где он работает, узнали? - спросил я.
- А как же, - улыбнулся Арнольд. - Работает он в котельной. На улице
Сахарова.
- Что, есть такая улица? - удивился я.
- Есть, - заверил Арнольд.
- Ха, наш Пистон, - хлопнул я в ладоши.
Дело двигалось к развязке. Наступал такой период в расследовании, когда
требуется привлечение значительного количества средств и сил. Близилась
реализация - то, что завершает порой многомесячные усилия по сбору
информации, отработке версий. От реализации зависит очень многое. Самый
нервотрепный момент - ведь так легко опростоволоситься и свести на нет
огромный труд. Но это и самый азартный период. Тут на первый план выходит
простая дилемма - или мы сделаем их, или они натянут нос нам...
На совещании у начальника СКМ я сказал:
- Нет смысла фигуранта таскать завтра с утра до вечера. Получатели могут
организовать контрнаблюдение.
- Слишком высокого ты мнения о них, - недовольно буркнул начальник СКМ.
- Там, где деньги, там и услуги специалистов, - сказал д - Кто мешает
наркоторговцам заручиться помощью наших бывших коллег? Шестьсот грамм
героина - приличная партия.
- Да, столько мы еще не изымали, - согласился начальник СКМ.
- Главное, точки мы знаем - вокзал и котельная, - описал я ситуацию. -
Там и выставим наблюдение.
- А если он кинет товар в другое место? - спросил начальник СКМ. - Может,
у него не одна точка, а несколько?
- Может быть... Но вряд ли. Мне кажется, именно в этой вонючей котельной
у него точка. Там он героин хранит.
- Там и бадяжит, - поддакнул Романов.
- Надо рисковать. Иначе все может сорваться, - сказал я.
- Расстановку сил и средств, - потребовал начальник СКМ.
Романов протянул ему бумагу. Начальник СКМ ознакомился с ней с сомнением:
- Не маловато будет?
- Больше - только толчею создавать. Но в резерве Должно быть несколько
групп, - заявил Романов.
Мы прошлись еще по деталям. Очертили четко, какая группа чем должна
заниматься. О сути мероприятий знало весьма ограниченное число людей.
Остальные играли в наши игры втемную. Предосторожность нелишняя, учитывая, с
какой невероятной скоростью порой утекает информация. Такие чудеса порой
случались, что учишься не обольщаться по поводу человеческой честности и
неподкупности.
Следующим утром все и началось.
- Объект вышел из дома, - донеслось из рации. У оперативно-поискового
отдела имелись рации с выходом на ретранслятор, обеспечивающие связь по
всему городу. Сообщение оперативника из группы наружного наблюдени
прозвучало громко и четко.
- Что делает? - спросил я, взяв со стола, рацию.
- Садится в машину. Трогается.
- Пусть уходит, - сказал я. - Направляйтесь к точке три.
- Понял.
Я снова поставил рацию и произнес:
- Через четверть часа Пистон будет здесь.
- Если только он именно сюда отправился, - сказал Арнольд.
- А куда же еще...
Мы вдвоем уютно устроились на втором этаже главного корпуса
железнодорожного вокзала в помещении, которое нам выделили благодаря
линейному отделу внутренних дел. Здесь было пусто, если не считать
нескольких стульев, стола и топчана. А еще здесь было два монитора, куда
поступала информация с видеокамер. Их установили несколько лет назад, когда
по стране прокатилась волна террористических актов на транспорте.
Нас интересовала та часть зала, где протянулись ряды автоматических камер
хранения.
- Объект появился, - сообщили опера бригады наружного наблюдения,
дежурившие около вокзала.
Теперь и я его видел на экране. Пистон прошел, толкнув стеклянные двери,
в зал. Настороженно огляделся.
- Смотри, - кивнул я. - Видишь, пацан дернулся.
- Контрнаблюдение, - кивнул Арнольд.
- Может быть... Очень похоже.
- Контролируют, взял ли товар, - высказал Арнольд напрашивающееся
предположение.
- А что ты думаешь? Страхуются, чтобы не получилось так, что получатель
придет и скажет - заглянул в камеру хранения, а там ничего, - произнес я.
- Нет доверия у людей друг к другу. Очерствели.
- Ну да, как Высоцкий поет: "Скисли душами, опрыщавели"... Так, Пистон
открыл камеру хранения... Взял товар. Вон портфель. Ощупал. Открыл. - Я
смотрел на экран. Видеомагнитофон записывал все. - Пошел к выходу.... К вам
идет, - крикнул я в микрофон рации.
- Тот, кого мы посчитали наркомафиозным наблюдателем, пристроился к
Пистону.
- Посмотрите, парнишка в зеленой рубашке. Конкурирующая организация, -
сообщил я "наружке". - Учтите это.
- Видим. Объект появился, - сказал опер из "наружки", - Сел в свою
машину... Она тронулась... "Зеленая рубашка" подошел к "БМВ". Там седой
полный мужчина. О чем-то переговорили. "Зеленый" уселся в "БМВ"...
Тронулись, но в другую сторону. Проводить?
- Отпускайте.
- Обоих?
- Да.
- Номера "БМВ" срисовали. Все в порядке. Без суеты мы с Арнольдом
спустились к моей машине. Сели в нее.
- Интересно, почему те, на "БМВ", до точки поленились Пистона проводить?
- произнес Арнольд.
- Потому что Моджахеду не нужно, чтобы лишние люди знали о точке. - Я
повернул ключ в замке зажигания. Мотор заурчал. - Можно не торопиться. Пока
он товар разложит. Как раз успеем.
На полпути нас застало сообщение группы "наружки", выставленной на улице
Сахарова:
- Он здесь.
- Где? - спросил я.
- "Контейнер" завернул во двор... Объект вышел... Все, на месте!
- Держите под контролем. Пока не трогайте. Скоро мы будем, -
проинструктировал я.
Мы попали в небольшой затор, но вскоре добрались до места. Вот и улица
Сахарова - из кирпичных девятиэтажных домов. Вот нужный дворик. Я остановил
машину и велел:
- Вылазь, Арнольд, дальше пешком.
Мы вошли в просторный двор. Справа его замыкал бетонный забор школы.
Слева стояла котельная. Здесь и работал в поте лица Родион, двоюродный брат
Пистона.
Вокруг котельной были разбросаны бутылки и мусор Арнольд поскользнулся,
чертыхнулся.
- Вот машина Пистона, - сказал я, кивая на пристроившийся неподалеку
автомобиль.
Мы остановились у жестяной двери котельной. К нам подошли Асеев и Князь.
- Пистон зашел туда? - спросил я.
- Ага, - кивнул Князь.
Я вынул пистолет, передернул затвор и спрятал его обратно в подмышечную
кобуру. И приказал:
- За мной. Идем на вы.
Внутри стояла пыльная жара. Котельная как котельная - трубы, пустые
бутылки, раскладушка с дремлющим алкашом. Еще один тщедушный алкаш сидел на
стуле и о чем-то думал. Это был Родион.
- Чего? - недружелюбно осведомился он. Я сдернул его со стула, прошипел:
- Тихо. Милиция. Убью...
- А...
Он не договорил, получил под дых - легонько, но достаточно, чтобы не
поднимать шума. Арнольд поставил его мордой к стенке.
- Где? - негромко спросил я.
- Кто? - переведя дыхание, выдавил Родион. И заработал от Арнольда
кулаком по хребту.
- Братан твой!
- У, бля, - заныл Родион. - Внизу.
- Стой тихо...
Мы ринулись дальше. На металлической, измазанной машинным маслом лестнице
мы спустились вниз. Те же трубы, та же теснота. Тусклая лампа освещала
небольшое помещение.
Пистон сидел на ящике, перед ним стоял низкий складной столик. На столике
лежал пакет с героином.
Еще на столике перед Пистоном лежал стеклянный шприц с тонкой иглой, там
же стоял флакон с мутным веществом.
- Сиди! - прикрикнул я.
Увидев нас, Пистон попытался разорвать пакет - он хотел разметать героин
по помещению.
Я прыгнул к нему и двинул кулаком в лоб.
Худосочного Пистона как ветром сдуло с табуретки. Он распластался на полу
и закатил глаза.
- Не дышит? - спросил я.
Арнольд нагнулся над ним и улыбнулся:
- Косит.
- Как ты мог такое подумать, - укоризненно произнес я. - Человеку плохо.
Его надо подлечить. Вон, во флаконе, кажется, лекарство. Сейчас вколем, и
ему будет хорошо.
- Нет! - крикнул Пистон.
Когда разберешь часы, самое главное при последующей сборке, чтобы все
части очутились на своих местах и чтобы не появилось лишних деталей.
Механизм совершения этого преступления и возникновения героина, от которого
погибло столько людей, мы восстановили так, что лишних деталей почти не
осталось. А где были детали, которым мы не Могли найти применения, там нам
должен был помочь задержанный Пистон.
Изъятый флакон с веществом был отправлен на экспертизу - дело долгое, но
я был уверен, что это именно та замочная отрава, продукт отечественных
высоких технологий.
- Ну что, Пистон, колись, - сказал я, разглядывая Пистона, который морду
имел разбитую и угрюмую.
- А зачем? - нагло осведомился он.
Он принадлежал к типу людей, к которым наглость возвращается моментально,
как только их перестают пороть батогами.
- Чистосердечное признание облегчает наказание, - срифмовал я. - Меньше
получишь.
- Сказки.
- Зря ты так думаешь.
- Заливай, - еще более нахально ухмыльнулся он.
- Ты прав. Придется тебя отпустить, Пистон.
- Как это? - удивленно посмотрел он на меня, потом усмехнулся - мол,
мели, Емеля.
- Вот получу экспертизу, что во флаконе была отрава, от которой
образовывался порченый героин. Пошлю бумагу Моджахеду. Думаю, он тебя
встретит прямо у этих негостеприимных стен. Я отвернусь, когда он тебе
машину подаст.
- Вы не имеете права!
- Имею. Я добрый. Я гуманист. Я не могу тебя долго держать взаперти.
Сердце разрывается... Пистон, я не вру. Я правда это сделаю. Этот басмач с
тебя живого шкуру сдерет. Ты долго умирать будешь.
Постепенно Пистон въезжал в серьезность ситуации. И бледнел. Бледнел...
Потом спросил:
- Что я должен?
- Ты работал на Моджахеда... А еще на кого?
- Ни на кого больше.
- Брось.
- На Малюту...
- И Малюта хотел вытеснить таджика и его товар с рынка. Что еще хотел?
Скупить "белый" по дешевке - героин-то порченый, - произнес я.
- Угу, - угрюмо кивнул Пистон.
Картина сложилась такая, как мы и предполагали. Надо знать Малюту - если
он чем-то загорится, так запирай ворота. Когда Моджахед начал выбрасывать
дешевый героин, экономически вытеснять Малюту, вор в законе, опасаясь
открытых боевых столкновений, в которых еще неизвестно, кому достанется
победа, разработал план. Пистон в свое время подрабатывал не только на
таджика, но и на Малюту. И за некоторое вознаграждение Пистон закладывал
Малюте своего босса. Каким-то образом Малюте досталось органическое вещество
нового поколения, ушедшее из одного закрытого НИИ, работнички которого в
безумном раже распродавали все, что плохо лежит, а лежало там плохо именно
все. Сперва Малюта хотел толкнуть вещество, но не нашел покупателя, и тут
продавцы яда проговорились о возможностях его оказывать воздействие в
совокупности с героином, при этом концентрация такова, что экспертиза ничего
не покажет. Тогда и вручил Малюта Пистону вещество и шприц.
После этого работа Пистона на Моджахеда и по совместительству на Малюту
складывалась так. Люди Моджахеда уведомляли Пистона о партии героина. Курьер
привозил портфель, оставлял в камере хранения, в телефонной будке писал в
обратном порядке номер ячейки и шифр. Пистон шел в будку, списывал цифры,
потом - камера хранения. Получал товар. Вез его в котельную, где оборудовал
тайник. И пока дожидался оптовых распространителей, успевал разбадяжить
часть героина сахаром, от чего образовывались приличные излишки, запаять
пакеты. А помимо этого, подгорчить героин чуток ядом.
Яд был размещен неравномерно. Поэтому часть героина была несмертельной,
часть представляла смертельный яд.
- За что Утютина убили? - спросил я.
- Тютю? Он на Моджахеда работал. Один из активных распространителей
был... Я ему тоже пару раз героин сэкономленный скинул по дури. Он просек,
что я Моджахедовский товар бадяжу. Обдолбался, заявился ко мне, сказал, что
от ментов скрывается, ему из города надо срываться, деньги нужны. Решил, что
может их у меня требовать. А то обещал заложить Моджахеду. Я Малюте
пожаловался. А Малюте я очень дорог был... Ведь все шло к тому, что у
Моджахеда из-за порченого героина очень большие неприятности наставали. Если
бы еще и эта порция порченая оказалась, ему бы только и осталось, как по
дешевке его скинуть и уезжать из города. Из-за какого-то Тюти чтобы у Малюты
все обломилось... Не знаю, кто его убил. Но убили.
Через пару дней мы сидели в кабинете с Асеевым. Город поглотила ночь.
Ночь - время не для толпы. Ночь - время для одиночек. По улице прошел
одинокий прохожий. Пронеслась одинокая машина. Три ночи. Чего людям не
спится? Мы - понятно. Мы - опера. Мы срубили очередную палку, взяли барыгу.
Нам спать не обязательно. Мы сроднились с ночью.
- Знаешь, не удастся доказать участие Малюты в этом деле, - сказал Асеев.
- Показаний Пистона недостаточно. Мы даже не задержим этого подонка.
- Прав ты, - кивнул я.
- Нельзя, чтобы с рук ему сошло. Нельзя, - покачал головой Асеев.
- Я тоже так думаю. Малюта вообще не имеет права ходить по этой земле. Я
его слишком хорошо знаю.
- Ну так что, сделаем его? - пристально посмотрел на меня Асеев.
- Сделаем, - кивнул я.
Мы оба прекрасно знали, о чем идет речь. И требовалось от нас совсем
немного. Только шепнуть Моджахеду, как и что. Иногда достаточно бывает
раскрыть человеку глаза.
Для этого неплохо бы найти Моджахеда. Но это вовсе не обязательно.
Достаточно шепнуть его "шестеркам".
- Это не так трудно, - сказал Асеев.
- Да, - угрюмо кивнул я.
Мне это не очень нравилось. Но иногда надо брать на себя ответственность.
Кому нужен опер, подверженный сантиментам?..
Малюта, как мы и рассчитывали, отпарился на нарах в изоляторе пять суток,
потом набежали адвокаты, подмазали судью, изменили меру пресечения.
После этого Малюта исчез из города. Мы с досадой решили что он свинтил за
пределы России.
Через три месяца, когда повеяло приближающейся зимой и в кабинете было
прохладно, мы сидели без всякого желания напрягаться на работу и смотрели
новенький телевизор, изъятый у воровской шайки.
- А сейчас - криминальные новости, - с очаровательной улыбкой сообщила
дикторша. С таким видом рекламируют шоколад и памперсы. Она рекламировала
убийства.
- Ялта. Принадлежащую фирме "Астра" яхту задержали пограничники.
Неожиданно оказалось, что судно никем не управлялось. На борту было
обнаружено четыре трупа с огнестрельными ранениями - три мужских и один
женский, в числе которых один из признанных авторитетов преступной среды
тридцатичетырехлетний Валерий Горбушкин по кличке Малюта. Источники из УВД
Краснодарского края считают, что речь идет об очередной войне между
преступными группировками.
- Расхлопали, - с мрачным удовлетворением кивнул Асеев. - Вместе со
шлюхой и двумя "быками".
- Моджахед ничего не прощает, - сказал я.
- Басмач чертов, - покачал головой Князь.
- Да, плохо закончилась для Малюты красивая жизнь, - хмыкнул я невесело.
- Море, белый пароход... И киллеры. Киллеры.
- Такова бандитская жизнь, - нравоучительно поднял палец Арнольд.
Тут дверь со скрипом открылась, и в нее просунулась морда Рока.
- За гаденьким? - грозно посмотрел на него Арнольд.
- Я с барыгой стрелку забил, - сказал он. - У него ЛСД - полный альбом с
марками. Я столько никогда не видел.
Галлюциноген ЛСД продают нанесенным в очень маленькой концентрации на
почтовые марки. Целый альбом - это серьезно.
- Где, когда стрелка? - осведомился Арнольд.
- Через час на Холме он товар покажет, - Рок потер руки.
- Идем на "вы", - сказал я...
Илья РЯСНОЙ
ВИРУС СМЕРТИ
Нежданные посетители чувствовали себя в моем кабинете как дома,
развалившись в мягких кожаных креслах. Один сосредоточенно тер обивку жирным
пальцем с длинным желтым ногтем. Другой положил ногу в ковбойском ботинке на
низкий столик. Третий говорил без умолку. Они всячески пытались подчеркнуть,
что принадлежат к категории "новых русских". Пальцы унизаны массивными
золотыми печатками. Один в красном пиджаке. Другой в зеленом. Еще желтого не
хватало - были бы все цвета светофора. Правда, на третьем ладно сидел
строгий смокинг, перстней не было, в руке он держал сотовый телефон.
Эти трое вполне соответствовали штампованному образу русского из
американских фильмов пятнадцатилетней давности - здоровые, тупые,
кровожадные. И надо же, принесло их именно ко мне.
А день начинался так хорошо. После подписания выгодного контракта с
австрияками я цедил кофе с армянским коньяком и размышлял о грядущей
выставке. На ней, если верить моим приятелям-экспертам из кошачьего клуба,
нам с Матильдой светит первое место за внешний вид. Конечно, светит Матьке,
а не мне, но радоваться буду я. Матьке все равно, она выше земной славы... И
вдруг благостность и спокойствие тихого сентябрьского дня разлетаются
вдребезги. Заявляются трое, обещают устроить большой тарарам, если их не
пропустят к генеральному директору, то есть ко мне. Я радушно их принимаю и
вот уже сколько времени выслушиваю угрозы и недвусмысленные намеки. Главное,
я знал, что их угрозы нешуточные. Ранним утром взлетела на воздух "вольво"
моего заместителя Иосифа Шварцмана, хитрого, тихого и пугливого еврея. Никто
не пострадал, слава Богу, если не считать того, что Иосик уже несколько
часов в ужасающих количествах поглощает сердечные капли.
Наехали на нас по всем правилам. Месяц назад мы отшили пытавшегося нас
надуть прыщавого двадцатидвухлетнего бизнесмена, закончившего кулинарное
училище. Связался с ним Иосик, пока я находился в командировке. Я бы
кулинара на пушечный выстрел не подпустил. Ненавижу юнцов на "мерседесах".
Вернувшись из Бельгии, я сразу понял, чем чревато соглашение, и послал
кулинара по матушке. И вот теперь ко мне заваливаются трое и требуют
возмещения за экономический ущерб, якобы причиненный их другу. Мол, обидели
убогонького. Притом с процентами этот ущерб вырос в какую-то несусветную
цифру.
- Ну, короче, - произнес "смокинг", поглаживая пальцами сотовый телефон и
всем своим видом демонстрируя, что потраченное ими время гораздо дороже
требуемой смехотворной суммы. - Мы, конечно, не угрожаем. Но время такое.
Вон, машины взрываются.
- "Вольво" моего зама - это ваша работа?
- Гы-гы, - издал утробный звук "зеленый пиджак". - Ты чего, это не мы.
Он привлек все свои мизерные артистические способности, чтобы изобразить
на своей топором рубленной физиономии - да, именно мы, и никто другой!
Бугаи принадлежали к команде Каратиста. Две недели назад от взрыва
гранаты погиб вор в законе Фома, под которым, как все считали, "лежит" моя
фирма (хоть бы копейка ему от меня перепала!). Начался дележ наследства
Фомы. В него активно включилась бригада Каратиста. В ней собрались
отмороженные психи, не считающиеся ни с авторитетами, ни с количеством
трупов, прущие напролом, без всякой оглядки. Такие долго не живут, но крови
портят много. Время подобных нахальных "наездов" ушло в прошлое. Ныне
бандиты стараются нащупать взаимовыгодные контакты, сговориться на условиях,
удовлетворяющих обе высокие договаривающиеся стороны. Для Каратиста все это
излишние премудрости. Он просто хапал что плохо лежит. И почему-то решил,
что наша фирма "Техносервис-М" как раз подходит для доения.
Пришлось с "быками" торговаться. Сумму я сбил в два раза и пообещал
перевести ее в недельный срок на счет фирмы "Базилика". Полюбовное
соглашение было достигнуто.
- И насчет охраны подумайте, - сказал "смокинг". - А то как бы чего...
- Подумаю, - кивнул я.
Они были довольны. Как же - нарвались на дешевого фраера, который после
первой же угрозы пошел на попятный. Такого стричь и стричь. Сегодня я
согласился уплатить. Завтра они подошлют ко мне своего бухгалтера, чтобы
подсчитать, сколько я им должен отстегивать "за охрану". Послезавтра
пристроят на работу парочку своих свинопитеков. Сначала в охрану, потом
моими заместителями. В конце концов выпрут меня. Все это повторялось уже не
раз с другими людьми.
Прощались они со мной как друзья. Своими каменными лапами пытались
раздавить мою тонкую интеллигентскую ладонь и радостно лыбились, когда я
морщился от боли.
- Не боись, брателло, за нами будешь как за каменной стеной. Еще такие
дела наворочаем, - изрыгнул "красный пиджак".
Ушли. Скатертью дорога... Пару минут я обдумывал ситуацию. Потом взял со
стола сотовый телефон (хорошая штука, на прослушку просто так не поставишь)
и нащелкал номер. На том конце сразу подняли трубку.
- Слушаю.
- Нину Семеновну, будьте добры. Секундное молчание.
- Извините, но вас соединили не правильно.
- Это 218-77-87?
- Увы, мой номер другой.
- Простите...
Все. Встреча назначена. Цифры означали кодированное место встречи и
время. "Увы" означало согласие...
Машину Сташко я срисовал в потоке точно в назначенное время. По центру
ездить ныне трудно. Я покрутился за его "жигулями" четверть часа по
московским улочкам, убедился, что "хвоста" нет. Теперь можно посидеть в
парке на Ново-Басманной: выпить баночку пивка на скамейке и поговорить.
- Давно не виделись, - сказал Сташко.
- Давненько. Все пашу.
- Капитал куешь?
- А что нам, буржуям, еще делать прикажешь? Кую... Что ты можешь сказать
о бригаде Каратиста?
- Зверинец. Редкие подонки. Каратист - Малютин Виктор Сергеевич, 65-го
года рождения, чемпион России по кикбоксингу. Бригада из качков и
уголовников. Активно расчищают место под солнцем. Ходят где хотят, мочат
кого хотят. Вон, офис фирмы "Меркурий" расстреляли, восемь трупов, из них
один ребенок. Еще масса мокрых дел.
- Ясно. Нетопыри. А где родная московская краснознаменная милиция?
- Родная московская краснознаменная милиция взяла бригаду в разработку.
- Круто. Задержите пару шестерок за незаконное хранение оружия, дадут им
аж года по два условно.
- Ты же не ребенок. Сам знаешь, какие ныне суды. Какие законы. Как много
значат деньги.
- Завтра мне нужны все материалы, которые у вас есть по Каратисту.
Сделаешь?
- Куда я денусь?
Сташко передал мне две дискеты.
- Просмотри. Потом уничтожишь.
- Не учи ученого, - отмахнулся я.
- И еще. У них сходняк на загородной даче послезавтра.
- Ваша наружка будет выставлена?
- Нет. Людей не хватает. Чего мы там нового увидим?
- Хорошо, - кивнул я, засовывая пакет в портфель. - Молодец, все знаешь.
Действительно, Сташко знал немало. Как и положено заместителю начальника
регионального управления по оргпреступности...
Батюшки светы, кого только не было на выставке! Мордатые синие английские
кошки, тонкие и аристократичные среднерусские, белые ангорцы. Когда Господь
создавал кошек, он был в наилучшем расположении духа. Никого изящнее он не
сотворил.
Перед началом конкурса я увидел чету Васильченковых. Лица у них были
угрюмые. Я счел своим долгом поинтересоваться:
- О чем кручина, Слава?
- Понимаешь, Стас, тут с Мурзилкой такая беда стряслась, - прошептал
заговорщицки Васильченков.
- Что такое? - испугался я. Вроде жив Мурзилка. Вон, гладит его Алена -
пушистого черного перса.
- Самый лучший шампунь купили. Вымыл я его. И, представляешь, грудка
побелела. За окрас высший балл может нам только сниться.
- Где побелела? - спросил я.
Алена оглянулась затравленно и негромко произнесла:
- Мы его тушью замазали.
- Теперь боимся, как бы жюри не заметило.
- Да, незадача... По-моему, не слишком видно.
- Правда? - с надеждой спросил Славик, встряхнул в руке Мурзилку, как
шкуру.
- Клянусь...
Подделку в окрасе судьи не заметили, и Мурзилка получил высокий балл.
Недаром и я драил Матьку всеми видами шампуней, вычесывал, приводил в
порядок. Свое первое место за очарование мы все-таки заняли... Матька лежит,
вытянувшись на заднем сиденье, лениво приоткрывая глаз, когда машина
тормозит или набирает скорость. Я остановился перед светофором и почесал
Матьку за ухом. Она потянулась, выпустила когти. Все-таки лучше сибирских
кошек нет. Куда до них английским и персидским заморским штучкам: Сибиряки -
само достоинство. В Сибири их даже не называют кошками, а уважительно
именуют зверями.
Матька беззлобно тяпнула меня за руку и вновь задремала. Я подкрутил
веньер радио. Дикторша бодрым голосом сообщала последние известия -
сюрреализм середины девяностых. Опять Чечня. Опять Сербия. Мир пылает
пожарами. Курс доллара остался на вчерашнем уровне. Забастовка шахтеров -
обнаглели, зарплату за три месяца требуют. Рост экспорта нефти... Так, а вот
это интереснее.
"Очередное сведение счетов между криминальными группировками произошло
вчера в Подольском районе Московской области. Неизвестные преступники
расстреляли из автоматического оружия семнадцать человек, собравшихся в
одном из домов. По информации нашего источника в МВД, погибшие принадлежали
к банде некоего Малютина по кличке Каратист. Сам Малютин погиб. В тот же
день в других местах были расстреляны еще четверо активных участников
группировки. Милиция считает, что имел место раздел сфер влияния в
преступной среде. Малютин известен как один из наиболее жестоких и
непримиримых "авторитетов" московского уголовного мира..."
Ну что к этому можно добавить? Действительно жестокий, непримиримый. Он
прожил на две минуты дольше остальных. Это время он потратил на то, чтобы
ползать на брюхе, пытаться целовать ботинки своих врагов и слезно умолять о
пощаде. Горыныч разрядил в его голову пистолет. Умер Каратист как последняя
скотина, вмиг превратившись в жалкую, дрожащую тварь. Честно сказать, я
такого не ожидал.
Теперь главные заботы позади. Банда Каратиста уже не проблема. С кошачьей
выставкой разобрались. Можно отдохнуть. Больше всего в жизни люблю валяться
на диване, гладить Матькино пузо и смотреть по видику "Белое солнце пустыни"
и "Осенний марафон". Надо отметить, я неплохо устроился. Оказывается,
русский коммерсант высокого полета может на определенном этапе ни шиша не
делать. И все восемнадцать подставных фирм, входящих в нашу систему, будут
работать сами по себе, преумножая благосостояние. Деньги идут к деньгам...
На моей руке заныл, запиликал, загундосил ручной спутниковый
коммуникатор, вмонтированный в часы, - чудо техники. Как кувалдой по хребту.
Кто другой на моем месте вздрогнул бы, а то еще невзначай крутанул руль не
туда и поцеловался бы с несущимся навстречу "икарусом". Только не я. Внешне
реакцию на неожиданность я не проявляю никак. Тут и детектор лжи не поможет.
Пульс, давление, потовыделение - все в норме. Вот только в душе на миг все
перевернулось и сжалось. Но кто ее взвесил, кто приделал к ней датчики - к
душе?
Код "Эвереста". Ситуация - единица... Первый раз за последние три года.
Вспомнили-таки, что мы еще есть на белом свете. Радоваться или огорчаться?..
Огорчаться будем потом, когда на плечи каждого из нас взвалят тяжеленный
груз и заставят нести... Пока же можно и порадоваться. Ситуация единица
означает, что нас ждет работа. Притом работа серьезная. О нас наконец
вспомнили. Значит, произошло что-то экстраординарное...
Где еще в мире возможно такое сочетание: аппаратура, обеспечивающая
высокую степень защиты и практически полную информационную безопасность
базы, с одной стороны, и скрипучая мебель, стены, выкрашенные в
болотно-зеленый цвет, - с другой? Энкавэдэшно-гулаговский стиль от Лаврентия
Палыча. Если бы я такой мебелью обставил офис - тут же вылетел бы в трубу.
Впрочем, хозяевам этого здания незачем было пускать пыль в глаза. И некому.
Доступ сюда имели очень немногие.
Большое помещение делилось перегородкой на две части. Люди, сидящие в той
половине, могли видеть перед собой лишь зеркало. У меня была возможность
полулежа в продавленном кожаном кресле созерцать их всех. Я имел на это
право. Меня же имел право видеть лишь один из троих - грузный, в годах,
руководитель центра Вельямир Острогин. Мы знали друг друга много лет. Наума
Севастьянова, начальника исследовательско-аналитического сектора, я тоже
знал давно. В одностороннем порядке. Третьего, похожего на героя-любовника
из голливудских мелодрам тридцатых годов, одетого в дорогой, тщательно
отутюженный костюм, я вообще не знал. И знать не хотел. Люди с подобной
внешностью вызывают у меня невольное чувство отчуждения: мне кажется, они
годятся только на то, чтобы демонстрировать одежду в витринах магазинов
вместо манекенов.
- Семен Лукницкий, начальник информационно-разведывательного сектора, -
представил красавчика Острогин.
- Где Уран? - спросил я с предчувствием беды.
- Погиб. Неделю назад.
Жалко... Уран погиб. Руководители секторов Центра просто так не погибают.
Как он погиб? Такие вопросы задавать не принято. Если надо, мне все скажут.
- Рак на горе свистнул, и мы понадобились? - едко осведомился я.
- Понадобились, - кивнул Остроган. - Очень понадобились.
- Никак, вторжение из космоса ожидается? Все остальное мы уже проспали.
- Вторжение. - Остроган пожевал длинную гаванскую сигару. Сколько я его
знал, он пыхтел отвратительными сигарами, жевал их, катал в пальцах когда
он держал сигару во рту, то напоминал Черчилля. Где мой начальник
пристрастился к сигарам? Этот вопрос мне давно хотелось задать.
- Может, и вторжение, - кивнул Острогин. - Послушай-ка нашего главного
ученого мудреца.
- Полтора года назад мы включили в число приоритетных проблем
информационную безопасность общества, - начал Севастьянов, говорил он
назидательно и спокойно, как лектор, вдалбливающий очевидные истины тупым
студентам. - Наметили ряд исследований по теме "И. радиация". Информационная
радиация. Ведь воздействие на общество и конкретного человека через средства
массовой информации порой опаснее проникающей радиации.
- Ну да, культ насилия и секса в кинематографе. Разлагающее воздействие
на молодежь, - усмехнулся я. - А тут еще "Дикая роза" подоспела.
- То, что влияние массовой культуры на общество существует - в этом
сомневаться глупо. - Севастьянов потрепал пальцами рыжую бороду, которая
делала его похожим на извозчика с фотографии в книге Гиляровского "Москва и
москвичи". - Рост агрессии, нервозности в обществе, частично рост
преступности можно отнести за счет смакования темных сторон человеческого
поведения на экранах и в печатной продукции. Маскультура работает сегодня на
снижение этических норм, размывание грани между можно и нельзя. Компьютерные
игры снижают критичность, коммуникабельность, эстетическое восприятие,
оказывают невротическое действие и тоже приводят к росту агрессии.
Негативные процессы в обществе в связи с неблагоприятными воздействиями
массовых информационных структур весьма значительны. Необходимы срочные
меры. Но... Мы знаем, с чем имеем дело. С этим злом можно бороться. Оно на
виду. Кроме того, в сознании человека есть компенсационные механизмы, не
позволяющие вернуться к пещерному уровню. Личность человека более-менее
стабильна, несмотря на неблагоприятную информационную экологию. Но,
оказывается, есть нечто гораздо более худшее, чем дядя Скрудж или
маньяк-убийца с бензопилой из Голливуда. Есть нечто, угрожающее стабильности
личности напрямую.
- О чем речь? - спросил я с интересом.
- Если позволите, несколько слов о самой природе "И. радиации". Способах
информационного поражения человека... Будь сильным, как Терминатор,
агрессивным, как Рэмбо. Будь героем с квадратной челюстью. Думай так, как
думает герой на телеэкране. Метод вдалбливания гвоздей, прямой, нахальный и
эффективный. Пейте кока-колу... Ешьте "Марс"... На такой рекламе держится
весь мировой бизнес. Так формируются убеждения, взгляды, вкусы. Идеология,
наконец. Давно известны и более тонкие технологии - воздействие
непосредственно на подсознание. Человек не осознает воздействия, не понимает
его. Не видит. Оно как радиация - невидимое, разрушительное.
- Пресловутый двадцать пятый кадр, - вставил я словечко.
- Все правильно. Кинопроектор пропускает двадцать четыре кадра в секуиду.
Был проведен эксперимент: вставили двадцать пятый кадр с текстом: "Ешьте
кукурузу". Сознание рекламный текст не фиксирует. После сеанса зрители
потянулись в очередь за кукурузой. Информация пробилась прямо в
подсознание... Наука на месте не стояла. Появились более совершенные способы
фаршировки мозгов. Например, бегущая, не замечаемая человеком точка на
телеэкране, которая приковывает к экрану взор, фиксирует его в определенном
месте. Все эти способы много лет используются не только коммерческими
структурами для рекламы. Они - оружие в политической борьбе. У нас их
применяла старая власть. Не осталась безучастной и новая. Вспомните недавний
референдум. С утра до вечера в головы гвоздями вдалбливались нужные властям
ответы на вопросы - "да, да, нет, да". И сработало. А вспомним:
"Альтернативы рынку - или еще чему-то там - нет". "Ваучер - ваша доля
народной собственности". Тоже гвозди, кстати, не слишком удачные. Можно без
труда создать в общественном сознании образ друга или врага. Сильно
преуспели в играх с общественным сознанием американцы. Они сумели воспитать
за последние десятилетия человека, изумительно подходящего для
информационной обработки. Эдакая доска для вбивания гвоздей. Американские
методики с подачи их лучших специалистов относительно эффективно
прокатываются и у нас с восемьдесят восьмого года.
- Информационную войну мы тоже проспали, - горько усмехнулся я.
- Почти. Но на это были причины, - строго произнес Остроган.
- Даже способы прямого воздействия на подсознание, существующие сегодня,
достаточно грубы. Их можно сравнить с мясницким ножом. Будущее за так
называемыми точечными микровоздействиями. Это как хирургический лазер...
- Что они собой представляют?
- Когда капля падает на камень, ему ничего не делается. Но миллионная
капля пробьет в нем дыру. Так же и с психологией человека. Кажется, ерунда -
определенная цветовая гамма в видеоролике, сочетание звуков в мелодии
популярного шлягера, последовательность слов в газете, фигур в компьютерной
игре, система образов в книге. Но ничто не проходит зря. Все откладывается в
какие-то кладовые в мозгу. Возможно посредством этих микровоздействий
программировать сознание. Сформировывать поведенческие стереотипы. И еще
черт знает что. Хотя задача эта невероятно сложная. Я не представляю, как ее
можно решить.
- Из-за чего же сыр-бор? - осведомился я.
- Из-за формулы Токмачевского. Наш молодой, подающий надежды аналитик
создал математическое описание предполагаемых точечных воздействий через
СМИ, компьютеры. Через любые носители информации.
- Вы можете создать "И. радиационное оружие"?
- Нет. Тут работы еще лет на десять. Формула описывает систему
воздействия в общих чертах. Слишком общих.
- Тогда из-за чего переполох?
Для пущего драматического эффекта Севастьянов выдержал паузу.
- Она описывает уже существующую систему воздействий.
- Что это означает?
- Кто-то проводит целенаправленное информационное воздействие на наше
население. Можно вести речь об агрессии.
- Цель?
- Не хватает данных. Мы ничего не знаем... Но опасность велика. Очень
велика, - Остроган потушил сигару. - Представь, месяц за месяцем, год за
годом некие информационные вирусы проникают в сознание, разъедают его. Потом
какой-то сигнал - и люди становятся слугами чужой недоброй воли.
- Зомбирование. Модная тема.
- Не знаю насчет зомбирования, - сказал Севастьянов. - Но, если удастся
кому-то достичь планируемой реакции хотя бы у пяти процентов населения,
можно говорить об эффективном воздействии на общественные процессы.
- Откуда дровишки? Штаты? Англия? Израиль?
- Может, и они. Но маловероятно, - отмахнулся Севастьянов.
- Почему?
- Мы в курсе их разработок, - встрял Остроган. - В последние годы
западники активизировали исследования в области социального
программирования. После того как с успехом обкатали на нас свои методы. Но
ушли они недалеко от наших ученых... Кроме того, мы проверили формулу
применительно к США. Американцы тоже под прессом.
- Сколько лет все это длится?
- Не меньше пяти. Активное давление началось в девяностом. Насколько
далеко зашло? Вопрос без ответа, - устало произнес Остроган.
- Судя по всему, работали они без особой опаски.
- А чего им бояться? До недавнего времени не было методик выявления
информвирусов. Мы даже не знали об их существовании.
- Сейчас мы знаем. Так трудно выявить источник их происхождения?
- Сложно объяснить неспециалисту суть нашей методики, - поднял
предупредительно руку Севастьянов. - Гораздо легче выявить динамику и
наличие воздействия, чем перевести разговор в легкую плоскость застольной
дачной пикировки. Я не был готов к серьезному разговору. Эх, как же потом,
через пять лет, я буду жалеть, что узнал так мало.
- Я подхожу к пределу. У любого везения есть предел. Я его вижу.
- Да бросьте, Иван Федорович, в ваши-то годы.
- Что ты знаешь о моих годах? Что ты знаешь обо мне, Стас?
А ведь действительно, что я знал о Фаусте? Я был уверен, что он такой же
Иваницкий, как я Михаил Боярский. В ту пору я уже привык иметь дело с
людьми, у которых много имен.
- Поверил, Стас? - вдруг беззаботно рассмеялся Иваницкий.
- Поверишь, когда тебе сообщают гробовым голосом - час пробил.
- Я тебя учил, что слова - ничто. Ты должен ощущать состояние...
- С вами это не проходит.
Я лукавил. Я был достаточно хорошим учеником, чтобы почувствовать -
говорил он вполне искренне.
Фауст допил чай, расслабился в кресле и любовался красивым подмосковным
закатом. С веранды открывался вид на реку и окрестные поля, расчерченные
синими полосками лесов.
- Мы считаем, что находимся в железобетонном мире, - неожиданно произнес
он. - Мол, ничто не может его сдвинуть. И страшно удивляемся, когда его
незыблемость оказывается обманом зрения. Перемены всегда приходят
неожиданно, даже когда ждешь их. Войны, революции - они врываются, разнося в
прах привычный уклад. И тогда нам остается бороться с обрушившимся ужасом
или отдаться в его власть, бесполезной щепкой плыть по течению, теряя
лучшее, что есть в наших душах.
- Трудно не согласиться.
- Но еще хуже, когда кошмар вползает мягко, шелестит легким сквозняком по
самым затаенным углам, меняя постепенно все. Меняя нас.
- Не понимаю. Что за кошмар? Откуда ему взяться? - спросил я, все еще
считая, что разговор носит академический характер.
- Информация, Стас. Газеты - это ковровая бомбардировка двадцать первого
века. Телевидение - ядерные фугасы. Компьютеры - нейтронные бомбы...
- Не слишком вы переоцениваете этих нахальных очкариков? Они способны
довести нас до исступления своими истериками, но..
- Они много могут, но это бесенята. Поступь настоящего тролля мягка и
неслышна...
- Вы серьезно?
- Разговор длинный. Я его долго оттягивал. Оттяну еще на денек. Сегодня я
просто устал... Попаримся в баньке, Стас. Сегодня я имею право позабыть обо
всем. Хотя бы на один вечер.
Продолжения разговора не получилось. На следующий день по дороге в Москву
"волга" Иваницкого была расстреляна с трех точек. Первая пуля угодила в
грудь шоферу. Мне казалось, застать врасплох Фауста невозможно. Он всегда
чувствовал, где можно поскользнуться и упасть... И все-таки кто-то захватил
его врасплох. Фауст пытался отстреливаться. По нашим расчетам, уложил
минимум двоих и был сам убит. Мы не нашли ни его тело, ни тел нападавших.
Покореженная машина. Лужи крови. И все.
Эх, Фауст, мы любили тебя. Мы верили тебе. Ты был нашим учителем, на чей
совет можно положиться всегда. Ты сразу угадывал суть... И ты знал нечто
такое, что мне очень понадобилось бы пятью годами позже, когда мы поняли:
зеркало тролля давно разбито и осколки его разлетаются и впиваются в нас...
Я бегло просмотрел оставшийся файл, привычно глотая информацию сразу
целыми страницами и откладывая ее в потаенные уголки памяти. Острогин сидел
в кресле за моей спиной, попыхивая сигарой, листая старый номер журнала
"Авиация и космонавтика". Он терпеливо ожидал, когда я закончу.
Руководитель оперативной бригады Симонов не относился к числу тех, кому
можно положить палец в рот. Он как орешки щелкал сложнейшие задачи и как
пробка выплывал из любых штормов. Работать он умел. За дело взялся со всем
присущим ему напором. И быстро погорел.
Его бригада имела исходную точку расследования: шесть выявленных
носителей информвирусов - четыре компьютерные программы и два видеоклипа.
Начали оперативники с компьютерных программ и моментально вышли на точку,
откуда появились две программы. Установили фигуранта. Когда попытались
провести наружное наблюдение и технический контроль, подозреваемый испарился
в неизвестном направлении. Второго распространителя информзаразы застали в
виде хладного трупа.
Со студией по производству видеоклипов все складывалось поначалу успешно.
Симонов быстро учился на собственных ошибках. Работу провели ювелирную. Был
выявлен подозреваемый - некий Кац. Его аккуратно изъяли и доставили на
оперативную базу Центра. Через три часа после начала работы с ним на базу
было совершено нападение. Вместе с Симоновым и пятью оперативниками, то есть
практически всей группой, погиб Уран - начальник развед-сектора.
- Как цыплят-табака поджарили, - покачал я головой, рассматривая цветные
фотографии разгромленной базы.
- Да, ткнули нас мордой в грязь. Мы потеряли самую профессиональную
группу, - сказал Остроган.
- Прокололись, как новички, ваши профессионалы. Установили наблюдение за
объектом и не заметили, как сами попали под колпак. Да еще расшифровали базу
- это вообще ни в какие ворота не лезет.
- Ты в это веришь?
- Как сказать. Симонов был мастер и ребят набрал не промах. Видимо,
противник оказался подготовлен лучше.
- Похоже, у этого Каца могли узнать такое, что имело большое значение.
Уран за несколько минут до нападения на базу выходил со мной на связь и
говорил, что, похоже, при допросе Каца находит подтверждение одной своей
идее.
- Другие спецслужбы информировались о ведущемся расследовании? Вы
запрашивали помощь?
- Конечно, нет. Мы установили гриф секретности и приняли меры, чтобы
ничего не просочилось за пределы "треста". Даже у нас о программе знали
считанные единицы. Времена такие - не ведаешь, где тебя завернут в
подарочную обертку и продадут с потрохами... Однако Симонов в процессе
расследования посылал запросы в ФСБ и МВД по текущим вопросам.
- Возможно, на этом и прокололся. Кто-то проанализировал и понял, что он
ищет.
- Не исключено, хоть и маловероятно. Мы ничего не знаем. С какой целью
идет кодирование и что вбивается в голову нашим согражданам? Кем? Проникли
ли наши противники в государственные органы и насколько глубоко?
- Что предпринято "трестом" после ликвидации базы?
- Почти ничего. Решили самое интересное оставить вам, - невесело
улыбнулся Острогин. - Только завершили отработку Каца.
- Выяснили, что он отличный семьянин, от него без ума все старушки во
дворе, ни по каким учетам он не проходит, - поддакнул я.
- Почти. Кац Альберт Моисеевич, 1965 года рождения, образование среднее.
Не женился, не привлекался, с преступным элементом и темным людом не
общался, кроме, конечно, как по работе. В шоу-бизнесе с девяносто первого.
Сер, тускл, ничем не примечателен. Блеклая, никчемная фигура...
Несуществующая фигура.
- Что вы имеете в виду?
- Не было до девяносто первого года такого Каца. Он возник из ничего.
- Из ничего что-то не возникает. В учебниках для пятого класса пишут.
- Мы тоже так посчитали... И нам удалось установить, кем он был в прошлой
жизни. За этим безобидным занятием - установлением прошлого никчемного
рекламщика - мы потеряли еще одного оперативника.
- Сурово.
- Даже чересчур. В общем, Кац - это Тупягин Василий Васильевич, уроженец
Иркутска. Без вести пропал в Иркутской области.
- Когда?
- В девяностом...
Все тот же заколдованный девяностый.
- Мне нужны материалы по формуле Токмачевского. И весь объем
обрабатываемых данных.
- Зачем? - насторожился Острогин.
- Усажу за нее нашего "Лобачевского". Пусть ищет носители информвирусов.
- Думаешь, он справится с делом лучше аналитиков Севастьянова?
- Возможно... Кстати, откуда взялся новый начальник разведсектора? Ничего
о нем не слышал.
- В "тресте" уже три года. Ты их продремал в берлоге, время от времени
распугивая московскую шпану вроде Каратиста.
- В этой акции была необходимость. Для безопасности группы и ее имущества
я имею право на проведение силовых акций.
- Имеешь... Лукницкий работал в Первом главном управлении КГБ, потом в
ведомстве Примакова. Был на оперативной работе. Отличный специалист.
- Короче, нам его навязали. И вы не знаете, чего ждать от этого Алена
Делона.
- Он хороший специалист.
Остроган говорил без особого подъема. Заметно, что он не питал теплых
чувств к своему новому заму.
- Все, группа в работе, - сказал я напоследок. - На вашей базе я не
появляюсь. Связь по "зеленой линии".
- Я должен быть в курсе того, что вы делаете.
- По мере возможностей, - отрезал я.
Острогин кивнул с явным неудовольствием. Пожимая ему на прощание руку, я
понял, что меня смущало в нем сегодня. Острогин никогда не отличался особой
доверчивостью к людям, благодаря чему и прожил так долго. Сейчас же я
увидел, что он не доверяет и мне...
Группа "Тень" приведена мной в боевую готовность по режиму "Экстра". Все
отлажено, отработано, продумано до мельчайших деталей. Всякий знает свое
место. Каждый оперативник страхует другого. Контакты, связь, взаимодействие
- все рассчитано на то, чтобы не засыпаться самому и не проколоть товарища.
Три года консервации не могли сказаться на нас. Слишком глубоко вбиты
навыки, слишком многое за плечами.
Наш компьютерный центр сильно уступал КЦ исследовательско-аналитического
сектора, но тоже был неплох.
В Москве немного систем такого уровня. Он располагался в подвале
невзрачного здания недалеко от Московской кольцевой дороги и был прекрасно
защищен от прослушивания, считывания информации, нападения. Здесь можно было
бы выдержать длительную осаду, благо оружия предостаточно. Подходы
просматривались чувствительными видеокамерами, в том числе и работающими в
инфракрасном диапазоне.
Мощный компьютер - полдела. К нему нужна светлая голова. У Вени Груздева
("Лобачевского") не голова, а Дом Советов. В его взаимоотношениях с
компьютерами - нечто большее, чем простая связка человек - машина. Он ощущал
компьютер как живое существо, чуть ли не сливался с ним воедино. Тут
попахивало мистикой. Три года назад, в одну из последних наших акций в США,
"Лобачевскому" удалось влезть в компьютер ФБР. Янки до сих пор гадают, кто
их так красиво тогда провел. Мы показали, кто они и кто мы. В очередной раз
подтвердилось - когда доходит до настоящего дела, янки ни на что не
способны. Разве только бомбить города с гражданским населением.
"Лобачевский" въехал в проблему моментально. Теперь он термосами хлебал
кофе, ел пакетами свою любимую воздушную кукурузу (Боже мой, как можно
вообще есть такую дрянь!), насвистывал "Лаванду", пялился на экран. Время от
времени его пальцы быстро бегали по клавиатуре, а разум уходил куда-то в
иные пространства.
Я тоже сидел за компьютером. Развить формулу Токмачевского или отыскать
новый носитель - сие мне не по зубам. И вообще о высшей математике я имею
весьма приблизительное представление, потому что учили меня иным наукам. Я
вновь и вновь пытался оценить имеющиеся материалы. Понять, на чем и где
прокололись наши предшественники.
Дурацкое правило - приводить в отчетах только голые факты. Ведь догадки,
предположения, просто ощущения могут порой означать больше, чем любой факт.
Однако это оставляют при себе. Никто не думает о том, что завтра его
продырявят из нескольких стволов вместе с товарищами, и тем, кто придет
после них, придется по крупицам восстанавливать картину.
Полдня я пытался создать модель - как же была уничтожена база "треста"
вместе с ребятами Симонова. Бойня была отменная. Нападавшие пустили в ход
гранатометы, автоматы и даже огнемет. Ни одного их трупа не найдено. Сделано
все классно. Действовало слаженное, хорошо вооруженное подразделение. Кто?
Мафия? Сомнительно. Конечно, любой из ее боссов, обладая огромными
финансовыми и людскими ресурсами, вполне может нанять настоящих
профессионалов или даже подготовить их. В некоторых республиках есть школы
киллеров. Могут зарядить мафиози тех же бойцов "Альфы", оставшихся не у дел,
как бывало неоднократно. Но... Создать настоящее, сработавшееся
подразделение с притертыми один к одному, понимающими друг друга с полуслова
бойцами им вряд ли по силам. Да и кому это надо? Выстрелить из-за угла,
подсыпать стрихнина в кофе, вшить в сиденье машины радиоактивную ампулу -
дело для бандюков обыденное. Подстрелить конкурента на разборке или вырезать
его с семьей - тоже сколько угодно. Но спецназовское подразделение очень
дорого и опасно для хозяина, который в определенный момент может стать не
нужен.
Основная версия, приходящая в голову, - постарались наши коллеги.
Например, Федеральная служба безопасности. Все связанное с контролем над
сознанием человека издавна было любимым коньком спецслужб. Сколько денег
вбухали военные и госбезопасность в психотропные генераторы -
сверхвысокочастотные, торсинные и еще незнамо какие. Пусть не все
получилось, но что-то же вышло. А нетрадиционные направления - кто первым
стал носиться с ясновидящими, экстрасенсами, когда парапсихология еще не
была официально признана? Опять-таки - ГРУ, КГБ и немножко МВД. Тут тоже не
все удалось, но были успехи просто поразительные. Одна группа "Тень" чего
стоит. Правда, о нас разговор особый. Подобное вряд ли кто повторит в
обозримом будущем.
Когда дробили КГБ, вопросы, связанные с информационной безопасностью
общества, отдали "тресту". А вместе с ними нам передали две лаборатории и
обширную базу данных. Теперь контрразведчики разводят руками: "Что вы
хотите? Все отдали вам. У нас денег нет даже на зарплату, не то что
заниматься такой ерундой, как точечные информационные воздействия". Эти люди
умеют врать с самым невинным видом. И умеют убивать, когда им кто-то
становится поперек дороги. Хоть и измотали госбезопасность аттестациями,
переаттестациями, чистками, посадили им в начальники пожарного
политработника, все же остались там еще старые матерые волки, готовые
вцепиться в горло за интересы "фирмы". Да и молодежь зубастая подросла.
Предположим, эфэсбэшники выдумали какую-то чертовщину и решили прокатать
в полевых условиях. А тут под ногами путаются оперативники "треста". Дать по
рогам, чтобы не мешали... Конечно, представить такое нелегко. Скорее всего
коллеги попытались бы договориться с нами, объяснить что к чему. Мы люди
понятливые. Включили бы рычаги давления... Но нравы ныне суровые. Да и сама
служба безопасности неоднородна. Кто знает, какие там группировки и что за
интересы они блюдут.
С таким же успехом этим могли заняться и служба внешней разведки, и
главное разведуправление Министерства обороны. Хоть они с перестройкой тоже
захирели, никто не знает толком, какие у них остались возможности, в том
числе и для войн на внутренних фронтах. А тут еще младенчик - служба
генерала Коржакова, занимающаяся охраной первого лица государства, - растет
и крепнет не по дням, а по часам.
Есть и такой вариант. Та же ФСБ наткнулась на тех, кто затеял эту
карусель с информвирусами, взяла их в разработку. "Трест" начал путать им
карты, вот и пошла разборка... А может, туфта, что на Западе не додумались
до этих чертовых вирусов. Подложили нам свинью, а потом устроили силовую
акцию - вполне в стиле америкашек. Правда, до сего времени таких
кровопусканий они в России не устраивали, но лиха беда начало. Во времена
"железного занавеса" счеты другие были. Сейчас все можно...
Все-таки слишком хорошо сработано. Уровень... Ох, этот уровень. Что-то
меня сильно смущало. Какие-то нехорошие ассоциации. Наконец я понял, что мне
это напоминает. И мурашки поползли по коже, стало вдруг как-то холодно,
неуютно. Тьфу на тебя, сатана. Не может этого быть...
Веня откинулся на спинку стула и меланхолично жевал свою воздушную
кукурузу. Тоже мне, американец... Послышалось знакомое пиликанье. "Зеленая
линия". Совершенная система засекреченной связи. В Кремле вряд ли лучше.
Так, "Эверест" возник на моем горизонте... Что новенького у начальника?
- Выявили еще три носителя, - сообщил Острогин.
- Я весь внимание.
- Три рекламных ролика. Цветовое и вербальное кодирование. Реклама банка
"Мегаполис", инвестиционного фонда "Русь" и фирмы "Моника".
- Кто производитель?
- Рекламное агентство "Сфера". Пакет данных на него переведен на твой
компьютер. Что будешь делать?
- Разберемся...
Все, хватит маяться дурью у компьютера. Я начал отстукивать на
коммуникаторе код "Схема - В дубль". Сбор на базе-два командиров квадратов.
- Ни пуха ни пера, Станислав Викторович, - пожелал я себе и ответил:
- К черту, Станислав Викторович...
"Сфера" мало чем отличалась от других рекламных контор. В нее двинули
оставшиеся не у дел режиссеры, технический персонал киностудий, жадные до
денег телевизионщики. Паслись там даже народные артисты. Те, чьи герои для
целых поколений являлись символами, образцами для подражания, сегодня
рекламировали бульонные кубики и собачьи расчески. Заправляла там сопливая
ребятня в пиджаках за тысячу долларов и в ботинках за пятьсот. Фирма
рекламировала все, за что платили деньги: сигареты "ЬМ", детский панадол,
жульнические воздушные фонды, банки. Если б разрешили, делала бы ролики по
заказу наркомафии о пользе героина для подрастающего поколения. Лишь бы
шуршали купюры.
Жили и хозяева, и персонал весело и легко. Длинноногие секретарши
выполняли более широкие обязанности, чем предусмотрено договором, доставляя
удовольствие и себе, и другим, народ гудел по ресторанам, за счет фирмы
организовывались поездки в Анталию, Грецию. Средства позволяли. Бизнес
процветал. Беззаботная, переполненная яркой мишурой и суетой, сытая и
бессмысленная жизнь нового поколения русского люда, желающего взять все, не
понимая, что рано или поздно придется расплачиваться.
Именно здесь, на этой фирме, появлялись "вирусоносители" - безобидные
рекламные ролики, некоторые из них прокручивали по десять раз на дню по всем
каналам ТВ. День за днем с неизвестной целью они опутывали прочной паутиной
сознание огромного количества людей.
Откуда берутся в роликах психокодировочные вирусы? От заказчиков рекламы?
Вряд ли. Заказчик в детали не влезает. Ему важно, чтоб красиво было, чтоб
народ, посмотрев ролик, послушав Леню Голубкова, валом повалил с трудовыми
рублями. Вставить вирус в ролик способен лишь тот, кто контролирует
производство. Как и в предыдущих случаях, вскрытых нашими предшественниками,
скорее всего на фирме присутствует некто, имеющий решающее право голоса и
авторитет. Надо его выявить. Трудно ли? Не слишком. Вопрос в другом - не
проколоться самим.
Переданный нам пакет информации об агентстве "Сфера" содержал сведения о
работниках, финансовом состоянии, связях и основных контрактах. Масса
информации, но ее явно недостаточно, чтобы найти пособника Тролля. Пять
человек по своему статусу и кругу обязанностей могли заложить информвирусы.
Один из них - наш подопечный...
На базе-два я собрал руководителей четверок, так называемых квадратов, на
совещание. Они сидели в креслах в комнате с несколькими экранами, оснащенной
всей необходимой аппаратурой для проведения подобных встреч.
Командир первого квадрата - приземистый, кажется, тяжелый на подъем, на
самом деле невероятно подвижный, заряженный оптимизмом и жизнелюбием,
добродушный Вадик Крылов. Горынычем Вадика прозвали, когда на спор он
повторил увиденный нами по телевизору фокус с выдыханием огня. О прошлом у
нас выспрашивать не принято. Но я знаю, что Горыныч был лучшим ликвидатором
ГРУ, пока его не пригрел под своим крылышком Фауст.
Второй квадрат. Роман Томилин. Инок. Тонкий в кости, чуткое,
интеллигентное лицо, прирожденный артист, импульсивный, чересчур
совестливый, что не совсем хорошо для людей нашей профессии. Залетел к нам с
дипломатической работы, знает четырнадцать языков. Рано или поздно, как
Арамис, он уйдет в какой-нибудь монастырь. Большую часть времени тратит на
отмаливание грехов. Не ради моды, а вполне серьезно он припал к источнику
православной веры, разъезжает по святым местам. Такое поведение для
командира квадрата спецгруппы, объединяющей, по сути, самых подготовленных
убийц в мире, мягко говоря, удивительно. Но я-то знаю, что, несмотря на
убеждения, на целования крестов и посты, на мольбы о воцарении царства любви
к ближнему, Роман выполнит любой мой приказ.
После общения с Фаустом у всех нас произошел сдвиг по фазе. Ни один не
остался твердолобым материалистом. Мы на своей шкуре почувствовали
существование рядом странного и загадочного мира...
Командир третьего квадрата Сергей Ванин походил чем-то на Кашпировского.
Думаю, телесеансы с Сережиным участием вызвали бы шуму не меньше. Любой из
нас мог нацепить на лицо любую маску, но при общении друг с другом мы
расслаблялись. Сергей не расслаблялся, по-моему, даже наедине с собой. В его
характере было что-то средневеково-завершенное, жесткое, стальное. Он был
нашим главным спецом по гипнозу и конфликтным методам допроса. Недаром его
называли Шаман.
Я объяснил во всех подробностях ситуацию.
- Чего мудрить? - пожал плечами Горыныч. - Принять "Сферу" под контроль,
выявить агента, взять его за горло, вытряхнуть из него все что знает и не
знает.
- Толк от этого будет, если там сидит не обычная шестерка, - сказал Инок,
- а кто-то посерьезнее.
- Думаю, колдует с этими роликами не попка, который делает, что прикажут,
и понятия не имеет, кто его хозяева, - предположил я. - Троллю нужны не
шестерки, а свои люди в структурах, формирующих информационную среду. И
будут они сидеть в этих структурах до последнего. Даже несмотря на риск
засыпаться.
- Все равно с чего-то начинать надо. Обложить их техникой... - начал
Горыныч.
- Наставить жучков и видеокамер, записать мужские и женские охи и вздохи,
- продолжил я.
- Или просто мужские, - хмыкнул Горыныч. - В таких фирмах обычно половина
голубых.
- Потом установить наружное наблюдение, - поддакнул я. - И кончить так,
как группа Симонова... Нет, мы пойдем другим путем, как говаривал вождь
мирового пролетариата. Надо брать быстротой и четкостью. Не считаясь ни с
чем.
- Язык? - спросил Шаман.
- Точно, - кивнул я. - Приглашаем на приватную беседу кого-нибудь из
руководителей фирмы, на кого падает меньше подозрений, выколачиваем из него,
кто лезет своими лапами в рекламную продукцию, после чего там появляются
вирусы. А после так же молниеносно, чтобы не успели принять контрмеры,
выдергиваем подозреваемого.
- С кого начинаем? - спросил деловито Шаман.
- Думаю, с коммерческого директора Юрика Егорского. Сын
кинорежиссера-классика, прославившегося идеологически выдержанными, в русле
всех политических требований фильмами, - сказал я.
- Кстати, фильмы были неплохие, - заметил Инок.
- Юрик - типичный богемный шалопай, правда, не без определенной деловой
хватки, - произнес я.
- А не он на подхвате у Тролля? - спросил Горыныч.
- Возможно, - согласился я. - Тогда мы сразу попадем в десятку. Завязан
ли он в делах - определим, думаю, без труда.
- Нет вопросов, - пробурчал Шаман. У тех, кто знал его хорошо, от этой
будничной фразы мороз мог пройти по коже.
- Идеально, если мы еще убедим неизвестного лиходея поменять хозяина.
Двойник нам ох как нужен.
- Если возьмем, то заставим, - вновь подал голос Шаман.
Он прав. Заставим. Есть способы.
- Решено. Юрика сейчас же берем в работу, - постановил я. - Рома,
обеспечь за ним контроль. Инок кивнул.
- Горыныч, подстраховываешь Романа на предмет контрнаблюдения противника.
- Без вопросов.
- Вечером пригласим его на огонек. Квадрат Шамана на дальней линии
страховки. Группа задержания - Горыныча. С ней иду я. Группа ближнего
прикрытия - Романа. Радиопереговоры на канале "М", эасовская система "Щит".
Вооружение - бронежилеты, снайперская винтовка, автоматическое оружие.
Неизвестно, как все обернется. Категория сложности - единица. Не
расслабляться. Этого щенка мы могли бы притащить за ухо, но вдруг он под
колпаком Тролля.
- Понимаем, не объясняй, - кивнул Горыныч. - Лавры мучеников вроде
Симонова не прельщают...
Проболтавшись на работе до семи часов, Юрик заполз в свой "джип-чероки",
доехал до Новоарбатского гастронома, купил торт и цветы и отправился в
высотку на Котельнической набережной. Пробыл он там всего минут десять,
вышел с букетом изломанных цветов, зло пнул колесо своей машины и отправился
дальше. Квадрат Горыныча никакого "хвоста" за Юриком не обнаружил. Если б
было что - засекли бы. Мастера.
Дальше путь Юрика лежал в кабак. Заведение называлось умно - ночной клуб
"Диоген". Из собравшейся здесь публики вряд ли кто хотел последовать примеру
великого философа и пожить если не в бочке, то хотя бы в "хрущобе" на
трудовые доходы. Помимо стриптиза, здесь было еще и казино. Приличные люди
сюда заглядывали редко. Здесь гуляла одна из наиболее нахальных подмосковных
преступных группировок под предводительством Ковша. Правда, нельзя сказать,
что "Диоген" был исключительно воровской малиной. Серьезные "авторитеты"
любили мотель "Солнечный", ресторан "Помидор" и еще несколько подобных
заведений. В "Диогене" же толкались по большей части обыкновенная шушера с
деньгами, бизнесмены. Залетали сюда и представители творческой интеллигенции
среднего разбора, которых всегда тянуло к местам с бесплатной жратвой и
шампанским. Бандюки и денежные мешки приводили их, как забавных зверушек,
чтобы похвастаться: "У тебя был вчера поэт, а я вон какого художника
достал". Их самолюбию льстили фотографии в обнимку с заслуженным артистом
или слюнявой пьяной поэтессой. "Смотри, мамочка, думала, из твоего
сынка-разбойника ничего не выйдет, а он вон с кем общается". Такой забавной
зверушкой здесь был и Юрик: он до сих пор купался в лучах папашиной славы.
- Объект в кабаке, - послышался в рации голос Четвертого.
Мы сидели с Горынычем в машине с пуленепробиваемыми тонированными
стеклами, через которые ничего не было видно. Моросил мелкий дождик. Осень
выдалась на редкость теплой. Горыныч играл двумя медными шариками, они
волшебным образом исчезали и появлялись в его пальцах. Эх, пойти ему по
эстрадной стезе - быть бы народным артистом.
- Внутрь не ломиться, - велел я. - Там ничего интересного. Около кабака
не шатайтесь. Оставьте по "линзе" со стороны каждого выхода.
"Линза" - изумительное достижение отечественной техники, одно из
последних: позже перестройка похоронила все передовое, что было в
государстве Российском. Аппарат чуть больше наперстка, можно прилепить куда
угодно, и он будет исправно передавать изображение. Через пять минут "линзы"
включились, передавая изображение на плоский экран на панели нашей машины.
- Вон, видишь "мерседес", в котором бугай отдыхает, - махнул рукой
Горыныч. - Телега самого Ковша. Контрразведка у них здесь поставлена. Четыре
месяца назад Ковш тут собирался с кем-то встречаться, его ребята засекли
милицейскую службу наружного наблюдения и напали. После этого РУОП устроило
шмон, переломали кое-кому кости. Бандюки не появлялись здесь месяца три и
вот опять вернулись, как перелетные птицы на насиженное место.
Горыныч хорошо разбирается в расстановке сил в уголовном мире. Я
стараюсь, чтобы мои люди вращались в самых разных сферах, определяющих жизнь
общества. Вообще, по бандитским "авторитетам" и группировкам мой
информационный банк не хуже, чем у МВД или ФСБ. Дали бы реализовать лишь
часть информации, только не в идиотских рамках нынешних законов - и об
"авторитетах" через месяц россияне забыли бы. Но кому нужен порядок? Так все
переплелось - государство, бандиты. Не мне с группой в четырнадцать человек
решать эти вопросы. Так что живите, ковшы, ваше время на дворе...
Наши ребята засекли двух "быков", шатающихся по окрестностям.
- Проверяются, - заметил я. - Секут милицию.
Еще в переулке стояла машина с водителем и пассажиром. Возможно,
оружейная тачка. Бандиты с собой оружие теперь возят редко, поскольку
проверяет милиция. Но всегда под рукой должно быть прикрытие с вооруженными
"быками" и со складом оружия на всякий случай. Иначе долге не заживешься.
- Держите под контролем, - произнес в микрофон Горыныч. - В случае чего
нейтрализуйте. Лучше без жертв.
- Жалеешь? - хмыкнул я.
- Жалею? Я бы их всех под нож пустил. Да шума стесняюсь.
- Надо аккуратнее. Если вдруг разбор начнется, да еще вокруг работника
"Сферы", Тролль при доступе к милицейской информации моментально
насторожится.
Ни до Ковша с его дебилами "быками", ни до кого другого на этой свалке
человеческого мусора дела мне не было. Задача стояла простая - убедиться,
что Юрика не пасет противник, и аккуратно, вежливо, но жестко пригласить его
прогуляться за город. Однако все пошло не так, как мы думали, потому что
Юрик был шалопаем, пьянью и, залив слегка глаза, переставал думать над тем,
что творит. Били его за это с завидным постоянством. Сегодняшний вечер не
стал исключением.
Шел первый час. В "Диогене" выступал известный эстрадный певец, чье пение
напоминало вой возбужденных мартовских котов.
- Шум у кабака... Объект в сопровождении "быков", - донеслось из динамика
рации.
- Вижу, - сказал Горыныч.
"Диоген" располагался во дворах около Садового кольца. Стоянка перед
рестораном была заставлена иномарками. На ступенях, облокотившись о перила,
скучали два лба-охранника, следившие, чтобы у посетителей не угнали машины и
чтобы сами посетители вели себя смирно. Но, конечно, с Ковшом и тремя его
бугаями они связываться не хотели. А потому курили, демонстративно
отворачиваясь в другую сторону и старательно не замечая, что же такое тащат
два слонопотама из команды Ковша в своих железных лапах.
А тащили они тело. Тело пьяное, извивающееся, попискивающее. Тело
принадлежало Юрику. И тащили его к "мерседесу". Судя по всему, Юрику светили
большие неприятности. Ковш тоже присутствовал при выносе тела. Он время от
времени лупил Юрика по лицу, а высокая девчонка в вечернем платье все
пыталась схватить бандюгу за руки и оттащить от жертвы.
- Совсем это ни к чему, - покачал головой Горыныч.
- Что-то Юрик, похоже, с Ковшом не поделил, - заметил я. - Пришибить
парня могут.
- Запросто. Ковш дурной. Он по пьяни двоих своих помощников расстрелял. А
уж обычного народа и не мерено.
- И мы Юрика упустим. Да еще милиция в "Сферу" слетится, расследование
начнется. Папаша его всех на ноги поднимет. И все насмарку.
- Что делать?
- Двигай вперед, - я взял микрофон. - Говорит "Памир". Третий и Четвертый
- держите в поле зрения главный вход. Я и Первый работаем там. Выручаем
объект. Второй - контроль подходов. Шестой - не подпускать боевиков из
внешнего кольца охраны.
Наша машина рванулась вперед.
- Тормозни здесь, - приказал я. - Пошли.
Мы нырнули в арку и разделились. К этому времени Ковш как раз закончил
бить Юрика по лицу и визгливо матюгаться и направился пьяной походкой к
дверям клуба, что-то кинув своим "быкам". Они подтащили Юрика к "мерседесу"
и стали запихивать в салон. Действо напоминало сказку об Иванушке-дурачке,
которого Баба Яга не могла засунуть в печь, поскольку он все время
расставлял руки и ноги. В отличие от Бабы Яги "быки" церемониться не стали и
угомонили Юрика двумя мощными ударами. Тут и подоспел я.
- Э, мужички, у вас сигареты не найдется? - покачиваясь, как пьяный,
произнес я. Сейчас меня не узнал бы никто. Грим. И не примитивный
театральный - на нем засыпались все, кто пытался внедрять по дури фальшивые
усы и бороды в сыскную практику. У нас были средства, позволявшие сказочным
образом менять внешность без страха быть разоблаченным. Мне не хотелось,
чтобы кто-то узнал меня, президента фирмы "Техносервис-М", и спросил, чего я
тут делаю посреди ночи.
- В глаз найдется, - кинул "бык", вес которого тянул килограммов на сто.
Для человечества было бы лучше, если бы его сдали на мясокомбинат, а не
коптил бы он понапрасну небо.
- Да ты чего, козел... да я знаешь... - пьяно протянул я.
- Нарвался, мужик, - беззлобно произнес "бык" и шагнул ко мне.
- Ах, смотри, испугался, - поддразнил я его.
"Бык" размахнулся, ударил, рассчитывая снести меня, как пушинку, одним
ударом. Я пьяно качнулся. Кулак просвистел мимо. Будто случайно я полуобнял
"быка".
- Дерется, - загнусил я, в то время как мои пальцы впились в бок
нападавшего, без труда пробив железные мышцы... Нет, бандитская морда, не
нужно мне тебя сейчас убивать. Хотя это и нетрудно. Чуть сильнее удар, чуть
левее... Живи.
Второй "бык" ничего не понял. Он решил, что его приятель случайно
поскользнулся и упал. Додумать эту мысль я ему не дал. Рывок навстречу,
носком ботинка под коленную чашечку, ребром ладони по голове. Еще один
готов... Очнется. Как поется в песне: "Я сегодня пришел без нагана, никого
не хочу убивать"...
Шофер "мерседеса" распахнул дверь, рука его потянулась под мышку.
Наверняка за чем-то огнестрельным. Это ты зря. Это ты ошибся... Понять, что
он ошибся, шофер не успел. Скользнувший сзади, как дьявольская тень, Горыныч
отправил его в глубокий нокаут. Три тела. Живых...
Тем временем Юрик успел среагировать на развитие ситуации. Пока я
разбирался со вторым бугаем, он выскочил из машины и, покачиваясь,
устремился прочь.
- Пошли, - кинул я, и мы с Горынычем бросились к нашей машине. Все заняло
где-то минуту. И уже нас нет. Испарились.
Горыныч вжал педаль газа. Машина рванулась вперед.
- Загружены, - послышался из динамика голос Третьего.
- На базу, - произнес я в микрофон. - По седьмому маршруту.
На экране было видно, как из ресторана посыпались битюги, явно из банды
Ковша. Подкатила и остановилась иномарка, до того стоявшая в переулке, из
нее выскочили двое, у одного в руке автомат типа "узи". Что-то лопочут,
волнуются, а не знают, кретины, что сегодня заново родились...
Вскоре Юрик был в подвале на базе-два. До цели по ночному городу
добрались без проблем. Передвижение наших машин контролировал квадрат Инока.
На случай, если мы подцепили какую-нибудь блоху на хвост.
Юрику сделали вторую инъекцию. От первой он отключился намертво. От
второй пришел в себя. Притом настолько, что растерял даже остатки алкоголя.
И теперь трезвый, перепуганный съежился в кресле и ждал своего конца.
- Что... Что вы от меня хотите?
- Поболтать чуток, - сказал я. - Чего ты с Ковшом не поделил?
- Да я всего-то шепнул на ухо его девчонке что-то. А он тут же
взбеленился. Он дурак. Отпетый... А вы? Что... - Юрик не договорил и
заплакал.
- Утри нос, сопляк, - прикрикнул я. - Поговорим о твоей фирме.
- Если вы насчет "крыши", то договаривайтесь с подручными Михася. Я кому
хочешь платить буду, но вы договоритесь...
Конечно, с боссом солнцевской мафии, ныне живущим за бугром, но держащим
все нити в руках, мы договариваться ни о чем не собирались.
- Расскажи-ка, сынок, - начал Шаман...
Возились мы с Юриком три часа. Под конец пропустили его через квантовый
полиграф, он же - детектор лжи. Лай-детекторы, собственно, не показывают,
врет ли человек. Они отмечают лишь наличие реакций на значимые для него
вопросы. Обычно выявляются стрессовые реакции по потовыделению, пульсу. Наша
же штуковина, разработанная в прошлом году, фиксировала электромагнитную
составляющую биополя. Мы обогнали тех же америкашек, считающихся в этой
сфере зачинателями, лет на пять. А уж по методикам применения на все семь.
Везде в мире оператор лай-детектора задает вопросы, на которые нужно давать
однозначные ответы "да", "нет". В одной шарашке МВД создали сложнейшую
компьютерную программу - она позволяет выявлять стрессовые реакции в обычном
разговоре. Сейчас эта штуковина нам очень помогла. Во-первых, мы убедились,
что Юрик говорил нам сущую правду и его словам можно доверять. Во-вторых,
что Юрик не имеет никаких дел с Троллем. Уже немало...
Проанализировав его ответы, мы просчитали, откуда все идет. И кто из
пятерых подозреваемых работает на Тролля...
- Не убивайте, - загнусил Юрик, когда допрос закончился. - Я заплачу.
Сколько скажете.
- Нужно нам тебя, сопляка, убивать...
Доза препарата "Зима" стерла из памяти Юрика все события последних пяти
часов. Очнувшись в городе, он долго будет думать, как попал под утро на
скамейку в нескольких кварталах от своего дома...
Артиллерийский полк армии Демократической Республики Афганистан в тот
день в полном составе перешел на сторону врага и радостно влился в число
воинов ИОА - Исламского общества Афганистана. За исключением командира и
одного из его заместителей - их трупы представили моджахедам-единоверцам в
знак добрых намерений. Заодно были предъявлены взятые в плен неверные из
числа русского военного персонала - советник и военный переводчик. Русские
нужны были душманам живыми. Правда, главного из них, полковника из аппарата
главного военного советника МО ДРА, пленить не удалось. Он до последнего
отстреливался из автомата, потом подорвал гранатой и себя, и нескольких
предателей. Этим полковником был мой отец. За две недели до этого при взрыве
бомбы в Кабуле погибла моя мать - врач военного госпиталя. Меня, в то время
курсанта второго курса, будто выбросило в безвоздушное пространство. Холод,
ощущение бессмысленности всего сущего, жгучая тоска сковали мою душу.
Выжженная солнцем, фанатично религиозная чужая страна забрала у меня самых
дорогих людей. Через несколько лет мне хоть немного удалось вернуть "духам"
этот долг.
Все мои предки были воинами. Прадед, блестящий русский офицер, кавалер
двух Георгиев, погиб на германском фронте в первую мировую. Дед начал войну
в июне сорок первого сержантом и закончил командиром танковой роты. Героем
Советского Союза. Отец прошел большинство горячих точек планеты - Анголу,
Мозамбик, Вьетнам, Латинскую Америку. В мирное время у него была своя война.
Передо мной лежала дорога или в военное училище, или в военный институт на
переводческий факультет. Изучение иностранных языков в ту пору вызывало у
меня зевоту.
Правда, через несколько лет пришлось все-таки осваивать заморскую речь,
но это уже совсем другая история. Военное училище мне не приглянулось. В ту
пору я запоем читал детективы, и любимым моим фильмом был "Место встречи
изменить нельзя", любимым героем - Глеб Жеглов в исполнении Высоцкого. А тут
еще дядя Леша, которого я просто боготворил. Его нельзя было не любить.
Огромный медведь, душа общества, человек большого юмора и большой доброты.
Когда он пел своим густым голосом под гитару "Гори, гори, моя звезда", у
меня, тогда молодого, сопливого, признававшего только рок-музыку,
наворачивались слезы на глаза. Дядя Леша был заместителем начальника
уголовного розыска нашей области. О работе он говорил скупо, вскользь, не
вдаваясь в подробности, хотя о делах, которыми он занимался, ходили слухи, о
них шептались в очередях. Для дяди Леши все это были не россказни. Это была
повседневная, тяжелая работа. Машина с мигалкой у подъезда, кобура с
пистолетом Макарова под мышкой... Дядя Леша тоже был воином, только его
война проходила на улицах нашего города.
В общем, форму я все-таки после школы надел, но не военную, а
милицейскую. В Союзе были две высшие школы милиции, куда принимали без
службы в армии: Омская и Карагандинская. Я поступил в Омскую. Это был вуз
для детей шишек из МВД. Мне в поступлении, чего греха таить, помог дядя
Леша, его приятель был заместителем начальника школы.
После окончания ВМШ я вернулся в свой город. Сразу оперативником в
"разбойный" отдел областного уголовного розыска. Для такого желторотика, как
я в ту пору, это была слишком большая честь. Но взяли меня в память о дяде.
Дядя Леша погиб, так и не дождавшись окончания мной милицейского вуза. А как
он ждал. Он погиб, получив автоматную очередь при задержании банды Усманова,
терроризировавшей три области. Как и все представители нашей фамилии, дядя
Леша не привык прятаться за чужими спинами и первым шагнул в пекло. Погиб
он, как и мой отец, с оружием в руках.
Странные у меня отношения со смертью. Дьявольская Цепь. Родители. Дядя
Леша. Смерть отнимала одного за другим любимых людей. Она будто играла со
мной. Я остался один во всем мире. И мне было плохо.
На работе ко мне относились со вниманием, готовы были прощать многое ради
дяди Леши. И мне это не нравилось. Приходилось доказывать, что я и сам
что-то могу. И у меня это начало получаться. Через год я стал старшим
опером, притом заслуженно. Собственно, кроме работы, у меня ничего не было.
Я уходил в нее, прячась от одиночества и холода окружающего мира, в котором
больше не было привязанностей, дорогих людей. Я боялся сближаться с кем бы
то ни было. Я пахал с остервенением, жестко, не щадя ни себя, ни других. Мне
не хотелось возвращаться в пустой дом.
Однажды в нашем кабинете появился заместитель начальника УВД, что само по
себе было странно, в сопровождении начальника уголовного розыска и еще
какого-то субъекта - невысокого, полноватого, в отутюженном черном костюме и
при галстуке. Тип был похож на партийного функционера - я сначала и подумал,
что это какая-нибудь фигура из обкома, но потом встретился с ним глазами. И
сердце мое замерло на миг, а затем ухнуло куда-то вниз. Странная волна
накатила на меня. Комната стала тесной, и в воздухе будто запахло грозой.
Так мы встретились с Фаустом.
Начальник уголовного розыска представил гостю меня и моих товарищей и
начал что-то заискивающе петь о нашем высоком профессионализме, о новом
поколении высокообразованных, подкованных идейно и политически сыщиков.
Говорил он, поскольку нужно было что-то сказать. Потом я узнал, что гость
обходил все кабинеты и с какой-то одному ему известной целью бегло
знакомился с каждым из сотрудников. Просочились сведения, будто он приехал
из министерства и что начальнику УВД звонил насчет него заместитель
министра.
В тот же день я встретился с ним в отдельном кабинете. Он представился
Иваном Федоровичем. Почему он остановился на мне? А на ком еще он мог
остановиться?! Фауст свое дело знал. Ему не нужны были анкеты и
рекомендации. Он чувствовал, кто ему необходим. Как? Об этом одному Богу
известно. Или черту?
- Я не из МВД, - начал он. - Из другого ведомства.
- Безопасность?
- В общем, да. Не буду разводить дипломатию. Предлагаю работу в Москве.
Центральный аппарат. Специальное боевое подразделение.
- Спецподразделение? - удивился я. - Почему меня? У меня второй разряд по
легкой атлетике и второй по боксу. Не гигант. И стреляю не так, чтобы очень.
- Мне нужны не спортсмены, а бойцы.
Голова шла кругом. Москва. Спецподразделение. Для милицейского опера из
провинции это звучало фантастически. Все было слишком хорошо, чтобы стать
правдой.
- Я согласен, - неуверенно произнес я. Не может такого быть. Хорошо,
возьмет этот человек меня. Так не пропустит кто-то еще - мое или его
начальство, кадровики. В ГБ кадровики чокнутые, найдут какой-то пункт в
анкете, что родственники в четырнадцатом году находились в оккупированной
зоне - и до свиданья. Да и зачем я им нужен? Тоже мне, ценный для Москвы
кадр.
Он будто читал мои мысли.
- Сомневаетесь? - улыбнулся он. - Напрасно. Вы даете согласие - и
поступаете в мое распоряжение. Этот вопрос решаю я и больше никто. Первая и
последняя инстанция. Никаких согласований. Проблем с переходом, с
документами не будет. Ваше слово - и вы наш. Но тогда, учтите, пути назад не
будет. Вы выбираете не только работу. Вы выбираете жизнь. Вы не будете
принадлежать себе. Вы обязаны будете делать все, слышите, абсолютно все, что
прикажут, и никакие ваши сомнения не будут никого интересовать. Душевные
терзания, пустые размышления о добре и зле, о совести - все в мусорный бак.
Это жестокая жизнь. Вы никогда не сможете изменить ее, сойти с этого
поезда...
Накручивал и пугал он меня еще минут десять. Своеобразная проверка -
больше формальная. Он знал, что я соглашусь. Ведь я был именно тем
человеком, которого он искал. Вмиг между нами установилась какая-то
взаимосвязь, и как ни молод, зелен и глуп я был тогда и непривычен
прислушиваться к своим ощущениям, но это я осознал со всей ясностью.
- Я согласен. И вы меня не отговорите, - хмыкнул я.
- Прекрасно. Неделя на решение проблем. Для всех вы едете в Москву,
прикомандировываетесь к оперативно-следственной бригаде МВД. Через неделю вы
исчезнете. Перестанете существовать под собственным именем. Все концы будут
обрублены...
На этом мои прямые пути закончились. Порой я переставал понимать, где
правда и где ложь, добро и зло переплетались и менялись местами. И рядом,
совсем близко, постоянно присутствовала она, смерть... Как Фауст и обещал, я
очутился в жестком, железном мире. В нем мысли о себе и своем благополучии
находятся где-то на сто двадцатом месте, а на твоих плечах лежит гигантская
тяжесть долга и ответственности. И перед ней не так важна кровь, даже
преступление. Может быть, придет время, когда группа "Тень" останется
последней линией обороны гибнущей России. Каждый из нас понимал и боялся
этого.
Ходили слухи, что Гурский голубой, слишком скромный образ жизни для
внезапно взошедшей звезды рекламного бизнеса он вел. Неженатый, он не
устраивал романтических загулов, не шатался по ночным клубам. Не менял как
перчатки актрисок, не увлекали его и начинающие девушки-модели, готовые
расплачиваться телом, лишь бы подняться выше на пару ступенек.
В рекламном деле он действительно был мастером. Идеи его отличались
простотой и без промаха били в десятку. Отдача от его реклам была гораздо
выше, чем от продукции конкурентов. Считалось, что он интуитивно нащупывает
какие-то струнки в душах обывателей: хотя его произведения и не отличались
броскостью, они обладали отменной пробивной силой, дырявили сознание, как
дрель, призывая покупать, вкладывать, пользоваться... Но Гурский не просто
обладал интуицией и чувствовал, как надо работать с людскими умами. Он
владел какими-то знаниями, которыми не владеет никто. И его рекламы были
начинены ловушками, действующими на подсознание, приковывающими внимание
зрителя к рекламному предмету. А еще они были переполнены информационными
вирусами. Рудольф Гурский был искомым "подселенцем" в агентстве "Сфера".
После допроса Юрика сомнений в этом у нас не было никаких.
Гурский жил на юго-западе около гостиницы "Турист".
Элитный район, хоть и у черта на рогах. Издавна здесь селились дипломаты
и торгаши. А теперь его облюбовали бизнесмены. Количество иномарок за
последние годы сильно прибавилось, равно как прибавилось и мусора,
беспорядка.
Со слов Юрика, Гурский пунктуален до безобразия. В восемь часов он
выходит из своей квартиры, садится в зеленый "ниссан" и едет в центр на
работу. Ежедневно, пробираясь по переулкам, на одной из улочек рядом с
Мясницкой он останавливается, покупает пачку газет и сигареты "Ява" - других
не признает. Перекидывается несколькими словами с пожилой торговкой газетами
- бывшей заслуженной артисткой из Малого театра. Актриса -
достопримечательность района, и киношный люд из фирмы "Сфера" иногда
заглядывал к ней перемолвиться о старых временах, когда кипела театральная
жизнь и сыпались на сцену цветы, толпились поклонники. Гурский же взял это
за правило.
На точки мы выставились под утро. Задача была простая - проследить за
Гурским от дома, проверить, не приклеились ли к нему "прилипалы", а потом
при удобном случае умыкнуть его. Центральным опять был квадрат Горыныча.
Инок пытался засечь наружку противника, если она есть. Шаман - на дальнем
прикрытии. Шансов нас проявить у Гурского не было никаких. Да и его друзьям
- филерам или телохранителям, если они за ним ходят, - придется попотеть. В
своих ребятах я уверен. Мы вычислим противника раньше.
Две "линзы" передавали на экран четкое изображение. Ночью ветер разогнал
тучи, и поутру солнце выползло на чистое, изумительно голубое небо. Царила
обычная утренняя суета. Родители тащили сонных детей в школы и детские сады.
"Новые русские" загружались в "мерседесы" и "вольво", реже - в "волги" и
"жигули". Вон шестисотый "мерс", сзади "ауди" с "быками" в камуфляжной форме
- повезли на службу тучное и пассивное тело президента банка "Меридиан". Вон
из другого крыла вышел бодрой походкой Гога - грузинский вор в законе,
вынужденный пребывать ныне в Москве. Он что-то не поделил с другим вором в
законе, маразматически вознесенным в руководители Грузии Джабой Иоселиани, и
оставил родные края... Где же ты, Гурский? Не опаздывай.
А вот и он. Протер тряпкой лобовое стекло. Кинул на заднее сиденье кейс.
Сел в свой "ниссан". Тронулся.
- Объект выдвигается. Четвертый, принимай.
Началось. Наши машины плели некое кружево, чтобы не попасться на глаза
объекту наружного наблюдения и вместе с тем держать его в железных клещах.
- По тому, как человек ведет машину, можно определить характер, - сказал
я, глядя на маячивший впереди зеленый "ниссан".
- Тогда Гурский спокоен, уверен в себе, - прикинул Горыныч. - Лишен
стремления показать себя, но гнет неустанно свою линию. Привык все
просчитывать. Ведет машину очень четко. И экономно. Как профессионал.
- Или как автомат.
- Может быть, - задумчиво протянул Горыныч. - Думаешь, до этого дошло?
- Увидим...
Пробки. Не было вас в Москве. Можно было добраться спокойно на машине из
конца в конец. А теперь - рев моторов, гудение клаксонов, старушки с
тележками, бросающиеся под колеса. Ад для наружки.
- Говорит Пятый. Чужой контроль не выявлен, - доложил Инок.
Центр. Лубянка. Здания ФСБ и Политехнического музея. За ними старинные,
тоже запруженные машинами улицы. Если верить Юрику, Гурский сейчас свернет
направо, остановится и пойдет к заслуженной артистке за газетами... Так и
есть. Приткнул машину напротив замазанных известкой витрин находящегося на
ремонте магазина, хлопнул дверью и направился к газетному киоску. На этой
улочке народу было немного. Гурский заговорил с газетчицей... Если иметь
буйную фантазию, можно предположить, что через бывшую актрису Гурский
поддерживает связь со своими боссами и передает шифрованные сообщения. Но
так наплести можно много. Не время строить дурацкие версии.
- Третий и Четвертый. При подходе к машине принимайте объект. И помягче.
Без шума.
Гурский с пачкой газет под мышкой двинулся к "ниссану". Тут к нему
подкатили мои парни. Удостоверение МВД под нос. "Пройдемте, милиция". -
"Зачем, почему? Вы меня с кем-то перепутали". - "Там объяснят".
Третий стоял перед Гурским. Четвертый немного в стороне. Можно было
ожидать какого-нибудь эксцесса. Например, Гурский, поняв, что надеяться не
на кого, кругом враги, выдергивает из карамана черный пистолет или острый
кинжал. Ну и пожалуйста, если себя не жалко. Для моих ребят нож или пистолет
в руках противника - детская игрушка...
Так, все нормально. Гурский попрепирался для порядка, помахал руками, а
потом послушно направился в сторону оперативной машины. Правильно, милицию
лучше слушаться. Мало ли какие вопросы могут быть у нее к коммерсанту.
Успокойтесь, гражданин Гурский, мы не займем много вашего времени...
Вдруг что-то необъяснимо изменилось вокруг. По телу прошла волна.
Знакомое состояние. Оно позволяет выиграть секунды. А с ними и жизнь.
Предчувствие опасности до того, как она возникает.
Я ударил по кнопке рации, прокричал в микрофон: "Шторм!", схватил автомат
и распахнул дверцу.
Моим ребятам ничего не надо повторять дважды. Третий сшиб Гурского с ног
и отпрыгнул в сторону, выдергивая на лету пистолет.
- Лежать! - заорал он рекламщику.
Четвертый молниеносно исчез из поля зрения... И тут-то все и началось.
Рев мотора. Брызги воды из-под колес. Визг колодок. Хлопки выстрелов. Из
открытого окна несущейся по улице "скорой помощи" палили с двух сторон. Эта
машина не может быть одна... Точно. С другой стороны выруливал белый "БМВ".
Гурский оказался прыток сверх меры. Не отреагировав на предупреждение
Третьего, он вскочил и бросился к арке дома. И был щедро, от души
нафарширован свинцом.
- Вот черт, - я нажал на спусковой крючок. Моя автоматическая очередь
пришлась по стеклам притормаживающей "скорой". Никакого эффекта.
Бронестекло-четвертого уровня защиты - из "Калашникова" не взять, только из
пулемета!
Я вовремя нырнул за машину, а то бы чувствовал себя не лучше Гурского...
"Скорая" начала набирать ход. Сейчас ее неплохо было бы использовать по
прямому назначению. Она уносила с собой двоих, в каком состоянии - мертвом
или живом - трудно сказать. Но что получили по свинцовой примочке - факт.
Толя Гвоздев, пятый из группы Инока, бил из "винтореза". Хороший снайпер со
ста метров попадает в трехкопеечную монету. Толя - снайпер экстракласса. Он
попадает в монету навскидку, едва целясь, из любого положения...
Глухо ухнуло. Скрежет. Звон стекол. Это подброшенный взрывной волной
белый "БМВ" пошел боком и перевернулся. Заряд из гранатомета вряд ли
пришелся его водителю по вкусу. Инок отлично владеет гранатометом. Все, бой
закончен.
- Объект заледенел, - послышался в рации голос Четвертого. Сие означало,
что Гурский ушел в мир иной.
- Уходим! - крикнул я в рацию.
Устроили тарарам в самом центре города, рядом с ФСБ. Через три минуты
сюда слетятся патрульные машины. Интересно посмотреть, выжил ли кто в "БМВ",
но нет времени...
Затеряться в улочках. Зарулить в тихий дворик. Перекинуть номера...
Сделано. Теперь мы обычные москвичи-автомобилисты. Правда, с карточкой, что
машина досмотру не подлежит.
- Откуда они взялись? - Горыныч спокойно вел машину. Мы меньше всего
походили на людей, только что побывавших в смертельной передряге. Чему
удивляться? Саморегуляция - основа основ. Спортсмены на чемпионатах мира не
могут сладить со своими нервами, некоторые глотают успокаивающее. Мы можем.
Нас готовил Фауст.
- Мы не прошляпили контрнаблюдение? - спросил я.
- Черта с два. Не могли мы так проколоться. Может, у них стационарная
точка наблюдения в этом месте? Точка контроля. Гурский, предположим, был
обязан каждый раз останавливаться там, проверяться на "прилипал".
- И всех "прилипал" они постановили на каком-то своем загадочном сходняке
убирать? Так, что ли?
- "Прилипал" из "треста" - да. Вспомни, как с Симоновым. - Горыныч сбавил
скорость и остановился перед светофором у Рижского вокзала.
Я взял рацию и вызвал Шамана.
- Пошли своих ребят к месту боя. Там наверняка уже работают дежурные
группы милиции. Пускай потолкаются с ксивами МВД, послушают. И осмотрите
место. Там могла быть оборудованная точка контроля объекта с ловушкой.
- Понял.
- Возьми двоих из квадрата Инока. Посматривайте, чтобы вам там не
приклеили "хвост". Мы на третью базу...
Шаман появился на базе-три в Подлипках в семнадцать часов.
- Вот, нашли.
Он положил на стол штуковину, очень похожую на нашу "линзу".
- Установлена на широкий обзор. Фиксировала часть улицы, где все
происходило. Может, там еще была аппаратура, но мы ее не нашли.
- Штука западная, - сказал "Лобачевский", рассматривая сувенир.
- Что милиция накопала? - спросил я.
- Как ни странно, они быстро установили личность одного из двоих погибших
в "БМВ".
- И что это за массовик-затейник?
- Уроженец и житель Риги. Без вести пропал в восемьдесят девятом.
- Надо, чтобы они поинтересовались личностью Гурского. Не удивлюсь, если
он тоже где-то когда-то пропал. А фамилия Гурский - простая липа...
Леопард оскалил клыки. Он находился в каких-то трех метрах от меня - один
прыжок мощного стального тела. Леопард был напряжен, взведен, как пружина
тяжелого боевого арбалета. Он готов был кинуться на меня, помериться силами
- кто кого. Он смотрел мне прямо в глаза и признавал во мне достойного
противника. Один из лучших охотников на Земле. Жестокий, стремительный,
изящный. И я охотник. Может, тоже один из лучших - это мы увидим в ближайшее
время...
Леопард расслабился и молнией скользнул в глубь клетки, метнулся по
скрюченной разлапистой коряге. Он устроился на лежанке, свесив с нее лапу и
подрагиваюший роскошный хвост. Он демонстрировал равнодушие ко мне, но пару
раз все-таки бросил на меня пронзительный мимолетный взгляд. Он водил ушами,
прислушиваясь к отчаянным воплям томящихся в клетках неподалеку африканских
птиц.
- Леопард - нечто большее, чем животное, - сказал я. - Это совершенство.
- Кис-кис, - позвал Сташко леопарда, за что был награжден презрительным
взором.
Хорош. Ох, хорош. Огромная красивая кошка. Но моя Матька не хуже.
Замначальника РУОП Сташко вышел на связь и назначил срочную встречу.
Значит, что-то случилось. Теперь гадай, какая новость - хорошая или плохая.
Плохая - нас окружили и блокировали, еды нет, придется лопать калоши.
Хорошая - калош у нас много... Эх, посидеть бы со старым приятелем Ваней
Сташко за рюмочкой коньяку, обсудить что-нибудь умное. Ан нет - встречаемся
по-воровски, озираясь, как бы какая-нибудь зараза с фотокамерой,
направленным микрофоном или просто оптической винтовкой не прицелилась, как
бы тебе не прилепили жучка и не записали твою беседу. Что за жизнь?
Сташко присел рядом со мной на лавочку напротив клеток с крупными
кошками. Обожаю Московский зоопарк. В последнее время он начал приобретать
достойный вид. Клетки расширялись, стучали отбойные молотки. Появился
коричневый жираф. Красота. В зоопарке можно поговорить спокойно.
- Помнишь Каратиста? - спросил Сташко. - Который на твою шарашкину
контору наезжал.
- Шарашкина контора, скажешь тоже. У меня фирма с широкими международными
связями, - возразил я. - А Каратиста помню.
Еще бы мне его не помнить.
- Вчера приехал из командировки, и что выясняется. И у нас, и в убойном
муровском отделе, и в прокуратуре побывали парни из ЧК с каким-то безумно
суровым допуском и прибрали все материалы по Каратисту.
- Зачем ФСБ какой-то недоносок Каратист?
- Понятия не имею.
- А как само дело? Продвигается?
- Продвигается. Прямиком в темный лес. Ты же знаешь, мы при раскрытии по
мафиозным разборкам не перенапрягаемся. Охота пыхтеть. Чем больше они друг
друга завалят, тем воздух чище будет.
- Верно. Меньше народу - больше кислороду.
- Глобуса убили. Сильвестра убили. Калину убили. Да целый морг одними
"авторитетами" укомплектовать можно. И Бог с ними. Иногда, правда, удается
раскрыть разборочные убийства. Но интереса нет.
Да уж, нет интереса. Убийство Каратиста, даже если бы захотели, вы черта
лысого раскрыли бы. Знаешь ты, Ваня, кто убрал Каратиста. Но только нет
силы, которая заставит тебя заикнуться об этом. Потому что ты мой человек.
Ты знаешь, что такое "трест". И я могу на тебя надеяться. А ты на меня.
- Кстати, в материалах дела среди недоброжелателей Каратиста есть одна до
боли знакомая фамилия. Догадываешься, чья?
- Папы римского... Конечно, моя.
- Ты в списках тех, на кого он наезжал и кто мог явиться заказчиком
убийства.
- Не на первом же я там месте.
- Ох, далеко не на первом. Он немало детишек сиротами оставил. Было кому
с ним посчитаться. Но если ЧК взялась за это дело, не удивляйся, коли они
тебя проверять начнут.
- Да пускай проверяют. Проверялыцики.
- Ну как, не зря я твое время занял?
- Поглядим.
Не зря, друг мой Сташко. Конечно, не зря. У тебя же нюх на опасные
ситуации.
- Ну, тогда пока.
- Всего тебе доброго, Иван...
Зачем нужен ФСБ Каратист? Может быть масса причин. Госбезопасность живет
сейчас по принципу - что бы ни делать, лишь бы ничего не делать. Лезут в
борьбу с мафией, расхищением цветных металлов, наркобизнесом, подзабыв, что
существуют западные разведки, для которых мы как были врагами, так и
остаемся. После того как в девяносто первом году высочайшим повелением были
отпущены из тюрьмы все шпионы и изменники Родины, госбезопасность так и не
может разобраться, кто же сегодня враг народа, а кто добрый американский
дядюшка. Вот и стараются гэ-бэшники показать класс в борьбе с мафией. Может,
группа Каратиста была у них в разработке. Или в процессе разборки вместе с
мафиозным боссом погиб их агент - тоже бывает. Возможно, сам Каратист был их
агентом. Из "авторитетов" сейчас мало кто не постукивает. Много
предположений можно строить, зачем ФСБ понадобились мощи Каратиста. Одно из
них: кого-то, кто знал чересчур много, интересовала группа "Тень".
По "зеленой линии" я вышел на "Эверест". Я кратко очертил Острогину
ситуацию, потребовав учинить по его каналам проверку. Восторга он не
выразил.
- Зачем тебе это нужно? Что ты надеешься найти?
- Пока не знаю.
- Ты что, стосковался по работе? Только и слышу от тебя - проверь,
установи. По твоим указаниям уже почти весь оперативный аппарат занят... И
вообще, - усмехнулся он, - кто на кого работает - ты на меня или я на тебя?
- Вопрос сложный. Можно сказать, диалектический.
- Диалектик... Проверим...
После той перестрелки, когда мы переполошили всю Москву, дело топталось
на месте. Все фигуранты мертвы или исчезли. Аналитики Севастьянова днюют и
ночуют за компьютерами, но пока не могут найти ни одного нового носителя.
Что делать? Где зацепки?
Зацепки есть. Можно попытаться пройтись по "без вести пропавшим", которые
работали на Тролля. Выяснить, при каких обстоятельствах они исчезли. Как
жили после возвращения в большой мир. Какие-то контакты с Троллем или его
представителями у них должны быть. Собрать всю информацию. Может,
обнаружатся общие интересные закономерности...
Можно зайти с другого бока. Откуда-то же взялась технология точечного
воздействия. Нужно как-нибудь растрясти армию и госбезопасность. Не могли
они нам выдать всю информацию... С натяжкой можно предположить, что
таинственный непризнанный гений с горя выдумал где-нибудь в чулане
уникальную технологию, поделился ею с каким-нибудь Фантомасом, у которого
имеются боевые дружины и машины "скорой помощи" с пуленепробиваемыми
стеклами. Поэтому необходим исчерпывающий список тех, кто в какой-либо форме
занимался подобной или близкой тематикой. Даже по предварительным наброскам
он получался весьма внушительным. Неплохо бы проверить и зарубежных ученых.
Острогин заручился помощью службы внешней разведки, естественно, не
расшифровывая причин нашего интереса, но скорее всего толку от этого будет
мало - за бугром возможности у наших спецслужб ограничены. Особенно в
последнее время.
Мои ребята, естественно, не могли заниматься отработкой этих версий.
Слишком велик объем работы. Да и не наша это задача. Если будем всем этим
заниматься, расшифруемся в момент. Это работа для оперативников
информационно-разведывательного сектора, для подчиненных красавчика
Лукницкого. Наверное, большинство из них работало сейчас по нашему проекту.
Я не уверен, что в "тресте" нет других, тоже весьма важных проектов. Вот шеф
и злится. Он понимает: заниматься проверкой ученых и их разработок можно
долго. И безрезультатно. Нужен новый носитель. Новый "подселенец". Или
какой-нибуль нестандартный ход...
"Лобачевский" оторвался наконец от компьютера и удивленно посмотрел на
пустой пакет из-под воздушной кукурузы. Это был последний пакет.
- Кончилась, - с детским удивлением произнес мой главный эксперт Веня
Груздев.
- На тебя не напасешься, - сказал я. - Ты столько слопал этой кукурузы -
стадо коров откормить можно.
- Твоя правда. Люблю я эту штуковину. Как семечки щелкаешь. Вкуса
никакого, а челюстям работа есть, - "Лобачевский" потянулся так, что
хрустнули суставы.
- Веня, я думаю, как Троллю удается всегда опережать "трест" на один ход.
Они что, прикрывают каждого "подселенца" вооруженными бригадами? Армию
держать надо.
- А мы знаем, сколько у них "подселенцев"? Может, раз два и обчелся.
Каждый из них настолько ценен, что его сторожат день и ночь. Возможно, у них
есть какая-то система, как просчитывать наши ходы.
- Какая система?
- То, что с "И. радиацией" они знакомы лучше, чем мы, объяснять не надо.
Мы шаг за шагом пытаемся идти вслед за ними, вскрываем один за другим
носители вирусов. Они же спокойно могут просчитать, в какой
последовательности мы будем их находить. Попросту они знают, кто следующий
из их агентов попадет в наше поле зрения.
- Ага. И его берут под контроль. Не под жесткий, чтобы не расшифроваться.
Несколько контрольных пунктов, как тот, на который мы налетели. Если агента
будут задерживать, то вернее всего это произойдет именно в точке контроля,
поскольку она будет специально создана для удобства такой операции. Когда к
"подселенцу" подкатывает пара интеллигентных молодых людей и его просят
пройти куда следует, тут же появляются добры молодцы, увешанные оружием, и
открывают пальбу. Если же агент не появился в контрольной точке в
условленное время, значит, его сцапали в другом месте и надо принимать
какие-то меры... Только чего им сразу начинать стрелять? Почему не
попытаться проследить за нами и накрыть вместе с базой?
- Решили, что после налета на "трест" и уничтожения Симонова и его
подчиненных такой трюк больше не пройдет. Хорошего понемножку.
Они просчитали последовательность, в которой мы будем раскрывать носители
и "подселенцев". Может, в этом что-то есть... А может, и ничего.
- Веня, как у тебя дела с расшифровкой?
- Возможно, удастся стахановским напором обойти наших коллег из
аналитического сектора и выявить парочку носителей. Ребята Севастьянова
прошляпили один интересный ход. Если только...
- Что?
- У меня возникает ощущение, что "трест" не дает нам всю информацию. Они
что-то недоговаривают, скрывают.
- Зачем?
- А кто их поймет?.. Ничего, я их умою... Мощностей не хватает. Давно
тебе говорил - надо разориться на парочку миллионов долларов и укрепить
компьютерную базу. Работаем на старье.
- Подумаем... Сиди, работай. Будешь хорошо трудиться, пришлю тебе
кого-нибудь с кукурузой. До свиданья.
- Пока. - "Лобачевский" вновь прилип к компьютеру.
Я не мог совсем уйти на дно. Время от времени я посещаю свою родную фирму
"Техносервис-М", где вкалываю в поте лица, третирую своей требовательностью
секретаршу, гоняю сотрудников и делаю деньги.
Моя контора располагалась в чистеньком, отделанном мрамором, по-моему,
достаточно безвкусно, особняке в центре Москвы рядом с Тверской. Я поставил
машину возле старенького "жигуленка" одиннадцатой модели. На него пересел
мой зам Иосик Шварцман после того, как Каратист взорвал его "вольво". Я
погладил рулевое колесо, нацепляя на лицо маску продувного бизнесмена.
Надежа и опора рыночных отношений. Генеральный директор фирмы. Купи-продай.
Налетай - подешевело! Кому запасец стратегического сырья или немножко
оружия? Доставим в праздничной упаковке! А чего стесняться - все равно
сопрут. Мы связывались только с тем, что уже подготовлено к растаскиванию и
спасти не может никто. А так деньги еще послужат Отечеству. Кроме того, по
мере сил, на общественных началах пытаемся инвестировать важные для страны
наукоемкие производства, программы, хотя, конечно, сдержать гибель
промышленного и научного потенциала не в силах никто.
Улица перед зданием фирмы была шумная и людная. Ларечники торговали
пивом, шмотками и видеокассетами. Лоточники - книгами. Разносчики -
газетами. Бомжи - детскими слезами, таская за собой малолетних детишек,
которым "нужна операция от рака крови". Кавказцы - бананами. Мусор, грязь,
нахальные англоязычные рекламы. Дорогая моя столица. Обожаю тебя.
Поодаль остановились две машины. Третий и Четвертый. Квадрат Горыныча.
Охраняют начальника. Ценят. Не хотят потерять в расцвете лет. Бдят, как и
положено при работе в режиме "Экстра". Готовы не раздумывая завалить любого,
кто покусится на Памир, то есть на меня. Из винтореза в лоб или из автомата
в грудь со ста метров, навскидку - без проблем. И парни мои все замечают.
Косой взор, открытое окно в доме напротив, солнечный блик - вполне возможно,
от оптического прицела. Нужно не пропустить. Успеть. Надежные,
подготовленные парни у меня. Да только я и сам не лопух. Почувствую, если
кто-то решит, что я зажился на этом свете. Лучший воин не тот, кто реагирует
на обрушившуюся опасность и достойно встречает ее, а кто предчувствует
опасность и бьет первым - цитата из Фауста-Иваницкого. Это не пустой треп и
нравоучение. Фауст ничего не говорил просто так. Он учил. Я всегда
почувствую ее, костлявую, занесшую надо мной косу. И буду готов дать ей по
зубам...
Нет ее поблизости. Не ощущаю я трепетания ее черных крыльев. Можно
вылезать из моего бронированного "мерседеса".
Ох, не кидайте на меня косые и злые взоры, граждане на автобусной
остановке. Я же читаю ваши мысли. "Буржуй". "Кровосос". "Накупили
"мерседесы", житья нет". Вы не правы. Я свой в доску. Я готов вместе с вами
сорок минут ждать припозднившийся троллейбус. Но не могу я без
бронированного "мерса". Не имею возможности по часу стоять на остановке. Мне
нужно пахать и пахать, чтобы какой-то Тролль не выворачивал наизнанку ваши
мозги и не тащил вас, послушных и равнодушных, к пропасти.
- Здравствуй, Виктор, - кивнул я дюжему охраннику в камуфляжной форме,
стерегущему врата моего родного "Техносервиса-М".
- Добрый день, Станислав Викторович.
Он распахнул передо мной дверь. Молодец. Знаешь свое дело, понимаешь, за
что деньги платят. Кормильцу надо улыбаться. Авось зарплату прибавит.
Я шагнул вперед и застыл на месте, будто наткнувшись на стену. Быстро
обернулся и окинул взглядом улицу.
Нет, это не поступь костлявой. Что-то иное.
Мне показалось, глаз мой вырвал кого-то из толпы. На долю секунды. Даже
не понял, что именно он уловил. Но мне стало холодно. Мир будто покрылся
льдом, который не могло растопить не по сезону ласковое октябрьское солнце.
Потом пришла четкая мысль. Я засветился. Меня расшифровали...
В лагере одного из бандформирований, располагавшихся на территории
Пакистана, содержались два чрезвычайно ценных пленника - офицер штаба
Сороковой армии и подполковник из первого главка КГБ.
В апреле восемьдесят шестого несколько наших пленных перебили охрану и
захватили тюрьму ИОА, располагавшуюся в районе Бадаберга недалеко от
Пешавара. Они покрошили в капусту кучу душманов и пакистанских солдат. На
них были брошены танки и вертолеты. Ребята держались до последнего, не идя
ни на какие переговоры. От шального снаряда рванул склад оружия, и только
тогда тюрьма была взята. После этого полевые командиры моджахедов
постановили - больше русских в плен не брать, уничтожать на месте. Но для
двух старших офицеров было сделано исключение. Они не были растерзаны на
месте, а удостоились плена на базе ИОА.
Душманы гордились своими "гостями". Их захват поднимал воинственный дух
воинов ислама, кроме того, высокопоставленными шурави сильно интересовались
неверные из-за океана. Это давало возможность лидерам Альянса-7,
объединявшего семь непримиримых исламских афганских движений, поторговаться
с американцами и выклянчить у них побольше оружия, снаряжения,
продовольствия. Руководством КГБ и Минобороны просчитывались разные варианты
по вызволению офицеров, но отпугивала сложность задачи. Действовать надо
было в самой глубине территории противника ограниченным числом людей -
проводить масштабную акцию на земле Пакистана, с которым мы не находились в
состоянии войны, естественно, никто бы не стал.
Фауст был против акции. По его мнению, у группы "Тень" были несколько
иные задачи. Отвернуть кому-нибудь голову, устроить варфоломеевскую ночь -
для этого есть группы "Вымпел" и "Альфа", пожалуй, лучшие спецподразделения
в мире. Есть спецназ ПРУ. Да много чего еще есть. Но "Тень" умела делать то,
что не умел никто. Во всяком случае, Фауст утверждал именно это. Коль решили
послать их, пускай покажут, супермены, на что годны. Зря, что ли, поили и
кормили?
И мы показали. Поработали двенадцать человек за целый десантный батальон.
И сумели уйти, оставляя за собой пожарища, гору трупов, разнесенную
крепость, уводя двоих освобожденных пленных. Их пришлось тащить на себе.
Душманы не особенно соблюдали конвенции об обращении с пленными. "Неверная
свинья" - и весь разговор. Но с ними поработали еще и янки. Накачали
психотропами, прогнали через круги ада. Так что мы тащили на своих спинах
двух истощенных, больных людей. Впрочем, янки тоже свое получили. Несмотря
на то, что один из них успел крикнуть, мол, они мирная гуманитарная миссия,
похоронили их троих в Штатах со всеми воинскими почестями.
Восемьдесят восьмой год. Первая боевая операция группы "Тень". Мы
потеряли двух наших товарищей. За все последующие годы потерь не было. Хотя
на недостаток работы мы не жаловались, скучать не приходилось. Еще одна
командировка в Афган. Потом Африка. Постепенно добрались и до цивилизованных
стран - до Штатов, Италии, Германии. Сбоев в работе не было. Кого нужно
ликвидировать, что взорвать - это был не наш профиль, хотя и от таких дел не
отказывались. Мы вели более тонкие, красивые игры. Пока наша фирма боролась,
отвоевывая тактические высотки, Москва проводила стратегическое отступление
по всему фронту. И тут ничего не могли поделать ни какая-то группа "Тень",
ни ПГУ, ни все КГБ, МО и прочие структуры. "Холодную войну" мы проиграли.
Продулись в пух и прах, как лопухи, севшие играть в карты с
высокопоставленными шулерами. В результате лишились своей страны.
Сперва мы работали под крышей разведуправления, потом замкнулись на
председателя КГБ. Затем, когда была создана организация с безобидным
названием "Центр экстремальных проблем", нас передали туда. В разговорной
речи сотрудники милиции и прокуратуры называют свои органы "конторами".
Гэбэшники чаще именовали свое заведение уважительно - "фирмой". Мы же
называли Центр "трестом". Центр курировал председатель КГБ. После ГКЧП мы
пустились в свободное плавание. Слава те Господи, никто не пытался впутать
"трест" и "Тень" в политические игры девяносто первого и девяносто третьего.
Все благодаря Острогину. Он обладал потрясающей способностью быть
незаметным, уходить в сторону при малейшей опасности, уводить от удара своих
людей и организацию и, вместе с тем, когда надо, доказывать свою огромную
нужность для государства, прибирать бюджетные ассигнования и полномочия.
К середине девяносто первого мы все чаще стали переключаться с внешних
дел на внутренние. Для этого были созданы все условия. Аналитики КГБ
просчитали, куда может занести страну, учли практически все возможные
варианты развития событий. Остановить падение в бездну было уже практически
невозможно. Значит, надо приспосабливаться к новым условиям и спасать хоть
что-то... Сотрудники моей группы легализировались в бизнесе. Фактически
группа "Тень" стала финансово-промышленной корпорацией, притом весьма
солидной, включающей несколько десятков фирм, два банка, обладающей ощутимой
финансовой мощью. Собственно, государству это обошлось не так дорого -
небольшой первоначальный капитал. Дальше все построено нашими руками.
Обладая средствами, заколотить в таком бардаке пару миллиардов долларов
нетрудно.
О нас не знал практически никто. Мы замыкались непосредственно на
"Эверест". При желании я мог бы уйти в свободное плавание и создать, к
примеру, мафиозную империю, поджать под себя все кланы. И никто бы мне не
помешал. Но Фауст и те, кто ему верил, знали, что такого просто не может
быть. Скорее небеса обрушатся на землю. Группа "Тень" всегда останется
подразделением, работающим только ради интересов дела и во благо Отечеству.
Это святое.
"Тень" могла воевать и против государства. Такой вариант тоже
просчитывался нашими отцами-основателями. В случае прихода к власти в России
марионеточных структур, послушно поддерживающих страны противника и ведущих
Россию к "мягкой оккупации", обрубаются все связи с госструктурами, и "Тень"
превращается в группу сопротивления. Существовали досконально просчитанные
планы, как отбросить противника. Главный их недостаток - кровь. Много крови.
Пару раз у меня возникало желание задействовать вариант "Перевертыш". Я уже
готов был отдать приказ и сжечь все мосты. Помешал "Лобачевский" со своими
компьютерами и диаграммами. По его расчетам получалось, что хотя развитие
событий в России крайне неблагоприятно, но до точки падения, когда вводится
вариант "Перевертыш", еще далеко. После прозападнического либерального
переворота девяносто первого года все шло к гораздо худшему. Но сработали
все-таки какие-то защитные механизмы. "Тень" - вряд ли единственная
структура, внедренная моим бывшим руководством в экономику и политику.
Поэтому была еще надежда на лучшее.
Три года мы бездействовали. Провели последнюю внешнюю операцию - и все.
По-моему, и "трест" был никому не нужен. Несколько человек на вершинах
власти хотя и знали о его существовании, однако назначение этой организации
Понимали плохо. Но трогать не трогали. Какой дурак будет задевать "Эверест"
с его залежами компрматериалов и с замороженными, ждущими своего часа
силовыми подразделениями, вроде нашей группы, которые, не задумываясь,
готовы расхлопать кого угодно?
В эти годы Острогин посвятил свое рабочее время, а также время своих
сотрудников "академической деятельности" - сбору информации о самых болевых
точках общества. Не знаю, предпринимал ли он попытки воздействия на процессы
в стране - мы, во всяком случае, ни к чему подобному не привлекались.
Излечить общество при помощи совсем малочисленной, хотя и достаточно мощной
спецслужбы, каковой является "трест", вряд ли возможно. У нас больное
общество. Больные государственные структуры. Больные души. На наших глазах
расползается зло. Где причины? Где источник зла? Какие факторы влияют?
Возможно, на такой фактор Острогин и наткнулся - "Зеркало Тролля". И тут же
получил по зубам.
Провалить проект "Зеркало Тролля" (так с моей подачи назвал его Острогин)
нельзя ни в коем случае. Кто-то пытается выпустить чудовищ, скрывающихся в
сознании людей, а может, они давно уже выпущены. Возможно, мы столкнулись с
катастрофой не меньшей, чем Чернобыль. Проникающая "И.радиация" - чем она
лучше гамма-излучения? Не знаем... И мы ничего не знаем. И должны узнать,
чего бы это ни стоило.
Как жалко, что нет рядом Фауста. Никто лучше не ориентировался в дебрях
человеческой личности, в сокрытых даже от пристального взгляда тайнах
человеческой души. Таких профессионалов в области раскрытия дремлющих
свойств человека, наверное, еще не было. Он обладал каким-то знанием. И ни
разу не намекнул, откуда оно, в чем его суть. Он умел хранить секреты.
Эх, Фауст, как мне тебя сейчас не хватает! Для начала я бы задал тебе
несколько вопросов. Притом вопросов для тебя очень неприятных...
Адресованный лично генеральному директору фирмы "Техносервис-М" пакет
департамента налоговой полиции Москвы доставил молодой, собранный и очень
деловой курьер, гордый принадлежностью к столь серьезной организации. Моя
секретарша расписалась в получении пакета, придирчиво рассмотрела штампы и
реквизиты и положила вместе с другой корреспонденцией на стол шефа. Если в
фирме правят бал не бардак и безответственность, а четкость и порядок, такие
суровые послания не распечатывают все кому не лень и не читают вслух за
чашкой чая. Сказано - шефу, шефу и отдадут. В моей фирме порядок военный.
Едва пакет был надорван адресатом, прогремел оглушительный взрыв. На двух
этажах брызнули стекла. Обставленный по последнему слову дизайнерского
искусства кабинет вмиг стал похож на квартиру в Грозном, где держали оборону
дудаевские бандюги. От мягкой зеленой кожи остались лохмотья. Плавно
изогнутые хромированные металлические конструкции были перекручены взрывной
волной. Дверь вынесло вместе с коробом. И на стенах, обломках - кровь. На
полу - изуродованный кусок мяса и костей, бывший некогда генеральным
директором фирмы "Техносервис-М".
Точнее, в офисе лежал труп не генерального директора, а исполняющего его
обязанности Иосифа Шварцмана. Сам же генеральный, взвалив свои служебные
обязанности на заместителя, испарился. Провалился сквозь землю. На работе
нет. Дома тоже. Даже кошка не мяукает за дверью.
Эх, бедолага Иосик, на сей раз твой шеф связался не с какой-то дешевкой
вроде Каратиста. Этот противник не угрожал. Не взрывал "вольво", давя на
нервы. Он жалил молниеносно, жестоко и смертельно, как королевская кобра. И
направленная в меня ядовитая стрела попала в тебя, дружище. Ты был хитрый,
себе на уме, где-то жуликоватый, где-то честный и порядочный, прекрасный
собеседник, трепач, балагур. Ты боялся насилия, появление рэкетиров вгоняло
тебя в глухую тоску, и ты глотал пачками успокоительное. Ты боялся поздно
возвращаться домой, будучи наслышан о творящемся в Москве преступном
кошмаре. Ты был толст, неуклюж, любил читать Агату Кристи. И попал в Центр
такой игры, где выживают сильнейшие, остальные обречены на смерть. Я виноват
перед тобой. Но я ничего не Мог поделать. Откуда было тебе знать, что твой
шеф - руководитель оперативного спецподразделения "треста", что он обладает
способностью втягивать в смертельный круговорот находящихся близ него людей.
Сюрприз, разнесший мой офис, не принадлежал к категории самодельных
взрывных устройств. Не было таких штучек и на военных складах. Такие
пакетики с начинкой разрабатываются и создаются в засекреченных лабораториях
спецслужб. Какой из них? Поди узнай.
Убийцы недооценили меня. Я не имею привычки открывать такие посылки без
соответствующей проверки. Не думаю, что изобретено что-то такое, чего не
зафиксирует детектор "МАГМА-7". Теперь противник раскрылся окончательно. Я
знал, что меня вычислили и за мной ведется охота. Поэтому перешел сам и
перевел ребят на вторую линию прикрытия. Для меня переход на вторую линию -
вопрос жизни и смерти. Для моих ребят - предосторожность. Но лучше
перестраховаться, чем встретить новый день на кладбище. Меняются адреса,
документы, транспорт, даже сама внешность. Консервируются, за редким
исключением, связи...
База-два. Я, "Лобачевский" и Горыныч сидим в компьютерном центре. У меня
настроение дрянное, и я не пытаюсь это скрыть. "Лобачевский" уже одурел от
многосуточного общения с компьютером. Ему принесли еще несколько пакетов
воздушной кукурузы и грейпфрутовый сок, теперь наш эксперт наслаждается
жизнью, развалившись на диване и предаваясь чревоугодию.
- Как тебя вычислили? - лениво осведомился "Лобачевский".
- Запрос из ФСБ о Каратисте. Кто-то узнал, что его ликвидация - дело
наших рук.
- Как узнали? - насторожился Горыныч.
- Предположим, Тролль, имея доступ к информации МВД, узнал по характеру
той мясорубки почерк нашего подразделения, - предположил я.
- Для этого нужно знать почерк, - возразил "Лобачевский".
- Может, он знал, - сказал я. - Мы же не работали в безвоздушном
пространстве. Может, у Тролля хобби - анализ секретных акций по всему миру.
Он научился различать наш почерк. Для этого нужно обладать
суперквалификацией, но откуда мы знаем, что у него ее нет.
- М-да, - "Лобачевский" побарабанил пальцами по панели компьютера. -
Фантомас разбушевался.
- Интересно, почему мне послали подарок с начинкой, а не организовали
что-то надежнее? - сказал я.
- Все надежно, - "Лобачевский" отхлебнул глоток сока. - Письмо попадает к
адресату с нарочным. Там написано - гендиректору лично. Они рассчитывали,
что ты не будешь каждое послание просматривать в рентгеновских лучах, или
прогонять через "МАГМУ-7", или открывать в бронированной камере при помощи
манипуляторов.
- Ошиблись.
- Кто не без греха. Вероятность успеха велика. А начать тебя выслеживать,
обкладывать по всем правилам - засветишься и пикнуть не успеешь, как сам
получишь девять граммов в живот, - произнес, зевнув, Горыныч, взял пакет с
воздушной кукурузой, понюхал и брезгливо отодвинул.
- И все-таки непонятно, как они тебя вычислили, - задумчиво протянул
"Лобачевский". - Ну, поняли, что Каратиста убрала группа "Тень". Ну, обошли
всех, кто подозревается в причастности к налету на сходняк Каратиста. А что
дальше? Как узнать, что это ты?
- Значит, имели какую-то наводку, как меня распознать.
- Никто, кроме "Эвереста", не имеет, а они имели?
- А они имели.
- Зачем вообще было организовывать покушение? - осведомился Горыныч. -
Они что, намерены перебить всех, кто будет заниматься Троллем?
- Они намерены перебить группу "Тень", - отрезал я.
Ситуация виделась мне все более неприглядной. Что-то творилось близко,
прямо под боком, чего мы не могли понять.
Заработала "зеленая линия". "Эверест" вышел на связь.
- Новости? - спросил я.
- Новости.
Я знал Острогина достаточно долго, чтобы не обмануться равнодушно-бодрым
голосом. Он был чем-то обеспокоен. Появилось в нем и нечто новое. Он был
напуган... Я считал, его уже давно ничто не может напугать. Все отмеренное
на жизнь человека он видел и пережил в стократном размере, побывал в таком
аду, который нам и не снился. Но, оказывается, это не так.
- Мы проследили, кто из ФСК затребовал материалы на Каратиста.
- И кто?
- Оперативники управления контрразведывательных операций выполняли
поручение. Кодированный запрос. Высшая степень. Обязателен для исполнения.
- Чей код?
- Ты будешь смеяться... Код наш.
- Занятно, - хмыкнул я. - И кого из моих коллег заинтересовал Каратист?
Спросил я для порядка. Не рассчитывал на положительный ответ.
- Не удалось выяснить.
- Подозреваемые?
- Я попытался просчитать, кто обладал информацией о носителях и вместе с
тем имел доступ к нашим кодам... Два человека.
- Кто? - воскликнул я.
- Господа вне всяких подозрений. Начальник
исследовательско-аналитического сектора Севастьянов и начальник
разведывательно-оперативного сектора Лукницкий. Выбирай.
- Еще занятнее.
- Не все новости плохие. Токмачевский заканчивает математическое описание
проблемы. Мы наконец разберемся с этими вирусами. Поймем, какую информацию
они кодируют и зачем.
- Когда заканчивает? - холодея, спросил я.
- Сегодня. Компьютерный центр работает на пределе.
- Исследовательский сектор под угрозой!
- Думаешь?.. База защищена от внешнего воздействия.
- А от внутреннего?! Где Лукницкий и Токмачевский?
- В компьютерном центре. Думаешь... Срочно высылаю группу.
- Через сколько она будет там?
- Через сорок минут.
- Мы будем примерно тогда же. И перестреляем друг друга. Оставляйте своих
парней на месте. Мы решим проблему...
Экстренная связь.
- "Шторм", - передал я. - Вероятность активного воздействия на
базу-дельта пятого сектора. Выдвигаются первый и третий квадраты. Второй -
дальний контроль.
Оружие, снаряжение - тяжелый вариант. Бронежилеты, автоматы, "сферы",
бронещитки, ручные противотанковые гранатометы "Шмель", еще куча всяких
взрывоопасных, стреляющих, пуленепробиваемых штучек - все давно упаковано на
всякий срочный случай в бронированном микроавтобусе. По коням. Может, в этот
момент противник гуляет по компьютерному центру исследовательского сектора
"треста". Такое я не мог представить раньше даже в страшном сне. Сегодня я
уже могу представить и не такое. То ли еще будет.
Фургон вырвался из подземного гаража.
Подвывает сирена. Мигает красная мигалка. Номера на фургоне милицейские.
Только машина не милицейская. Не РУОП, не уголовный розыск. Странная
организация. "Трест". Но знать об этом никому не положено. Расступись,
жигулевско-москвичевская и иномарочная братва. Не до вас. Снесем походя. Мы
не можем плестись и застревать в пробках. Мы ломимся напролом. Бух - кому-то
придется рихтовать крыло. Блымс - кто-то будет покупать задний подфарник.
Извините, граждане. Не вовремя вы попались под ноги. Война есть война...
На экране компьютера высвечивалась карта местности. Район ближнего
Подмосковья, не так далеко от базы-два. Красная амеба на карте - территория
базы-дельта пятого сектора. Синие точки, стягивающиеся вокруг "амебы", -
машины квадрата Горыныча и Шамана. Квадрат Инока пусть отдохнет. Всех людей
не рекомендуется бросать на одну боевую операцию. Нужно учитывать хоть и
маловероятный, но все-таки возможный вариант уничтожения бригады,
осуществляющей акцию. Хотя бы часть группы "Тень" должна остаться в строю.
Фургон выбрался на ухабистую, потрескавшуюся дорогу, Прорубленную через
лесной массив. До базы остались считанные километры...
- Вправо! - крикнул я.
Горыныч, сидевший за рулем, дело свое знал. Он уже выкручивал руль, и
тяжелая машина неумолимо скользила вправо. Скрежет, рев мотора, скрип и
частая трель. Правые колеса фургона оторвались от мокрого после недавнего
дождя асфальта. Град забарабанил по машине. Знакомый град. Пули пробивали
броню машины... Шпарили, похоже, из пулемета ПКМ. Для него и броня БТР - не
преграда. Стекла и металл нашего фургона автомат Калашникова держат. Пули из
ПКМ без труда сделают из него решето...
Звон, скрежет. Сгруппироваться, перекатиться через плечо, самортизировать
падение... Машина замерла на боку в кювете. Живы. И я, и Горыныч. Теперь за
работу. Под рукой цилиндр. То, что нужно. Ручной противотанковый гранатомет
"Шмель".
"Скорую" я увидел, когда мы вылетели за поворот. Я сразу понял - они! И
Горыныч тоже. Единственная возможность уйти от смертельных плевков
строчащего пулемета - бросить фургон в кювет.
Я вывалился из покореженной, пробитой пулями машины и уткнулся щекой в
желтую мокрую траву. Промедли Горыныч - и очередь резанула бы по лобовым
стеклам, перемалывая нас. Снова заговорил пулемет: решили нас додавить.
"Скорая" затормозила... На стрекот пулемета наложился и автоматный грохот...
Стрелять они умели.
Вынырнуть из укрытия, сделать один-единственный выстрел. И не нарваться
на пулю. Чувствовать опасность каждой частичкой своего тела. Чувствовать
линии смерти. Выбрать сектор броска. Выбрать момент. Раз. Рано - нарвешься
на пулю. Два - рано... Три. Пошли...
Ухнул взрыв. Пулемет замолчал - мой выстрел из "Шмеля" достиг цели.
Автоматный выстрел - Горыныч снял выпрыгнувшего из "скорой" бойца.
Сделано...
- В машине мог остаться живой! - крикнул Горыныч.
После "Шмеля"? Посмотрим. Может, действительно сидит вражина, оглушенный,
но живой. Ждет, когда появимся, чтобы снести из автомата. Черта лысого
дождется.
- Угостим "смирновкой"! - предложил я.
Горыныч нырнул в фургон и выудил пневматическую винтовку. Хлоп - выстрел
пневматички после грохота огнестрельного оружия был почти неслышным.
Я взял микрофон рации.
- Третий. Ответь "Памиру".
- На связи.
- Огневой контакт с противником. Противник уничтожен. Наша машина
повреждена. Подбери нас.
Отложив микрофон и взяв автомат, я кивнул Горынычу:
- Пошли, он уже хороший.
Газ успел выветриться. Он за двадцать секунд приводит человека в
состояние глубокого опьянения и отключает. Долго газ не держится, так что
сейчас можно без риска лезть в "скорую".
Горыныч мягко, как кошка, скользил к машине. Я был на страховке.
Опасности я не ощущал, но мало ли... Вскоре Горыныч вытаскивал из
покореженного салона "языка" - крепко сколоченного парня с восточным лицом.
Через пять минут около нас затормозила "волга", где находились Третий и
Четвертый.
- Третий - с нами. Четвертый - сторожит машину и "языка", - приказал я. -
Мы - на базу-дельта...
База-дельта горела. Система безопасности была отключена изнутри. Наших
коллег взяли тепленькими. Боеприпасов и гранат налетчики не жалели. Восемь
человек охраны и девять персонала были мертвы. В Токмачевского разрядили,
наверное, целый автоматный магазин. Будто опасались, как бы он не очухался и
не поднялся со смертного одра. Они боялись его...
Ни одного трупа нападающих. Противник имел привычку забирать своих.
Начальника разведывательного сектора Лукницкого мы не нашли. Хотя во
время нападения он был на базе. Шеф исследовательского сектора Севастьянов
лежал рядом с Токмачевским. В него всадили пуль не меньше.
- Кто-то из них двоих сдал базу, - сказал Горыныч уже в машине.
Делать нам на базе было нечего. Разбираться и выносить трупы будут
другие. Мы пытались сделать свое дело и не успели...
Быков Анатолий Михайлович, старший оперуполномоченный двенадцатого отдела
РУОПа Центрального экономического региона. Судя по удостоверению, мы пленили
именно этого человека. Двенадцатый - это спецотдел быстрого реагирования,
подразделение для задержания или уничтожения преступников и
бандформирований. Подмосковный СОБР - отлично подготовленная, побывавшая во
всех горячих точках, отметившаяся и при штурме Грозного, и в Буденновске
команда. При желании они вполне могли разнести базу-дельта. Только зачем?
"Лобачевский" провел экспресс-исследование документов Прогнал результаты
по нашим банкам данных и выдал заключение.
- Удостоверение поддельное. Все реквизиты, внешний вид - идеальны.
Изготовлено очень хорошо. Обмануть можно кого угодно. Подделку способна
установить только экспертиза.
В списках двенадцатого отдела ни Быкова, ни двоих его погибших товарищей
по оружию, у которых были примерно такие же удостоверения, не числилось.
Самозванцы? Скорее всего. Под прикрытием милицейских документов работали
представители различных спецслужб, а нередко и их клиенты...
- Кто же этот "Быков"? - спросил Горыныч.
- Попытаемся узнать у него, - сказал я.
- Узнаем, - авторитетно заявил Шаман.
"Быков" чудом не пострадал от "Шмеля" и уже вполне очухался от
"смирновки". Теперь он сидел в подвальном помещении, обставленном легкой
пластмассовой мебелью без острых углов, о которые можно причинить себе
телесные повреждения. Мы наблюдали за ним на мониторе уже полчаса, стараясь
понять по движениям, поведению, что собой представляет этот человек. Лет
тридцати, худощавый, под два метра ростом, коротко стриженный, с удлиненным,
немного восточным лицом. Движения плавные, мягкие, чувствовалось, что они
могут быть стремительными и опасными. Так движутся уверенные в себе,
тренированные люди. Очнувшись, он минут пятнадцать лежал, не показывая, что
уже пришел в себя. Потом осмотрел помещение. Внимательно, каждый угол.
Осмотрел мебель, прикидывая, может ли она в случае чего пригодиться как
оружие. Не может - проверено уже, зря стараешься... Затем попытался выявить
следящие системы. Не выявил. Потом откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза
и начал ждать дальнейших событий.
"Комната смеха", как мы называли помещение, была наполнена самой
различной, прекрасно замаскированной аппаратурой. В том числе и
дистанционно-диагностической, фиксирующей инфракрасное и э.м. излучения,
различные медицинские параметры объекта исследования. "Быков" держится
неплохо. Точнее сказать, на удивление хорошо. Пульс учащенный, но не
слишком, эмоциональное состояние спокойное, инфракрасная картинка - весь
светится голубым светом. Значит, возбуждение практически на нуле... Так не
может держаться обычный человек, пусть даже прошедший хорошую
психологическую подготовку. "Быков" ешс преподнесет нам сюрприз. Что-то с
ним определенно не то. Откуда он взялся?.. Во мне вновь всколыхнулись былые
подозрения и самые мрачные предчувствия. Только не это...
- Пошли, переговорим с "языком", - предложил я и поднялся с кресла.
Пленник никак не отреагировал на наше появление. Окинул равнодушным
взглядом, будто мы вообще не интересовали его. Где же ты набрался столько
невозмутимости, "Быков"? Неужели тебе не страшно? На что ты надеешься? Где
твой страх или хотя бы любопытство? Может, кто-то отключил, загнал поглубже
твои чувства? Кто?..
Я пододвинул пластмассовый стул поближе к дивану. Шаман уселся на краешке
стола. Горыныч прислонился к стене, засунув руки в карманы куртки.
- Кто вы? - спросил я. - Представьтесь, пожалуйста.
- Майор Быков, региональное управление по организованной преступности, -
с готовностью ответил пленник. - Кто вы? И где я нахожусь?
- Вы находитесь в Федеральной службе безопасности. Вы совершили нападение
на оперативную группу управления "Т".
- Это вы открыли огонь по спецмашине РУОПа.
"Быков" не надеялся, конечно, оправдаться и в чем-то нас убедить. Он
прекрасно понимал, что происходит пристрелка. Предварительное прощупывание.
И этот разговор ровным счетом ничего не значил. Главное начнется позднее.
Все впереди, дружище. Посмотрим, на сколько тебя хватит.
- К сожалению, вы лжете, - вздохнул я. - Было бы смешно тратить время на
опровержения, но я потрачу. Во первых, в двенадцатом отделе нет майора
Быкова.
- Я работал под легендированным прикрытием.
- Чепуха. Собровцы не работают под легендами. Это боевое подразделение.
Кроме того, удостоверение поддельное. Сделано хорошо, но эксперта не
обманет. Придумайте сказку убедительнее... Так кто вы?
- Я - майор Быков из РУОПа.
- И о вашем задержании мы обязаны уведомить ваше руководство, так? Они не
знают майора Быкова.
"Быков" пожал плечами.
- Разговора с вами, уважаемый, не получается. Вы плохо поняли, куда
попали. Мы вас вывернем наизнанку, Ваша завидная стойкость окажется
напрасной.
- Хорошо, - "Быков" провел ладонью по лицу. - Я - Парамонов Виктор,
кличка Руль. Работаю на Хачидзе.
- Зачем ему разносить государственный объект?
- Какой объект? Мы ничего не разносили.
- Хорошо, тогда скажите вот что...
Полчаса вопросов, сравнение ответов с данными из нашего информационного
банка - стало ясно, что ни к какому Хачидзе, авторитетнейшему вору в законе,
держащему пол-Москвы, "Быков" отношения не имеет. Впрочем, это было ясно с
самого начала. В такие игры группировки не играют и такие боевые действия не
ведут. Тут некто покруче и поумнее.
- Опять лжете.
- Как я вас могу убедить? - развел руками пленник. - Я не лгу. Это
правда.
- Ладно, - я кивнул Шаману.
Он положил на стол серебряный металлический чемоданчик и открыл его.
Потом начал расставлять его содержимое.
"Быков" прищурился, расслабленно откинулся на спинку дивана, не сводя
глаз с ампул и инъектора... И молнией рванулся вперед.
Двигался он быстро. Слишком быстро даже для тренированного человека. Он
намеревался выключить всех троих, с боем прорываться из бункера - а дальше
будь что будет.
Волнообразным движением я ушел от мощнейшего удара ногой в грудь, от
рубящего движения ребром ладони в горло и сблизился с "Быковым" почти
вплотную. Удар тремя сведенными в щепотку пальцами в точку "успокоения"...
Отдохни, браток, минут пять.
- Прыткий, - усмехнулся Горыныч, все еще стоявший у стены и так не
удосужившийся вытащить руки из карманов. Даже не пошевелился, только с
интересом наблюдал за представлением. Как и Шаман.
Мы усадили бесчувственное тело на диван. Шаман помассировал акупунктурную
точку на шее и на ладони. "Быков" застонал, пошевелился. Попытался разлепить
веки. Вскрикнул, когда заряд инъекционного пистолета впился в плечо.
Сыворотка правды последнего поколения - "отмычка"...
Пленник приоткрыл глаза.
- Назовите свое имя, фамилию, - предложил Шаман, буравя пленника тяжелым
взглядом, которому позавидовал бы Вольф Мессинг.
- Быков... Анатолий Михайлович... Майор милиции... Ну а что, не Быков,
да? Быков... А насчет домишки того - мы расколотили... А чего не
расколотить?.. Приказ. Убили кой-кого. Там компьютеры... Очкарики...
Компьютеры рванули. Ученых червей перебили... Особенно насчет одного чудика
постарались. Я в него весь магазин высадил. Чтоб больше не встал... А чего?
Сказали - сделал... Я майор Быков. Из РУОПа... Да, майор Быков... В
документе написано...
Он все говорил и говорил. "Отмычка" вызывает неудержимый поток слов.
Человек хочет высказаться. Излить душу. Рассказать все, что его гложет.
Угодить. Колются обычно очень быстро. Даже не колются. Просто преподносят на
блюдечке всю информацию - из-за желания поддержать приятную беседу. Почему
не постараться для хороших людей?.. Пленник держался долго. Говорил то, что
мы и так знаем. Может, немного больше. Сдерживаться перед "отмычкой" очень
тяжело. Необходима подготовка. Но "Быков" выдерживал напор. До поры до
времени. Шансов выйти победителем у него не было никаких. Шаман мог взломать
любую психологическую защиту.
Работал Шаман красиво. Шаг за шагом он прижимал к стене лже-Быкова.
Вскоре испытуемый сообщил, что он - Василий Барыкин. Уроженец Краснодарского
края, кличка Барин, работает на неизвестного преступного лидера, называют
его Управляющий не знает никого, кроме непосредственного командира и
соратников.
- Уцепимся за это имя и пройдем по нему? - задумчиво спросил я.
- Нет смысла, - отмахнулся Шаман. - Этого Барыкина нет в природе. А если
и есть, то никакого отношения не имеет к этому человеку.
- Врет под "отмычкой"?
- Он говорит правду. Но Барыкин... Но это наложенная личность.
- А какая настоящая?
- Чтобы узнать, нужно глубокое гипнотическое зондирование. Около суток,
пока он отойдет от "отмычки".
- И сейчас больше ничего не вытащить?
- Вытащим.
Вскоре "Быков-Барыкин" сдал координаты логова боевиков...
Операция "Цунами". Вооружение - двойка. Достаточно, чтобы разнести
средний бастион. Я сижу в штабном фургоне. На экране проецируется картинка,
выхваченная "линзой", находящейся у Седьмого, - он под видом местного алкаша
ошивается возле логова. Высокий бетонный забор. Тяжелые ворота. К таким
феодальным замкам в Московской области привыкли. За забором - два
двухэтажных здания. Колючая проволока, видеокамеры, ходящие туда и сюда и
оглядывающие окрестности. Где-то за пультом сидят охранники и смотрят за
окружающей обстановкой на экранах. Наверняка у них в запасе какие-то
сюрпризы. Не жалко. "Цунами", пущенное группой "Тень", им не остановить.
- Безжизненно как-то, - сказал я.
- Да, - согласился Шаман.
- Не чувствуешь - есть кто внутри? Сколько их?
- Не могу сосредоточиться. Какая-то стена, - пожал плечами Шаман.
Я тоже не мог сосредоточиться. И от этого место нравилось мне все меньше.
Любой сотрудник группы "Тень", прошедший через руки Фауста, обладал
сверхчувственным восприятием. Оно в принципе могло заменить даже разведку.
На каком-то другом информационном уровне считать данные - с чем мы имеем
дело, сколько нам противостоит народу, даже расположение комнат - все это
возможно. Но получается далеко не всегда. Слишком много факторов. Сейчас все
факторы были против нас. Почему? С этим надо разбираться особо. Потом.
Сейчас нам нужно взять логово боевиков.
- Нас может ждать теплый прием, - сказал я.
- Что же, не штурмовать?
- Штурмовать, - я потянулця к рации. - Седьмой, возвращайся. Готовность
номер один.
План акции готов. Инструктаж. Расстановка сил. Десять человек - кажется,
немного. Достаточно. Ведь это группа "Тень", а не половина армейского
взвода.
На миг мне стало не по себе. Почувствовал какую-то тяжесть. Рука
дрогнула. Но я опустил забрало "Сферы" и вдавил на рации. Два нажатия.
Штурм. Пошли. С Богом, ребята...
Все по классике. Ворота снесены взрывом. Но это отвлекающий маневр. В
двух местах обрушился бетонный забор. Пять двоек рванулись в образовавшиеся
проемы. Каждый из бойцов затылком чувствует опасность. Никто не сделает шаг
навстречу пуле - это азы мастерства. То, что спасало моих ребят не раз. То,
что является одной из основ успеха "Тени".
Треск. Пробоина в стене. Из крупнокалиберного пулемета по окнам. Никакого
отпора. Противник почему-то воздерживался от огневого контакта. Трое ребят
уже под прикрытием стен здания. Теперь - в окна "глушилки", которые
сдетонируют заряды, если проход заминирован. И внутрь. Там посмотрим, как
хозяева подготовились к встрече гостей...
- Отход! Факел! - крикнул я в рацию...
Повторять не надо. Ребята почувствовали опасность почти в тот же момент,
что и я. И кинулись назад. Секунды... Сумрачный день раскололся от такого
грохота, что показалось, будто небо рухнуло на землю...
Но мои ребята уже покинули территорию базы противника...
От грохота заложило уши. Я лежал в овраге, уткнувшись лицом в жидкую
грязь, сжимая автомат и слыша буханье сыплющегося вокруг мусора - то, что
осталось от логова...
Ох, не поскупились вражины на взрывчатку. Не завидую я окрестным жителям.
Наверное, в радиусе десяти километров коровы доиться перестанут...
Рассчитали, гады, что к ним скоро наведаются, и ушли, оставив прощальное
послание. Установили механизм, который взорвется через минуту после
проникновения группы в логово. Как раз бойцы расслабятся и решат, что
опасаться нечего. И просчитались. Такие ловушки не для нас. Фауст дело свое
знал. Он не вложил бы столько сил в людей, которые не выкарабкаются из такой
ситуации...
Пленник очухался после "отмычки" и готов был к дальнейшей обработке.
Получи дозу "нирваны". Это тебе не сыворотка правды. Штуковина хорошая,
шаманы и экстрасенсы за нее все бы отдали. Препарат вводит человека в
измененное состояние сознания, если, конечно, при сеансе присутствует
оператор-гипнотизер. В руках Шамана "нирвана" была мощнейшим инструментом.
Работать с сознанием человека с наложенной фальшивой личностью все равно
что на ощупь плутать в лабиринте. Или разгадывать сложнейшую головоломку.
Недостаточно ума и профессионализма. Нужна интуиция. И еще что-то. Войти в
резонанс с объектом, стать его частью, сделать его частью себя...
- Я твой друг, - вещал Шаман. - Я самый близкий человек на свете. Я часть
тебя. У тебя нет никаких секретов. Я твоя последняя надежда. Как твое имя?
Чтобы помочь тебе, я должен знать твое имя... Говори...
- Я Анатолий Мальцев...
Пока что Шаман вышел лишь на фальшивую личность...
В комнате царил полумрак, который и нужен для таких сеансов. Мы наблюдали
за происходящим, затаив дыхание в креслах в углу помещения.
- Я с таким еще не сталкивался. Очень сильное воздействие. "Шлиман" и
"Кауфман" по сравнению с этим - просто творение приготовишек...
Мы два раза имели дело с "наложниками" - так шутливо прозвали лиц с
наложенной чужой личностью. Оба раза это были фокусы американцев. Они давно
используют подобные технологии, применяли их для подготовки засылаемых в
"банановые" республики наемных убийц, задачей которых было устранение
политических лидеров и прочих заметных людей в зонах национальных интересов
Штатов. Обычно эти затеи проваливались. Мозг человека не компьютер, он давал
сбои. В последнее время янки шагнули далеко вперед. "Кауфмана" в Африке и
"Шлимана" в Германии Шаман выпотрошил быстро и без особых забот. А ведь они
были гордостью американцев, последним словом психологической науки... Тот,
кто обрабатывал нашего пленника, пошел гораздо дальше...
- Курбин... Виктор... Из Фрунзе, - наконец выдавил пленник.
- Это настоящее имя, - выдохнул Шаман. Он осунулся за этот час,
побледнел, кровь давно отлила от его лица. Ему было очень тяжело. Но он
достиг своего.
- А не может быть еще одна подмененная личность? - спросил Горыныч.
- Может. В принципе. Но не в данном случае. Он действительно Курбин.
Шаман начал пласт за пластом вскрывать его прошлое. В измененном
состоянии сознания человек может вспомнить все. Вплоть до того, сколько
ступенек было на лестнице в Пушкинском музее, где он был последний раз
десять лет назад...
Фрунзе, ныне Бишкек - столица Киргизии. Курбин жил там. И не одно
поколение его предков жило там. Он вырос, закончил институт. Работал
инженером на автобазе. Переживал с семьей гонения на русских. Выдержал.
Остался в своем городе. До девяносто второго года. Дальше...
- Темнота, - поежился Курбин. - Холодно...
- Что в темноте?
- Я не знаю.
Последующие два года напрочь выпали из памяти Курбина. Точнее, не выпали
- из памяти человека не пропадает ничего. Просто воспоминания заблокированы
так крепко, что вскрыть их Шаману не удавалось. Снова начал себя сознавать
Курбин в конце девяносто четвертого. Он подробно описал взорванную сегодня
базу боевиков, нескольких своих товарищей. Вспомнил акцию с Гурским - он
сидел за рулем "скорой". Принимал участие еще в двух убийствах На кого
работали боевики, зачем - он понятия не имел Мозги ему подчистили
основательно. Зомби не зомби, но подчинение выработали полное, привили
навыки пользования оружием, навыки рукопашного боя. Притом очень неплохие.
До провала в черноту Курбин не умел ничего такого. Его формировали между
девяносто вторым и девяносто четвертым. Кто? В каком учебном центре? Эх,
если бы знать. Адресочек бы. Наведались бы туда. Или уронили случайно бомбу
с пролетающего бомбардировщика. Но помощи тут от Курбина никакой. Ничего
балбес не помнит. Удастся ли заставить вспомнить? На Шамана вся надежда.
Сможет? Должен. Он же колдун. Давай, дорогой. Напрягись. И мы накроем их
всех...
- Море... Сосны... Холодное море... Много сосен и море... Чернота, -
металлически шуршал Курбин.
- Кто в черноте? - спросил Шаман. - Вспомни. Он был для тебя всем. Кто
он?
- Я не знаю. Боль. Слабость. Я боюсь... Не хочу!!! - Курбин выгнулся и
застонал, потом расслабленно обмяк в кресле.
- Успокойся. Тебе хорошо. Тебе тепло... - Шаман вытер пот. - Очень
сильная блокировка. Его надо как-то подтолкнуть.
- Покажи ему вот это, - я протянул Шаману две фотографии.
- Ты узнаешь этих людей? Смотри! Их не было в темноте?
Шаман прибавил света в настольной лампе и положил на стол фотографию
начальника разведсектора Лукницкого.
- Нет.
На стол легла следующая фотография.
- А этот?
Курбин бросил лишь один взгляд на нее...
Инъекции, искусственное дыхание, электрошок. Курбина била дрожь, сердце
выводило невероятный танец - то билось со скоростью автомата Калашникова, то
замирало и проваливалось куда-то. Курбин извивался, и мы едва могли его
держать. Наконец он замер. И ничто не в силах было возвратить его. Он
уходил... Клиническая смерть... Три, четыре, пять минут... Даже если бы мы
имели реанимационное оборудование, оно вряд ли бы смогло помочь.
- Смерть-программа, - сказал Шаман. - Вторая фотография включила ее.
Только я не понимаю почему... Этого же не может быть.
- Я тоже так думал, - вздохнул я. Мне вдруг стало одиноко и тоскливо.
Проект "Лотос" родился в недрах Пентагона в середине семидесятых годов.
Большинство генералов-янки считало идею совершенно бредовой. Но все-таки
деньги были выделены.
В основу проекта был положен огромный опыт Востока по развитию
человеческого духа и тела. Учение об энергии "ци", йога, энергетическое
карате, многое другое, что так и не было осмыслено, востребовано западной
цивилизацией. На Западе тоже имелись свои достижения в аналогичных областях,
правда, гораздо более скромные и тоже не нашедшие применения. Почему бы все
это не использовать при подготовке элитных подразделений? Обучить солдата
растворяться во тьме и возникать из нее неожиданно для противника, как это
делали ниндзя. Или убивать врага одним движением руки, а самому сносить
любые удары, применяя технику "железной рубашки", как это могут делать
специалисты у-шу. Обходиться долго не только без еды, но и без воздуха, как
это получается у йогов. Выделять астрального двойника, способного проникнуть
куда угодно и выведать самые скрытые тайны противника, - подобно по силам
тибетским ламам. Создать специальную группу из таких боевиков - ей не будет
преград, она будет способна выполнять любые диверсионные задачи...
Америкашки вбили в проект кучу долларов. Собрали большой информационный
банк, свезли в США со всего мира множество мастеров в различных областях,
большинство из которых были откровенными шарлатанами, а другие поражали
своей дремучестью и некомпетентностью. Создать супермена так и не удалось.
Кое-какие успехи, позволяющие говорить о существовании феноменов, были
достигнуты. Но для боевой подготовки они не годились. Не заставишь же
"зеленого берета" три года сидеть в позе лотоса и медитировать над проблемой
вселенского логоса. Или восемь лет потратить на освоение первой ступени -
ощущение движения "ци". "Зеленый берет-ниндзя" так и остался мечтой
пентагоновских фантазеров.
В СССР все, что касалось психотроники, считалось идеологически вредной
ересью и всячески отвергалось марксистско-ленинской наукой. Но в фирмах,
которые привыкли на лету хватать самые безумные идеи, если есть хоть
малейшая возможность с их помощью добиться превосходства над противником,
исследования проводились. Программы "Титан", "Сирень" были весьма похожи на
американский проект "Лотос". Результаты получались ненамного лучше, чем у
янки... До тех пор, пока не появился Фауст...
Сегодня для газеты статья о колдуне или экстрасенсе так же обязательна,
как раньше передовица о задачах КПСС на современном этапе. Тысячи
экспериментов, серьезные исследования доказали реальность странного мира
энергоинформационных взаимодействий. Людей, обладающих экстраординарными
способностями, довольно много. Где-то процентов десять населения можно
научить снимать пассами зубную боль. Один процент обладает ясновидческими
способностями. Психотронные феномены трудновоспроизводимы, спонтанны.
Истинных целителей, не снимающих симптомы, а лечащих людей, настоящих
дальновидцев, считывающих на расстоянии информацию, бойцов, владеющих
энергией "ци", очень мало. Но самая большая редкость - люди, способные
пробуждать паранормальные способности у других. В мире их единицы. А сколько
таких, как Фауст? Я не удивлюсь, если на всей Земле он был
один-единственный.
Если бы пентагоновские генералы узнали, чего добился Фауст, они бы
сломали свои фуражки и порвали бы с горя в клочья звездно-полосатый флаг.
Такое подразделение, как группа "Тень", они не могли представить даже в
самых страшных ночных кошмарах.
Фауст одно за другим открывал хранилища, где спрятаны бесконечные
возможности космического и непостижимого существа, каковым является человек.
Как это у него получалось? Мы не знали. И не знаем до сих пор. Он выпускал
из бутылок джиннов - могущественных, пугающих. По каким критериям подбирал
нас Фауст, известно было ему одному. По каким-то признакам он определял
людей, которых легче "открыть", на кого можно положиться, кто органически не
способен на предательство. И действительно, нельзя было представить ни
одного из моих оперативников в роли предателя.
Наша база располагалась в Крыму. Что делал с нами Фауст? Вроде бы ничего
особенного. Но через неделю мы стали видеть ауру человека, хотя по всем
классическим методикам на раскрытие "третьего глаза" полагаются годы. Еще
через месяц, напрягшись, я мог увидеть четырнадцать энергетических
меридианов на теле, переливающиеся разным цветом акупунктурные точки. Позже
мне уже не обязательно было их видеть. Я просто ощущал их.
С нами происходило что-то не укладывающееся ни в какие рамки. Рефлексы не
просто усилились. Это был качественно иной уровень. Состояние замедления.
Изредка его достигают в минуту смертельной опасности обычные люди. Все
начинает прокручиваться, как в фильме, пущенном на медленной скорости. Твои
движения тоже замедляются, но все-таки они быстрее, намного быстрее, чем у
других. Ты превращаешься в молнию.
Нас учили выживать в условиях, в которых нормальные люди не выживут...
Бултыхнуться в кипяток, полежать часок в ледяной воде, неделями обходиться
без пищи и воды, нырять на двадцать минут. И еще нас учили убивать. Оружием
всех видов - холодным, огнестрельным. Руками. Уроки рукопашного боя вообще
были не похожи ни на что. Молниеносный смертельный спарринг с тремя
противниками - при этом у тебя завязаны глаза. Чтобы плести рисунок боя, не
обязательно видеть противников. Их нужно ощущать. Воспринимать и себя, и их
как перетекающие энергетические линии и формы. Иные органы чувств. Иной
мир... Мы овладели техникой отсроченной смерти, существование которой до сих
пор отрицается. Удар в одну из точек энергетического меридиана - и человек
через полгода умирает от рака или диабета. А может умереть через час от
сердечного приступа. Ни один суд в мире не осудит за убийство...
После семи месяцев подготовки перед нами открылись линии смерти. Линии
опасности. Весь мир перечерчен ими. Пересечешь ее - погибнешь. Воин не
наткнется на нее. Он не ступит на мину. Не шагнет под пулю снайпера. Мы
ощущали эти линии. Мы чувствовали опасность до ее наступления. Мы не шли ей
навстречу, а обходили, чтобы выйти победителями. Это было главным искусством
бойцов группы "Тень", ставящим ее вне конкуренции с другими
спецподразделениями. Можно подготовить костоломов, снайперов Но научить
ощущать линии смерти... У наиболее опытных солдат, прошедших войну, ощущение
линий смерти появляется, но спонтанное, труднопроизводимое. У моих ребят же
это обычный инструмент, как автомат, нож или кулак. За все годы мы потеряли
всего двоих. Любая другая команда накрылась бы целиком в первой же такой
операции.
Мы осваивали шпионское ремесло, самую современную спецтехнику, оружие.
Учились вести наружное наблюдение и срисовывать филеров - вряд ли кто-то
умел это делать лучше нас. Мы овладели тактикой спецопераций и ведения
боевых действий в любых условиях. Искусство телохранителей, альпинистская
подготовка, водолазное дело, дельтапланеризм, виртуозное вождение автомобиля
и вертолета - мало ли что может пригодиться оперативнику группы "Тень". И
два иностранных языка ты должен изучить так, чтобы тебя приняли за своего в
английской глубинке или в итальянском высшем свете... Сон четыре часа -
остальное работа. Нормальному человеку на усвоение этих премудростей
понадобилось бы лет восемь - десять, да и то если крыша и не съехала набок,
половину все равно бы позабыл. У нас открылась феноменальная память. Раз
услышанное или прочитанное врезалось в нее, дожидалось своего часа. Основной
курс мы прошли за полтора года. Затем - крещение Афганом. Потом -
сумасшедшая жизнь. Операции одна за другой. Возвращение домой, новые
тренировки. Никакого отдыха. Фауст не для красного словца говорил мне в нашу
первую встречу, что я не буду принадлежать себе.
Один из последних уроков Фауста - астральные двойники. Послать свое
сознание за неприступные стены, выяснить дислокацию сил противника...
Правда, эффектно получался этот финт только у Шамана, и то не всегда, но две
операции мы успешно провели лишь благодаря "двойникам".
Разработанные Фаустом программы подготовки ничего не стоили. Если
настанет черный день и я решу подзаработать немного баксов, я без зазрения
совести загоню их американцам. И они через месяц убедятся, что эти программы
ни на что не годны. С их помощью мог учить только Фауст. Группа "Тень" была
первой в своем роде... И последней. Впрочем, второе утверждение виделось мне
все более сомнительным: появились основания считать, что заработала новая
"школа монстров". Кто был ее "завучем"?.. Реакция пленника на предъявленную
фотографию могла послужить ответом на этот вопрос.
Мои мысли вновь и вновь возвращались к последнему вечеру с Фаустом. На
следующий день он исчезнет.
Садящееся за горизонт солнце. Шелест ветра в деревьях. Дачная благодать.
- "Кармен". Семь роз на ступенях Колизея, - произнес Фауст, будто на
что-то решившись.
- Это вы о чем?
- А, ни о чем, - вдруг спохватился он. - Мне надо еще подумать. Пока не
знаю, стоит ли...
- Что стоит?
- Потом.
Потом не было. Фауст ушел из моей жизни. Не успев сказать мне главного.
Он так и не решил, может ли до конца доверять людям, в которых вложил
несколько лет жизни и столько сил. Что же ты хотел мне сказать? Чего ты не
успел, Фауст? Мне надо знать.
- Я не виноват ни в чем... Севастьянов подставил меня. Сдал, подонок,
базу-дельта... Он отключил систему охраны... Я клянусь, хотя мои клятвы для
вас не значат ничего. Он двойник. Он работает на врага вместе с "Тенью",
неужели это до сих пор непонятно? - в голосе беглого начальника
разведывательного сектора Лукницкого слышались нотки отчаяния. Голос
человека, прижатого к прутьям клетки голодным африканским львом.
- Где ты находишься? - твердил "Эверест". - Ты должен немедленно
появиться в "тресте".
- Я еще не полностью сошел с ума. Для меня это смерть. Сначала я
постараюсь найти оправдание. Я еще хочу пожить. Адвоката вы мне вряд ли
дадите...
Да уж, адвоката ему никто не даст. У нас для предателей судопроизводство
несколько иное.
- Выводите "Тень" из игры. А еще лучше - перестреляйте их к чертовой
прабабушке! - крикнул Лукницкий.
- Подожди, послушай...
- Я не буду ждать. Разберитесь с "Тенью", если хотите еще пожить...
"Эверест" выключил магнитофон.
- Он вышел на меня по резервной линии. Мы не смогли его взять.
- Решили пока не следовать его совету и не отстреливать нашу группу.
- Отстреливать вас будет затруднительно.
- Да.
- Но возможно, - усмехнулся Острогин.
- Не думаю, что вы решитесь проверить это на практике... С каких пор вы
не доверяете нам?
- А ты? - возмутился Острогин. - Назначил встречу на нейтральной
территории. Понаставил своих головорезов. Проверили меня на наличие
микрофонов, маячков. С чего это?
- Я не понимаю, что делается в "тресте". Информация уходит от нас с такой
же скоростью, как если бы ее печатали в "Вечерней Москве".
- Ну, это ты загнул, - хмыкнул Острогин.
- По скольким параметрам мы проверяем людей, когда принимаем в "трест"?
Кто-то, не буду показывать на присутствующих, уверял - обеспечение нашей
внутренней безопасности на две головы выше, чем в ФСК и СВР. И сегодня
выясняется, что у нас кишат "двойники". Противнику сдают засекреченную базу
- где это видано? Что за притоном вы руководите?
- Да, нехорошо получилось, - улыбнулся Острогин. - К слову - у наших
коллег из параллельных ведомств большие сомнения в целесообразности вашего
существования. Считается, что вы окончательно выходите из-под контроля.
- И Лукницкого вам навязали, чтобы он разобрался с нами. Набрал на нас
компру.
- Примерно так. Хотя это лишь одна из его задач.
- Герой-любовник, ха... Значит, комиссар. Крамолу в "тресте" искать
пришел.
- Не совсем так. Все гораздо сложнее. Обычного комиссара я бы не
подпустил на пушечный выстрел. Ни под каким предлогом. Тут игра более
тонкая... Ну, хотя бы скажу тебе, что Лукницкий был один из немногих, кто
работал с Фаустом еще до того, как он взялся за создание "Тени".
Я присвистнул. Вот это новость.
- Тебе не кажется, что почерк групп очень уж похож на почерк группы
"Тень"? - с усмешкой посмотрел на меня Острогин.
- Похож. Даже слишком.
- То есть мы имеем теневую "Тень"?
- Не совсем. Подготовка классная. Пленник, которого мы взяли, хорош.
Реакция, подвижность.
- Не трать попусту слова. Он был подвергнут инициации резервов?
Я помолчал. Потом кивнул.
- Был.
Ну вот. Сказано то, в чем мне не хотелось признаваться даже самому себе.
И я, и "Эверест" знали, что инициацию мог провести только Фауст.
- Пленник погиб, увидев эту фотографию?.. Острогин положил на стол фото
Фауста.
- Да.
- Теперь я скажу тебе то, чего не говорил. - Острогин по привычке крутил
сигару. Она распотрошилась под напором его пальцев. Нервы у моего начальника
разболтались... - Не так давно прошла достоверная информация, что Фауст
появился вновь.
- Ничего себе.
- Никто не видел Фауста мертвым. Он просто исчез. И вот возник вновь.
- А когда пошли акции неизвестного противника, почерк которого походил на
наш, вы решили, что продавшийся неизвестно кому Фауст по старой памяти
привлек к своим черным делам "Тень".
- Признаюсь, такие мысли посещали нас.
- Когда расхлопали группу Симонова, вы решили подключить к расследованию
нас. Ваши аналитики просчитали каждый наш шаг, чтобы убедиться: "Тень"
работает на врага. Вы надеялись, что сумеете обыграть нас и выйти на нашего
босса. Да?
- Все ты понимаешь. Мне даже необязательно напрягаться и что-то говорить.
- Законченное свинство!
- В нашей работе существует такой термин? Нет.
- Пока вы играли с нами в игрушки, другое подразделение "треста" работало
по проекту "Зеркало Тролля". Не так ли?
- Откуда узнал? - насторожился Острогин.
- "Лобачевский" еще три дня назад понял, что ваши гении водят нас за нос.
Скрывают информацию. Они должны были вычислить несколько носителей, на
которые наткнулся "Лобачевский". Если не сообщили нам о них - значит, водите
за нос.
- Молодцы.
- Что установила та группа?
- Ничего. Мы потеряли еще двоих оперативников. И не достигли ничего.
- Идиоты... В "тресте" все помешались.
- Идея затеять с вами игру принадлежала Лукницкому. И тем, кто стоит за
ним. Я же вам верил...
- У нас нет такого термина - верить, - хмыкнул я.
- Издеваешься.
- Если бы вы с самого начала дали нам всю информацию, сколько бы людей
остались живы. Мы бы уже раскрутили дело... Итак, доверие восстановлено.
Правильно?
- Почти. Честно говоря, у меня нет другого выхода, как окончательно
довериться тебе.
- Ладно. Надо работать.
Я ударил по столу, на котором лежала фотография Фауста.
- Откуда вообще взялся Фауст?
- Если бы знать, - отмахнулся Эверест. - В его личном деле понаписано
много всякой чепухи и ни слова правды. Он появился неизвестно откуда. И ушел
туда же. Вытащил его из неизвестности заместитель председателя КГБ Лапин.
Ныне покойный. Так что даже у него не можем спросить.
- Неужели в КГБ мог проникнуть человек без прошлого?
- Как видишь. Мне Фауста дали в восемьдесят пятом, когда решено было
создать "Тень". До этого он участвовал в акции ЛГУ за рубежом. По-моему, в
Англии и Италии.
- Что за акции?
- Не знаю, - развел руками Острогин. - Вся информация о них уничтожена.
- Не может быть. Просто в СВР не хотят с нами делиться, несмотря на все
правила.
- Я тоже так думал. Поэтому подключил еще кое-какие каналы. Информации об
этих акциях в архивах нет.
Не доверять мнению Острогина нельзя. Он без труда проникает в такие
кладовые госсекретов, куда не пустили бы и Президента России.
- Что делать-то дальше? - спросил Острогин. Он действительно не знал, что
теперь предпринять.
- Мне нужна вся информация, которую вы от нас скрывали.
- Без вопросов.
- И нужно еще разок побеспокоить СВР. Был ли у них на связи агент Кармен.
- Сделаем...
"Московский комсомолец".
"БОЕВЫЕ ДЕЙСТВИЯ НА РЕКЛАМНЫХ ФРОНТАХ
Последние дни ознаменовались великим мором на деятелей видео - и
рекламного бизнеса. Он унес пятнадцать человек. Главный менеджер фирмы
"Камилла" господин Ваксберг выпал из окна собственной квартиры на
Мосфильмовской. Директор агентства "Шарм" Людмила Корсакова попала в
автокатастрофу. Один из деятелей видеобизнеса скончался от сердечной
недостаточности. Еще пятеро были зарезаны, застрелены, задушены. Остальные
просто исчезли, не оставив следов. Похоже, по опасности работа в рекламе
приближается к труду летчика-испытателя или грузчика радиоактивных отходов.
Если, конечно, это не происки лубочных патриотов и потомков Ильича,
борющихся с "западнической заразой и развратом", то идет передел сфер
влияния в рекламном бизнесе. К такому выводу склоняется милиция, как нам
стало известно от одного из заслуживающих доверия источников в ГУВД Москвы.
Милиция, как всегда, в раздумье. Сезон охоты открыт, закрывать наши
доблестные правоохранительные органы его не собираются. Не ходите девки в
модели!.."
Мы решили основательно тряхнуть рекламные фирмы. Отработать еще не
отработанные "носители". И опоздали...
На моих глазах спланировал из окна кирпичного дома на Мосфильмовской
господин Ваксберг. Отрезать отход убийцам нам не удалось. Одну длинноногую
красавицу мы застали в ванной в задумчивой позе. Она была пришпилена к двери
здоровенным тесаком незадолго до нашего прихода. Капли воды стекали с нее,
перемешиваясь на голубом кафеле пола с кровью. Квадрат Инока засек убийц
редактора предприятия "Логос", при огневом контакте они были уничтожены.
Взять их живьем не удалось...
Тролль ликвидировал сеть. Ценных агентов он отзывал куда-то. Тех, кого не
жалко, кто ненадежен или по каким-то причинам может представлять опасность,
уничтожал. Меня занимал вопрос: было ли это отступление вызвано нашими
активными действиями или противник просто выполнил первую часть какой-то
загадочной программы и отутюживание мозгов моих сограждан было удачно
завершено? Тогда что дальше?
Тролль проводил перегруппировку, обрубал все концы. А мы до сих пор
понятия не имели, кто он, что представляет собой. Какие к нему остались
тропинки? Лукницкий. И Фауст...
Что значила фигура Фауста? Мне не хотелось верить, что именно он -
Тролль. Но, надо признаться, из всех мыслимых кандидатур на такую роль его
выглядела самой подходящей.
Мор на рекламных деятелей минул. На связь вышел "Эверест" и сообщил, что
у него есть нужная для меня информация. Встречу я назначил на нейтральной
территории со всеми мерами предосторожности. Я окончательно решил не
доверять никому, даже Острогину. Кто знает, не работает ли он на противника
и не морочит ли нам голову. Во запугали нас - скоро, смотрясь в зеркало,
будем терзаться подозрительностью - а не эта ли противная морда нас
закладывает? Во мне заговорил голос моих предшественников по профессии -
скромных тружеников ЧК и НКВД. Будь бдителен. Враг не дремлет. Острогин прав
- в нашем деле не может быть места для сантиментов и доверчивости.
Доверчивые живут счастливо, но недолго. Нужно не забывать ни на миг, что
твой самый верный друг и коллега может оказаться сволочью, продать тебя и
перейти на сторону врага. Это должно распространяться на любого... если,
конечно, он не принадлежит к группе "Тень". Из моих ребят ни один не
способен на предательство органически. Чувство долга, честь? Нет, тут что-то
гораздо более глубокое, лежащее в самой основе личности. То, что гораздо
дороже жизни.
Мы сидели в маленькой чистенькой комнате. Остроган осунулся, однако
держался бодро и привычно жевал сигару. Он полностью расстался со всеми
иллюзиями, и у него открылось второе дыхание.
- Итак, первые итоги программы "Зеркало Тролля", - бесстрастно сообщил
он. - Основательный погром в рядах оперсостава Центра. Продавшийся
руководитель разведывательного сектора. Вернувшийся из мира теней Фауст -
Иваницкий. Впрочем, с последним еще ничего не понятно. Он или не он возник в
Москве - пока неизвестно. У меня расплывчатые агентурные сообщения - и
больше ничего.
- Это он, - вздохнул я. - Я ушел на дно после того, как меня кто-то
срисовал у фирмы. Из толпы я ощутил взгляд. Подсознание послало сигнал
опасности. Это был он. Фауст.
- Узнал внешне?
- Трудно сказать. Что-то неуловимое. Как мы узнаем знакомого человека?
Глаз выхватил на миг. Недавно я разобрался со своими чувствами.
- Не прошло и года. Мог бы пораньше. Ну и что из этого следует?
- Если взять за рабочую версию, что в центре всех событий Фауст, -
значит, он решил выйти на группу "Тень"... И уничтожить ее.
Ох, не хотелось мне этого говорить.
- Он получил информацию о ликвидации банды Каратиста, узнал наш почерк.
Потом получил доступ к списку подозреваемых по делу, просто обошел их и
узнал вашего покорного слугу.
- Не слишком сложно? - поморщился Острогин. - Не мог поискать других
путей?
- Не мог... Нас двинули в бизнес уже после исчезновения Фауста. Он не
знал, в каких сферах, под какими именами мы работаем. Даже внешность нам - и
ту изменили.
- Как он тебя узнал с измененной внешностью?
- Он бы меня узнал, даже если бы меня загримировали под Аллу Пугачеву.
Это нечто не укладывающееся в привычные рамки. Сверхчувствительность.
- Надоели вы мне, колдуны. Лет триста назад вас бы на кострах пожгли...
- Что узнали по моему запросу о Кармен?
- Кармен - агент ПГУ в Риме. Принимала активное участие в операциях
"Зонт", "Ярмарка" и "Брама"...
- Что за операции?
- "Зонт" - ряд мероприятий, направленных на поддержку Итальянской
компартии на выборах в парламент. Кампании в газетах, дискредитация
политических противников, пара провокаций - все, как всегда... "Ярмарка" -
ликвидация перебежчика - сотрудника ПГУ в Бельгии Палеева. Он сдал
агентурную сеть.
- Слышал. Жадная до денег мразь.
- Свое он получил.
- А операция "Брама"?
- Все материалы уничтожены. Что-то связанное или с научным шпионажем...
или с идеологическим воздействием на население потенциального противника.
- Что-то вроде "Зеркала Тролля"?
Острогин не ответил, разжигая потухшую сигару.
- Как могли материалы быть уничтожены?
- Руководители Комитета были не заинтересованы, чтобы их наследники,
которые еще неизвестно, на кого будут работать, получили эту информацию.
Похоже, там было что-то действительно экстраординарное.
- И в СВР не пытались разобраться в этой истории?
- Им не до того. Бардак - он везде бардак.
- Как выйти на Кармен?
- Вот. Все, что нужно.
Он протянул мне дискету с кодированной информацией, расшифровать которую
можно, только имея соответствующий допуск. Я постучал дискетой по столу.
- Что ты намерен делать? - осведомился Острогин.
- Отдохнуть в Италии.
- Кстати, наш беглый начальник разведсектора Лукницкий тоже был завязан в
операции "Брама"...
Все дороги ведут в Рим. И моя дорога в который уже раз тоже привела меня
в великий, вечный город. Приятная дрожь пробегала по телу при словах фонтан
Треви, площадь Святого Петра, замок Сант-Анджело, Форум... Над городов до
сих пор простирается тень Римской империи. Ее присутствие во всем - в
древнем мраморе, в названиях улиц, в храмах, в какой-то иррациональной
памяти великих предков, чьи души, кажется, до сих пор не покинули мостовые
Рима. На городе лежит и немного одряхлевшая в последнее время длань
католической церкви, отсюда ее влияние простирается на весь христианский
мир. Стены Ватикана, самый главный, самый величественный и огромный
католический храм - собор Святого Петра, где преклоняли колени все великие
императоры Европы, огнем и мечом возносившие славу католической церкви,
камни, помнящие первых христианских мучеников... Город веры, силы, идей,
потрясавших планету не одно тысячелетие. Обитель папств и оплот
многочисленных ересей, порой весьма странных и даже страшных.
Рим я знаю как свои пять пальцев. Его улицы, кварталы намертво
впечатались в память. Изучал его вовсе не как праздношатающийся турист. Меня
больше интересовали такие вещи, как пути отхода, дислокация полицейских
постов, места, где легче раствориться, сбросить прилепившийся "хвост". От
этих познаний зависела наша жизнь. Четыре года прошло с тех пор, как мы
провели здесь акцию "Секта". Провели неплохо. Нам нужно было выявить некую
не правительственную (скорее надправительственную), крайне суровую
организацию, слишком интересующуюся Россией. Она была чересчур
законспирирована и сильно заботилась о сохранении своих секретов. Ничего им
не помогло. Мы их вычислили. Они не боялись сломленного, поставленного на
колени государства, из которого можно вить веревки. И просчитались. Они
могли причинить слишком много вреда. Теперь не причинят...
Начало октября. Лучшее время для туристов в Риме. Плавящая асфальт,
убивающая интерес к жизни жара спадает. Устанавливается теплая, ласковая
погода. Город предстает во всем своем очаровании.
Площадь Навона. Здесь никогда не смолкают гитары и скрипки. Здесь
собираются музыканты и художники. Сюда приходят римляне, боготворящие свой
город. Я сидел за одним из столиков на мостовой и потягивал кьянти. Во
времена Римской империи тут располагался стадион Домициана. Сейчас -
потрясающе красивая, величественная церковь Сант-Анезе ин Агоне в стиле
барокко. Плескалась вода в фонтане Четырех рек знаменитого Лоренцо Бериини.
На скамейках и парапете фонтана сидели люди. Тут же валялся, обняв бутылку,
пьяный. Звенела гитара. Я наслаждался первой после долгого перерыва ночью в
Риме.
Со мной за столик присел итальянец лет сорока с грустными глазами.
Коренной римлянин. Их можно отличить сразу. Мы разговорились.
- Вы не из Рима? - спросил он.
- Из Австралии, - ответил я.
- Далеко, - покачал он головой. - Вы говорите без акцента.
- У меня мама итальянка.
- А я живу рядом. Квартира - моя спальня. А это, - он обвел рукой
площадь, - моя гостиная. Раньше здесь танцевали всю ночь. Теперь только до
двух часов. Жизнь становится все тяжелее. Политики воруют. Вон испанцы, - он
кивнул на компанию ребят с гитарой в национальных испанских костюмах, - у
них все хорошо, и они могут плясать всю ночь...
Он прав. Рим действительно не так весел, как несколько лет назад. Больше
усталых, хмурых лиц. Сильно выросли цены. Экономику лихорадит. Один за
другим правительственные кризисы потрясают государство. Высшие
государственные чиновники берут взятки. На фасаде дома красная надпись -
"Премьер Берлускони - масонская ложа П-2". У Колизея цыганята грабят
приезжих. Что-то во всем этом чувствуется знакомое, родное...
Неохота забивать голову чужими проблемами. Мне хватает своих. Я прилетел
с Горынычем и двумя его ребятами. В Москве задача виделась совсем несложной
- встретиться с законсервированным агентом Кармен, вытянуть из нее всю
информацию, касающуюся Фауста. Не может быть, чтобы мой учитель в последнюю
нашу встречу упомянул ее имя просто так. Он никогда ничего не делал просто
так...
Осложнения начались сразу же. Горыныч при помощи мини-системы "Гранат"
определил, что телефон Кармен - в миру Лючии Морелли - стоит на прослушке.
- Интересно, кто ее пасет? - спросил я. - Туземная контрразведка?
- Вряд ли, - покачал головой Горыныч. - Они бы воспользовались
стационарной аппаратурой, подключились бы через телефонную станцию. Здесь же
аппаратура попроще, хотя довольно высокого уровня. Деформация сигнала
определяется с трудом.
- Кармен сняли со связи несколько лет назад. За это время она могла
впутаться в любые темные дела, - предположил я. - Но все равно надо ее
вытаскивать.
- Поводим чуток? Прощупать бы ее на "прилипал".
- Можно. Но на связь мы должны выйти в любом случае, - сказал я. - Даже
если она под колпаком.
- Вот только где?
Лючия Морелли, сорока двух лет, работала в одной из крупных издательских
корпораций. Близость ее к средствам массовой информации вызывала некие
ассоциации. Лючия имела "фиат", квартиру недалеко от железнодорожного
вокзала, кота. Жила одна, семьи у нее не было. Она оказалась в центре
какой-то игры. Просто так подслушивающую аппаратуру не ставят. Знать бы - в
чем дело.
Заботы, заботы. Пока же я урвал у жизни пару часов и пью доброе вино на
площади Навона, глядя на фонтан Четырех рек, слушая мелодии подгулявших
испанцев и беседуя с грустным итальянцем...
С оружием, средствами связи, прочими так необходимыми в быту вещами
трудностей не возникало. С прошлой акции у нас осталось два убежища, которые
так никому и не стали известны. Были и новые приобретения. "Эверест"
преподнес идеально выполненные удостоверения финансовой гвардии, дающие
право на ношение оружия и проведения мероприятий, - какое-никакое, а
прикрытие. Но все равно, проводить оперативные мероприятия в чужой стране,
да еще вооружившись до зубов, - на это нужно немало нахальства и крепкие
нервы. И того, и другого у нас было с избытком.
Джеймсы бонды, затаренные стреляющими авторучками, отравленными иглами и
пистолетами с глушителями, - по большей части порождение бредовой фантазии
авторов шпионских романов. В агентурной разведке с пулеметом много не
навоюешь. Если ты на территории врага попался в сети контрразведки, то
пытаться отстреляться и уйти с боем - совершеннейшее безумие. Разведчик -
рыцарь не столько кинжала, сколько плаща. Незаметен, тих, не попадаешься на
глаза - будешь долго жить, получать очередные и внеочередные звания... У
группы "Тень" задачи немного иные. Не вынюхивать чужие секреты под
прикрытием дипломатической крыши, а стукнуть по столу или по чьей-то
физиономии железным кулаком, провести силовую акцию. Естественно, пребывание
на чужой территории с оружием и силовая акция - это крайность. Сейчас случай
был как раз крайний. Неизвестно, с кем мы столкнулись и кто пасет
интересующий нас объект. За годы "консервации" Кармен могла связаться с кем
угодно, начиная от богатых любовников, кидающих тысячи долларов, чтобы
убедиться в их верности, и кончая каким-нибудь мафиозным кланом. Я не мог
идти на риск столкнуться с некой силой с голыми руками. Если ситуация
сложится так, что необходимо будет кого-нибудь уложить, будь то хоть
полицейский, хоть член парламента - я ни на миг не задумаюсь. И пусть это
другое государство, пусть возможности у нас далеко не те, что в России, -
поставить всех на уши мы сможем и здесь без особого труда, было бы желание.
Ближайшие дни подтвердили, насколько я был прав...
- Объект вышел из дома, - послышался из рации голос Горыныча. - Подходит
к газетному киоску. Говорит о чем-то с продавцом газет. Идет к машине...
Трогается.
Вести наружное наблюдение в Риме еще труднее, чем в Москве. Пробки не
меньше, а порой и больше. Но это неважно. Если мы вцепились в кого-то, не
выпустим.
- Веди ее, - приказал я. - Перехвачу за вокзалом.
Целый день мы водили Кармен на длинном поводке. Обычный день обычной
деловой женщины. Работа. После работы бокальчик вина в одном из бесчисленных
римских уличных кафе. Там она неторопливо просмотрела журнал, поболтала с
официантом и отправилась домой.
"Хвоста" мы за Кармен не обнаружили. Но если филеры не таскаются за ней
по городу, это не значит, что контроля вообще нет. Он может осуществляться в
местах, где она постоянно бывает. Дом может быть напичкан записывающей
аппаратурой и микрофонами. Такая же ситуация возможна и на работе. Подкатить
к ней невзначай, с обворожительной улыбкой, в супермаркете. "Мадам, вы меня
не помните? Мы вместе работали во внешней разведке КГБ". Крик, слезы,
обморок. Драматический эффект достигнут.
Нет, все будет выглядеть иначе. Я подойду к ней где-нибудь, тоже с
обаятельной улыбкой, произнесу пароль, что-нибудь вроде: "Здесь продается
славянский шкаф?" Или: "Здесь посылают на Луну?" Изобретению этому тысячи
лет, а до сих пор действует безотказно. В левой руке у меня будет журнал -
опознавательная метка, мол, свой я, из "коммунистов". Потом я нашепчу ей
инструкции, как нам пересечься и при этом уберечься от лишних глаз и ушей. А
потом придет сладостный миг свидания. И я вытрясу из нее все, что она знает
о Фаусте...
Утро. Рим просыпается. Автобусы, фыркая, подползают к остановкам, с
шипением распахивают двери. Автомобили запруживают улицы великого города.
Одетые в строгие костюмы мужчины и женщины спешат в свои фирмы, учреждения.
Утренний Рим - это город пиджаков.
Старая улица, на которой живет Кармен, похожа на тысячи таких улиц
где-нибудь в Париже, Рио или Ленинграде. Массивная дверь с привычным
домофоном, маленький магазинчик внизу. Квартиры в доме для людей с достатком
выше среднего, но не особенно большим. Улица не слишком людная, спокойная. Я
сижу в машине. Из нее хороший обзор.
Вот и Кармен. Высокая, худая, с порывистыми движениями. Одета в темный
строгий костюм. Покупает газету, улыбается продавцу. Для нее начинается
очередной день, похожий на тысячи других. Как отлаженные часы - ничего не
собьется, не заскрипит. Все повторяется и повторяется - год за годом.
Она сует под мышку газету и, стуча каблуками, направляется к зеленому
"фиату". Истинная римлянка. Деловая, самостоятельная, привлекательная.
И тут привычный порядок вещей нарушается. Часы дают сбой. Кармен про это
пока не знает. Она не чувствует надвигающейся опасности. Я чувствую. И
Горыныч чувствует. Поэтому я слышу из динамика его голос:
- Сигнал.
Это означает появление неидентифицированной угрозы. Я осматриваю улицу.
Стада автомобилей. Толпы людей. Кто из них? Вот, нашел!
- Зеленый "форд" - фургончик с затемненными стеклами, - сообщаю я. - Там,
кажется, "прилипалы".
- Видим.
Конечно, видят. Глаз у них, как и у меня, острый - не упустит ничего.
- Около объекта двое провожатых, - говорю я. - Один - в кожаной куртке, с
длинными волосами, перетянутыми сзади. Другой - в синем пиджаке.
- Видим.
"Пиджак" приближается к Кармен вплотную, "куртка" заслоняет их от
любопытных глаз. Не беспокойтесь, спешащие на службу синьоры и синьориты,
ничего особенного не происходит. Просто встретились старые знакомые, хотят
перекинуться парой словечек. Это совсем не ваше дело. "Пиджак", радушно
улыбаясь, что-то нашептывает на ухо Кармен. Та, похоже, не может поверить,
что встретила старого знакомого, и сильно меняется в лице. Но я думаю,
"пиджак" убедит ее в своих лучших намерениях. А поможет ему нож или
пистолет, который он незаметно прижимает к ее боку.
- Сзади них еще один провожатый, в кепке с плексигласовым козырьком,
молодой.
- Поняли.
- Может, проводим их? - слышен голос Горыныча.
- Не могу рисковать объектом, - отвечаю я. - Третий и Четвертый, отвадьте
провожатых. Не до заземления.
- Ясно.
- Второй, присмотри за "тойотой" рядом с фруктовым ларьком. Там еще один
клиент.
- Понятно.
Я выхожу из машины. Занять нужную позицию... Теперь ждать развития
событий. Ждать уже недолго.
Побледневшую Кармен вежливо ведут к "тойоте", поддерживая заботливо с
обеих сторон. "Кепкарь" плетется сзади, держа руки в карманах куртки. Там у
него что-то стреляющее. И морда дурная-дурная, как у всех киллеров.
Я не слышу, что говорит Третий, шатающейся походкой подваливая к боевикам
и Кармен. Наверное, что-нибудь вроде: "Утро сейчас или вечер?" "Пиджак"
сильнее вдавливает какой-то предмет в бок Кармен. "Куртка" отмахивается от
назойливого пьяницы и отвечает какой-то грубостью. Третий пошатывается,
якобы пытаясь удержаться на ногах, а на деле выбирая позицию поближе к
"пиджаку". "Кепкарь" напряжен, рука его чуть высовывается из-за пазухи. Он
метрах в пяти позади и может уложить из пистолета нахального типа, если тот
окажется не просто праздношатающимся алкашом. Третий вновь качается и
подается вперед. Поехало!..
Рывок - "пиджак" отрывается от Кармен. Удар ребром ладони - отдохни,
итальянец, подумай о своей жизни. "Куртка" пытается вытащить руку из
кармана. Естественно, там не сигареты. Получает каблуком по кисти, носком
ботинка по коленной чашечке - месяца три больничной койки, потом кулаком в
подбородок. Нокаут.
"Кепкарю" хочется пострелять. Он даже пытается это сделать. Но рядом
находится Четвертый. Удар сзади по шее - полежи, дружище. Еще один
загорающий на римском солнышке. Скоро улица станет похожа на пляж в Ницце.
Шофера "тойоты" Горыныч тоже угомонил. "Форд" срывается с места. Тем, кто
в нем находится, не нравится происходящее. Один даже хватается за автомат.
Вон, морда выглядывает из окна. В руках "узи".
Глухое хлопанье выстрелов. Свист пуль...
Пистолет в моих руках дергается... "Форд" забирает вправо и врезается в
витрину магазина одежды. На груди у водителя красное пятно. Тот, что с
"узи", так и не успел нажать на спусковой крючок. Я всегда опережаю...
- Отход по пятому варианту, - приказываю я.
У нас несколько минут в запасе. Карабинеры в Риме ленивые. Несмотря на
все ихние мафии, в Риме перестрелки - большая редкость. Наша акция попадет
во все газеты и на все каналы телевидения.
Отход просчитан. Как не попасть в пробку, как обойти Полицейский заслон,
где оставить машину, куда двигать потом, куда девать оружие. Если бы мы не
просчитывали все, нас бы давно не было на свете. Этот раунд мы выиграли...
Что гонит людей к черту в пасть и заставляет сотрудничать с разведками
противника? Конечно, на первом месте жажда денег. Есть идейные агенты.
Сегодня их очень немного, но раньше периодически встречались субъекты,
которые не переносили порядки у себя в стране, ненавидели коммунистический
(или буржуазный) строй и боролись с ним всеми доступными методами. Многие
просто попадались на крючки. Компрометирующие материалы, особенно сведения
личного характера (о связи с женщинами, а еще хлеще - с молоденькими
мальчиками), могут сделать из человека, занимающего видное положение в
обществе, послушного агента. Кармен относилась к довольно редкой категории -
романтическим авантюристкам с задатками неплохой актрисы. Таким дамам тесен
и скучен окружающий размеренный мир. Их хлебом не корми, а дай возможность
поводить кого-то за нос, поинтриговать, столкнуть людей лбами. Постепенно им
уже недостаточно по мелочам тасовать, как карты, знакомых, родственников и
сослуживцев. Душа просит иных масштабов. Хочется настоящего пьянящего риска.
Носить маску, с упоением осознавая, что твоего истинного лица не знает почти
никто. Лючия Морелли начинала как криминальный репортер. Потом увлеклась
войнами. Побывала во Вьетнаме, Анголе. В Никарагуа она была завербована
резидентом ЛГУ. Работала с энтузиазмом, с заданиями справлялась блестяще.
Теперь она постарела. Былые страсти и амбиции улеглись. Она становилась
степенной дамой. Но... Представьте обычную женщину, побывавшую в передряге,
в какой побывала только что Лючия. Сначала тебе тычут пистолетом в бок,
пытаются похитить. Потом стрельба, спасители, которые могут оказаться ничем
не лучше похитителей. Нормальная женщина билась бы в истерике, потом глотала
бы успокоительные лекарства. Нормальная итальянка плюс ко всему сыпала бы
угрозами, молитвами и ругательствами. Лючия же держалась спокойно, будто не
произошло ничего особенного. В ее глазах горел лихорадочный огонек. Ей было
интересно. Она снова жила полноценной жизнью...
С поля боя мы исчезли без осложнений. Были приняты некоторые меры, дабы
не попасться на глаза итальянской полиции, которая, кстати, хорошо работает
только в телесериале "Спрут". Мы собрались в убежище, оставшемся еще со
времен операции "Секта". Надежное, хорошее место в пригороде Рима.
По телевизору показывали новости с подробным репортажем о случившемся.
Тележурналистка выпытывала у растерянных свидетелей, что и как, и получала
путаные ответы, из которых почти ничего невозможно было понять. Карабинеры
отделывались скупыми фразами. Чин из префектуры вообще отказался отвечать на
вопросы.
- В перестрелке убито два человека, по предварительным данным
принадлежавших к одному из неаполитанских преступных кланов. Это люди с
богатым криминальным прошлым: судимости за вымогательство, оправдания за
недостаточностью улик, - под конец сообщила телеведущая. - Полиция
склоняется к тому, что имел место вооруженный конфликт враждующих кланов. Со
слов свидетелей, после перестрелки была похищена высокопоставленная
сотрудница одного из издательских концернов Лючия Морелли...
- Отлично, - кивнул я, включая телевизор. - Ваши объяснения: что вы не
поделили с неаполитанцами?
- Святая Мария, что я не поделила с неаполитанцами! - воскликнула Кармен.
- Если бы я раньше хоть раз видела этих рогоносцев!
- Что они от вас хотели?
- Три дня назад со мной вышли на связь. Мужчина назвал пароль, назначил
встречу. Я отказалась. И вот...
- Кто вышел на связь? Вы его знаете?
- Знаю. Тогда он был Алексом.
- Операция "Брама"?
Она поджала губы, демонстрируя неуместность таких вопросов. Она сидела в
кресле, закинув ногу на ногу. Безупречно наманикюренными пальцами она
поглаживала колено. Ноги у нее были длинные, а юбка хоть и строгая, но
чересчур короткая и очень шла ей. Лючия была все еще весьма привлекательной
женщиной и каждым движением старалась подчеркнуть это.
- Почему вы отказались от встречи?
- Он назвал старый пароль. Уже три года это пустое сочетание слов.
Она вытащила из сумочки сигарету, щелкнула зажигалкой.
- Что происходит? Шесть лет я никому не нужна. Никому не интересна. И
вдруг не могу отбиться от толпы советских шпионов, пытающихся назначить мне
свидание.
- Российских. СССР давно нет.
- Ах, я отстала от жизни, - засмеялась она. - Кстати, с СССР дело иметь
было приятнее, не обижайтесь. Это была сила. Ваша же свободная Россия просто
большая Панама, пляшущая под дудку янки.
- Посмотрим еще насчет дудки... Кто приходил к вам? Я разложил на столике
фотографии.
- Он, - она ткнула синим с блестками отманикюренным ногтем в фотографию.
Отлично! Как, интересно, Лукницкий добрался до Италии? Остроган меня
уверял, что перекрываются все пути... Бардак удивительный. Значит, Лукницкий
тут наводит шорох. Зачем ему нужна Лючия? А ведь она ему очень нужна.
Картина была ясной. Он назначил агенту Кармен встречу. Агент Кармен, как
всякий профессионал, естественно, от встречи отказалась, поскольку пароль
давным-давно вышел из употребления. Тогда Лукницкий решил повторить
предложение. На этот раз так, что отказаться будет невозможно. Что-то он
хотел выбить из Лючии. В Италии он проработал несколько лет на нелегальном
положении, и у него остались многие концы. Наверное, ему здесь приходилось
решать специфические задачи. После стольких лет отсутствия без труда запрячь
мафиозную структуру и заставить отпетых итальянских бандитов пахать на него,
как шестерок... Молодец. Русский характер.
- Что такое "Брама"? Лючия пожала плечами.
- Вы работали с этим человеком?
Я положил на стол фотографию Фауста.
Она кинула на фото взгляд и опять пожала плечами.
- Лючия, вы не в том положении, чтобы не отвечать на вопросы.
- В Центре что, не ведают, какие они операции проводили и кто в них
участвовал?
- Если бы вы знали, что творится в Центре.
- Я плохо представляю суть операции "Брама". Я просто выполняла задания.
Сходи, принеси, передай. Носилась, как дурочка, куда мне приказывали Алекс
и... Фауст.
- Агенты, которые просто на подхвате, не знают названий операций. Вы
знаете. Значит, знаете и остальное.
- И тем не менее.
- Понятно...
Шамана с нами нет, но мы тоже можем без труда расколоть ее и выудить все,
что ей известно. Не хотелось бы... Я предпринял последнюю попытку.
- Семь роз на ступенях Колизея, - задушевно произнес я.
Кармен вздрогнула, напряглась. Потом расслабленно откинулась на спинку
кресла.
- Что представлял собой проект "Брама"? - снова спросил я.
- Точно не знал никто, кроме Фауста... И еще, кажется, какого-то очень
высокого чиновника из КГБ, - махнула она рукой.
- Откуда вы знаете про этого чина?
- Фауст мне доверял. Гораздо больше, чем положено доверять агенту.
Фауст обладал талантом находить людей, которым можно доверять. Если он
правда доверял Кармен, это означало, что и мы можем на нее положиться.
- В чем суть операции?
- Я имела доступ к средствам массовой информации. Мы запускали через них
какие-то фразы, видеоряды, совершенно ничего не обозначающие. Насколько я
поняла, это была попытка манипулирования общественным сознанием.
- Вы пытались поставить его под контроль?
- Не думаю... Мне казалось, Фауст не хочет использовать это как оружие.
Он просто хотел кому-то что-то доказать... Что такое возможно в принципе.
- Доказал?
- По-моему, да.
- Когда вы видели его в последний раз?
- Весной девяностого. К тому времени Центр уже прекратил меня
использовать.
- Почему?
- Я не знаю.
Странно все это. Такой агент, как Кармен, имеющий влияние в средствах
массовой информации, представляет большую ценность. Что-то непонятное
творится во внешней разведке. Думаю, объяснений мы от них не дождемся.
- Фауст выглядел неважно, - она затянулась, пустила кольцо дыма,
внимательно смотрела, как оно расплывается. Потом продолжила:
- Он что-то говорил о предчувствиях, о смерти. Он... - она запнулась, ей
не хотелось задавать этот вопрос, но она все-таки задала его. - Он жив?
- Не знаю. Он исчез.
- Святая Мария... Он был удивительный человек. Удивительный.
- Да.
Я кивнул. Несмотря ни на что, я не мог в душе смириться с мыслью, что
Фауст стал врагом. Что он стал предателем. Предательство - это было для него
самым страшным словом. Проклятие предательства несмываемо до пятого
колена...
- В тот последний раз он сказал, что я должна доверять человеку, который
произнесет фразу об этих глупых розах... Я должна отдать ему посылку.
- Что за посылка?
- Коробка. Металлическая. Лежит в банке.
- На ваше имя?
- Нет.
- Надо будет выбираться в город. Не так просто. Ваше лицо еще долго не
будет сходить с экранов телевизоров. Захват человека. Что-нибудь
придумаем...
- А потом? Что будет со мной? Как я вернусь домой? Меня снова попытаются
похитить. Или застрелят. Из мести. Неаполитанцы - они сумасшедшие. Мать этих
типов, которые пытались меня захватить, наверное, была бешеной собакой!
- Мы поможем. Пересидите в надежном месте, пока все не успокоится.
- В России? Санта-Мария! - с непритворным ужасом воскликнула Кармен.
- Что вас так испугало?
- Я прошла Вьетнам и Сальвадор. Я уже стара, чтобы вновь испытывать такие
переживания.
- Странное мнение... Нет, речь не о России. Скажем, Новая Зеландия...
- И сколько я там буду?
- Пока мы не уладим все.
- Год? Два?
- Может, месяц. Может, всю жизнь.
Страшно не хотелось использовать наш коридор и одно из внешних убежищ
группы, но ничего не поделаешь. До последних, постперестроечных времен
русская разведка не оставляла свою агентуру в беде. Это только в придурочных
американских боевиках мордатый Ваня в красном галстуке, резидент КГБ,
награждает агента за добрую службу пулей в грудь. На деле сами америкашки
сдают свою агентуру при первом случае без всякой жалости. Мы - никогда.
Нельзя нарушать традиции. Кроме того, в будущем Кармен нам еще пригодится.
На следующий день мы изъяли в банке небольшой дипломат, в котором
находился металлический цилиндр. В нем было три дискеты. Я попытался
прочесть их, но не смог пробиться сквозь защиту. Ничего, "Лобачевский"
разберется. Он на этом деле собаку съел. Теперь нам надо пристроить Кармен и
двигать на Родину. Время не ждет...
Погода в Москве еще держалась теплая. Солнечные лучи озаряли осенний
московский мусор, московских бомжей, бродячих собак. Все равно люблю Москву,
несмотря на ее суету, запущенность, равнодушие и в последнее время -
жестокость к своим жителям. Когда-нибудь она будет другой. Вернется дух
старого города, его мудрость. Вернутся разговоры на кухнях за бутылочкой
легкого вина о судьбах человечества и мировой культуре. Когда-нибудь уйдут в
тень бритоголовые мерзавцы и торгаши. Когда-нибудь...
Остроган, с которым мы встретились на одной из наших конспиративных
квартир, выслушал мой отчет с каменным лицом. Проглотил все мои упреки по
поводу бегства за границу Лукницкого.
- Кто обещал, что его обложат со всех сторон?
- А кто верит в наше время таким обещаниям? Не страна теперь, а проходной
двор. Да и Лукницкий не мальчик. Столько лет работал на внешнюю разведку.
- Еще неизвестно, кто на кого работал - он на разведку или разведка на
него... Давайте честно. Что вы знаете об операции "Брама"?
- Мало... Слышал, что в Италии мы прокатывали какие-то новые методики
массового информационного воздействия.
- Кармен сказала, что это было не "боевое" применение. Фауст просто хотел
кого-то убедить в том, что можно начинять мозги людей порохом.
- Возможно, - кивнул Острогин. Он продолжал хитрить. У него опять были
какие-то свои соображения. Макиавелли несчастный!
- Если Комитет госбезопасности имел технологию производства информвирусов
и даже прокатывал ее в полевых условиях, почему это направление заглохло?
Или не заглохло? Сумели так засекретить программу, что даже вы ничего не
знали?
- Почему ты думаешь, что у Фауста была технология? Может, он владел
только несколькими готовыми вирусами?
- Как?
- Ядерную ракету может запустить и негр из Бутана. Сможет ли он сделать
ее? - прищурился Острогин.
- Но откуда-то носители взялись... Получается, что мы Бутан?
- Для кого-то - да. Вот только для кого? Сомневаюсь, что мы это узнаем,
Стас.
Я передернул плечами. Жизнь как в сказке - чем дальше, тем страшнее.
Чертовщина какая-то.
- Как будешь действовать дальше? - спросил Острогин.
- Не знаю. Вы продолжаете играть в покер, когда здание горит и вот-вот
обрушится потолок. Вы опять что-то недоговариваете.
- Я тебе сказал практически все. Я не участвовал в операции "Брама".
Краем уха слышал о ней. Никак не больше того, что ты узнал от Кармен...
Руководство Комитета не думало использовать "И. радиацию"... Оно боялось,
что ее использует кто-то другой. Скорее всего "трест" был создан как
организация, в будущем способная противостоять этому воздействию. Задумка
была такая, но Фауст и верхушка Комитета не смогли довести ее до ума. Не
хватило времени... - "Сбереги группу, она нужна будет для гораздо более
серьезных дел", - говорил Фауст. Он знал, что откуда-то из тьмы придет
беда...
- С Фаустом связано слишком много тайн, - вздохнул Острогин.
- Может, расшифруя информацию на дискетах, мы найдем ответ на некоторые
вопросы.
- Дерзайте...
"Лобачевский" даже перестал лопать свою воздушную кукурузу. Он сильно
осунулся и стал походить на наркомана в период ломки. В его глазах горел
лихорадочный огонек.
Защиту дискеты он сломал за два часа. И на дисплей вылезли плотно
упакованные ряды цифр, в которых я не разобрался бы даже за тысячу лет.
"Лобачевский" обнадежил - задача трудная, но не тупиковая. Несколько раз он
требовал предоставить ему тщательную информацию из различных областей науки
- последние разработки в геофизике, биологии, спутниковые фотографии Земли.
Через три дня Веня нагрузил компьютеры до упора, плюхнулся на диван и
наконец распечатал пакет с кукурузой.
- Подождем.
- Сработает? - осведомился я.
- Три варианта. Или наши компьютеры сгорят. Или мы получим ответ. Или
засядем еще на несколько месяцев.
- Каких месяцев?! Шевелись, Веня.
- Я шевелюсь. Его уговаривай, - он кивнул на гудящую компьютерную
Систему.
Через два часа из чрева компьютера поползла бумажная лента, усеянная все
теми же цифрами. На экране замелькали какие-то диаграммы, геометрические
фигуры.
- Ну?
- Антилопа гну. Дай разобраться, - Веня уселся за компьютер и колдовал
еще пару часов.
- Все, - наконец сообщил он. - Теперь можно удовлетворить любопытство
общественности.
- Что-то интересное?
"Лобачевский" усмехнулся.
- Может быть. Фауст поставил задачу, но решить ее не смог. Не успел. Я
смог... В двух словах - Земля является сложной кристаллической структурой.
Двое русских ученых еще много лет назад разбили поверхность планеты на
треугольники. Получилось, что они обладают занятными свойствами. Так, по их
ребрам идет большинство геологических разломов, рек, в их центрах
зарождаются ураганы и формируются исторические культуры. Треугольники
обладают различной, скажем, "энергонасыщенностью". Некоторые чрезвычайно
активны, как пресловутый Бермудский треугольник, кстати, прекрасно ложащийся
в схему...
- Что за чушь?
- Не перебивай. На самом деле кристаллическая структура Земли гораздо
сложнее. Описав ее, можно описать процессы в природе, в био - и ноосфере.
Энергетический обмен с космосом, аномальные явления, множество вещей, о
которых ныне не имеем представления, - все это связано с кристаллической
структурой. У Фауста была какая-то исходная информация, которой мы не имеем.
На ее основе он попытался создать описание суперкристалла. Я доделал его
работу.
- Кроме государственной премии, что это нам дает? - хмуро осведомился я.
- Какого черта Фауст занимался изысканиями в геофизике? Может, он просто
морочит нам голову? Шутит. Может, он вообще был шутником, а вовсе не
угрюмым, погруженным в темные думы человеком и водил всех за нос? Для смеха
создал нашу группу. Для смеха исчез и заварил кашу. Что ж, такая версия тоже
имеет право на существование.
- Фауста интересовали вот эти четыре точки, - Веня нажал на клавишу, и на
дисплее появилась карта Земли с мигающими красными точками. - Что-то вроде
точек наибольшего напряжения в кристалле. Они должны обладать занятными
свойствами. Какими - пока не знаю.
Одна точка располагалась в Антарктиде. Другая - в США. Третья - в
Индийском океане. Четвертая - на территории Прибалтики. Латвия. Побережье
Балтийского моря.
- Отлично, - я хлопнул в ладоши.
- Чего ты? - подозрительно посмотрел на меня Веня, ожидая подвоха.
- Помнишь "языка", который громил компьютерный центр? Холодное море. Ели.
Побережье Балтийского моря! У меня еще тогда возникла такая мысль. Она нашла
подтверждение.
- Думаешь, там их база?
- Да. Только какое отношение она имеет к этой точке?
- Там есть что-то важное для Тролля.
- Что, Веня? Подумай. Ты же у нас голова.
- Не хватает исходных данных.
Точка на самом деле была вовсе не точкой, а зоной чуть больше семисот
квадратных километров. Она захватывала побережье и лесной массив. Места не
особенно обжитые. Раньше здесь было полно военных объектов. Я затребовал всю
информацию о районе у "Эвереста". Вскоре он передал "мешок" материалов. Мы
проанализировали космические и обычные фотоснимки, данные о застройках,
результаты агентурной разведки и многое-многое другое.
- Вот она, - сказал я, показывая Острогину космический снимок. - Бывшая
советская военная база. После ухода наших войск отдана на поток и
разграбление. В девяносто втором году ее прибрал к рукам фонд "Третье
тысячелетие. Выживание". Гибрид коммерческой структуры, охранной фирмы,
богоугодного заведения и военизированного формирования. Пользуется
поддержкой как в правительстве, так и в парламенте. Чем занимается фонд,
кроме благотворительности, - об этом у всех весьма смутное представление.
Зиц-председатель - гражданин Палод. Он - пешка. СВР и ФСК интересовались
объектом, была масса версий. И что там проходят обучение чеченские
диверсанты. И что там свила гнездо наркомафия. И что латвийские спецслужбы
готовят там агентов для заброски в Россию. Ничего не подтвердилось.
- Хорошо поработал с материалами, - одобрительно кивнул Остроган.
- Это - база Тролля. Я уверен. Острогин выслушал все мои соображения.
- Допустим, ты прав. Тогда скажи, зачем Фаусту, если он на стороне
Тролля, давать нам ключ?
- Не знаю.
- Может, это хитрый ход. Ловушка.
- Я ничего не знаю... Боевики Тролля готовились по нашей методике. Но...
Они сильно уступают нам.
- Что отсюда следует?
- Не знаю. Фауст не терпел предательства...
- Сантименты. Невнятные сантименты, - махнул рукой Остроган. - Что ты
собираешься делать дальше?
- Разнести базу к чертям. Что-то мы там найдем.
Порядочным специалистам, которым вдруг очень понадобилось произвести
небольшой теракт на территории ныне суверенного, якобы дружественного (в чем
я сильно сомневаюсь) сопредельного государства, необходим расчет, план,
соответствующее обеспечение и информация.
Доставку оружия и снаряжения (один из наиболее хлопотных моментов
операции) я взял на себя. У нас были возможности провезти в Латвию хоть
ядерную бомбу. От "Эвереста" же требовалась в основном информация. Когда я
изложил Острогину длинный список, я думал, что старику будет плохо. Он
возмутился. Он вознегодовал. И наконец сказал, что попытается все сделать. И
сделал. Еще раз показал, что в России вряд ли есть спец, способный лучше его
собрать информацию, рассеянную по разным ведомствам и по секретным банкам
данных.
Через день он положил передо мной толстый пакет с материалами и две
дискеты.
Янки едва не умерли от зависти, когда недавно увидели снимки, полученные
нами с помощью нового поколения разведспутников. Разрешающая способность
аппаратуры была на две головы выше, чем у западных поделок. Разложенные на
моем столе снимки показывали, как выглядело логово противника еще вчера.
Кроме того, мои ребята успели обернуться туда-обратно, нащелкать несколько
пленок и записать парочку микровидеокассет.
Острогин сумел отрыть даже строительную документацию. С момента, как
бегущие от страшных прибалтов русские войска оставили базу, она была
реконструирована, но основные строения, сработанные крепко и добротно,
остались теми же. Нам важно было знать не только расположение комнат, но и
толщину стен, марку бетона. Выстрел из какого оружия может выдержать стена
помещения, где можно укрыться, где выгоднее установить огневую точку.
Острогин умудрился отыскать акционерное общество, которое устанавливало
на объекте часть систем сигнализации и охраны. Проанализировав все
материалы, прогнав их через компьютер, мы получили общее представление о
системе безопасности.
- Сколько же они денег угрохали на охрану, - удивлялся я. - Несколько
линий высшей защиты. База находится на отшибе. Они повырубали на расстоянии
двух сотен метров от забора все деревья и даже снесли деревенские домики,
похоже, дав хозяевам откупного. Перед ограждением - первая линия "обороны".
Радиолучевые устройства обнаружения. Российская система "Гарус". Фиксирует
любое тело весом больше тридцати кило.
- Это я знаю, - кивнул Острогин.
- Дальше - спираль Бруно. С пропущенным по ней током.
На снимках базы была ясно видна перекрученная, идущая вдоль ограждения
стальная лента, усеянная острыми лезвиями, - они намертво вцепятся в тело
человека, у которого хватит дурости полезть на стену.
- И еще забор усеян вибродатчиками. За ним - полоса, прикрытая системой
Протва-3. Тролль знает толк в этом деле. Данная российская система на две
головы выше западных аналогов. Три уровня контроля - вибрационный,
радиолучевой и вытекающей волны. Кроме того, территория напичкана объемными
радиолучевыми излучателями - это своеобразные локаторы. Каждый прикрывает
зону двадцать на двадцать метров. Ну и, конечно, видеокамеры, в том .числе
инфракрасные. Могут быть мины-ловушки, самостреляющие системы. И прочие
сюрпризы.
- Что из этого следует? - осведомился Острогин.
- Проникнуть незаметно на базу практически невозможно.
- Даже "Тени"?
- Система охраны похлеще, чем на ядерных объектах. Конечно, у любой
системы есть слабина. Еще месяца два разведки, месяцок на разработку
плана... Но нас это не устраивает. Значит, надо брать в открытую. Гарнизон
там за сотню бойцов. Обученных на высоком уровне.
- Не взять? - спросил Острогин.
- Возьмем. Очень рискованно. Но план есть... Значит, так. Вертолет
огневой поддержки наносит удар вот по этому квадрату, - начал объяснять я,
чиркая ручкой по плану.
- Стратегическая авиация, ракеты, - кивнул Острогин.
- Один вертолет необходим. Он врежет по объекту и тут же уйдет. Никогда
не докажут, что это был российский вертолет. Да и вообще это проблемы МИДа.
Мелкие проблемы, кстати, по сравнению с нашими. В лайковых перчатках
сработать не удастся.
- Чепуха, - Острогин накрыл ладонью мой план. - Все это не годится.
- Иначе не получится. Только если вежливо постучаться в дверь и попросить
впустить.
- Вот, - Острогин открыл дипломат и вытащил еще пачку документов. - В
этом месте во время войны немцы собирались создавать засекреченную
микробиологическую лабораторию. Построили подземный комплекс. Перебили всех
военнопленных, которые участвовали в строительстве. Попользоваться не
успели. В начале восьмидесятых наше МО решило создать там некую
исследовательско-производственную структуру, о которой не знал никто, кроме
нескольких человек, работавших там. Во время вывода войск военные прихватили
лишь часть аппаратуры. Прочее оставлять ЦРУ мы не могли. Поэтому помещения
запечатали и заминировали.
- Тролль живет на пороховой бочке, - хмыкнул я. - Он что, не мог узнать о
подземном комплексе?
- Он не всемогущ. Обнаружить его практически невозможно. Информация
строго засекречена. Если бы даже обнаружил, проникнуть туда без схемы
расположения датчиков и взрывных устройств нельзя. Он бы взлетел на воздух.
И сегодня на спутниковых снимках видна была бы только вмятина в земле.
- Схема минирования?
- Здесь, - постучал Острогин по пакету.
- Тогда они у нас в кармане.
- Не говори "гоп".
- Правильно.
Я суеверно постучал костяшками пальцев по столу. Загодя предсказывать
успех операции значило искушать судьбу. Особенно, когда шансов пятьдесят на
пятьдесят...
Впереди работа. Грохот разрывов, пулеметные очереди. Скользкая кровь на
полу - не твоя кровь и не твоих товарищей, и на нее перестаешь обращать
внимание в ходе боя. Ужас войны - он живет отдельно от тебя. В твоей душе он
не задерживается.
Я и мои ребята привыкли жить арифметикой войны. В мирные времена это не
лучшая привычка. Хотя разве бывают мирные времена? Для нас - нет. У каждого
своя судьба.
Когда живешь войной, нужно уметь переступать через чужие жизни. Уметь
холодно решать безжалостные уравнения. На одной стороне - человеческая
жизнь, порой невинная, порой жизнь человека, который смотрит в твои глаза.
На другой - жизни десятков, а то сотен, тысяч людей. Сотня больше единицы.
Арифметика войны. Ты обязан переступить через этого человека. А ведь ты не
убийца. Ты ненавидишь костлявую. Ты умеешь сострадать. Ты человек. Но никуда
тебе не деться. У тебя есть обязанности. От тебя слишком много зависит,
чтобы распускать нюни. Это твое наказание. Жизнь ближнего перестает быть
священной, ты занят гораздо более серьезными расчетами. Не имеет значения и
твоя жизнь, она тоже становится членом уравнения. Ты не должен жалеть ее,
если, конечно, ты не законченная сволочь, если волчья судьба не превратила
тебя в хищника, живущего кровью и трясущегося за свою шкуру...
Заповедь "Не убий" - слишком большая роскошь для нас. Мы - жертвы
арифметики войны. Мы расплачиваемся частичками наших душ. Мы берем на себя
грехи, которые отмолить ох как тяжело. Но это наш груз. Наш долг. Долг
людей, борющихся со смертью, заключая с ней кровавый договор...
- Прополка закончена, - прозвучало в наушниках.
- Ждите, мы идем, - отозвался я.
Ребята Инока проникли в подземное сооружение и нейтрализовали мины.
Теперь можно идти.
Я не черепашка ниндзя. Мне не нравится бултыхаться в канализации по пояс
в нечистотах.
- Мы почти в полном дерьме? - хмыкнул Горыныч.
Не в первый раз ползаю по канализации. И, надо надеяться, не в последний.
Рюкзак равномерно давил на плечи. Мы были экипированы по штурмовому
варианту. Комбинезоны "ночь" - их ткань не пропускает инфракрасных лучей и
служит экраном от обнаружения средствами тепловизорной разведки. Ткань с
суперсовременной кевларовой подкладкой держит пистолетные и автоматные пули.
Пуленепробиваемый шлем с забралом оборудован не только наушниками и
микрофоном, но и прибором ночного видения. Боеприпасов должно хватить на
хороший затяжной бой. Штурмовые автоматы, бесшумное оружие, снайперские
винтовки, гранатометы - все, что мы могли, тащили.
Пока все шло гладко. Без задержек доставили оружие, проникли в район, не
вызвав подозрения полиции и агентов Тролля, если они есть в окрестных
городках и деревнях. Легенда и прикрытие были продуманы досконально.
Труба канализации была проломлена. Открывался проход, взломанный за час
до нас "Ключом-8" - взрывчаткой, использующейся для взлома бронированных
дверей и для проломов стен. Узкий, под углом в сорок пять градусов ведущий
вниз тоннель. Пробираться с поклажей по нему - занятие нелегкое. Ничего,
как-нибудь - ползком, на четвереньках, скользя пальцами по влажному,
склизкому кирпичу. Вот и уходящая вверх шахта. Ржавые металлические
ступеньки. Тут тоже мокрый и склизкий кирпич. Писк крыс откуда-то сверху.
Неужели им нравится жить здесь? Вряд ли. У них, бедняг, просто нет ничего
другого.
Если все это ловушка, с макиавеллиевским коварством устроенная нам
Фаустом, то восемь человек из группы "Тень" погибнут. Еще четверо, которые
сейчас наверху, тоже окажутся в незавидном положении. Троих я оставил в
Москве. Это сильнейший удар - не участвовать в боевой операции, когда
настоящей работы не было несколько лет. Но таковы правила.
Все, выбрались. Вот он, секретный объект "В-16" МО СССР... Затхлый,
прохладный воздух. Шершавый бетон стен. Красные надписи в скачущих лучах
фонарей. "Опасно", "Радиационная зона", "Кольцо номер один". Бронированные
антирадиационные стекла. Недоразмонтированная аппаратура. Хрустящий и
скрипящий под тяжелыми башмаками пластиковый и металлический мусор.
- Привет, - произнес Инок. - Долго вы шли.
- Не рванет? - спросил я деловито.
- Если военные не задумали с нами разделаться и дали верную схему, то не
рванет.
- Перепрограммировали систему?
- Да. Все будет в порядке, Стас.
Наверх вела витая лестница, карабкающаяся вдоль бетонной трубы.
Подниматься пришлось на высоту метров тридцать. Наконец мы попали в
небольшое помещение.
- Ну что, пошли? - спросил Инок.
- Вперед, - махнул я рукой.
Он повозился, и часть стены с приглушенным писком отошла в сторону.
Я шагнул первым. Мы на территории противника...
Мы очутились в складском помещении. Вокруг были ящики с консервами,
запчастями, бидоны с краской и прочее. Хозяин был человеком обстоятельным и
запасливым. Продуктов тут должно было хватить на год осады.
Меня сейчас больше всего интересовало, какие средства безопасности
понаставлены в помещениях.
Мы пробрались меж ящиков. На часах было два часа ночи. Массивная
металлическая дверь закрывала выход в коридор подвального яруса базы.
Я вытащил из кармана "Светлячок" - штуковину, представляющую собой
телеэкран размером с пачку сигарет и световодный провод с миниатюрной
видеокамерой на конце.
- Работает, - кивнул я.
Просунутая в замочную скважину видеокамера выхватила освещенный лампами
дневного света коридор. Следящих устройств заметно не было. "Лобачевский"
поколдовал с аппаратурой и вынес вердикт:
- Чисто. Можно входить.
Похоже, склад не относился к числу наиболее охраняемых мест базы. Воров
тут не боялись. Обычный врезной замок не отличался хитростью, и я справился
с ним за двадцать секунд.
В коридоре "Лобачевский" пошарил по стенам детектором.
- Нашел. Электрический кабель, - прошептал он. И сноровисто приладил к
стене "шебуршинчик".
Ну все, понеслись.
Коридор длинен, в конце заворачивает под углом девяносто градусов, и там
нас может ждать сюрприз. Я и Горы-ныч мягко скользим до поворота. На экране
"Светлячка" высветился коридор. На табуретке, метрах в пяти от нас,
беззаботно дремал здоровенный бугай в пятнистом защитном комбинезоне, с
кобурой на боку. Похоже, он не верил, что здесь могут объявиться
злоумышленники. Зря...
Он продолжал сладко спать, когда я пошел на сближение... Удар пальцами в
точку на шее. Еще один - почти одновременно, для контроля. Готов. Поддержать
падающее тело. Шум ни к чему. Мы любим тишину и темноту, как летучие мыши...
Коридор раздваивается. Он перекрыт металлической решеткой. Я выдвигаю
штырь "Светлячка". Вижу метрах в десяти стол с двумя мониторами. Один боец в
"зеленке" полулежит, положив ногу в десантном ботинке на стол. Другой
зевает, прислонившись к стене. У него на плече автомат "скорпион". В стороне
стоит переносной телевизор, и они пялятся на экран. По ящику крутят ночное
эротическое шоу.
Я нажимаю два раза на кнопку рации. Сдвоенный сигнал означает - ко мне.
Горыныч извлекает из кармана убитого охранника ключи, смазывает специальным
шприцем замок - малейший скрип выдаст нас.
Чуть слышный щелчок - дверь открыта.
- У них контрольная камера, - шепчу я, показывая на экран "Светлячка". -
Врубай "шебуршинчик".
"Лобачевский" вдавливает кнопку. Свет гаснет. Мгновенная перегрузка сети.
Замыкание.
Теперь максимальная скорость и точность. Мясорубка начинается.
Я выскакиваю за угол. Охранники, конечно, лентяи, но хлеб свой едят не
зря, кое на что способны. В инфракрасном диапазоне я вижу, как один
отрывается от стены, передергивает затвор, растерянно оглядываясь. Поздно.
Глухие хлопки спецназовского автомата типа "кедр" - обычно я не
промахиваюсь. Отдохни, сынок, с дыркой во лбу. Рядом с твоим беспечным
приятелем, который уже не будет тащить ленивую службу, положив ноги на стол.
Теперь главное - темп. Каждый знает, куда и как идти. Основные цели -
архив, компьютерный центр, командный пункт, административные помещения. Где
они находятся, приблизительное представление мы имеем. Еще в Москве мы
подвергли тщательному логическому анализу схему базы и прикинули, где что
может располагаться. Кроме того, мы провели энергоинформационное
зондирование. Лозоходцы ищут с лозой воду. Операторы с маятником по чертежу
квартиры определяют в ней дурные места, а по карте - залежи металла,
подключаясь в информационное поле Земли. Так неужели такие сенсы, как мы, не
в состоянии прозондировать какую-то базу?.. Плохо, что попадание этого
метода - не более восьмидесяти процентов. Не дай Бог напороться на ложные
двадцать процентов.
Задача "Лобачевского" и Седьмого - отработка компьютерного центра. А
потом сектора "X" - он недалеко от ВЦ, и там что-то очень важное. Какая-то
аппаратура. Я и Горыныч зачищаем административный сектор. Он под боком. И
мне очень хочется застать сонного Тролля - кем бы он ни был. Думаю, я сумею
выявить его в толпе. Он же сумел... Инок со своими квадратом освобождает
надземное сооружение и занимает там оборону.
Лестница, проем, поворот. Металлическая дверь. Блымс - "ключ" сносит ее к
чертям. Вот и административный сектор. В темноте две фигуры. Они реагируют
моментально: почувствовав чужое присутствие, наугад вскидывают автоматы.
Знакомая школа. Отличная школа. Да недостаточно... Грохот, автоматная
очередь. Но я уже давно нырнул за угол. Теперь позвольте мне... Два хлопка.
Обе пули - в голову. Нельзя расходовать попусту боеприпасы.
- Третья дверь, - приказываю я. - Там кто-то есть.
Дверь заперта. Тоже тяжелая, металлическая. "Ключ" берет и ее. В этот
момент начинают мигать, а потом тускло загораются лампы. Аварийная
энергетическая система...
В открытую "ключом" дверь я бросаю две светошумовые гранаты "ГУЛ" - типа
"зари", но меньше по размеру и эффективнее. Те, кто в комнате, выведены из
строя на несколько секунд.
Нам этого хватит. Я врываюсь в просторную комнату с массивными стульями,
столом и компьютером. Здесь двое. Один сидит на корточках, обхватив голову.
Второй лежит, уткнувшись лицом в ковер.
- Лежать! - ору я.
Мы с Горынычем распластываем их на полу. Связать собственными ремнями -
дело нескольких секунд. Практика. Могу связать хоть табуреткой - так заплету
руки и ноги, что шиш кто выберется.
- О, старые знакомые, - произношу я с некоторым удивлением.
Пленники хорошо мне знакомы. Лукницкий и... Фауст.
- Пятнадцатый "Памиру", - послышался в наушниках голос "Лобачевского". -
Компьютерный центр под контролем.
- Бери с напарником сектор "X", - приказал я. - Потом работай с
компьютером.
- Говорит Шестой. Зачищены верхние помещения, - доложил Инок. -
Закрепляемся... Тут целый арсенал. Боеприпасов завались.
- Отлично, - произнес я. Про боеприпасы хорошая новость. Чтобы выдержать
вражеский натиск, их нужно немало. - Сейчас у вас будет Второй... Горыныч,
давай к ним. Я тут разберусь.
Горыныч кивнул и вышел. Наверху он сейчас нужнее.
Грохота взрывов и хлопков выстрелов не было слышно - он заглушался
толстым бетоном. Но по легкому дрожанию стен можно было легко представить,
что творится наверху. Мои ребята из группы наземной поддержки лупят из
гранатометов, пулемета и автоматов по позициям боевиков. Там сейчас кошмар.
Мечутся люди, падают под градом пуль, катаются по земле, пытаясь стряхнуть
огонь. Смерть правит бал. Это ее пир. Я ненавижу смерть. Но никуда мне не
деться - я обречен чувствовать рядом ее дыхание. И помогать ей.
Пленники пришли в себя. Лукницкий выглядел как пьяный. Еще он походил на
жертву Дракулы - лицо бледное, с зеленым оттенком. Из него будто высосали
литр крови.
Мне понадобилось с полминуты, чтобы понять - второй пленник вовсе не
Фауст! Сходство почти абсолютное. Как между близнецами. И те же волны
духовной силы. То же ощущение наэлектризованности вокруг. Но... Но не он.
- Здравствуй, Тролль, - негромко сказал я, буравя его глазами.
Он ничего не ответил. Похоже, он не собирался со мной разговаривать. О
чем? Выторговывать снисхождение, пытаться надуть и выйти сухим из воды? Он
понимал, что это невозможно. Он теперь принадлежит мне, и я могу делать с
ним что угодно. Так зачем торопить события и тратить силы?
- Мне нужен доступ в информационный банк. Вам будет лучше, если вы
поможете нам.
- Нет, - отрывисто произнес Тролль. Голос у него тоже был похож на голос
Фауста.
- Убивать других и умирать самому - это разные вещи. Я бы согласился. Вы
ничего не измените. Плохо вам будет...
Тролль, похоже, знал, что моим словам можно доверять. Он принял решение,
видимо, холодно просчитав все.
- Ладно, "Памир". В столе - информпакет. Там вся нужная вам информация.
Сейчас дам, - он сделал движение, собираясь подняться.
Не люблю, когда меня узнают незнакомые люди. А чему удивляться? Это ведь
он срисовал меня около моего офиса, а потом прислал пакет со взрывчаткой. Он
каким-то образом узнал во мне главного ученика Фауста. Как? Я выколочу это
из него.
- Сидеть! - прикрикнул я. - Я сам. Я шагнул к письменному столу размером
чуть меньше бильярдного.
- Верхний ящик справа. Он открыт.
Я не верил Троллю. Он на что-то надеялся и хотел подложить свинью. Но
проверить надо. Поиграем...
Я открыл ящик. Там действительно лежало несколько дискет.
- Это? - спросил я, уже понимая: через секунду что-то произойдет.
Тролль ринулся вперед. Бросился он не на меня, а в обратную сторону.
Куда-то в угол, где стоял столик с монитором. На ходу он развернулся. Руки
его были связаны сзади. Он хотел дотянуться ими до чего-то...
Двигался он быстро. Но недостаточно быстро. Фауст умел инициировать
сверхвозможности человека, частично и сам обладал ими, но не так, как его
ученики. Это же можно было отнести и к Троллю. Я понял это, когда захватывал
комнату. С моими ребятами такой номер просто не прошел бы. Я ожидал от
Тролля выходки и знал, что он ничего не успеет предпринять. И я бы его
нейтрализовал без особого труда... Если бы не дурак Лукницкий.
Он издал какой-то маловразумительный возглас и кинулся на Тролля. Он
хотел остановить его... И все испортил. Только загородил противника и лишил
меня той доли секунды, на которую я рассчитывал.
Я чувствовал - если Тролль доберется до своей цели, нам придется плохо. В
его нелепом порыве была смертельная угроза. Он мог угробить нас всех. Его
вела сама смерть...
У меня был единственный шанс. Привычная отдача в руку, приглушенный
хлопок. Тролль успокоился на ковре перед столиком. Пуля вошла ему в голову.
- Ты дурак, Лукницкий, - вздохнул я. - Ты все испортил. Он нужен был
живым.
- Он бы взорвал нас, - прошептал Лукницкий. - Кнопка самоликвидации базы.
- Я бы его успел остановить. Если бы не ты... Вот черт, - я в сердцах
сплюнул.
Тролль рвался к кнопке. Она вмонтирована в столик. Точнее, это была не
кнопка, а небольшое углубление - сложная система по считыванию пальцевого
узора и характеристик ЭМ поля, которые так же индивидуальны, как и
дактилоскопические отпечатки. Другой мог бы совать сюда свои пальцы сколько
угодно без всякого результата. Но легкое касание руки Тролля привело бы к
запуску механизма. Если верить Лукницкому - это механизм самоликвидации.
- Сколько от твоей дурости неприятностей, Лукницкий...
Я нагнулся над сидящим на полу начальником развед-сектора и развязал его.
- Я думал, Фауст и ты перешли на сторону врага.
- Индюк думал...
- Дай оружие. Я хочу помочь.
- Да я такому психу зубочистку побоюсь дать. Делай что говорят и не
путайся под ногами. Пошли.
Лукницкий еле волочил ноги. Похоже, он отходил от каких-то психотропных
препаратов. Я протянул ему таблетку. Он проглотил. Поможет, но ненадолго.
Придется на обратном пути тащить его на своем горбу.
"Лобачевский" привычно колдовал над дисплеем. Он был совершенно спокоен.
С таким же отрешенным видом он отдавался работе в нашем компьютерном центре.
Только пальцы сейчас бегали по клавишам гораздо быстрее. Один из мониторов
был вывернут наизнанку, провода выдернуты и переставлены - и когда он успел?
К монитору были прилажены какие-то штучки из Вениного багажа.
- Ключ я найти не успею, если, конечно, мы не решили тут провести
уик-энд, - сказал "Лобачевский".
- Что делать?
- Перегоню всю информацию, а расшифруем ее дома.
- Такое возможно?
- Все возможно...
Бой наверху продолжался.
- Седьмой, что в секторе "X"? - взялся я за рацию.
- Какая-то чертовщина. Все помещение заставлено аппаратурой. Я такой
никогда не видел.
- Работай. Ничего не упусти. Отбой.
Седьмой фиксировал видеокамерой загадочное оборудование. Что оно собой
представляет - разберемся дома. Если вернемся отсюда живыми.
Я оставил "Лобачевского" и Лукницкого и отправился наверх. Грохот стоял,
как в аду.
- Третий контужен. Восьмого жахнуло пулей, но броник выдержал. В порядке,
- сообщил Горыныч, скрючившийся за бетонным прикрытием и мешками с песком, -
точку хозяева базы оборудовали хорошую, не думали, что врагам достанется.
Духи быстро очухались. Даже пытались вылезти и пойти в атаку. Оставили
десяток человек и утихли. Теперь палят из укрытий.
- У Вени пока ничего не выходит. Нам нужно еще продержаться. Как?
- Да сколько угодно, - Горыныч неторопливо перезаряжал автомат.
Над головой по кирпичам застучали пули. Лупили из РПК.
Я засек откуда. И залепил из трофейного гранатомета в ответ. Все, готов.
- Мы могли бы их выкурить из помещений, - сказал Горыныч, посылая очередь
в окно.
- Не стоит.
Я пригнулся. Грохот. По нам лупанули из гранатомета. Не страшно.
В принципе мы могли взять под контроль всю базу. Благо, число ее
защитников заметно уменьшилось. Но незачем. Я не мог рисковать ни одним из
своих парней.
- Скоро сюда слетятся войска и полиция. - Горыныч передернул затвор и
пустил длинную очередь.
- Не успеют...
"Лобачевский" справился с задачей через сорок минут.
- Отход, - приказал я. - Я прикрываю.
Последним покидал объект я.
Опять канализация, мир безмолвия, нарушаемого лишь писком крыс, шуршанием
воды.
Когда мы выбрались на свежий воздух, со сторонй базы слышался стрекот
вертолетов. Прибалты наконец переполошились и решили навести порядок.
- Аминь, - шепнул я и вдавил кнопку на миниатюрной коробочке с антенной.
Ночь раскололась: А вместе с ней раскололась земля. Канонада, как на
Курской дуге. Рвалась взрывчатка, которую не пожалели спецы из Министерства
обороны. Детонировала взрывчатка, припасенная Троллем. База перемалывалась в
пыль и пепел в диком пламени. А над ней метались души людей, чьи тела в один
миг были разорваны в клочья...
"Лобачевский" провозился с компьютерами дольше, чем мы планировали. Мы
немного припозднились в гостях. А из гостей следует уходить вовремя, чтобы
не нервировать хозяев, - правило хорошего тона. Дождались, что полиция с
подразделениями армии и департамента охраны край Перекрыли дороги и начали
прочесывать окрестности.
"Лесные братья" - плохо обученный сброд, который почему-то считается
вооруженными силами Латвии, - дело свое знали неважно. Полиция - тоже. Еще
несколько лет назад ее костяк составляли русские, которые были нещадно
выметены пришедшими к власти "наци". В те времена рижский ОМОН мог
самостоятельно взять под контроль всю республику со всеми ее вооруженными
формированиями. Сегодня ситуация не слишком изменилась. Прочесывание и
заградительные мероприятия поднятые по тревоге бойцы проводили на редкость
бездарно.
Мы рассредоточились на группы по три человека и отходили по заранее
намеченным маршрутам. Ночь выдалась безлунная и темная, а темнота - друг
диверсантов, уходящих с вражеской территории. Главное, не сбавлять темп.
Марш-бросок с полной выкладкой - все это привычно и не, так трудно. Вот
только пришлось тащить на себе еле передвигавшего ноги Лукницкого.
Лес в инфракрасных лучах смотрелся фантастически. Темные массы деревьев,
скользящие расплывчатые светлые тени - это распуганное нашим приближением
мелкое зверье.
Мы обходили хутора и поселки. Самое неприятное - пересекать открытую
местность и шоссе. На одной из дорог мы напоролись на бойцов департамента
охраны края, выпрыгивающих из машины. Они собирались растянуться в цепочку и
взять под контроль участок дороги. Им не повезло. Мы подоспели вовремя. Мы
их видели, а они нас нет. Заряд гранатомета в кузов. Несколько автоматных
очередей. Все, препятствие устранено. Может, в другой ситуации я бы пожалел
погубленные жизни. Но не сейчас. Перед нами враг. Если не мы его, то он нас.
В точке сбора все наши были минута в минуту, никто не опоздал. Инок
умудрился сшибить из гранатомета вертолет - на моей памяти это почти никому
не удавалось. Мои ребята прошли через два полицейских заслона, как
раскаленный нож через масло. Никто не получил во время отхода ни единой
царапины.
В лесу начинало светлеть. Скоро заря. Зарокотал вертолетный мотор.
Опознавательный код по Рации. Приглашение присесть на полянку. Вскоре на
траве замер военный вертолет с замазанными краской опознавательными знаками.
- Вовремя, - отметил я.
Не особенно хотелось бы переться до родной границы пешком. Хотя такой
вариант тоже просчитывался. Мы могли раствориться в латвийских городах, для
этого были подготовлены документы, даны адреса, где можно отсидеться.
Из вертолета спрыгнул на землю "Эверест".
- Как?
Острогин в последнее время определенно переутомился. Где его былая
невозмутимость? Волнуется, как мальчишка.
- Нормально. Нашел вашего зама, - я кивнул в сторону бледного и
трясущегося Лукницкого.
Мы загрузились на борт. Лес ушел вниз. Вставало солнце. На объекте, где
мы побывали, оно высветит обуглившиеся руины, пожарные машины и оцепление из
армейских частей.
Работа сделана. На три балла. По моей вине мы упустили Тролля. И пусть он
ушел в иной мир, даже туда я не имел права его отпускать. Но не бывает так,
чтобы совсем без проколов. Тут уж я себе сам судья и не позволю никому
упрекать меня... Да никто и не будет...
Поставить в деле точку нам не удалось. Она сразу же превратилась в наглую
жирную запятую. Вопросов у нас теперь было ненамного меньше, чем в самом
начале расследования...
Реакция прибалтов на нашу акцию была довольно странной. Обычно они не
скупятся на обвинения в адрес своего дряблого восточного соседа по любому
случаю, включая события столетней давности. Хотя доказательств причастности
российских служб к акции у них не было, но поводов для петиций, обвинений,
требований расследования, международных независимых комиссий и расправ можно
было при желании найти достаточно. Пусть бы это ни к чему не привело, но
зато была возможность еще раз прокричать перед мировой общественностью об
"имперских амбициях" России, угрозе оккупации, а также о необходимости
немедленного вступления стран Балтии в НАТО... Ничего. Гробовое молчание.
Если не считать коротенького сообщения о "столкновении сил охраны порядка с
бандитской группой, в результате чего было ранено и убито несколько
военнослужащих и уничтожены преступники". Кому-то имеющему сильные рычаги
давления шум этот виделся излишним и вредным.
Для обсуждения результатов акции я, "Эверест" и "Лобачевский" встретились
на базе-три. Веня, устроившись в кресле рядом с работающим компьютером,
жевал свою воздушную кукурузу. Острогин дымил сигаретой. Я чертил в блокноте
фигурки рыцарей. Но разговор был гораздо серьезнее, чем показалось бы со
стороны.
Перво-наперво подбили итоги нашей бурной деятельности. Теперь было
совершенно ясно, что агентом противника был Севастьянов. К счастью, он
ничего конкретного не знал о моей группе, поэтому не смог продать нас, хотя
и очень старался. В его задачу входил саботаж исследований и оперативной
работы. Успехи в этой области у него определенно были, но случались и
неудачи. Затормозить расследование он не мог. Когда группа Симонова взяла
"носителя" и выбила из него нечто значительное, по наводке Севастьянова - к
несчастью, ему первому доложили о результатах работы с задержанным - база
"треста" была уничтожена. На что наткнулся Симонов? Теперь уже не узнаешь.
Когда Токмачевский сильно продвинулся в исследованиях вирусов, был
уничтожен и он. Притом вмесге с вычислительным центром и всем персоналом.
Севастьянов отключил охранную систему центра, что дало возможность боевикам
провести операцию. Последняя акция вышла предателю боком. Он фактически
расшифровался. По каким-то причинам хозяин решил не брать к себе славно
потрудившегося на него агента. За здорово живешь такими союзниками не
разбрасываются.
Лукницкий чудом спасся. Он был уверен, что Фауст Ушел на дно, а не был
убит в девяностом году, и теперь вместе с группой "Тень" ведет свою игру и
хороводит в этой кутерьме с психокодированием. Он понимал, что стоит на
грани. В "тресте" его считают предателем, который сдал базу. За ним охотятся
Фауст и кровожадные бойцы из "Тени". Остается самому провести расследование,
собрать доказательства своей правоты. Он работал с Фаустом, знал о нем
много. И пошел по его связям. Наведался к Кармен, получил от ворот поворот,
решил ее похитить, нарвался на неприятности и бежал из Рима. Потом
отправился в Латвию, где продолжал отрабатывать связи Фауста. Там и попался
на глаза агентам Тролля. Был пленен. И отвезен на базу для допроса с
пристрастием.
За время пребывания в гостях у врага он сумел понять, что Тролль и Фауст
- разные люди. И что группа "Тень" никакого отношения к ним не имеет.
Лукницкий некоторое время держался достойно, в результате его начали
обрабатывать психотропными средствами. Тролль как раз приступил к этому
делу, которое мы не дали довести до конца.
- Как с расшифровкой информации из компьютеров противника? - спросил
Остроган.
- Очень тяжелая работа, - сказал Веня. - Там месяцев на восемь. Кое-что
мы считали, но основная масса данных зашифрована. И вообще непонятно к чему
относится.
- Восемь месяцев, - вздохнул Остроган.
Компьютерный центр "треста" с уникальным оборудованием уничтожен. Но не
это худшее. Уничтожен высокопрофессиональный, проверенный персонал, и нужно
время, чтобы найти хотя бы частичную замену. Отдавать же все коллегам из
других служб "Эверест" не собирался. Нужно быть законченным дураком, чтобы
отдать друзьям-конкурентам адскую машину, в которой скрывается неведомая
мощь. Да и вряд ли такое позволил бы. У нас на руках карта, она может
оказаться козырным тузом в будущих играх, через которые еще предстоит пройти
нам и нашей державе.
- Что за оборудование было в секторе "X"? - спросил Острогин, пуская
кольцо густого сигарного дыма.
- По видеозаписи определить очень трудно, - пожал плечами Веня. -
Какая-то чепуховина. Возможно, генератор сверхсильных электромагнитных
полей. Во всяком случае, что-то связанное с этим.
- Зачем он мог быть нужен?
- Не знаю. Тролль знал. Он вообще, на удивление, много знал... Мы же
можем только строить предположения.
- Изложи свои предположения.
- Я уже говорил, база была расположена в уникальной точке. Не исключено,
что оттуда с помощью генератора сектора "X" МОЖНО влиять на информационные
процессы на Земле. Это вам не несчастный носитель в рекламном ролике.
Кое-что похуже. Хотя...
- Еще предположения.
- Возможно, ни к каким информационным процессам аппаратура отношения не
имеет. Теория покажется странноватой, но по мне она наиболее вероятная.
Уникальная точка, где была база, - это точка перехода. А аппаратура "X" -
это дверь...
- Дверь куда? - Острогин выпрямил спину и погасил сигару.
- Куда угодно. На другую планету. В другое измерение. В астральный мир.
Что мы знаем об окружающем? Ничтожно мало... Откуда-то взялись и Фауст, и
Тролль. Они похожи как близнецы-братья. Почему? Они оба знали и умели то,
что не знает и не умеет никто. Откуда эти знания и умения?
- Любопытно, - кивнул Острогин. - Тогда получается, что в начале
восьмидесятых Фауст пришел из загадочного неземного мира с какой-то своей
целью. Вышел на контакт с руководством КГБ, убедил его в необходимости
сотрудничества.
- Операция "Брама", - кивнул я. - Это была демонстрация возможностей
точечных микровоздействий. Тест. Он убедил в чем-то руководство КГБ.
- У Фауста были какие-то свои цели. Для них он готовил группу "Тень", -
заключил со вздохом "Эверест".
- А может, Фауст просто хотел предупредить нас о нависшей опасности? О
том, что из неведомого далека придет тьма. И создать противодействие этой
тьме.
- Возможно... Тролль каким-то образом переиграл его, - Острогин опять
зажег сигару. - Девяностый год. Фауст гибнет. Потом разваливается
государство, и предупреждения о какой-то информационной агрессии выглядят
Просто смешно - не до этого. Уходят люди, которые знали эти секреты. Даже я,
руководитель Центра, не знаю ничего! конспирировались, идиоты.
- Тем временем Тролль, убрав главную опасность, начинает действовать, -
продолжил Веня. - И летят один за Другим по волнам эфира, ползут в полосы
газет информвирусы. Тролль бодро шагает к какой-то цели.
- К какой? - спросил О строгий.
- Неизвестно. Может быть, заурядное мировое государство. Но я не думаю,
что все так просто. Какие цели и стремления могут быть в мире, из которого
он пришел? Разве мы способны ответить на эти вопросы? - пожал плечами
"Лобачевский".
- Нет, - согласился я. - Может, станет более понятным, когда ты
расшифруешь информацию... В общем, Тролль развертывает кипучую деятельность.
Он вооружает людей, подвергает их психологической подготовке и сколачивает
из них боевые команды. Сильно уступающие группе "Тень".
- Почему уступающие? - осведомился Острогин. - Наверняка методики
подготовки у него с Фаустом были похожие.
- Дело не в методиках. Дело в учителе. Просто Фауст мог лучше раскрывать
дремлющие резервы. Тролль тут работал похуже. Зато он вытворял чудеса с
кодированием психики. Он накладывал на своих помощников новые личности,
почти полностью подавляющие старые.
- Хорошо, предположим, это какая-то иная цивилизация, - Острогин
усмехнулся. - Господи, что мы обсуждаем, слышали бы меня в Кремле... Где
техническое превосходство? Какое-нибудь супероружие, супероборудование? Где
оно?
- А почему вы думаете, - спросил Веня, - что эта цивилизация - или с кем
мы там имеем дело - обладает более высокими технологиями? Возможно, они
преуспели только в перемещениях в иные миры и в информтерроризме?
- Что дальше? Кто гарантирует, что рядом с нами нет больше таких, как
Тролль? - осведомился требовательно Острогин, как будто мы отвечаем за
появление этой нечисти на Земле. - Кто поручится, что не придут еще?
- Может, взорвав объект "X", мы закрыли дверь в их мир, - сказал я.
- А может, и нет, - возразил Веня.
- Что ты собираешься делать? - посмотрел на меня внимательно Острогин.
- Я пока еще генеральный директор фирмы "Техносервис-М". Покуда я тут
ерундой занимался, у меня бизнес стоял. Деньги мимо текли. Центы и доллары.
Буду работать.
- Ты же расшифрован, - нахмурился Острогин - Подручные Тролля, если они
остались, знают, кто ты такой И однажды придут посчитаться.
- Вот я и подожду их.
Я снова стал бизнесменом. Дисциплинированная секретарша вежливо отвечала
на звонки посетителей, назначала встречи и поила меня кофе. Англичане и
финны вели со мной переговоры о взаимовыгодных контрактах. Я посещал
светские тусовки, презентации, один ночной клуб, где собирались "новые
русские" из числа сильно цивилизовавшихся бизнесменов, позабывших многие
недавние привычки бандитов с большой дороги. Кроме того, мы с Матькой не
прочь были заглянуть на огонек в московский кошачий клуб. Мои мысли витали
вокруг новой выставки и того, как бы найти ей хорошую пару. Матька и мое
отсутствие, и мое появление восприняла без особых эмоций, с достоинством,
как и положено аристократкам. Впрочем, хорошее отношение она все-таки
выражала, время от времени терлась о мои ноги пушистым боком и мурлыкала.
Пока она жила вне дома, ее приучили к "Вискасу", больше ничего есть она не
желала, а мне не нравилось, что она питается химической дрянью. Но о вкусах
не спорят. И нужно уважать права кошек на нравящуюся им еду. Пришлось
кормить ее консервами и пытаться вновь приучить к вареной рыбе.
Между тем зима перевалила за середину. Москва продолжала жить, как и
раньше - болезненно-беспокойно, отчасти в страданиях, отчасти в сумасшедшем,
припадочном веселье. Город гнил замусоренными улицами и вместе с тем
взрастал восстанавливаемыми храмами. Что-то непонятное было в этой суете.
Что-то непонятное было во мне. Я изменился. Я чувствовал присутствие рядом
неизвестности. Пугающей. Опасной. Я ждал. Вся моя жизнь превратилась в
ожидание.
По всем правилам мне нужно было менять крышу. Изменять внешность с
помощью пластической операции, привычки. Чтобы те, с кем я общался, не
узнали меня, - а это нелегко. Нас чаще узнают не по форме ушей и губ, а по
привычным движениям, интонациям. Я должен был стать другим человеком.
Ценность расшифрованного специалиста моего профиля резко падает. За
исключением некоторых случаев. Таких, как сейчас, когда он служит живцом.
Я жил под страхом пули снайпера, взрывного устройства, подложенного в
машину рядом с моей. Меня постоянно прикрывали мои ребята... Но за это время
моя персона почти ни у кого не вызвала интереса. Разве только еще у парочки
рэкетирских бригад, которые вежливо пытались выяснить, под кем мы стоим.
Таких отморозков, как Каратист, больше не попадалось. Публика вежливая,
учтивая услышав об отмазке, о которой я позаботился, они сразу исчезали.
26 марта мне позвонил некто. Вежливо сообщил пароль, который мне оставил
Фауст на самый крайний случай. Незнакомец назначил встречу. Я был прав.
Ничего не закончилось. Игра продолжалась. В нее вступали новые фигуры, и я
даже не знал, на чьей они стороне.
От таких встреч не отказываются. В семнадцать часов я стоял около фонтана
в Петровском пассаже и ждал. Он подошел ко мне. Сказал слова пароля...
Впрочем, он мог ничего не говорить. Я и так распознал бы его.
Я сразу понял, что это не Фауст. И не Тролль. Их не вернешь из царства
теней. Но этот некто был похож на них как две капли воды.
Илья РЯСНОЙ
ДУРДОМ
Оперативник МУРа на свой страх и риск берется за расследование
таинственных исчезновений людей, чье прошлое связано с преступным миром и
тех, кто страдает психическими расстройствами. Он и не подозревает, с какими
могущественными силами ему придется столкнуться в неравном бою.
"Дурдом" - одно из лучших произведений, написанных в жанре полицейского
детектива. Книга получила Первую премию МВД России за лучший детектив года.
За иллюминатором была тайга. Много тайги. Точнее, там не было ничего,
кроме зеленого океана тайги под синим куполом безоблачного неба.
Старенький МИ-8, скрипя, кряхтя, барабаня по воздуху бешено вращающимися
лопастями, тащился к пункту назначения. В салоне дремали пятеро вооруженных
людей. Они не были расположены любоваться природными красотами. Они привыкли
к вечной тайге за иллюминаторами, к вечной тряске, к вечному реву
вертолетных моторов и пропахшему горючем неуютному салону. Порой им
казалось, что они занимаются этим делом уже не первую тысячу лет. Им было
скучно. Одни подремывали, прижав к себе автоматы Калашникова, другие зевали,
поглаживая гладкую оружейную сталь. Все новости были обсуждены еще утром,
все разговоры переговорены, все анекдоты рассказаны. Скука и зевота - это
были их постоянные спутники. Правда, время от времени кого-нибудь из
вооруженных людей приятно будоражила мысль о том, что можно было бы найти
немало способов достойно распорядиться содержимым опечатанных мешков,
которые приходилось сопровождать. Шестисотые "Мерседесы", белоснежные яхты,
курорты на Багамах - мало ли на что можно замахнуться, имея сто одиннадцать
килограммов приискового золота...
- Вот рухлядь! - второй пилот ударил ладонью по корпусу рации.
Рация барахлила постоянно. Она выходила из строя в самые неподходящие
моменты, и порой второй пилот готов был поклясться, что у нее есть душа и
характер, притом характер такой, которому позавидовала бы даже пилотовская
теща. Рации явно доставляло удовольствие безнаказанно издеваться над вторым
пилотом. Рация знала, что, несмотря на преклонный пенсионный возраст,
сдавать в утиль ее не станут - тут вертолеты летают на честном слове, нет
денег не то что на новые машины, но и на ремонт старых, в том числе и на
замену радиооборудования. Рация рассчитывала еще на долгую жизнь, полную
приятных старушечьих козней.
- Вот змея! - в сердцах бросил второй пилот. Неожиданно после второго
апперкота рация ожила,
- Двадцать три двести четыре, почему не выходили на связь? - послышался в
наушниках голос диспетчера управления воздушным движением.
- Техника капризничает.
- Вам новая вводная. Срочно забрать геологов с Седого Лога. Там одного
медведь помял.
- Это нарушение правил. У нас спецгруз.
- Вы - ближайший борт. Другие не успеют. Человек погибнет.
- Понял. Диспетчер сообщил координаты, и вертолет лег на новый курс.
Хорошо еще, крюк невелик.
За пятнадцать минут до этого МИ-8 натужно воспарил над золотоприемной
кассой прииска "Кедровый". Это должен был быть последний пункт, а потом
домой, на базу - там вертолет будет ждать светло-желтый бронеавтомобиль с
синими пуленепробиваемыми стеклами. Мешки с веществом, в котором пока еще
трудно опознать золото, отправятся на афинажный завод, и свершится
превращение коричнево-зеленой неприглядной массы в сверкающие золотые слитки
- предмет страстей и вожделения бесчисленных поколений хомо сапиенсов. И вот
непредвиденная задержка.
Через двадцать минут вертолет завис над ровной площадкой. По траве пошли
волны от упругих воздушных струй. Машина качнулась и мягко приземлилась на
землю.
Логово геологов представляло из себя несколько бараков, пару навесов и
мачту для антенны. Все выглядело запущенным, пустынным.
- Что-то не нравится мне здесь, - покачал головой старший группы
сопровождения груза, кладя пальцы на затвор автомата. - Место гиблое.
- Да брось, служивый, - отмахнулся второй пилот. - Место как место... А
вон и хозяева.
От барака к вертолету приближалась сухощавая женщина лет сорока пяти на
вид, на ней была просторная потертая ветровка защитного цвета с надписью
"Всесоюзный студенческий отряд". В руке ее непонятно зачем болталась пустая
кошелка - с такими обычно старушки ходят в городах за кефиром. А вот за чем
с ними ходят в тайге?
- Прилетели, голуби, - криво улыбнулась она, обводя мутными глазами
прибывших.
- Прилетели, мамаша, - хмыкнул второй пилот. - Ну, показывай, где твой
медведем придавленный...
В назначенное время борт двадцать три двести четыре на связь не вышел.
Все попытки связаться с ним оказались бесплодными. На поиски были подняты
четыре вертолета и два самолета АН-26. Через девять часов пропавший вертолет
был обнаружен. Целехонький. Члены экипажа и охранники находились без
сознания. Когда их привели в себя, они так и не смогли вразумительно
объяснить, куда делось сто одиннадцать килограммов приискового золота. Как
назло, как раз это-то они и запамятовали, Бедняги вообще почти ничего не
помнили. Память у всех отшибло примерно в то время, когда вертолет заходил
на посадку. Лишь один охранник вспомнил тетку с кошелкой, но описать ее
сносно не сумел.
Их, проспавших часть российского золотого запаса, допрашивали долго и
нудно. При этом компетентные лица не уставали повторять, что от свидетеля до
обвиняемого один шаг. Особенно досталось летчикам - и поделом. Кто как не
они привели машину в ловушку.
Старший следователь по особо важным делам прокуратуры России в который
раз терзал второго пилота, который уже начал проклинать день, когда родился
на свет.
- Это какие такие геологи в Седом Логе? - иронично вопрошал следователь.
- Они снялись два месяца назад. Ах, не знали. Понятненько... Какие такие
больные? Холера, чума, сибирская язва? Ах, медведь помял. А мамонт там
никого не помял?..
Вскоре начала вырисовываться любопытная и странная картина. Экипаж и
охрана были выведены из строя каким-то чрезвычайно эффективным парализующим
веществом, установить состав которого не представилось возможным. В рацию,
скорее всего, был встроен хитроумный электронный сюрприз. При поступлении
сигнала с земли инородное устройство автоматически блокировало ее на
определенном диапазоне, который ничего общего не имел со стандартным
диапазоном для переговоров летчиков с землей. И когда экипаж был свято
уверен, что его ведет служба управления воздушным движением, на самом деле
этот труд взял на себя таинственный злоумышленник. Сам технический сюрприз
преступники забрали с собой.
Как Божий день было ясно, что не обошлось без участия кого-то из
аэропортовских служащих. Кого? Ответ на этот вопрос искать долго не
пришлось. После происшествия исчез техник по радиооборудованию,
обслуживавший борт двадцать три двести четыре.
Эх, если бы заранее знать, на сколько именно опоздает девушка, с которой
у тебя свидание. Тогда можно было бы опаздывать ровно на столько же и таким
образом приходить вовремя. Но, похоже, это одна из самых неприкосновенных
девичьих тайн. Может быть, и существуют на свете девушки, которые вообще не
опаздывают, но мне такие пока не попадались. А вывести научным путем формулу
опозданий хотя бы одной отдельно взятой дамы мне никак не удавалось.
Впрочем, некоторые закономерности я нащупал. Дольше всего тебя заставляют
ждать тогда, когда обстановка наименее благоприятствует этому. Например,
хлещет косой мерзкий дождь. Или трещит мороз, превращая твой нос и уши в
сосульки. Или, как сейчас, билеты начинают жечь карман, и ты понимаешь, что
вскоре долгожданный культпоход в театр сгорит синим пламенем.
Но вот свершилось - Клара выпорхнула из подземного перехода у метро
"Войковская" и плавно поплыла ко мне, ловко огибая газетчиков, бомжей, легко
двигаясь в часпиковской Московской толпе. Сама непосредственность и
непринужденность, она грызла своими белыми ровными зубами "милки вэй" - это
в котором "так много молока", и вполне могла рекламировать зубную пасту
"блен-дамед" - это которая "лучшее средство против кариеса".
- Как, ты уже здесь? - ее наивные зеленые глаза распахнулись еще шире. -
А я думала, мне, как всегда, придется тебя ждать.
Намек понят. Год назад я единственный раз опоздал на целых десять минут,
а она единственный раз всего лишь на пять - невероятная и неоцененная в то
время мной доблесть.
- А ты уверена, что спектакль без нас не начнут? - саркастически
осведомился я. - Где ты ходишь?
Она цепко взяла меня под локоть, так что наманикюренные пальцы впились в
кожу через материю пиджака.
- Как, ты ничего не знаешь? Я была в фирме "Интерсоюз". Мне предложили
работу - манекенщицей. Первые полгода - в Вашингтоне. Потом - Гамбург.
Открываются головокружительные перспективы, - щебетала она весенней птахой.
- Ты рад, дорогой?
- Безумно.
- Я обещала подумать.
Она привычно мило преувеличивала. Кто-нибудь, может, выразился бы суровее
- она лгала, но по отношению к такому небесному и невинному существу, как
Клара, употреблять подобные слова просто грешно. Она "преувеличивала",
по-моему, с момента, когда произнесла первое слово. Ее младенческое "агу"
уже было "преувеличением". "Преувеличивала" она постоянно, неустанно и
совершенно бескорыстно. Часто даже сама начинала искренне верить в свои
слова. Мне понадобилось полтора года, чтобы разобраться в ее образовании,
месте работы и в том, что она вовсе не незаконнорожденная внучка
вице-премьера России и не правнучка князя Голицына.
Если двигаться на метро, то мы безнадежно опаздывали. Так что пришлось
тормозить "левака" - удовольствие приятное, но дорогое. Я почти наяву
слышал, как жалобно потрескивает мой тощий месячный бюджет, как и без того
тощие финансы готовятся спеть жалобный романс. Конечно, нищета не грех.
Нищие - люди достойные и гордые. Вот только плохо, что они... нищие.
Театр "На завалинке у Грасского" заполнил остов потонувшего в рыночном
океане кинотеатра "Комсомолец Таджикистана". Облупившееся салатово-зеленое
здание, построенное до войны, с некогда белыми колоннами вполне подходило
для театра. "Завалинка" считалась модным богемным заведением, полигоном для
прокатывания самых безумных авангардистских идей.
Наш водитель гнал как бешеный, так что прибыли мы с запасом, но далеко не
первыми. Огороженная цепями площадка перед театром была заставлена машинами
самых разных марок - начиная от "Мерседесов" - блестящих и гладких, как
кофемолка "Мулинекс", и кончая "Запоржцами" - мятыми и непритязательными
как... как "Запорожец".
У входа висела огромная, подсвеченная неоновыми лампами,
по-авангардистски кривая и косая афиша, уведомлявшая, чем осчастливит
"Завалинка" благодарного зрителя в ближайший месяц. Сегодня шла пьеса "На
фига козе баян" - в скобках "попытка эротического осмысления фрейдовских
сфер". Завтра - вторая часть "фрейдовского осмысления" - "На фига негру
снегоход" - пьеса в трех действиях с прологом и эпилогом. Следующие дни
обещали "Сны ржавого коленвала", "Колобки на тропе войны - экзотические
инсталляции". Потом "Кузькины дети". И, наконец, "Обломов"!
В фойе плотно толпился народ. Тут были и дамы в вечерних платьях,
внешними стандартами напоминающие манекены, вышедшие с одной фабрики, а по
росту олимпийскую баскетбольную команду. И гладкокостюмные мальчики с
беспорядочно торчащими из всех карманов радиотелефонами. И богемные девчата
и ребята (кто из них какого пола, определить порой было весьма нелегко),
одетые странно и вызывающе - судя по повадкам и лицам, некоторые из них
искурили не одну плантацию конопли и уничтожили не одно маковое поле.
Побывать на "Завалинке" считалось хорошим тоном, поэтому здесь, как
всегда, рыскали голодными волками журналисты, толпились слегка ошалевшие и
ничего не понимающие бизнесмены и фотомодели. Затесалась даже (кто бы мог
подумать!) парочка театралов, таких, как я, - людей, здесь ненужных и никому
неинтересных.
Когда ползарплаты тратишь на театральные билеты, ничего удивительного,
что через некоторое время начинаешь узнавать таких же завсегдатаев подобных
сборищ. Некоторых я уже заметил. Вот, например, эти двое - за последние годы
они мне так примелькались. Я даже знаю фамилии и имена этих господ -
Геннадий Горючий и Сидор Курляндский. Честно говоря, видел я их не только в
театрах. Даже не столько. Первый - крепко сколоченный, кряжистый, как
прадедушкин буфет - не кто иной, как мой родной шеф. Второй - шарообразный,
быстрый и переливающийся, как ртутный шарик на столе, все время улыбающийся
живчик - тоже шеф, спасибо, не мой.
- Ба, да это Георгий, - развел руками мой шеф Горючий, деревянно
улыбаясь.
- Ба, да это Ступин, - развел руками не мой шеф Курляндский.
- Ба, знакомые все лица, - теперь настала моя очередь разводить руками.
- Ба, с девушкой, - всплеснул руками Курляндский.
- Клара, - представилась моя спутница и сделала книксен. - Корреспондент
телевидения.
Врет - вздохнул я, но вслух этого не произнес и поспешил перевести
разговор в иное русло:
- Какими судьбами? Интересуетесь авангардом?
- Кто, я? - удивился Курляндский. - Ну что вы. Закрывать будем, - его
улыбка стала как у Буратино от уха до уха.
- Бог ты мой, - только и сказал я.
- А если повезет - то и сажать, - мечтательно протянул Курляндский,
поглаживая кончиками пальцев программку, на которой была изображена
обнаженная девица.
Хобби прокурора отдела городской прокуратуры Курляндского - дела по
порнографии. Время от времени он закрывал какой-нибудь театр, которых
развелось бесчисленное множество, или отправлял за решетку особо прыткого
главного редактора какой-нибудь газеты горячих эротических новостей. Обычно
после этого на него обрушивался огневой шквал из всех орудий средств
массовой информации. Под таким артобстрелом многие дела бесславно гибли.
Курляндский уходил на полгода в тину отлеживался, как сом за корягой, потом
выплывал к свету, на поверхность и принимался за старое.
- Давненько вас, Сидор Мстиславович, не видать было, - произнес я.
В отпуске за свой счет был, - сообщил прокурор. - Ездил с женой в Турцию
за дубленками. Она ими в Лужниках торгует.
Она же у вас доктор наук, преподаватель Московского Университета, -
удивился я.
- Вот и я говорю - не все ей в университетах преподавать. Кто-то в семье
деньги должен зарабатывать. Хозяйство надо поднимать.
- Молодец, - оценил инициативу своего приятеля шеф. - Хозяйственный, как
кот Матроскин... Ну что, пожалуй пора в зал.
- Посмотрим, - улыбнулся змеино Курляндский.
А смотреть было на что. Зрелище, именуемое постановкой "На фига козе
баян", было, как сейчас говорят - эпатирующим (откуда только эти слова
берутся?!). По сцене клубился дым, подсвеченный бешено мечущимися по сцене
пятнами от разноцветных лучей. Весело грохотали взрывпакеты. Затем настало
время огнетушителей - пена залила сцену и скудные декорации, досталось и
зрителям на первых рядах. Актеры, скачущие, ползающие, катающиеся по сцене,
стоящие на головах и ходящие на руках, время от времени разражались
невнятными диалогами - что-то о коловращении внутренних пространств и об
эротичности истории. Почти голая деваха с объемными формами, слегка
прикрытыми воздушной прозрачной тканью, сидела на табуретке и время от
времени шпарила на баяне "Интернационал" и "Правь, Британия, морями". В дыму
копошилась еще пара обнаженных фигур, но чем они там занимались - было
трудно различить.
Так и дошло дело до антракта. И зрители, несколько пришибленные, двинули
из зала.
В буфете лилось шампанское. В туалете, наверное, курили анашу. Доносились
экспресс-рецензии на только что увиденное.
- Пацаны, я тащусь. Ломовой прибабах...
- Да не гони ты. Лажа. Я у мамы дурачок...
- Концептуальное решение динамического ряда несколько вяловато...
- Дайте мне стакан вина - я не выдержу!..
К нам опять подошли шеф и прокурор. У Курляндского вид был унылый.
- Не привлечешь их, - вздохнул он разочарованно.
- Жалость какая, - посочувствовал я чужому горю.
- Даже не закроешь. Черт поймет наших крючкотворов. Им все мерещится
пресловутая разница между эротикой и порнографией. Мол, художественный
замысел тут или нарочитое изображение порока... Тьфу. По мне, так - голую
бабу показал, - он оглянулся на Клару. - Пардон, обнаженную даму
продемонстрировал - парься на киче... Ох, бесстыдники.
Я начал искать благовидный предлог, чтобы свалить из этой компании, но не
тут-то было. К нам присоединились трое незнакомцев - а это уже почти
митинг...
Эх, если бы знать, что в этот момент собралось большинство действующих
лиц этой истории!
Плечистый, вальяжный, элегантный, как холодильник
"Индесит", мужчина в клетчатом, с иголочки, стильном костюме, с
неизменным радиотелефоном в кармане по идее должен был принадлежать к
неистовому племени новорусаков. Но что-то мне подсказывало - нет, не из этой
породы, хоть за его спиной и маячил крепкий, с каратистски набитыми кулаками
субъект, подходящий на роль телохранителя при важной особе. На вид
"каратисту" было лет тридцать, и его голубые глаза ничего не выражали. Судя
по физиономии, вряд ли кто рискнул бы упрекнуть его в избытке интеллекта.
Третьим в этой компании был чахоточный угрюмый тип с волосатой грудью. То,
что грудь волосатая, было видно хорошо, поскольку на нем была розовая, в
цветочках, майка, слегка прикрытая черным с синей полосой узким галстуком;
Ниже шли отутюженные брюк похоже, от фрака, и завязанные тапочки с
пумпончикам Половина его головы была выбрита наголо, зато на друге половине
взрос запущенный сад нечесанных лохм. Ему было за тридцать, в его возрасте
так одеваются только чересчур экстравагантные люди.
Вальяжный мужчина в стильном костюме оказался хорошим знакомым шефа и
прокурора, он представил своих спутников. Пошли рукопожатия,
сдержанно-вежливые улыбки - стандартная процедура знакомства. Я узнал, что
"клетчатый костюм" - это профессор Дормидонт Тихонович Дульсинский.
Голубоглазый зомби - его шофер Марсель Тихонов. А угрюмое огородное пугало -
не кто иной, как надежа и опора россиянской культуры, главный режиссер
"Завалинки" Вячеслав Грасский. Его рассеянны взор скользнул по нам и
приобрел некоторую осмысленость, задержавшись на Кларе. Общаться с нами
режиссеру не сильно хотелось, и своих чувств он не скрывал.
- Как вам спектакль моего молодого друга? - профессор лукаво улыбнулся.
- Не дотягивает, - поморщился Курляндский.
- До чего не дотягивает? - встрепенулся Грасский
- До статьи уголовного кодекса о распространении порнографии,
- Вы что, знаток уголовного кодекса? - недобро усмехнулся Грасский.
- Я прокурор, - виновато произнес Курляндский.
- Понятно, - Грасский, наливаясь ледяным презрением, сложил руки на
груди. - Взгляд на искусство через оторванную подметку. Сквозь голенище
сапога.
- Красиво, - оценил фразу Курляндский.
- Притом сапога нечищенного, - Грасский на глазах менялся, наливался
лихорадочной энергией, голос его крепчал. - Скажите, прокурор способен
понять что такое идея сублимации подсознательного экстаза в ритме тонких
вибраций?
- Сложновато, - согласился Курляндский.
- А что такое трансформация космического "Я" в процессе совершенствования
социума. Что такое виртуальные вселенские связи и закономерности. Это вам не
какой-то кодекс, которым вы самонадеянно осмеливаетесь опутывать истинное
искусство.
- Вообще-то сумасшедшинкой отдает. Последние слова Курляндского возымели
волшебное действие. Режиссер подобрался, как поджарый голодный помойный кот,
изготовившийся к прыжку на канарейку, глаза его яростно сверкнули.
- Чепуха! Все это нормально, естественно. Как можно не понимать этого?!
Сумасшествие... Сумасшедшие - плесень общества! Отбросы Вселенной! А отбросы
надо сжигать! Сжигать!
- Вопрос спорный, - опасливо произнес я, глядя на неожиданно и не по делу
вышедшего из себя Грасского.
- Для вас - может быть. Для меня все тут ясно. Честь имею, господа, - он
щелкнул задниками тапочек и собрался удалиться.
Клара кинула на меня холодный взор - мол, неча наезжать на всемирную
знаменитость, тебе, валенку, не понять тонкой души художника - и кинулась в
прорыв. - А мне кажется интересной мысль об интуитивном анализе фрейдовских
постулатов на уровне искусства. Театр для этого подходит как нельзя лучше.
Когда я была в абсурдистском театре в Париже...Грасский тут же растаял, и
Клара отчалила от нашей компании, заливая режиссеру что-то о своих парижских
ощущениях. Она обожает общаться с богемой и говорить на малопонятные темы.
Она умеет вызывать у них интерес, так как "преувеличивает" без всякого
зазрения совести. Хотя не была она ни в каком абсурдистском парижском
театре. Да и вообще в Париже не была. Но Грасскому до этого не докопаться -
"преувеличивает" Клара профессионально, ее в тыл врага забрасывать - никакая
контрразведка бы не расколола.
- Не обращайте внимания на эксцентричность моего знакомого, - извинился
профессор. - Художники, мечущиеся души.
- Вам нравится его чудовищный спектакль? - брезгливо поморщился
Курляндский.
- Ну что вы. Просто я иногда прихожу сюда повидать моего бывшего пациента
- Славу Грасского. Я потратил на его лечение почти год.
- И вы считаете, что вылечили его? Он в норме? -
Удивился я.
- Что такое норма? - пожал плечами профессор. - Спору психиатров о грани
между нормой и патологией не одно столетие. Слава же... Скажем так - сегодня
он адаптирован к жизни вне стационара.
Профессор говорил мягким, хорошо поставленным, воистину профессорским
голосом. При этом он смотрел в глаза именно мне...
У классных сыщиков есть свойство - от их ласкового взора хочется написать
явку с повинной и признаться во всех преступлениях, начиная от разбитого в
первом классе оконного стекла. Глаза профессора призывали исповедоваться в
том, что твоя двоюродная тетка считала себя Марией Медичи, дед имел славу
деревенского маньяка, а тебе самому ночами мерещатся пушистые шебуршинчики
из подотряда рукокопытных... Фу, холера, не в чем мне исповедоваться!
- Почему же он так враждебно настроен к психически больным? - спросил
шеф.
- Психбольные чаще отрицают у себя заболевание, и этот разлад с собой
порой приводит к агрессии против своих товарищей по болезни.
- Он же опасен.
- На словах. При таком поведении пропасть между поступком и мыслью
достаточно широка... Извините, вынужден вас оставить. Дела.
Он сердечно распрощался с нами. Пожимая мне руку, загадочно произнес:
- Приятно было с вами познакомиться. Думаю, мы еще встретимся.
- Только не в вашей вотчине.
- Как знать...
На второй акт профессор не остался. Вместе с голубоглазым зомби он
удалился, оставив меня в некотором замешательстве и недоумении.
- Мировая величина, - с уважением произнес шеф. -
Почетный член множества академий, профессор ряда западных университетов.
Главврач новой Подмосковной клиники на базе недостроенного медцентра
четвертого управления Минздрава.
- С телохранителем ходит.
- А как же, Гоша. Он же не то что мы. Имеет дело не с мирными рэкетирами,
убийцами и насильниками. У него - контингент - ого-го... Ценное знакомство
ты сегодня приобрел. Еще спасибо скажешь.
- Ха, - оценил я шутку шефа.
- Кстати, слышал о новом Указе Президента от двадцать девятого мая? -
спросил шеф.
- Не припомню.
- "О психиатрической помощи населению". Там сказано, что милиции надлежит
усилить работу среди общественно опасных психически больных. Наш Главк
первый откликнулся на Указ. Начальник ГУВД издал приказ, по которому на МУР
возлагается оперативное прикрытие этой преступной среды. И выделяется
штатная единица.
- Сумасшедший дом, - воскликнул я.
- Эту единицу передали нам в отдел.
- Чего только не бывает.
- В приказе сказано - назначить наиболее опытного сотрудника, имеющего
стаж оперработы не менее пяти лет.
- И с хорошими нервами, - добавил я. - Кто послабже, узнав о таком
назначении, моментом застрелится.
- Кстати, у тебя пистолет с собой? - вдруг подозрительно заботливо
осведомился шеф.
- Нет.
- Отлично... Тебя на эту должность и назначили...
В студии телевидения надутого бизнесмена обкомовско-комсомольского
розлива допрашивает глубокомысленно-озабоченный обозреватель.
- Оно понятно - инвестиции, дебет-кредит. Слышали не раз. А вот что вы
скажете на это. Цитата из газеты "Аргументированные слухи". "Деньги
корпорации "Колумб" нажиты путем крупных финансовых махинаций с кредитами
международного валютного фонда".
- Что за чепуха? Мы не имели к этим кредитам никакого отношения!
- Ну-ну, не волнуйтесь. Вот документик-с. Ксерокс с газеты. Пожалуйста...
А еще поговаривают, что ваша корпорация похитила семь миллионов долларов из
фонда "Дети Чернобыля". Нехорошо.
- Полнейшая чушь! В жизни не видел никаких детей Чернобыля!
- Да вы не нервничайте, не нервничайте. Не надо. Вот документик, цитата
из газеты "Московские скандалы".
- Чем мы тут занимаемся?! Что за бесстыдные инсинуации? !
- Ах-ах, обиделся... Скажите лучше мне честно, как на духу - вы вор?
- Мерзавец!
Взрыв негодования, хлоп микрофоном о стол. Уходит. Занавес опускается.
Рекламная пауза.
"В этой ветчине так много свинины, что она того и гляди захрюкает.
Ветчина "Хам" так вкусна, что ты и сам, отведав ее, захрюкаешь от
удовольствия. Хрю-хрю".
"Когда от работы голова идет крутом и хочется чего-нибудь особенного,
сделай паузу, отнеси деньги в банк "Русьинтернейшнл" - самый устойчивый
банк".
"Вас приглашает клуб любителей клоповьих боев. К вашим услугам пивной
бар, ресторан с лучшей в Москве кухней, охраняемая автостоянка. Для девушек
вход бесплатный"...
Я вдавил кнопку на дистанционном пункте, и экран моего "Шиваки" с
готовностью потух. Смотреть повтор вчерашней передачи "Час правды" с ведущим
Андреем Карабасовым я не стал. Плавали - знаем. Ничего нового он не скажет.
Я побрился "самым лучшим в мире лезвием "Шик", умылся и услышал щебетанье
Клары:
- Завтрак готов.
Небо сегодня не упало на землю, но я не удивился бы подобному казусу.
Чему можно удивиться после такого фантастического события - Клара встала
раньше меня и приготовила завтрак! И пусть на столе всего лишь жалко желтеет
пережаренная яичница и дымится растворимый кофе, но такие мелочи не в силах
умалить торжественность момента.
Клара чмокнула меня в щеку, оставив отпечаток сиреневой, с блестками
помады - конечно же, она не могла стряпать завтрак, предварительно не
приведя себя в порядок и не наведя марафет.
- Поешь, дорогой. Я так старалась.
В последние дни с Кларой творилось что-то странное.
Ее никогда нельзя было упрекнуть в излишнем внимании к окружающим,
особенно ко мне. Она - существо очаровательное, с наивной
непосредственностью эгоистичное, но при этом мягкое и доброе, готовое всегда
пустить жалостливую слезу. А в последнее время она неожиданно стала
заботлива до елейности.
Сперва начала настойчиво интересоваться доселе не слишком занимавшими ее
вопросами - как там мое самочувствие, мое настроение, мои желания. И вот
дошло до завтраков. Чудес не бывает. За считанные дни только в кино
становятся другими людьми. Просто у нее что-то на уме. Возможно, она затеяла
какой-нибудь тайный флирт. Время от времени она уходила от меня к очередному
"очаровательному мальчику, такому нежному и богатому", однако вскоре,
разочаровавшись в новом властелине своего сердца, возвращалась к надежному,
как сейф "Трезор", тертому волку Гоше Ступину, то есть ко мне. В общем,
сейчас Клара выглядела, как кошка, которая слопала сметану и, подлизываясь,
виновато трется о ноги хозяина. Знает, киска, чей "Вискас" съела. А я не
знаю.
- Как тебе яичница, дорогой? - Клара преданно смотрела мне в рот.
- Просто изумительно.
Я с трудом проглотил кусок подошвенно-жесткой яичницы. Ненавижу яичницу.
Особенно глазунью. Такое ощущение, будто глотаешь что-то живое.
- Спасибо, милый.
Я отхлебнул кофе. Клара сидела напротив меня. И вдруг меня будто легонько
тряхнуло электрическим зарядом. Я понял, что нового в Кларе по сравнению с
прошлыми периодами, когда она пыталась водить меня за нос со своими
воздыхателями. В ней ощущался какой-то напряженный вопрос. Какая-то
опасливая серьезность. Что с тобой творится, девочка моя? Спрашивать
напрямую бесполезно - все равно соврет... ох, простите, "преувеличит".
- Ты сейчас на работу, дорогой? - поинтересовалась она.
- А куда же еще.
- Опять к этим ужасным психам?
- Да. Еще месяц такой жизни, и я созрею для оперативного внедрения в
любой дурдом.
Доев яичницу и запив ее быстрорастворимым кофе, я накинул легкую кожаную
куртку, причесался перед зеркалом в прихожей. Потом привычно поцеловал
Клару. Пора. Сегодня меня ждал визит к Шлагбауму.
Несомненно, прошедшие недели были самыми кошмарными за все восемь лет
моей милицейской жизни. Что там пред ними штурм Грозного, В котором мне
некогда приходилось участвовать.
Выписка Из приказа начальника ГУВД, расписывающего мои функциональные
обязанности, снилась мне по ночам. Мне предписывалось "осуществлять контроль
за общественно опасным контингентом в вышеуказанной среде. Принимать меры к
профилактике преступлений и правонарушений, к приобретению и укреплению
оперативных позиций, изысканию лиц, готовых к сотрудничеству, к вербовке
агентуры".
Тот, кто готовил этот документ, сам вполне созрел на роль "контингента из
вышеуказанной среды". У автора, похоже, был белогорячечный бред, который не
одолеть даже "самым лучшим аспирином "Упса". В Москве несколько десятков
тысяч стоящих на учете психов, многие из которых доросли до того, чтобы
считаться общественно-опасными. И со всей этой ратью должен биться один
оперуполномоченный, пусть даже и по особо важным делам (вот спасибо-то, в
должности подняли, будь она неладна!
Агентура из числа "вышеуказанного контингента"! Профилактическая работа!
Это же надо!
Я быстро понял, что конкретных результатов с меня требовать никто не
намерен - начальство пока утратило связь с действительностью только на
бумаге. На оперативных совещаниях в отделе я чувствовал себя случайным>
наблюдателем, эдаким Чацким - человеком со стороны, свысока взирающим на
кипение мелких человеческих страстишек. Что мне так называемые громкие дела,
над которыми пахал наш отдел - убийства семьи из пяти человек, поиски
киллера, взорвавшего офис с семерыми сотрудниками фирмы "Роза ветров",
захват террористом детского садика и кража колеса с машины заместителя, у
меня дела покруче. Десятки тысяч единиц самого взрывоопасного человеческого
материала. Критическая масса "ядерного" топлива. Нагасаки и Хиросима плюс
ядерный полигон на Новой Земле.
Моя новая должность прекрасно годилась для очковтирательства. В принципе,
из нее можно было бы сделать санаторий - штампуй только один за другим
липовые отчеты, которые все равно никто не удосужится проверить, и плюй в
потолок. Но, будучи человеком дисциплинированным и ответственным, я имел
дурную для опера привычку отвечать за каждую галочку в отчетности, вместо
того, чтобы маяться дурью и праздно проводить время, я засучил рукава и
начал пахать.
Перво-наперво я состыковался с психиатрами, с которыми мне надлежало в
будущем контактировать по знаменитому приказу. Когда я объяснял им цель
моего визита, они почему-то начинали очень пристально изучать мое
удостоверение, похоже, надеясь разоблачить во мне тайного пациента.
Следующий шаг - я перекопал все соответствующие учеты. Из списков опасных
психбольных я выбрал несколько сот человек, представляющих наибольший
интерес. Потом взял под мышку папку с бумагами и двинул знакомиться с
"вышеуказанным контингентом", дабы "проводить профилактическую работу" и
"укреплять оперативные позиции".
Поначалу это было даже забавно. Но вскоре стало нестерпимо тоскливо. Ведь
я был из тех оперов, которые горят на работе. Порой синим пламенем. А тут
совершенно бесцельная непонятная работа. Впрочем, скучал я недолго. До того
момента, пока не набрел на нечто удивительное... Но стоп, обо всем по
порядку.
Начав работать с людьми, я сделал несколько открытий. Убийцы, насильники
и злостные поджигатели из "контингента" оказывались, как правило, вежливыми,
гостеприимными, приятными в общении людьми. Они поили меня чаем с вареньем
(к счастью, без стрихнина и цианистого калия), увлекательно рассказывали о
рыбной ловле и об их опыте взращивания помидоров в коммунальной квартире. Ко
мне, как правило, они относились дружелюбно и с сочувствием, если не считать
некоторых недоразумений: пары попыток задушить меня шарфом и одной сбросить
с шестнадцатого этажа. Но у большинства я почему-то вызывал доверие. Многие
даже искренне желали помочь мне. Одни обещали замолвить за меня словечко
Президенту России или США. Другие - познакомить с жителями иных миров,
которые готовы мне "прочистить энергетические каналы и подлатать карму".
Третьи предлагали бесплатно порошок, помогающий от ящериц, летающих по ночам
по квартирам, или эликсир для роста гаечных ключей.
О совершенных в прошлом контингентом проступках говорить я зарекся после
беседы с застарелым эпилептиком. Кстати, эпилептики считаются самыми
злобными из психически больных. Сдуру я попросил одного поделиться
воспоминаниями. Он и поделился. В жизни я встречал немного людей такого
безобидного вида. Он походил на Чебурашку, а говорил голосом, которым обычно
вещают в мультиках за кадром: "В некотором царстве в некотором государстве".
Иду я домой. Приятнейший, теплый весенний денек. Захожу в подъезд, в
лифт. Лифт у нас старенький, с распашными дверьми. Вдруг вижу, в подъезд
входит Марья Ивановна, милейшая женщина. Я говорю - идите сюда, Марья
Ивановна, чего вам лифта дожидаться? Она подошла, говорит - спасибо вам, а
сама пальчики-то свои, пальчики на железяку положила. Я дверью пальчики-то
ее и ударил.
При этих словах эпилептик подпрыгнул на стуле и миг трансформировался из
Чебурашки во взбесившееся Дракулу. Он истошно завопил, раздирая глотку:
- Ударил ее! Ударил!!!
Через две недели, отрабатывая дальше список, я добрался до одного
знакомого лица - главного режиссера "Завалинки" Славы Грасского.
Паранойяльная шизофрения. Наблюдается агрессив-склонность к вызывающему
антиобщественному поведению.
Обладает задатками лидера, собирает вокруг себя людей различного склада и
социального положения - так гласила справка. Насчет консолидации людей
различного склада я смог убедиться лично.
Дверь мне открыла сильно декольтированная, в причудливом туалете от
Зайцева девица. - К Славику? - взвизгнула она радостно. - Парниша, я тебя
люблю, хоть у тебя и рожа, как у нашего участкового... Ха-ха, шучу,
красавчик.
Она влажно чмокнула меня в губы и пропустила в квартиру. Там было дымно,
людно и шумно. В руках у людей были банки с пивом, стаканы с шампанским и
женские плечи (а то чего и похлеще!). Полуголая деваха с наголо бритой
головой, на которой масляной краской была нарисована пышная прическа, сидела
на рояле. А тип со зверским выражением лица, во фраке в горошек наяривал на
нем "космическую музыку". В типе я узнал руководителя модной группы "Крик
мартокота", с которой у "Завалинки у Грасского" был совместный коммерческий
проект. Сам Грасский возвышался на старинной тумбе с гнутыми ногами в позе
Маяковского с плаката и читал стихи Байрона. Первые пять минут он срывал
аплодисменты, все чаще переходящие в свист. После пятого стихотворения его
просто скинули с тумбы, и он упал, черти его дери, прямо в мои объятия.
За время, прошедшее с моего посещения "Завалинки", Грасский успел
приобрести вполне пристойный вид. Он Добрил голову, оделся в черный смокинг,
нацепил на шею желтую бабочку в красный горошек. Теперь он почти походил на
человека. И человеком, на которого он почти походил, был народный артист
Филиппов в роли Кисы Во-робьянинова, если бы ему сбросить годков двадцать.
Вы?! - Грасский узнал меня сразу и моментально деловито озлобился.
Оттащив меня в сторону, базарно осведомился:
- Что вам здесь надо, милиционер?
- Обхожу поднадзорных. Тех, которые лежали в психиатрических лечебницах.
- А причем тут я?! В лечебницу меня затолкали злопыхатели ! Вышел оттуда
благодаря протестам союза театральных деятелей, комиссии по правам человека,
хельсинкской группы и лично посла Соединенных Штатов Америки. Понимаете -
Соединенных Штатов! А ты кто такой?!
- Уж не посол, конечно. Поэтому предпочитаю всех психов проверять сам, а
не доверяться хельсинской группе, - мне надоело разводить дипломатию. Моя
некогда стальная нервная система в последнее время стремительно ржавела.
- Что?! Да ты сам псих! А их я ненавижу! Это мое кредо! .
- Да, отбросы Вселенной, - кивнул я, вспомнив высказывания самого
Грасского.
- Вот именно! - режиссер заводился - А отбросы утилизируют. Они
исчезают!.. А сейчас двигай отсюда. Не то "Голос Америки" натравлю. Вон его
корреспондент, - он кивнул на скучного очкастого субъекта, что-то ищущего в
вырезе незнакомки, открывавшей мне дверь...
Тот самый разговор об "отбросах" выплыл в моей памяти через несколько
дней. Я тогда как раз понял, что в Москве в последние полгода исчезают
психбольные!
Первым я обнаружил исчезновение сумасшедшего изобретателя, трудившегося
над эликсиром молодости и пастой для выпадения зубов. Потом выяснил, что
пропал "Черепашка-ниндзя". Затем установил, что куда-то исчез родной брат
великого американского гангстера Лакки Лучиано.
Меня кольнуло дурное предчувствие. Интуиция подсказывала - тут что-то
есть, а она меня редко подводит. Я совместил данные оперативно-розыскного
отдела ГУВД, занимающегося розыском без вести пропавших, с картотекой
подучетников... За последнее время их испарилось более полусотни. И сей
факт, похоже, никого не волновал... Первая мысль была - орудует банда,
ставящая целью завладение квартирами психбольных. Но оказалось, что никто
квартирами их завладевать не собирался.
К начальству со своими выводами я не спешил. Нужна тщательная проверка.
Необходимы еще факты, чтобы не быть поднятым на смех. Нужно еще поработать с
"контингентом" - если в этой среде правда что-то не в порядке, то я
обязательно наткнусь на это что-то. Я так и поступил. И оказался прав.
В тот день, отведав Кларину яичницу, я двинул продолжать отрабатывать
очередных подучетников. На очереди у меня был Шлагбаум (это фамилия, а не
кличка, и не продукт бреда). Кто же мог предположить, что после этой встречи
все пойдет вверх тормашками!
Мне открыл дверь худощавый собранный господин лет сорока с длинными
волосами. На его носу приютились круглые очки-велосипед, бывшие модными
пятьдесят-сто лет назад.
- Заходите, - порывисто воскликнул он, втащил меня за рукав в комнату,
выглянул на лестничную площадку, огляделся и осторожно закрыл дверь. - Я
ждал вас, товарищ...
Комната была обставлена скудно и бедно. В ней среди бумажного мусора
возвышались три грубых стула и не менее грубый корявый стол, на котором
располагалась древняя машинка "Ундервуд". Рядом с машинкой были навалены
стопки испечатанных листков. Длинные кривые полки ломились от груд
беспорядочно набросанных книг и журналов. Раскладушка была аккуратно
застлана серым одеялом - такие выдают в каптерке в военно-строительных
частях и дисциплинарных батальонах. На выкрашенной в болотно-зеленой цвет
стене висел детекторный приемник.
Зато в углу стояли роскошный телевизор "Панасоник" - тот самый, с плоским
экраном, "мечта всей вашей жизни", и видеомагнитофон "Сони-трилоджик", тоже
тот самый, из разряда рекламной мечты.
Я прошел в комнату, огляделся.
- Вы с ума сошли! - Шлагбаум схватил меня за рукав и резко вытащил в
коридор, оставив там в полной растерянности.
Он метнулся в комнату, задернул там плотные шторы, после чего там стало
темно, как в фотолаборатории. Затем зажег тусклую желтую лампочку в
самодельной настольной лампе.
- Теперь можете проходить... Как вы неосторожны.
В Лондоне совсем забыли о конспирации?
- Почему в Лондоне? - поинтересовался я.
- Ах, вы не из Лондона. Цюрих? Париж? Я пожал плечами и издал
маловразумительное восклицание, которое можно было расценить как согласие.
- Ах, Париж, - закатил глаза Шлагбаум. - Я был там много раз. С Мартовым
мы издавали там газету ' "Новое слово". Это были хорошие времена. Мы были
молоды и наивны, - он вздохнул и неожиданно схватил обеими руками мою кисть,
встряхнул в горячем дружеском приветствии. Пальцы у него были тонкие, . как
прутики, крепкие и цепкие, как крючья монтерской кошки.
- Я уважаю ваш поступок, товарищ! - возбужденно воскликнул он.
- Ну...
- Не скромничайте, - он отпустил мою руку и забегал по комнате,
сопровождая свою горячую речь яростной жестикуляцией. - Горлопаны,
безответственные демагоги и соглашатели на уютных конспиративных квартирах
на Западе в узком кругу дерут глотки о благе народа, хотя они страшно далеки
от этого самого народа. Время слов кануло в Лету. На дворе время действия!
Действия жестокого, решительного! - он вскипал моментально, как вода в
электрическом чайнике "Тефаль", и мгновенно охлаждался, как индейка в
морозильной камере "Электролюкс". Неожиданно спокойно он осведомился:
- Вы, наверное, ничего с дороги не ели?
- Спасибо, я не голоден.
- Не скромничайте. Хотя бы отведайте чайку. Нашего. Сибирского.
Шлагбаум исчез на кухне, а я примостился на стуле, с которого переложил
на стол пачку отпечатанных на "Ундервуде" страниц.
Минут пятнадцать он шуршал там, гремел посудой, передвигал какие-то
тяжести. Мне стало скучно, и я начал рассматривать книги. Они все без
исключения были посвящены политике. Труды Маркса-Энгельса, Ленина,
Плеханова, Каутского, Гитлера, Черчилля. Труды деятелей времен нынешних.
Воспоминания бывшего председателя весьма серьезного ведомства - "Как я
продал КГБ". "Исповедь на трезвую голову" - это перо деятеля повыше. Валерия
Стародомская - "Моя борьба". "Юридическое обеспечение банно-прачечного дела
в Узбекистане" - творение бывшего петербургского мэра. "Банда Чубатого.
Серия - преступники века", ордена Трудового Красного знамени издательство ЦК
КПРФ... Я взял лежащий около пишущей машинки отпечатанный лист. "Воззвание к
трудовому народу".
Шлагбаум появился с подносом, на котором красовались тарелка с черствым
черным хлебом и задубелым сыром, сахарница с желтым кусковым сахаром и две
здоровенные оловянные кружки, в которых дымилась чернильная жидкость,
отдаленно напоминающая чай.
Шлагбаум пил из кружки маленькими глотками, ел сахар в прикуску, с
хрустом перемалывая его мощными челюстями. Я принюхался к содержимому кружки
и, поморщившись, отхлебнул чуток. Так и есть - чистейший чифир.
Шлагбаум довольно захихикал, глядя на мину на моем I лице. - Подзабыли в
Парижах наш революционный напиток. Я пристрастился к чайку в первую
сибирскую ссылку в Верхоленске. Дело "Южно-русского рабочего союза".
Помните?
- Что-то припоминаю; - неопределенно пожал я плечами. Действительно,
что-то знакомое, но что - я вспомнить не мог.
- Вас тогда еще не было на свете... Впрочем, прочь воспоминания! К делу.
На чем я остановился? А, настало время действовать. Меняются времена.
Меняются подходы. Ульянов - этот "профессиональный эксплуататор русского
рабочего движения", как я писал о нем еще в одиннадцатом году, слишком много
внимания уделял пропаганде и агитации. Эсеры делали ставку на террор и
насилие. Вчерашний день! Каменные топоры и луки со стрелами! С буржуазией
надо бороться ее собственными методами!
Он вскочил и заметался по комнате, он искрился энергией, как замкнувшая
высоковольтная линия электропередач.
- Народ - пролетариат, колхозное крестьянство и трудовое фермерство -
прозябает в холоде и нищете. Пора позабыть старые распри. Деньги - вот
адская машина революционера нашего времени! К чему брать с боем почту,
телеграф и банки? К чему завоевывать газеты и телевидение? Их можно скупить!
Надо признать, некоторая логика в его словах была. Они возбудили во мне
профессиональный интерес. Где, интересно, он собирается взять деньги на
почту, телеграф и банки?
- Откуда взять деньги, спросите вы, - он будто прочел мои мысли. -
Экспроприация экспроприаторов. Буржуазия сама должна передать нам орудия,
которыми будет выкопана ее могила! Еще интереснее. Моя любимая тема -
экспроприация. Эх, если бы поконкретнее.
- Моисей Днепрогесович... - начал я.
- Не скромничайте. В узком кругу можете называть меня настоящим именем.
- Простите, а как?
- Вы шутите? Конечно, Лев Давидович. Фамилия моего отца, скромного
колониста из Херсонской области, была Бронштейн. Позже я приобрел вторую -
партийную - фамилию. В насмешку я позаимствовал ее у старшего надзирателя
Одесской тюрьмы, куда в первый раз отправил меня ненавистный самодержавный
режим. Я стал Львом Троцким!
- А, - протянул я.
Вспомнилась пространная справка на Шлагбаума. "Приступообразная
прогридиентная шизофрения. Паранояльный синдром, выражающийся в бреде
реформа-торства. Отождествляет себя, как правило, с известными в прошлом
политическими деятелями, всегда в оппозиции к режиму. Умеет заводить толпу и
воздействовать на массы. Обладает ярко выраженными организаторскими
способностями, порой способен к конструктивным действиям ради реализации
своих бредоподобных фантазий. Активен. Демократия и свобода слова - наиболее
благоприятная среда для протекания его болезни и реализации болезненных
устремлений".
- Мы победим. Рабочие массы, колхозное крестьянство и трудовое фермерство
пробуждаются. Консолидируются под руководством маяков партии. Но враг не
дремлет. Чтобы сохранить свое господство, он не останавливается ни перед
чем. Тюрьмы, психиатрические лечебницы!... Или просто убийства. Исчезают
наши товарищи. Лучшие из нас!
- Как исчезают? - подался я вперед. Эта тема интересовала меня теперь не
меньше, чем экспроприация толстосумов.
- Как исчезают? Без сле-еда-а, - растягивая звуки, протянул
Шлагбаум-Бронштейн-Троцкий.
- Кто исчез?
- Списки в секретных партийных архивах, - прошептал он.
- Кто же виновный?
- Буржуазные отродья, пьющие кровь из пролетариата, колхозного
крестьянства и трудовых фермеров.
Жизнь - борьба.
Смерть нам не страшна, - он плюхнулся на стул, поднял кружку и
несколькими большими глотками осушил ее. Вытер рукавом подбородок. Крякнул.
Лицо его покраснело, и, по-моему, даже очки запотели. Он снял их,
встряхнул головой и внимательным пронзительным взором уставился на меня.
Нехорошо так уставился. Недобро.
- Кстати, а вы кто такой? Где ваш мандат, товарищ?
- Нет мандата.
- Может, вы шпик из охранки, - нахмурился
Шлагбаум-Бронштейн.
- Нет. Я из специальной психиатрической службы, - мне стало понятно, что,
играя роль товарища из Парижа, я больше ничего не вытяну. Зато можно
попытаться официально переговорить с ним. - Профилактический обход.
Шлагбаум приподнялся. Я тут же понял, что совершил ошибку. А вдруг хозяин
из именного "Нагана" вдруг захочет расстрелять контру. Или бросится с
кружкой наперевес на "врага пролетариата, колхозного крестьянства и
трудового фермерства". Но Шлагбаум лишь уселся поудобнее на стуле.
- Нам не о чем больше говорить с позорным наймитом.
- Вы обмолвились об исчезновениях, - начал я. -
Тут я мог бы помочь вам.
- Даже под пытками я ничего не скажу грязному прихвостню буржуазии.
А ведь действительно такой и под пытками ничего не скажет.
- Да и времена не те, - вдруг совершенно спокойным, ровным голосом, в
котором не было и следа от недавнего надрыва и кипения страсти, произнес
Шлагбаум. - Я ничего не скажу без адвоката. У меня есть права,
гарантированные Конституцией. В случае насилия и произвола я подам в суд и
подниму на ноги всю общественность, молодой человек.
- Тогда всего доброго, - я встал, прикидывая, как бы лучше отправить его
в желтый дом. Ныне сделать это очень нелегко. Но не ждать же, когда он
начнет экспроприировать толстосумов и прибирать к рукам телеграф.
На пороге квартиры Шлагбаум взял меня за рукав, приблизился и, глядя в
глаза, прошипел:
- На тебе, шпик, теперь печать. Будешь путаться под ногами - ничего не
спасет.
Говорил эти слова Шлагбаум с толком, чувством, расстановкой. Я
почувствовал, что действительно ввязываюсь в какую-то темную, опасную
историю.
Эх, как только я занялся этими несчастными психами, мой привычный
жизненный уклад, установившиеся отношения с Кларой, сослуживцами, друзьями -
все стало меняться, ломаться, осыпаться изъеденной временем и непогодами
штукатуркой. Предгрозовое ощущение - еще не гремит гром, не сверкают молнии,
но воздух уже насыщен враждебной энергией.
Я спускался по лестнице, ощущая спиной, что глаза Шлагбаума буравят меня
через линзы очков, как две лазерные пушки...
Небольшой блестящий ярко-желтый параллелепипед - на вид не скажешь, что
он весит два килограмма. Но когда возьмешь его, он с неожиданной силой
начинает оттягивать руку. Золото - один из самых тяжелых металлов.
Пятьдесят семь слитков - сто четырнадцать килограммов, некруглое число.
Эту партию приобрел коммерческий банк, имевший лицензию на сделки с
драгметаллами. По каким-то причинам дорогой груз доставлялся из Сибири в
Москву не воздушным путем, а железнодорожным транспортом. Пятеро вооруженных
охранников были готовы встретить шквальным огнем любых "конкистадоров",
которые отважатся прийти за этими слитками. Но желающие вряд ли найдутся.
Вторые сутки стучали колеса, и за окнами проносились леса, городишки,
перелески, бесконечные шлагбаумы, будки обходчиков. В который раз поезд,
повинуясь сигналу семафора, начал тормозить и замер, дожидаясь момента,
когда диспетчер сообщит, что путь свободен.
Когда поезд замирал, охранники напрягались. Нужно быть готовым ко всему.
Оценить обстановку. Прикинуть, откуда может случиться нападение. Сейчас
нападать неоткуда. Чистое поле - не лучшее место для засады. Тут можно
положить любое количество врагов. Впрочем, в мифических "конкистадоров"
никто всерьез не верил. Это возможность чисто гипотетическая. Бандиты найдут
себе кусок поменьше, но который легче урвать. Бросаться на амбразуру - не в
их правилах.
К вагону подковыляла бабка, крест-накрест перетянутая цветастыми
платками. В руках она держала закрытое марлей ведро и пакет с солеными
огурцами.
- Милки, картошечки и огурчиков не хотите? - обратилась она к начальнику
охраны. - Недорого отдам.
Совсе-ем недорого, сыночки...
Позже, когда охранников привели в чувство, они еще долго пребывали в
жалком состоянии. Они подверглись обработке каким-то химическим веществом.
На одежде остались его следы. К какой группе оно принадлежит, эксперты
установить не смогли. Сошлись на мнении - нечто более близкое к
фармацевтике, чем к отравляющим веществам.
И милиция, и служба безопасности банка долго выворачивали охранников
наизнанку, но ничего членораздельного пострадавшие сказать не могли. Их
память отшибло напрочь. Большинство помнили лишь, как поезд начал тормозить.
Кто напал? Как? Куда делось золото? Эх, кабы знать. Наконец, один из
охранников признался:
- Помню, бабка предлагала картошку... Вытащила что-то из ведра...
Хлопок...
- Что вытащила?
- Пистолет. Хи-хи, точно, пистолет.
- Чего смеешься?
- Она выстрелила в меня из игрушечного пистолета. Такой серебряный
пистолет. Как у пришельцев из "Звездного пути". Хи-хи. Игрушечный такой,
хи...
У охранника началась истерика...
Две тетки в оранжевых путейских куртках на железнодорожном полотне
таскают друг друга за космы и пытаются сходить обходческим костылем.
Радостно-елейный голос за кадром: "Так жить нельзя". Следующий кадр - тетки
едут куда-то на дрезине, обнявшись ласково, как две уставших от любовных
утех лесбиянки. Голос за кадром уведомляет: "Все будет хорошо".
Телевидение уже месяц как решило пробуждать добрые чувства в
вызверившихся согражданах, и теперь по двадцать раз на день прогоняются
душеспасительные рекламные ролики...
"Раньше я не знала, как мне жить дальше, не видя никакого смысла в жизни.
Но теперь у меня есть "Хренши-кола"!..
"Лучшая во Вселенной одежная щетка "Щепе" ототрет любые пятна, кроме
пятен на Солнце и на совести! Цена Щетки - восемьдесят пять центов.
Стоимость доставки по Москве - шестнадцать долларов. Спешите успеть!"
"Новости ДНЯ:
Три месяца провела в Бутырской тюрьме по обвинению в хранении наркотиков
молодая, подающая надежды поэтесса Наташа Демидсонс. В заключении она заочно
была принята в Союз писателей. По настоянию творческой общественности
пен-клуба суд прислушался к доводам защиты о том, что Наташа приняла кокаин
за порошок "Тайд", и освободил молодую поэтессу из-под стражи...
В Аргентине прошли ливневые дожди, приведшие к наводнениям. Нанесенный
ущерб тяжким бременем ляжет на бюджет этой крошечной латиноамериканской
страны...
...Госсекретарь США объявил, что если Россия и дальше будет финансировать
убыточные сельскохозяйственные отрасли, Америка перестанет, как раньше,
обещать кредиты..."
Пока я завтракал, дикторша, дежурно улыбаясь, и сдерживая зевоту,
твердила что-то о забастовках, захватах террористами городов и воздушных
судов, землетрясениях, всемирных конкурсах московского значения
"Мисс стриптиз".
Моя жизнь продолжала полниться чудесами. Вчера на ужин Клара приготовила
мясо. Правда, оно получилось жесткое, было посыпано мелко нарезанными
бананами - моя красавица где-то вычитала, что бананы придают мясу особый
вкус, хотя, скорее всего, просто перепутала их с луком. Меня ее поведение
начинало тревожить не на шутку. Ох, подложит она мне свинью. Да не простую,
а элитную, как из рекламы ветчины "Хам".
- Дорогой, - неожиданно заговорила Клара. - Ты всегда так занят, весь в
работе. Какой-то усталый, угрюмый. Я вот почитала Дейла Карнеги. Вся твоя
беда, что ты держишь все в себе.
- Не думаю, что это самая большая моя беда, - буркнул я.
- Самая. Невысказанные переживания осаждаются в подсознании и разрушают
его. Ты же никогда ничего не рассказываешь о своей жизни. О работе.
- С чего тебя заинтересовала моя работа?
- Милый, я хочу посочувствовать тебе. Посопереживать.
- Клара, ты хитришь. Что тебе нужно?
- Как? Ты не понимаешь? Я хочу лишь, чтобы ты не замусоривал свое
подсознание. Чтобы всегда улыбался. Чтобы у тебя было отличное настроение.
- У меня и так отличное настроение. И я ни с кем никогда не говорю о
работе, кроме тех, кому это положено по должности.
Интересно, что у нее на уме? Если она преподнесет мне завтра жюльен и
индейку в киви и яблоках, впору будет уносить подобру-поздорову ноги.
Перед выходом из квартиры я одернул перед зеркалом пиджак. Когда под
мышкой кобура с пистолетом, даже в жару приходится таскать костюмы или, на
крайний случай, ветровку.
Не сказал бы, что мне слишком нравится моя внешность.
Честно сказать, она мне совсем не нравится, но я не комплексую по этому
поводу. Охота забивать голову всякой ерундой. Внешность как внешность.
Типичный полицейский барбос тридцати лет от роду. Ни худой, ни толстый.
Морда красная - не от пьянства, а от рождения. Не накачан - спортом никогда
не увлекался. При первой встрече со мной, как я заметил, взор приковывает не
мое заурядное лицо, а руки. Огромные кувалдометры, будто я всю жизнь
простоял в кузнице. Мои руки сразу наталкивали на мысли о переломленных
костях и вдавленных носах. Надо сказать, что после моего кувалдометра мало
никому не казалось. На правой руке тускло светился массивный платиновый, с
бриллиантом перстень.
Естественно, нужен он мне был не для пижонства и не для крутизны, как
полудиким мафиозникам. Просто это фамильная драгоценность, переданная мне
прабабкой-белоэмигранткой.
- До вечера, дорогая, - я чмокнул Клару в щеку...
Официально работа в МУРе начинается в десять, часов, но принято приходить
минут на двадцать пораньше. После пятиминутки я устроился в кабинете,
наполненном галдящими, курящими, дурачащимися великовозрастными детишками,
именуемыми операми. Я все-таки сумел сосредоточиться и отпечатал на
электрической машинке недельный план. Кто-то на очень верхнем верху в
очередной раз съехал с ума на этих планах. И теперь приходилось писать планы
работы, планы по составлению планов работы, планы по улучшению планирования
- ну и далее в том же духе.
Изготовив бумагу и подписав ее, я несколько минут пялился в окно. Кто-то
мог подумать, что я с какой-то целью изучаю унылое желтое здание напротив.
Но я был занят другим.
Сначала я отмерял семь раз. Потом еще раз по семь. Потом решился, вытащил
из портфеля видеокассету с дефицитнейшими российскими новыми мультиками
студии "Пилот", которые достал мой брат, работающий на телевидении, и
отправился к шефу.
У шефа два главных хобби. Одно - мультики. Он смотрит только их, знает
наизусть и постоянно цитирует. Второе увлечение - игра в шашки в поддавки.
Сейчас он сидел в своем кабинете и играл в них со своим главным партнером -
прокурором отдела прокуратуры города Курляндским. Тем самым, который хотел
закрыть "Завалинку у Грасского". В поддавки они вдвоем резались не первый
десяток лет, начинали еще на галерках в аудиториях МГУ, когда вместе таким
образом отлынивали от изучения юридических премудростей.
- Вон ту шашку двиньте, - подсказал я шефу.
- Подсказчик выискался! - возмутился Курляндский. - Санкцию на арест не
дам.
- На чей арест?
- Ни на чей не дам.
Шеф все-таки двинул шашку по моей подсказке... И проиграл партию в четыре
хода.
Курляндский расплылся в улыбке и, довольно потерев руки, кивнул мне:
- Молодец, Гоша. Приходи в любое время, на кого хочешь санкцию получишь.
- А я тебе еще линию по алкоголикам дам, - сообщил шеф мрачно.
Я заискивающе протянул ему видеокассету, и он тут же размяк.
- Подарок, - сказал я. - В продажу еще не Поступала. Братишка на
телевидении стащил.
- Молоток у тебя брат, - оценил шеф. - Ну, рассказывай, зачем пришел.
Я изложил жгучую историю об исчезновении псих-больных и высказал
предположение, что тут не обошлось без чьей-то вражьей руки.
- И что ты, братец Лис, предлагаешь? - в голосе шефа я не различил
никакого энтузиазма.
- Для начала создать следственно-оперативную бригаду.
- Георгий, а психзаболевания через рукопожатия не передаются? - заботливо
осведомился шеф. - А воздушно-капельным путем? На тебя что-то неважно
действует общение с контингентом.
- Но ведь психбольные пропадают.
- Мало ли. На то они и психи, - вставил словечко Курляндский. - Одни
пропадают. Другие порнографические и сутенерские газеты издают. Кстати, я
позавчера одну такую закрыл.
- Так чего мне делать? - возмутился я. - Обо всем забыть?
- Как забыть? - вскипел шеф. - Работать надо. Я твоей интуиции доверяю. У
тебя "нюх, как у собаки, а глаз, как у орла" - в "Бременских музыкантах"
поют".
Трудись, Георгий.
- Ценное пожелание.
- Знаешь что, сходи к Дормидонту Тихоновичу Дульсинскому.
- К кому?
- К тому профессору, с которым мы тебя познакомили в театре. Лучше него в
повадках ненормальных никто не разбирается. Шеф протянул мне черную
лакированную визитку, где серебряным тиснением перечислялись многочисленные,
и далеко не все, звания и достижения профессора
Дульсинского, а так же его телефоны.
- Он никогда не отказывал нам в помощи...
Я вернулся в кабинет и первым делом стал названивать по телефонам,
указанным в визитке. По третьему телефону я дозвонился, Представился.
Профессор вспомнил меня сразу. И действительно согласился помочь, назначил
встречу у себя на квартире в восемь вечера.
В назначенное время я был на месте. Жил профессор на улице Тверской в
сталинском доме, увешанном мемориальными досками.
Открыл мне голубоглазый телохранитель и шофер. Я умудрился вспомнить, что
кличут его Марсель Тихонов, - в театре он торчал за спиной профессора, как
бульдог, готовый вцепиться в любого при первом опасном жесте в отношении
хозяина. Роль дворецкого он исполнял на пять баллов - естественно и
спокойно. Он взял из моих рук портфель и поставил его в стенной шкаф, подал
мне мягкие пушистые тапочки, слегка поклонился, махнул рукой в сторону
комнаты и древесностружчатым голосом проскрипел:
- Вам туда. Ждут.
С высокого лепного потолка свисала старинная фарфоровая люстра,
стеклянные двери с бронзовыми ручками как нельзя лучше гармонировали с
массивной антикварной мебелью и тяжелыми красными бархатными портьерами. В
обстановке комнаты чувствовались стиль и богатство. Это тебе не примитивные
импортные мебельные поделки предмет обожания новой русской буржуазии.
- Мои предки славились отменным вкусом, - профессор заметил, что на меня
произвела впечатление обстановка квартиры.
Он взял меня мягко под локоть, предварительно стряхнув с моего пиджака
невидимую пылинку, и провел к креслу.
- Мой прадед исцелял человеческие души еще при царе. И дед занимался тем
же. И отец. Все были в почете потому что дело свое знали. Вот они.
Он взмахом руки обвел вывешенные на стенах, очень неплохо исполненные
портреты.
- Этот - кисти Нестерова, - сообщил мне пррфе сор. - А это - Налбандян. А
этот портрет, на который ваш покорный слуга, исполнен Ильей Сергеевичем
Глазуновым.
- Да-а... - я уселся в кресло. Напротив меня устроился профессор.
Голубоглазый зомби вкатил в комнату столик на колесах, на котором дымился
серебряный кофейник, а также в обилии были закуски, фрукты, возвышалась
бутыка коньяка.
- Настоящий армянский коньяк. Коллекционный, профессор провел пальцами по
бутылке.
Голубоглазый зомби Марсель разлил по чашкам кофе плеснул в специальные
коньячные рюмки коньяк и, повинуясь кивку хозяина, плавно удалился.
- За продолжение знакомства, - профессор поднял рюмку.
Я проглотил обжигающую жидкость. Коньяк на самом деле был отменный,
нисколько не напоминал те cyppoгаты, нахально именуемые "Наполеон",
"Метакса", которыми полны ларьки и магазины. Теперь долька лимончика к нему.
Прекрасно! Я почувствовал, что мне здесь хорошо
- Что вас привело ко мне? - перешел к делу профессор.
- Дело несколько странное, - начал я. - Хотелось бы услышать ваше мнение.
- Весь внимание, - добродушно улыбнулся он, поощряя меня начать рассказ.
Он действительно очень внимательно выслушал мой рассказ, поглаживая края
рюмки холеными пальцами. Он лишь пару раз перебил меня и задал толковые
уточняющие вопросы.
- Каково ваше мнение? - спросил я, завершив повествование.
- Для мнения слишком мало информации. По-моему, вы излишне драматизируете
ситуацию. Люди с нездоровой психикой обычно существуют в разладе как с
окружающим миром, так и с самими собой. Пытаясь уйти от травмирующих внешних
обстоятельств и от себя, они нередко считают, что их спасет перемена мест. И
тогда они становятся бродягами.
- Почему сразу столько народу подалось в бродяги?
- Кто ж знает. Может, на них повлияли вспышки на солнце или лунные циклы.
Я на практике убедился - мои пациенты очень чувствительны к
гелиобиологическим и астрологическим факторам. А еще на них действует
биоэнергетическое состояние общества. Их нервы обнажены.
- Я не психиатр. Но я достаточно опытный сыщик.
Тут что-то другое. Более приземленное... И опасное. Профессор в ответ
только пожал плечами.
- Дормидонт Тихонович, вы столько лет имеете дело с миром сумасшедших.
Наверняка должны ходить какие-то слухи, истории, сплетни, которые кажутся на
первый взгляд досужими. Должна быть какая-то зацепка.
- Эта область полна тайн, - кивнул задумчиво профессор. - Пограничье.
Грань иных миров. Возможно; психиатрия - дверь не только во внутренние
пространства, но и в какие-то объективные реальности... Конечно, общаясь с
больными, да и с коллегами, услышишь немало всякой чепухи. Мой хороший
знакомый, главврач подмосковной детской психиатрической лечебницы,
утверждает, что к нему в последнее время поступают с ошибочным диагнозом
шизофрения дети, контактирующие с иным разумом. Он уверен, что они говорят
правду. И якобы над больницей зависали НЛО. Как вам?
- Ему самому надо лечиться.
- Так ли?.. Ходит, конечно, немало сплетен. В основном пустяшных.
Например, о "чистильщиках".
- О ком?
- Якобы существует секта, готовящаяся к концу света и объявившая войну
бесовской рати. Она проповедует очищение мира от приспешников Сатаны.
Испокон веков считалось, что психически нездоровые люди одержимы бесами. Как
легче всего избавиться от такого беса?
- Убить того, в ком он сидит, - завороженно кивнул я.
- Впрочем, молодой человек, все это слухи. Слова, в которых вряд ли есть
хоть крупица правды.
- Вы с большей готовностью поверите в НЛО над детской психбольницей?
- Почему бы и нет.
- Я больше верю в злодеев, чем в зеленых человечков.
- Такова ваша профессия.
Профессор так и не смог конкретно вспомнить, что еще слышал о
"чистильщиках" и откуда. Мы посидели еще некоторое время, уговорили-таки
бутылку коньяка. Отказавшись от предложенной машины с шофером, я вышел в
синий летний московский вечер.
До станции метро "Пушкинская" было несколько остановок на троллейбусе. Я
решил одолеть это расстояние пешком, немножко проветрить затуманенную
армянским коньяком голову. Москва готовилась к ночной разудалой жизни.
Вылезали из "Тойот" и "Ниссанов", расползались по кабакам и дискотекам новые
русаки, нервно озирались "съемные" дамы, ищущие кавалера на один вечер,
раскручивались колеса рулеток, давая разгон темным человеческим страстям.
Смешивались коктейли, кололся лед, охлаждалось пиво, припускались осетры и
жарились молодые поросята. Впереди - разгульная, бездумная, пошлая и веселая
московская ночь...
Я увидел ее, идущую от сиреневого "БМВ", Спина ее кавалера мелькнула и
скрылась в дверях, так что я не успел рассмотреть его. Зато воздушную
женскую фигуру я разглядел очень хорошо. Плавно, как белоснежная прогулочная
яхта, к фешенебельному валютному кабакторию причаливала моя Клара.
Значит, все-таки флирт. Даже скорее всего романчик. У меня современные
взгляды. Выяснение отношений, истерические крики, вызов соперника на дуэль,
планирование головой вниз с моста или жевание по ночам пропитанной слезами
подушки - это все не по мне. Ее право флиртовать с кем угодно. Тем более у
меня тоже есть такое право, которым я время от времени пользуюсь. Да и Клара
- кошка, которая гуляет сама по себе, точнее, порхает, куда ветер носит. И
никуда она от меня не денется.
Я кинул взгляд на номер "БМВ". У меня неплохая память на цифры, и номер
засел намертво в моей голове. Хотя проверять его по картотеке, выяснять, кто
хозяин машины, я посчитал ниже своего достоинства. И, как потом оказалось,
зря. Это сильно облегчило бы мне жизнь и сберегло бы массу сил и нервов. Но
если бы знать заранее, где плюхнешься...
"Из больницы специального типа в Ленинградской области совершил побег
общественно-опасный псих-больной Феликс Цезаревич Великанский, 1962 года
рождения, прописанный в г. Москве, Ленинградский просп., 68, кв. 14. Приметы
- рост 2 метра 01 сантиметр, атлетического телосложения, на лице и теле
обильный волосяной покров, лицо квадратное, уши равнооттопыренные, глаза
навыкате, лоб покатый, низкий, брови дугообразные, кустистые, сросшиеся"...
Ну и так далее.
Вполне точное описание экваториальной гориллы из московского зоопарка. На
ориентировке красным по белому была выведена резолюция начальника МУРа:
"тов. Ступину. Составить план мероприятий, принять совместно с
оперативно-розыскным отделом меры к розыску и задержанию". Отлично. Теперь
есть козел отпущения на подобные случаи - тов. Ступин.
Феликс Великанский. Как же. Знаем. Помним. По всенародной славе он вполне
может потягаться с любимцем прессы и публики маньяком Чикатило. Немало
бессонных ночей преподнес он работникам МУРа и областного уголовного
розыска. Обычно действовал он в лесопарках, но не пренебрегал и темными
переулками, глухими подъездами и замусоренными строительными площадками. Его
жертвами чаще всего становились молодые парочки, неблагоразумно посчитавшие,
что нашли уютное местечко для уединения. Едва только начинались первые
вздохи и поцелуи - тут как из-под земли вырастало человекоподобное чудище.
Без малейшего труда оно нейтрализовывало сопротивление и тащило бедняг в
заранее подобранный подвал, чердак или бойлерную. Там Великанский связывал
жертвы и жестоко, цинично обнажался перед ними. С учетом его внешних данных,
это могло быть приравнено к истязаниям. Правда, он не только никого не убил,
но ни разу даже не пошло дальше небольших синяков. Список только известных
его жертв быстро перевалил за сотню. А количество ушатов грязи, опрокинутых
на милицию за бездействие, наверняка перевалило далеко за тысячу... Сбежал.
Теперь опять будут выстраиваться в отделах милиции в длинную очередь его
жертвы.
Я положил ориентировку в папку с материалами, отметив на ней синим
карандашом "побег". За последние полгода количество побегов из больниц
специального типа резко возросло. Я пока не понимал, как именно, но
чувствовал, что эти побеги тоже укладываются в загадочную картину, занавес с
которой я пытался безуспешно сорвать. Кинув папку в сейф, я запер его и
отправился домой.
Чем примечательна работа сыщика - она не отпускает его и дома. Мысли о
ней цепки, они норовят занять все свободное пространство в сознании. Когда
им не хватает дня и вечера, они являются ночью, часто в виде кошмаров.
Кстати, в последнее время поголовье моих ночных кошмаров резко растет.
Пропавшие психи, Шлагбаум-Троцкий, колоритные персонажи - идеальная
питательная среда для них.
Теперь можно не сомневаться, что беглый эксгибиционист Феликс Великанский
тоже присмотрит в одном из кошмариков уютное местечко. Голый Великанский во
сне - это еще похлеще врежет по нервам, чем когда ты сам во сне голый
очутишься где-нибудь на фуршете или на вручении грамот в ГУВД.
Часы показывали двадцать три сорок. Я уже решился отправиться спать,
надеясь, что сегодня кошмарики помилуют меня. Не тут-то было. Послышался
настойчивый звук. Это звенел звонок входной двери. - Кого черти несут? -
прошептал я. Посмотрев в глазок, я отпер замок, распахнул дверь. И в
квартире наяву материализовался мой маленький любимый кошмарик - Клара.
После того, как я несколько дней назад видел ее у кафе, она исчезла. И
вот на ночь глядя она появилась как ни в чем не бывало и с милой улыбкой
сообщила, что за это время в ее жизни произошло много интересного. Так, она
побывала в бывшем совминовском санатории в Вороново, где происходил отбор
телеведущих в новую телеигру "Москва-Париж", естественно, перспектива
пребывания больше в Париже, чем в Москве. Она прошла все туры, заняла первое
место, решила уже было согласиться, но привязанность ко мне перевесила, и
теперь я ни кто иной, как губитель ее карьеры. Ей, оказывается, совершенно
не на кого меня оставить. Кто, спрашивается, будет готовить мне завтраки,
гладить рубашки и следить за моим здоровьем?.. После такого пассажа я
немножко лишился дара речи. Все вопросы, которые я хотел ей задать, снялись
сами собой. Все равно соврет, как, например, про мифический конкурс.
Утром она встала раньше меня и разогрела мне завтрак. Когда я уходил, она
разгладила ладонями рубашку мне на груди, потом легким движением фокусника
или профессионального карманника извлекла из сумочки часы "Ориент" и
застегнула их браслет мне на руке.
- У тебя ведь совсем нет часов, дорогой. Я о тебе всегда помню.
- Спасибо, милая, - произнес я, сдержавшись, чтобы не спросить, помнит ли
она обо мне в валютных кабаках, где гуляет неизвестно с кем.
Выйдя за дверь, я сразу же снял часы и положил их в карман. Не терплю,
когда браслет давит на руку, потому и не ношу их.
Итак, Клара сделала мне подарок. Первый за все годы знакомства. А тут еще
эти завтраки. Нет, дело тут не только в чувстве вины из-за какого-то флирта.
Тем более, что чувств, подобных раскаянию, в таких случаях она не
испытывала. Странно все это. Очень странно.
Вообще, в окружающем меня мире усугублялись какие-то дисгармония и
разлад. Что-то происходило, непонятные события нарастали, как снежный ком, -
я ощущал это, но связать воедино разрозненные факты пока не мог. Слежку я
почувствовал, шатаясь по делам по городу, у метро "Чистые пруды", когда
покупал на лотке газету городских новостей.
- Возьмите еще эту газету, - убеждал меня лоточник, протягивая сдачу. -
Всего восемь рублей. Класс.
Настоящий ужас.
- Ужас, да... А ты знаешь, что" такое настоящий ужас? - спросил я его. Он
недоуменно посмотрел на меня и пожал плечами -
Мол, мужик не в себе. Похоже, про ужасы он знал лишь по фильмам ужасов да
по своим газетам. А меня угнетало чувство, что мне представится возможность
познакомиться с настоящим ужасом гораздо ближе. Он уже где-то рядом - я
готов был поклясться в этом. По моему затылку будто прошлись тоненькими
иголками. Слежку я именно почувствовал, а не засек. И в этом ощущении было
что-то гораздо более неприятное, чем просто ощущение чужого взгляда. Я будто
невзначай огляделся, не увидел ничего подозрительного.
Свернув газету, я неторопливо пошел вперед. Надо побродить по городу,
проделать несколько трюков, которым научился, когда в свое время год
проработал в "семерке" - службе наружного наблюдения.
Проделав все упражнения на подобные случаи, хвоста я так и не засек. Как
такое может быть? Не знаю. Может, и не было хвоста? Но явное ощущение
холодных пальцев на шее осталось.
Двумя часами позже, поедая плохо прожаренный гамбургер на скамейке в
парке рядом с новеньким и величественным храмом Христу Спасителю, я думал
над вопросом, кто мог за мной установить слежку? Служба собственной
безопасности ГУВД? На черта я им сдался со своей работой по такой линии?
Госбезопасность? Я им нужен еще меньше. Враги? Врагов у любого опера полно.
Но мне неожиданно припомнились угрозы Шлагбаума. А чем черт не шутит? Может,
действительно он создал какую-нибудь подпольную троцкистскую организацию?
- Шлагбаум, - произнес я вслух.
Не особенно я верю в телепатию и в прочую подобную чепуху. Но когда я
понял, что за мной наблюдают, вслед за , этим возникло схожее неприятное
чувство - как при общении со Шлагбаумом. Какая-то общая волна... Стоп, так
далеко зайти можно. Нечего городить огород, когда можно все объяснить
просто. Наиболее вероятное объяснение - у меня расшатались нервы и теперь
мерещатся черти.
Все эти чертовы ненормальные! Где же ты, милая моему сердцу блатная
братва? С тобой все понятно, пристойно, спокойно. "Стоять, гады, руки к
стене! Колись, сволочь, твоя карта бита!" Ввести аккуратненько агента в
среду, расколоть арестованного, затеять оперативную комбинацию - это по мне.
Все просто и ясно. С этими же психами - все равно что лезть через вязкое
болото. Да и знаний не хватает. Курс судебной психиатрии в институте, пара
учебников, которые пришлось теперь изучать заново, общение с несколькими
психиатрами - вот и весь опыт.
И все-таки мысль о Шлагбауме и его мифической подпольной организации не
давала мне покоя. У меня было четкое ощущение, что тут нужно что-то
предпринять. Нужно начать тянуть эту нить. Как? Мне опять нужен был совет
специалиста.
На следующий день, рискуя показаться надоедливым, я снова напросился в
гости к профессору Дульсинскому.
- Извините, что снова беспокою вас, - промямлил я по телефону.
- Ну что вы. Я же сказал, что готов вам помочь в любое время.
Он встретил меня как старого знакомого. Снова стряхнул невидимую пылинку
с моего пиджака. Снова мы сидели в креслах в музейной комнате с портретами
предков. Снова голубоглазый зомби сервировал столик. Снова я пил маленькими
глотками отличный армянский коньяк.
- А что. Возможно, Шлагбаум посчитал вас агентом охранки и решил
развернуть против вас оперативную деятельность, - улыбнулся профессор. -
Например, установить наблюдение.
- Я бы его засек.
- Может, и засекли бы. А может, и нет. Сумасшедшие порой обладают
потрясающими способностями. Они проявляют чудеса хитрости, изворотливости.
- А мне что теперь? Ждать, пока он не решит покончить с проклятым
прихвостнем буржуазии?
- Вот что, приведите-ка его ко мне. Я попытаюсь разговорить его, вызвать
на откровенность. Все ваши навыки допроса тут бесполезны. Вы ничего не
добьетесь, Я - другое дело. Заставить разоткровенничаться душевнобольного
можно лишь, встав на его позицию, проникнув душой в его мир. Надо
проникнуться его взглядами. Его пониманием бытия. Это очень нелегкое дело.
"И опасное для психики", - подумал я, когда профессор стряхнул в
очередной раз с меня невидимую пылинку.
- Когда вам его привезти?
- Можете хоть завтра, - он протянул мне карточку с адресом клиники.
Я твердо решил завтра взять Шлагбаума за шкирку и притащить его на
"партийный диспут" к Дульсинскому. А после соберу на него все документы и
постараюсь отправить обратно в дом скорби. Ночь я провел как-то беспокойно.
Ворочался, просыпался. Заснул только под утро, чтобы проснуться в холодном
поту. Тут же вспоминал, что утром мне ехать к Шлагбауму, и почему-то эта
мысль отдавалась холодом в солнечном сплетении.
- Что ты дергаешься так? - спросил я свое отражение в ванной.
Но ответа не мог сформулировать...
После утреннего совещания я выпросил у шефа машину - тащить "партийца" в
общественном транспорте мне не хотелось, страшно было представить, что он
может учудить, особенно если вспомнить слова из справки о том, что он в
совершенстве умеет заводить толпу. А завести московскую толпу - вообще
нечего делать.
- Куда едем? В какой дурдом? - ехидно поинтересовался водитель нашей
отдельской бежевой "семерки", выруливая со двора Петровки, 38 через
открывшиеся с металлическим лязгом ворота.
- За психом одним. Особо опасным, - мстительно надавил я на особо
опасного. - Нужно его эксперту показать.
- Чего, мы его в салоне повезем? - заерзал на сиденье водитель.
- Не в багажнике же.
- Э, надо было группу взять. Наручники там... Как же...
- Да не трясись. Ну, укусит он тебя за ухо. Ничего. До смерти еще никого
не загрыз.
- Тебе бы шутить, Гоша. А у меня жена, дети...
- Давай, крути баранку. Справимся...
- Ну тебе и линию дали, - покачал он головой, выруливая на Петровку и
устремляясь к Садовому кольцу.
Впрочем, боялся наш доблестный водитель совершенно напрасно. Когда я
поднялся по лестнице и начал названивать в дверь квартиры Шлагбаума, то еще
не знал, что опоздал. В местном отделении милиции лежало заявление сестры
Шлагбаума об исчезновении ее горячо любимого братца...
Жизнь состоит из случайностей. Правда, скорее всего, кто-то наверху, в
небесах, подсовывает нам их, исходя из каких-то своих соображений. Нам эти
соображения знать не дано. Поэтому где найдешь, где потеряешь - неизвестно.
Например, кто бы мог подумать, что из истории с "Кавказской пленницей"
выйдет что-то путное.
С утра я сидел за своим письменным столом, зарывшись в справки и доклады.
Набрал я их немало. Пришлось связываться с ФСБ, Минюстом, Минздравом,
обществом борьбы с общественно-опасными сектами. Я встречался с людьми,
получал у них документы, выслушивал мнения и обрывки сведений и слухов.
Можно считать, что кое-какой банк данных, правда, весьма скудный, я набрал.
Было видно, что Россия переживала нашествие "духовных террористов".
"Белые", "желтые", "голубые" братья, коммунисты, клуб любителей Богородицы,
общество Святого Варфоломея дружно и с нетерпением ждут конца света, чтобы
враз стало понятно, какими прозорливыми они оказались, и как все остальное
человечество осталось в дураках. Они по восемнадцать часов в день предаются
молитвам, самобичеваниям и целованию нечищенных ботинок своих гуру. И
презрительно косятся на погрязший в пороке мир, в котором остальные люди
греховно трудятся в поту, греховно создают материальные ценности и
зарабатывают деньги, греховно растят детей и смотрят греховные телесериалы
"Санта-Барбара" и "Историю любви".
Основными жертвами сект являются, конечно, сами сектанты. Но иногда
достается на орехи и посторонним.
Встречаются смутные упоминания о черных мессах, сатанинских орденах,
увлекающихся жертвоприношениями. Якобы на местах обнаружения изуродованных
трупов следственно-оперативные группы находили и ножи с тремя шестерками -
символом дьявола. Но конкретики маловато. Милиция с этой средой практически
не работает. ФСБ в последнее время с излишнем пиететом, граничащим с обычным
бездействием и халатностью, относится к свободе совести. Информации в
правоохранительных органах крайне мало. И, что для меня самое главное, нигде
нет ни одного упоминания о секте "Чистильщиков Христовых".
Я попросил наших аналитиков загнать имеющиеся данные в компьютер и
попытаться найти какие-то закономерности, ниточки. Ах эта вера в прогресс.
Ничего полезного мне эта железяка не сказала.
С моими психами, за всеми этими заботами я постепенно начал забывать, что
такое нормальная жизнь нормального опера. И мне решили об этом напомнить.
- Подъем, тревога, - сказал шеф, собрав сотрудников в своем кабинете. -
Сегодня большой шмон в "Кавказской пленнице".
- Опять?
- Сколько можно?
- А нельзя ли слинять?
Галдеж поднялся как в растревоженном улье.
- Слинять? - нахмурился шеф. - Как говаривал
Шарик из "Простоквашино" - индейская национальная изба - фиг вам.
Приказ начальника главка - с отдела семь человек.
- У меня засада.
- А у меня встреча с человечком.
- А у нас с Егорычем отчет срочный не сдан. Очень быстро выяснилось, что
сотрудники отдела досыта наигрались в шахматы и компьютерные игры,
перепились чая и как-то сразу вспыхнули как по команде трудовым энтузиазмом.
У всех появились неотложные дела, которые никак нельзя сделать завтра.
- Семь человек и баста, - поднял руку шеф. - Пофамильно объявляю.
Шеф зачитал список. Естественно, место для капитана Ступина в нем
нашлось.
"Кавказской пленницей" прозвали в народе гостиницу "Россию" - ту самую, с
видом на Кремль и Красную площадь.
Шмонали ее постоянно. Наверное, опять кто-то из мэрии решил гульнуть в
тамошнем ресторане, не обнаружил там никого, кроме детей кавказских народов
и парочки негров, был обруган по-азербайджански, а то еще и смазан по
физиономии жульеном,
Нажаловалась чиновничья душа мэру. А тут еще подоспели очередные угрозы
исламских террористов взорвать к чертовой бабушке реактор в Курчатовском
институте и Спасскую башню. И вот в ГУВД спущено грозное указание - навести
порядок в гостинице, принять меры к укреплению, изобличению, усилению -
короче, обшмонать гостиницу "Россию" и пинком вытурить оттуда незаконно
проживающих, рассажать по клеткам подозрительных типов. Ну и вообще - как
получится.
Это секретное мероприятие уже неделю обсуждалось в верхах, и о нем знали
в ГУВД все, начиная от генералов и кончая последней собакой в служебном
питомнике. Все будет как всегда. Соберется пара сотен вооруженных до зубов
милиционеров, всю ночь будут вытряхивать номера, найдут двадцать граммов
анаши, стреляющую авторучку и занесенную прошлогодними листьями краденую
машину на автостоянке, да еще набьют морду нескольким особо наглым горцам. А
наутро в министерство и мэрию полетят телеграммы и письма - грандиозные
успехи в борьбе с преступностью, наведение конституционного порядка и так
далее. Все будут довольны, кроме кавказцев и капитана Ступина,
невыспавшегося и злого.
В полдевятого вечера секретная операция началась. Сотню сотрудников МУРа,
РУБОПа и других служб выстроили в шеренгу в подвальном этаже гостиницы.
Шишка из МВД вещал что-то о непримиримой борьбе за законность в столице.
Потом выступил руководитель гостиничного отдела милиции. Долго и нудно он
объяснял, где искать наркотики и оружие. В это время обвешанные автоматами
омоновцы шатались по вестибюлю, жадно пялясь на лотки с импортным пивом. Со
"внезапным" и "стремительным" напором выходило явно что-то не то.
Под конец нас разбили на группы из трех человек - два опера и омоновец.
Каждой определили этаж и крыло. Нам достался "север", восьмой этаж.
Единственно, что искупало скуку и тягостность задания - хорошая компания.
В напарники мне достался мой старый друг Донатас Магомедович Стаценко,
служащий старшим опером по особо важным в РУБОПе. Вряд ли кто из посторонних
людей заподозрил бы его в принадлежности к правоохранительным органам.
Больше он походил на отпетого лиходея, дежурящего с кистенем на большой
дороге и ждущего караван с купцами.
Бородатый, здоровенный, драчливый - настоящий борец с оргпреступностью.
Еще с нами был старшина из ОМОНа со своим приятелем под названием автомат
Калашникова на плече.
Старшина уныло плелся за нами, шаркая по гостиничным коврам десантными
ботинками сорок пятого размера.
- Чего мы тут делаем? - возмущался Донатас. - Тут мои бандюки в одном из
номеров заложника держали. В тот же день, как наверху приняли решение о
шмоне, они его отсюда перевезли на съемную хату. Какие выводы, Гоша?
- Ясно какие.
- Правильно. Скорость стука превышает скорость звука.
Информация сливается моментально. И все порядочные бандиты давно уже
отсюда снялись.
Работа началась. Все это повторяется который раз. Тук-тук, кто в
теремочке живет? Стоять нужно в стороне от двери - в этом случае тот, кто
решит поздороваться с тобой выстрелом из пистолета, промахнется.
"Здрас-сьте, милиция. Проверка режима проживания. Оружие, наркотики есть?
Ваши документы".
Потом надо аккуратненько осмотреть номер. Обшмонать вещи. Обязательно
посмотреть за батареей. Не позабыть снять вентиляционную решетку. Под ванной
тоже может быть тайник с ящиком гранат. Как, ничего нет? Тогда покедова.
Извиняемся за беспокойство, мы вас случайно приняли за масульманских
террористов. Спите спокойно. Бандитам не открывайте. Мероприятие шло вяло.
Донатасу, как всегда, хотелось подраться с преступным элементом. Омоновцу
хотелось пострелять. Мне же хотелось послать все к чертовой матери и
завалиться спать в свободном номере.
Восемьдесят процентов номеров были наполнены гостями с Кавказа,
Закавказья и Средней Азии. У многих из проживающих не было штампов
регистрации, да и вообще они не должны были находиться в этих номерах.
"Хенде хох, выходить по одному" - существовали команды на такие случаи
жизни. Беспрописочников мы доставляли в "обезьяннник" - так в простонародье
именуется камера доставленных.
Процентов десять проживающих составляли иностранные негры, иностранные
арабы и прочие иностранные иностранцы.
Ещ„ десять процентов - участники всемирного (никак не меньше) конгресса
по сайентологии. Уже в котором подряд номере нам попадались исключительно
сайентологи.
- Это что-то вроде орнитологии? - спросил я у Донатаса, когда мы вышли из
очередного номера.
- Близко не лежало. Сайентология - одно из самых нахальных и дурацких
сектантских учений. Основатель Лафайет Рон Хаббард, сколотивший огромное
состояние с помощью новой религии. Донатас тут спец. Экстрасенсы.
Сайентология. Телетайпограммы инопланетного разума. Он тут как рыба в воде.
Донатас - активный член московского уфологического общества, и половину
свободного времени тратит на поиски мест посадок НЛО и на беседы с
пришибленными пустым мешком контактерами. Очередная дверь. Тук-тук.
- Кому не спится, мать вашу? - донесся рык разбуженного медведя.
- Милиция.
- Вот и валите в свою ментовку. Не пущу. Мое право.
- Как хочешь, - кивнул Донатас.
Мы взяли у дежурной ключ, встали по обе. стороны от двери. Донатас
осторожно отпер замок.
- Прошу, - пригласил он первым омоновца. Тот с гиканьем влетел в номер.
- Лежать, гад!
Порядок. Можно заходить.
Полупьяный, полусонный, полностью татуированный получеловек тер глаза,
косясь на дуло АКМ. Наш клиент. На теле синими чернилами написано минимум
три судимости, а на роже - принадлежность к тюремной отрицаловке - то есть
лицам, принципиально не желающим становиться на путь исправления. Сидит в
плавках, дышит перегаром и нисколько нас не уважает.
- Чего же вы, волки, спать не даете ? - осведомился он.
- Ты чего не открываешь? - осведомился я.
- Много вас ходит. Говорят - менты, а там - падла с пушкой наперевес.
- Змей, гаденыш, это ты? - обрадовался Донатас.
- Магомедыч... У, блин. За что вяжешь? - Змей потянулся к одежде, но
Донатас его оттолкнул.
- Сиди... Змей, ты чего сюда приехал? Пришить кого?
Или на банк какой наехать? Чего тебе в твоем Саранске не живется?
- Да пошел ты, - Змей поднялся и начал натягивать брюки на тумбообразные
ноги. - Может, и пришить кого. А ты чего, Шерлок Холмс, докажешь, что ли?
Ха-ха... Смеялся он недолго. Блымс - нокаут. Обычно Дона-тасу никогда не
требовалось второго удара. - Змей у нас - киллер, - Донатас поставил на
спину растянувшемуся на полу бандюге ногу, как на поверженного на охоте
кабана.
- В Подольске по заказу он кой-кого подстрелил. Мы его поймали. А судья
за баксы отпустил. За сколько, Змей? За пятьдесят тысяч?
Змей что-то просипел. - За пятьдесят пять. Из общака отстегнули. Теперь
отрабатывать прибыл?
- Ox, - Змей попробовал приподняться, но был опять припечатан ногой к
полу.
- Вот так. Мы их берем, а судьи за баксы отпускают.
Мы их берем, а следователи за баксы отпускают. Мы их берем, а прокуроры
за баксы отпускают. Поэтому прежде чем сунуть вас в задержку, мы вас, гадов,
бьем. Это только вам кажется, что вы крутые. Мы круче, Змей, не так? Донатас
рывком поднял рецидивиста и кинул в кресло.
- В следующий раз если увижу в Москве - пристрелю, - сообщил мой коллега
и друг.
- А, может, сейчас пристрелим? - с надеждой спросил омоновец.
- Сейчас нельзя, старшина. Когда можно будет, я тебя приглашу... Ну что,
псина, пошли в клетку?
- На каком основании? - начал хорохориться Змей.
- Придумаем.
"Обезьянник" уже до отказа был набит нарушителями режима, в основном
смуглого рода-племени. Один смуглянец-наркоман птицей бился о железную стену
отдельной благоустроенной клетки и что-то матерно орал. Мы сдали Змея с рук
на руки сонному дежурному. Напоследок еще - разок обыскали. И вдруг Донатас
выудил из кармана его смятую бумажку с телефоном.
- Знакомый номерочек. Ух ты. Это же телефон
Миклухо-Маклая. Змей, ты всегда дураком был. Такие номера запоминать
надо.
- Это не мое, - воскликнул поспешно Змей.
- Значит, Миклухо рать кличет. К работе горячей готовится. Так?
- Хоть ремни режь из спины - ничего не знаю.
- Змей, чтобы тебя завтра в Москве не было.
Но назавтра Змей никуда не уехал. И нам предстояло с ним еще встретиться.
Это была первая случайная встреча.
Вторая произошла немного позднее. И имела гораздо более любопытные
последствия.
Мы вернулись на этаж, постепенно заканчивая отработку номеров. Я уже
собрался стучать в жилище очередного "оглы", и тут в полутьме коридора
ночными призраками возникли две неуверенно плывущие фигуры.
- Привет, ласточки, - обрадовался Донатас, узнав старых знакомых.
- У, опер, - взмахнула руками высокая, плоская как доска и пьяная как
сапожник деваха. - Как я тебя хочу. Ты бы знал.
- Как моль нафталин, - Донатас обернулся ко мне. - Смотри. Гражданка
Куравлева. Работала здесь дежурной.
- Подрабатывала телом. Специально выписалась из Москвы в Подмосковье,
чтобы снимать в родной гостинице, откуда ее вышибли за аморалку, номер и
продолжать работать телом.
Верно излагаю, Катюша?
- А хотя бы и верно.
- Склонна к употреблению спиртного. Равно как и ее подруга гражданка
Капустина, - он кивнул на толстую деваху, тоже пьяную в дым.
- Чегой-то у тебя все гражданки? - толстуха погладила Донатаса по плечу.
- Кто из бандитов в гостинице? - деловито вопросил Донатас.
- Все уже пару дней как свалили, - отмахнулась толстуха. - В пятидесятом
жили крутые черные. Косяк за косяком забивали. Оружие у них видела. Во-от
такой пистолет. Платили по-царски. Но зверье. Садики черномазые. Сигареты об
меня тушили, глянь, - она оттянула вырез кофты, там виднелся красный ожог. -
Посмотри, - она притянула руку Донатаса к своей груди.Тот отдернул руку,
вытер ее о куртку и поинтересовался:
- А почему отвалили? - поинтересовался Донатас.
- Да сказали, что ментовское начальство решило гостиницу шмонать.
- Мило... Ладно, кто еще подозрительный?
- Счас вспомним, - Куравлева покачнулась и ухватилась за Донатаса. -
Вспомнила. Двадцать восьмой номер. Его какая-то партия снимает. Туда такие
морды-ы ходя-ят. Не, ну такие морды. Что это за партия, где та-акие морды...
Мы однажды номером ошиблись, зашли к ним. Так у них там пара чемоданов...
Здоровые такие. И полные денег. Правда, деревянных, но тоже деньги. А чего,
слабо-о тебе партию-то растрясти. Вы только с нами бойцы. А с ними - огурцы,
ха-ха. Натах, здорово я сказала?
- Отлич-чно, - икнула Натаха.
- Ладно, ползите дальше, - отмахнулся Донатас. Покачиваясь, веселые
подружки побрели к себе в номер.
- Ну что, займемся политикой? - спросил меня Донатас.
- А мне-то что терять? - осведомился я. Вот двадцать восьмой номер. Я на
секунду задержался, а потом постучал в дверь. Так состоялась случайная
встреча номер два.
Открыла женщина лет сорока, в строгом, отутюженном синем костюме,
который, казалось, только что сняла с магазинной вешалки. Интересно, какой
смысл сидеть ночью в номере гостиницы в таком официальном отутюженном
костюме?
Волосы ее были перетянуты сзади пучком, лицо, не лишенное приятности,
выглядело строгим, как у учительницы математики с двадцатилетним стажем. -
Мы из милиции, - Донатас продемонстрировал удостоверение. - Проверяем режим
проживания.
- Это штаб-квартира "Партии обманутых", - сухо сообщила дама.
- Обманутых? - удивился я. - Все равно мы обязаны осмотреть номер.
Указание мэрии.
Мы вошли в номер. Две его комнаты были завалены кипами прокламаций,
плакатов, папками с документами. При этом все содержалось в идеальном
порядке. На стенке в рамочке висело регистрационное свидетельство партии.
- Наркотики, оружие, запрещенные предметы в номере имеются? - дежурно
поинтересовался я.
- Наркотики? - вскинула брови женщина. - Вам же не нужны наркотики и
оружие.
- Почему? Не откажемся.
- Я все знаю. Ищите, - это было произнесено каким-то странным голосом.
Мне определенно не нравилась эта дама.
Пока мы обшаривали номер, она всем видом своим выражала презрение и
равнодушие к текущему моменту. Но когда я неожиданно бросил на нее взгляд,
то мне открылось нечто другое. Насмешка, злобное лукавство, какая-то
сдерживаемая страсть, готовая вырваться наружу. Мне показалось, что ее
сухость и официальность - маска. Внешне она - ""пластмассовая кукла, внутри
же вся начинена динамитом.
Что за идиотские мысли лезут в голову? Случайный человек, случайное
место. Ничего здесь нет. Весь криминал - лишь в фантазии пьяной проститутки.
- Ваш паспорт, - попросил Донатас. - Так, Крылова Валентина Павловна...
Спасибо.
Естественно, никаких чемоданов с деньгами, ящиков с "лимонками" и
упаковок с радиоактивными материалами мы не нашли.
- Извините за беспокойство,
- Извинить? Разве это разговор профессионалов? - вдруг частичка того
пламени, которое горело в ней, прорва-.сь наружу.
- До свидания, - через силу улыбнулся я.
Она по-мужски пожала нам руки. У нее была цепкая и крепкая кисть.
- До свидания, капитан, - она поглядела пристально на меня. - Может, мы
еще встретимся. Мы вышли из номера.
- Странная тетка, - сказал я. - Ведьма.
- Нет, не ведьма, - отмахнулся Донатас. - У ведьм биополе такое тяжелое,
вязкое, мощное, У обычного человека - ровное. А у нее - как салют -
переливчатое, неустойчивое. Она вся кипит внутри. Я же чувствую.
- Опять ты со своими электрасенсами. Странно, Донатас точь в точь
повторил мои мысли. Он тоже ощутил какую-то странность в этой женщине.
Мы вернулись вниз в отделение милиции. Мне было не по себе. Не шла из
головы функционерша. Мне казалось, что где-то я ее раньше видел.
- Кстати, Гоша, а откуда она узнала, что ты капитан? - вдруг спросил
Донатас.
- Вот я тоже об этом думаю... . Я как в воду глядел. Десять граммов
анаши, пять миллилитров опийной бурды, две единицы холодного оружия, две
стреляющие авторучки и угнанный "Жи-гуль" - вот и весь результат проверки
гостиницы "России". Закончились мероприятия поздней ночью, когда спать уже
не хотелось,
В полтретьего мы написали последние рапорта. Донатас предложил подбросить
меня до дома. Опер РУБОПа это не бедный муровец. У них служебных машин -
тьма. Чуть ли не на каждого сотрудника. Так жить можно.
- Тебя до дома? - спросил Донатас, выруливая на улицу Разина.
- Нет, в "Националь". Мне гостиницы шмонать по нравилось.
- Гош, а давай зарулим в кабачок. Тут недалеко. Выпьем чашку кофе.
- На какие шиши бедному оперу в ночной кабачок?
- Меня там знают. Не обдерут.
- Поехали.
Вскоре красная "девятка" остановилась перед дверьми ночного кабака на
стоянке рядом с "Ауди" и пятисотым "мерсом". Вышибала с помятой физиономией
профессионального борца, увидев Донатаса, встрепенулся, подтянулся и как-то
дисциплинировался.
- Здравствуйте. Давненько не были-с, - протянул он елейно, а хотелось,
наверное, рыкнуть: сто лет тебя не видеть, а если видеть, то в гробу.
- Ваш притон еще не взорвали? - поинтересовался Донатас.
- Ну что вы. Порядок-с.
Мы прошли в подвальное помещение. Там клубился сигаретный дым. Народу
было не так много. Обычная публика.
Несколько "мусульманских террористов" терлись в углу с русскими девахами.
Какие-то воздушные мальчики в костюмах за тысячу зеленых пили дорогое вино.
И еще здесь была блатота - куда же без нее нормальному кабаку? Пять морд -
подросшее в последнее время нахальное рэкетирско-разбойничье поколение.
Увидев новеньких, они о чем-то зашушукались, залыбились. Они были в том
состоянии подпития, когда есть и желание, и силы кого-нибудь вздуть. Я такие
ситуации чувствую. А Донатас - еще лучше. Кабацкие разборки - его стихия.
Он подошел к бандюгам.
- Чего, щенки? У вас проблемы? Сейчас снимем. Вместе с головами.
- Чего?
Один, побольше по габаритам, стал приподниматься. Донатас, обрадовавшись,
примерился звездануть его в ухо. Но тут выпорхнул бармен, цыкнул на
распоясавшихся нахалов.
Прошептал что-то на ухо здоровому. Они как-то сразу завяли.
Донатас разочарованно поморщился. Он уже настроился на добрую потасовку.
Бармен, расплывшийся примерно в такой же заискивающей улыбке, что и вышибала
у входа, повел нас к столику в углу, подальше от чьих-то ушей.
- Чего это у тебя за поганцы завелись? - недовольно спросил Донатас.
- Долгопрудненские. Но они тихие. В зале обычно не дерутся. Правда,
говорят, ограбили на днях поблизости кого-то, но заяву никто не писал. Урки
они в принципе неплохие.
- Хороший урка - или мертвый, или битый, - заметил Донатас. - Надо у тебя
опять порядок наводить.
- Ох, Донатас Магомедович, мы сами как-нибудь.
- Ну смотри... Так, нам кофе. И чуть бренди. Пирожных. Понял?
- Я мигом.
Он упорхнул. Донатас блаженно вытянулся на мягком стуле.
- Чего это они такие вежливые? - спросил я.
- Да у них тут такой притон был. Несколько раз к ним с СОБРом заглядывал.
Вот и выучил культуре обслуживания.
Представляю, что творилось, когда Донатас с костоломами из спецотдела
быстрого реагирования наводил тут строгую законность. Понятно, почему
персонал такой вежливый.
- Теперь кабаки запретили выставлять, - вздохнул Донатас. - Мешаем,
видите ли, бандюгам культурно отдыхать.
- Правильно. Вы как ни выставите, обязательно кому-нибудь из чиновников
достанется, кто в этих кабаках с бандитами кучкуется.
- Все сгнило в государстве Российском, - вздохнул Донатас. - Даже кабак
не выставишь.
Вскоре бармен принес кофе, пирожные и графинчик с бренди. Я был голоден,
как волк, и начал уминать все довольно резво. Донатас тоже.
- Ты чем сейчас занят? - спросил он, пережевывая кусок ветчины.
- На новую линию посадили.
- Какую?
После моего объяснения, естественно, последовал веселый жизнерадостный
смех.
- Я бы вместе посмеялся, да не до смеха, - обиделся я.
- А чего, работа не бей лежачего. Отдохнешь, о смысле жизни подумаешь. А
через годик на другую линию перейдешь.
- Годик, ха. Меня, может, уже через неделю грохнут. Тут такая чертовщина.
- Рассказывай. И я рассказал.
Донатас выслушал меня с непритворным интересом. Особенно, как члена
уфологического клуба, его увлекли всякие потусторонние сферы.
- Борятся с бесами, убивая их носителей? Остроумно. Но вообще-то так от
беса не избавишься. Он тут же найдет себе другого человека. Их нужно
изгонять обрядом экзорсизма.
- Донатас, ты что, в эту чепуху веришь?
- А то нет... Значит, говоришь, исчезают психи, - он плеснул в кофе
бренди и тщательно размешал. - У меня та же ситуация. Только исчезает
братва. Из серьезных бригад.
- У них работа такая. Сегодня при деньгах и женщинах. А завтра исчез.
- Нет, тут не обычные разборки. Что я, разборок не видел. Грохот
очередей, взорванные многоэтажные дома. Развороченные трупы. В лучшем случае
запихнут в машину и закопают в лесу. Здесь же все шито-крыто. Ювелирная
работа. И пропадают самые агрессивные отморозки.
- Думаешь, работает одна группа?
- Да. Притом достается от нее всем бригадам. Но больше всего
"спартаковцам". У бандитов паника. Они не знают, откуда ветер дует. Вон,
Миклухо-Маклай перепуган, со стороны убивцев приглашает, к войне готовится.
Змея выписал.
- Это которого мы сегодня в гостинице отделали?
- Его. От хорошей жизни с таким уродом, как Змей, не свяжешься. Паника,
Гоша.
- Может, коллеги из безопасности работают? Или пресловутая "Белая
стрела"?
- Тоже почерк не тот, чувствую. Тут что-то особенное. Самое интересное,
что твои психи исчезают при схожих обстоятельствах.
- Считаешь, версия о "Чистильщиках Христовых"
Заслуживает внимания?
- Заслуживает.
- Я тебе еще не сказал одного. За мной, кажется, следят.
- Кто?
- Не знаю. Постоянного хвоста нет. Но контроль существует.
- Любопытно. Кстати, пропавшие перед тем, как исчезнуть, жаловались своим
братьям по разбойному ремеслу примерно на те же ощущения.
- Успокоил. ? Чую, ищем мы одно и то же. Надо держаться вместе. И
поосторожней, Гоша. Мы столкнулись с кем-то очень крутым. ? Этот НЕКТО дело
свое знает...
Дело они действительно свое знали. Утром, накрученный Донатасом,
терзаемый опасениями, я начал исследовать свою квартиру. И нашел то, что
искал. В мою трубку НЕКТО присобачил скрытый микрофон. Он настолько сильно
интересовался мной, что не оставлял за мной права даже на личную жизнь. И он
явно хотел перенести игру на мою часть поля.
"Наши киски любят виски, - улыбаясь, как дефективный, и обнимая двух
полуголых девах, орет загорелый плэйбой. - Виски "Джин Брин" - настоящая
Америка!"
"Когда все только обещают, мы обещаем вдвойне и втройне! Наши обещания
тверды. Фонд "Атлантида!"
Рекламная пауза закончена. На экране появляется скорбно-озабоченное лицо
ведущего "Часа правды" Андрюши Карабасова.
- Наш сегодняшний гость, - уведомляет он, - один из лидеров новой партии,
стремительно завоевывающей плацдармы в политической и общественной жизни.
"Партия обманутых". Знакомьтесь - Сидор Николаевич Сидоров.
На экране возникает лысый бородатый тип в очках "Хамелеон".
- Харизма руководителей "Партии обманутых" в последнее время притягивает
электорат других движений, - начинает журчать Карабасов.
- Что за слово - электорат? - взрывается Сидоров. - Я знаю слово
электричество. Электростанция. Электромясорубка... У нас говорят -
сторонники...
- Ну да. Чистота русского языка. Филологический террор безродных
космополитов, - нахально ухмыляется Андрюша Карабасов.
- Это не я сказал. Это вы сказали. Ваше частное мнение.
- Не будем спорить. Лучше скажите-ка, вот были партии обманутых
вкладчиков, "Союз трудящихся". Вы что, их духовные и юридические
наследники?
- Мы? Их?! Вы называете этих ничтожных политических уродцев нашими
предшественниками? Господи, вы же ни в чем не разбираетесь.
- Вот и просветите нас, серых и непонятливых.
- Обманутых вкладчиков были миллионы. Они хотели вернуть свои сбережения.
Им больше не надо было. Их ничего не интересовало. Сегодня их вклады в
банках Израиля, США. Те, кто брал их деньги, греют спины на Сейшелах.
Верно?
Карабасов криво усмехается - эту усмешку можно при желании трактовать и
как знак согласия, и как снисходительное отрицание.
- Узость мышления. Узость интересов. Брюхо -
Мерило ценностей. Вот основа тех партий. Мы берем много шире. Не
конкретный обман с акциями "Памира", не кража у старушки ста рублей, которые
она припасла на похороны. Зри в корень, как говаривал Козьма Прутков. Любой
социум состоит из двух основных групп. Наглые обманщики. И наивные
бедняги-обманутые. Социологи пришли к выводу, что постоянно обманываемых,
облапошиваемых, надуваемых в любом обществе насчитывается не менее
восьмидесяти процентов. Колеблющихся - десять. А еще десять - обманщики. Они
и пьют, как говаривал классик, кровя из трудового народа.... Нас восемьдесят
процентов. Огромная сила.
Язык у Сидорова вился, как флаг на ветру, болтался без всяких усилий.
Речь была напориста. Эдакий духовный последователь известнейшего властителя
политических дум Вольфа Ширшиновского. ? Обманутые строгают детали на
заводах. Обманутые ходят за плугом. Обманщики греют брюхо на Сейшелах.
- Вы говорили - спины, - снисходительно усмехается Карабасов.
- Я могу еще круче сказать, что они греют.
- А вы скажите, - ехидно подстрекает Карабасов, закатывая глаза.
- То, на что похожа физиономия нашего недавнего премьера.
- Ладно, замнем... Мне непонятно. Ведь любой из нас хоть раз в жизни
находился в роли обманутого. И в роли обманщика.
- Важен не сам факт обмана. Важно состояние души человека... Вот вы,
телевизионщики, прирожденные обманщики.
- А вы... - начал Карабасов, но вовремя сдержался.
- Мы - дремлющая сила. Настоящей же силой мы способны стать, только когда
будем иметь коллективного организатора. Партию. Эта будет партия
большинства. Восемь из десяти!
- Но ваша деятельность вызывает далеко не однозначные суждения, -
Карабасов выуживает свою любимую папку с бумагами. - Посмотрите, что про вас
пишут. Пишут, Сидор Николаевич, что вы партия маргиналов и лохов.
- Кто это пишет? Дайте мне его!
- Пишут похлеще. "Партия дураков". Вот, пожалуйста, у меня все на месте.
- Та-ак.
- И еще шепчутся, что в вашей партии верховодят всем сумасшедшие.
- Так, так.
- Сидор Николаевич, ответьте честно, с глазу на глаз - вы лох и
сумасшедший?
Сидоров берет стакан, наливает в него "Пепси", делает пару глотков.
Остатки выплескиваются в лицо Карабасову.
Рекламная пауза.
"Познакомьтесь с собаководом Семеном Будановичем.
- Моя собака жрала раньше незнамо что и была похожа на дворнягу. Теперь
она ест "Пэдди-гри", похожа на буль-мастино и перегрызет за меня глотку кому
угодно"...
"Как куплю я кофе "фрут" "
Прячу, а не то сопрут..
Кофе "Фрут" - истинное наслаждение!.."
Пока я взирал на телеэкран, Клара накладывала на мою тарелку картошку,
густо приправленную киндзой, луком и киви.
- Милый, ты меня совсем не слушаешь.
- А? что?
- Как тебе дичь, которую я приготовила?
- Изумительно!
Я не стал говорить, что ножки Буша - это дичь, на которую охотятся в
инкубаторе. Клара вряд ли сможет отличить страуса от цыпленка.
Я механически тыкал вилкой в тарелку. "Партия обманутых". Это в ее офис
мы ворвались позавчера. Там нас встретила странная дама, назвавшая меня
капитаном, которую, как мне показалось, я ранее встречал. И Сидорова,
по-моему, я тоже где-то видел... Я вот-вот готов был уцепиться за что-то
важное. Кого же напоминает мне этот Сидоров? А может быть... Нет, не бывает
так....Хотя, собственно, почему?
Надо будет проверить эту партию. На досуге займусь.
Вот только допишу все планы...
На работе в кабинете ребята проверяли рации, заряжали "Макаровы", тащили
из оружейной комнаты - АКМы. Они собирались "бомбить" воровской сход. Под
Москвой сегодня собираются самые достойные представители воровской элиты.
Они будут обсуждать вопрос о выдвижении своего кандидата на место утонувшего
на даче в сауне зампредседателя московского комитета Госкомимущества. Воры,
учитывая размеры имеющегося у них этого самого имущества, вполне могли
претендовать на то, чтобы в данном кресле восседал их человек. Я в таких
играх не участвую. Я собирался перелопатить бумаги и думать, думать, думать.
Кстати, думать занятие приятное лишь тогда, когда умные идеи в очередь
выстраиваются у твоей головы. Но когда в нее не приходит ничего путного, то
становишься злым и раздражительным.
Кабинет опустел. На него обрушилась непривычная тишина.
Даже телефоны замолкли. Наконец, тишину разбил телефонный звонок. В
трубке звучал голос моего начальника.
- Георгий? Зайди ко мне.
Шеф хочет меня видеть. Шеф наконец заинтересовался, чем я занимаюсь.
Польщен.
Он сидел в своем кабинете и сосредоточенно изучал какую-то книгу, делая
пометки разноцветными карандашами на полях. Он захлопнул книжку. Я прочитал
название на обложке - "Незнайка на луне" и улыбнулся.
- Чего смеешься? Произведение потрясающей прогностической силы, - сказал
шеф. - Написано в шестидесятые годы. Незнайка прилетает на Луну и застает
там наш современный бардак. Неугомонная реклама. По телевизору вечные
боевики: "Легенда о пяти задушенных и одном, утопленном в мазуте".
Акционерные общества, хозяева которых убегают с деньгами. Граждане, тупеющие
от такой жизни до того, что начинают обрастать шерстью, и их стригут все
кому не лень.
- Это члены "Партии обманутых", - кивнул я.
- Какой еще партии?
- Так. К слову пришлось.
- Ладно, - шеф отодвинул "Незнайку". - Что за история с микрофоном? - он
постучал пальцем по моему рапорту.
Я рассказал.
- Что делать будем? - видно было, что шеф сильно обеспокоен, - Я не могу
приставить к тебе охрану или прилепить наружку.
- Никто и не просит.
- Есть соображения, кто тебе преподнес этот подарок?
- Есть. Но настолько деликатные, что пока не хотелось бы ими делиться.
- Ну, смотри, - шеф порой мог быть ненавязчивым. - Разбирайся сам. Но при
первом обострении ситуации сразу ко мне... Что по побегам из спецбольниц?
- Ничего.
- Нам хоть одно бы задержание. Побеги на контроле в Министерстве. Драть
за них теперь будут не оперативно-розыскной отдел, а нас. Психи - твоя
линия.
- Я делаю все возможное.
- По-моему, ты увлекся какой-то ерундой.
- По-моему, не совсем...
С этим микрофоном получалась какая-то чепуховина. Положение не очень
приятное. Хуже всего, если игра действительно переместилась на мое поле.
Таинственный противник, о котором мне ничего неизвестно, но которому,
похоже, достаточно известно обо мне. Вдруг я действительно наткнулся на
какую-нибудь секту? Стоит тогда чуток прижать ее" и стоимость моей жизни
упадет резче, чем акции "Памира".
Сектанты обычно люди милые, приятные, очень искренние и открытые, но им
ничего не стоит из соображений высшей гуманности или по рекомендации
Вселенского разума рвануть ядерную станцию или распылить над миллионным
городом пару самолетов боевых отравляющих веществ. Не думаю, что они с
достаточным пиететом отнесутся к гарантированному Конституцией праву
капитана Ступина на жизнь.
Если есть радиомикрофон, то должен быть и приемник на расстоянии не более
сотни метров. Это означает, что стоит под окнами машина с антенной или в
соседней квартире окопались слухачи. Я проверил. Ничего подозрительного не
обнаружил. Смех начался, когда я пригласил ребят из техотдела. Аппаратура в
МУРе примитивная, дешевая, но технари высококвалифицированные, создавшие
много уникальных самоделок. Я хотел, чтобы они осмотрели микрофон, и чтобы
это не заметили на том конце провода. Они с задачей своей справились.
- Все в порядке, - закончив исследование сказал технарь.
- Да тише ты.
- Чего боишься ? Микрофон не работает. Скажу больше - он не работал и
тогда, когда его прилепили в трубку. Возьми его как сувенир.
- Оставь на месте...
Вот такая получалась чепуховина. Зачем, спрашивается, устанавливать в
трубке неработающий микрофон? Первое, что приходило в голову, - это чья-то
шутка. Могли меня разыграть те же ребята из моего отдела, которые время от
времени пьянствуют у меня? Могли. Или мои многочисленные приятели.
Но зачем шутить, когда неизвестно, через сколько времени найдут твой
сюрприз и если ты наверняка не будешь присутствовать при этом. А может, мои
противники приобрели бракованный экземпляр ? Глупо. Да и как они проникли в
мою квартиру? Я вообще-то забочусь о ее безопасности. Просто так ко мне не
проберешься. Впрочем, есть одна идея. И вскоре я намеревался ее проверить.
До вечера, сидя в кабинете, я занимался строительством версий. Ни одна из
них не нравилась мне настолько, чтобы я мог бросить на прорыв свои скромные
силы. Хронически не хватало информации. Не за что было зацепиться. Кроме
того, дабы что-то накопать, нужны люди и средства. Время частных
сыщиков-одиночек кануло в Лету. А кто мне даст людей ?
"Требую создать бригаду по борьбе с злобными "Чистильщиками Христовыми".
"Бригаду? - спросят меня. - Лучше сразу отдел. Или управление". И еще
спросят, с чего я взял, что существуют они на белом свете и мешают жить
скромным психам. А действительно, с чего? Интуицию свою скрепками к рапорту
не приложишь. Да, существование организованной силы объясняет все факты. Но
возможны и другие объяснения. Например, что у старшего опера бред
интерпретации (поведешься с психами - терминологии психиатрической
наберешься), то есть он трактует несущественные и плевые фактики в пользу
своей сверхценной идеи. Тоже версия!..
К вечеру в отдел наши ребята привезли толпу воров. Сходняк открылся в
обстановке дружбы и взаимопонимания и был неожиданно закрыт МУРом. Среди
доставленных половина была сильно помята. Это непонятливые, или хранители
анаши и оружия. ОМСН (отряд милиции специального назначения) обожает воров с
оружием и наркотой. Настолько, что бойцы привлекают их к участию в своих
спортивных играх, любимая из которых пинание уголовника десантным ботинком
или вождение мордой о пол. И правильно. Когда появляется муровская бригада,
нужно поднимать руки вверх, а не строить из себя ковбоя вольных прерий.
Меня припахали на общее дело. До десяти часов я помогал составлять
протоколы выемки, проводил первоначальные действия. Домой я приехал усталый
и голодный. В подъезде опять вывернули лампочку, и я едва не расшибся,
споткнувшись о дремлющего на ступеньках бродягу. Клары не было. Без нее в
квартире что-то недоставало и поселялась скука. Пользы, правда, от моей
любимой в быту никакой, но это как держать дома красивую кошку -
среднерусскую или хорошую ангорку. Кошка украшает интерьер и доставляет
положительные эмоции, несмотря на то, что кусается и клянчит вареную рыбу.
Я побродил по комнатам, плюхнулся на продавленный диван, включил
телевизор. По первой программе с каратистским криком кого-то били палкой по
ребрам. По второй - насиловали. По третьей - расстреливали из
крупнокалиберного пулемета..
В двенадцать мне позвонил Донатас. Озабоченный и даже растерянный.
- Гоша, у нас тут какая-то ерунда. Ты нужен. Я за тобой сейчас заеду.
- Куда поедем?
- В кабак, куда же еще?
Пахан "спартаковцев" Миклухо-Маклай в свое время закончил
инженерно-строительный институт. Учился он там неважно, точнее не учился
вообще, отметки получал за спортивные успехи. Но все равно какие-то обрывки
знаний из различных наук и лженаук по сегодняшний день всплывали в его
памяти. Например, формула "товар-деньги-товар". Просто и гениально. Или вот
- "нет такого преступления, на которое не пошел бы капиталист, если ему
пообещать триста (или сколько там) процентов прибыли". Правда,
Миклухо-Маклай был готов на любое преступление и за куда меньший процент.
Ведь преступление было его работой, и ничего другого он делать просто
неумел, если не считать навыки буханья бутцем о мяч.
Последняя операция обещала куда больше эталонных трехсот процентов
прибыли. А надо-то всего ничего. Взять из тайника доставшиеся по случаю
наркотические таблетки из Голландии. Обменять их у прибалтов на золото,
которое они вместе с ингушами стянули с приисков в Магадане. Часть золота -
к счастью, меньшую - обменять на партию из восьмисот пистолетов "Макарова"
из Таджикистана и загнать их на Украину. На остальное закупить узбекский
опий. Так сам собой укрепляется экономический союз независимых государств.
Первая часть прошла как по маслу. Прибалты отдали русское золото,
получили голландские таблетки и укатили с ними - "лечить" свое подрастающее
поколение. Особо ценный золотой груз ребята Миклухо переправили на
блат-хату, числившуюся квартирой хорошего друга "спартаковцев", модного
писателя и завсегдатая кремлевских тусовок Брызгана. Пахан и писатель были
сопредседателями благотворительного некоммерческого фонда
"инвалидов-футболистов".
Охраняли золото прилежно и крепко. В принципе, бояться особенно нечего.
Чужие бандиты о золоте не знали, большинство своих - тоже. Милиция в дом к
кремлевскому писателю не сунется, А вдруг премьеру при встрече
накляузничает? Это политика. Но все равно береженого Бог бережет. Из
секретных арсеналов были извлечены стволы, рации, сканеры, фиксирующие
посторонние радиопереговоры.
Свора миклухиных бультерьеров готова была изрешитить из всех видов оружия
любого, кто вздумает покуситься на общаковское добро. Охранять добро
предстояло недолго. Таджики приедут через два дня. А хохлы - через три. С
узбеками же договор будет исполнен позже.
Все было бы хорошо. Все были бы довольны, и общаки бы пополнялись звонкой
монетой, грея сердца братве. Да вот только теплым и темным летним вечерком
охрану сняли. И золото сменило хозяина. При этом вместе с золотом похитители
увели двух миклухо-маклаевских дикарей...
Наверное, за последние несколько лет большинству жителей длинного серого
дома тридцатых годов недалеко от центра Москвы опротивели детективы,
гангстерские драмы и полицейские боевики. Драки, взрывы гранат, автоматные
онереди, бандитские морды, налеты омоновцев, вой милицейских сирен в три
часа ночи - всем этим они могли полюбоваться в натуре. Для этого им и ходить
не надо далеко, ведь на первом этаже их дома расположился "Апельсин".
Некогда, в другой исторической эпохе, до победоносной криминальной
революции, это был заштатный московский ресторан. Потом его облюбовали воры,
и он стал их элитным клубом.
Впрочем, стреляли там далеко не каждый день. Уставшему от лихой работы
преступному элементу тоже хочется отдохнуть, перекинуться в картишки на
десятку-другую тысяч долларов, отведать фужер "Мартини" или кружку чефира,
повспоминать времена, когда "срока огромные брели в этапы длинные".
Поэтому дрались, стреляли и душили друг друга здесь исключительно по
необходимости, в тех случаях, когда не драться, не стрелять и не душить
выглядело бы крайне неприличным. Ну а уж коли пошла стрельба - тут надо не
уронить лицо и стрелять до последнего патрона.
Пару раз после очередного выяснения отношений "Апельсин" вполне бы сошел
за декорацию для съемок художественного фильма о взятии президентского
дворца в Грозном. Несколько раз отсюда вывозили трупы. Но воры продолжали
здесь культурно отдыхать, предпочитая не обращать внимания на подобные
мелочи.
Патриархальная колымская атмосфера "Апельсина", нарушаемая редкими
разборками, канула в прошлое, когда ресторан облюбовали "спартаковцы",
пользующиеся заслуженной славой главных "отморозков" (то есть чокнутых, без
тормозов) столицы и пригородов. Нельзя сказать, что они всех запугали и
гоняли по углам - бывала в "Апельсине" братва и покруче их, - но кому охота
заслуженный выходной проводить в комнате, где ползают пьяные ядовитые
змеюки. Пускай и не укусят, но все равно приятного мало. К чему лишние
проблемы?
Сиди и думай, какой шум-гам устроят отморозки, и когда закоротит в голове
у их пахана Миклухо-Маклая. Так что вскоре порядочные бандиты нашли место
для клубного отдыха поспокойнее. А "Апельсин" полностью прибрали к рукам
"спартаковцы".После этого стрелять стали меньше. Теперь здесь ломали кости и
душили галстуками преимущественно своих же, "спартаковцев", в тихой,
домашней обстановке. Что происходило внутри ресторана, знать окружающим было
необязательно. Милицейские сирены стали завывать реже, а взрывов не было
слышно аж полтора года. Вот только семь месяцев назад долго-прудненцы
расхлопали у дверей ресторана двух подручных Миклухо-Маклая и укатили. Да
еще с месяц как ОМСН разгромил кабак и чуть-чуть пострелял, освобождая
заложников, хранящихся в холодильной камере. Но в целом стало гораздо тише.
И жители дома снова стали брать в видеопрокатах полицейские боевики, которые
смотрели теперь с каким-то щемящим ностальгическим чувством.
Ресторан выглядел закрытым - бронированные ставни не пропускали свет
ламп, тяжелые двери были наглухо заперты.
Однако ряды иномарок на стоянке указывали на то, что внутри теплится
своя, занятная, уродливая жизнь.
Когда мы с Донатасом вылезали из машины, я заметил движение в "Ниссане",
стоявшем на другой стороне проспекта.
Присмотревшись, я различил кого-то, кто, кажется, докладывал о появлении
машины по рации. Ясно, внешнее кольцо охраны.
Шестерка в машине должен предупредить о любой опасности - будь-то бригада
конкурентов или милиция. Если милиция - надо успеть сбросить стволы и анашу.
Если конкуренты, то наоборот - зарядить оружие и докурить анашу.
Донатас вдавил кнопку звонка. Эффект нулевой. Тогда он начал методично
долбить ногой по двери. За ней наконец послышался скрежет засова. Дверь
распахнулась, и на пороге возникло тучное животное в пятнистом камуфляже и с
милицейской дубинкой. Выросло оно в свинарнике и не было обучено
джентльменским манерам. ? Я тебе, стрюк, сейчас по башке так постучу. ? Оно
умело говорить.
- Засохни, сявка, - цыкнул Донатас. - Стрелой 4лети к Миклухо-Маклаю.
Скажи Магомедыч пришел. И долго ждать не будет.
- Нужен ты Маклаю...
- Тебе две минуты. А потом я с бригадой выставляю вашу малину. Время
пошло.
- Разошелся, стрюк, - пробурчало оно и захлопнуло дверь.
Миклухо-Маклай в две минуты уложился. Дверь распахнулась, и на пороге
возник предводитель шайки "спартаковцев". Своим сморщенным, как печеное
яблоко, лицом он напоминал Чарльза Бронсона после крутого запоя. За его
спинами маячили два телохранителя. У Миклухо была страсть к здоровенным
битюгам, прозванным в народе гоблинами. Хотя в преступной среде в последнее
время больше ценились стрелковые, чем мордобойные, качества.
- Тебе чего не спится, Магомедыч? - прохрипел угрожающе Миклухо-Маклай.
- Соскучился. Охота с тобой, друганом, покалякать,
- Твои друганы в служебной псарне.
- Грубишь. А я хотел о твоем золотишке словечком перекинуться...
Немая пауза. Лицо Миклухо-Маклая исказила такая гримаса, будто его зубы
изъело кариесом от того, что их . хозяин не пользовался жвачкой "Стиморол".
- Ладно, заходи.
- Стрюк, - прошипело животное, когда мимо него проходил Донатас.
Мой друг наступил животному каблуком на ногу, и с разворота саданул в
челюсть - его коронный убийственный удар. Оно ухнуло ста килограммами живого
веса о стену и растеклось по ней. Один телохранитель дернулся к Донатасу,
рука другого нырнула под мышку. Я уже приготовился подравнять выступы на
лице ближайшему ко мне гоблину, но Миклухо-Маклай поднял руку - мол, урки,
ша.
- Оружие, - телохранитель протянул руку. Насмотрелся, осел, фильмов про
службу безопасности Президента США.
- Вопросов нет, - улыбнулся Донатас. - Но только после того, как разряжу
его тебе в башку;
- Ты не быкуй на моей территории, - прикрикнул Миклухо-Маклай.
- Ладно, не буду, - кивнул Донатас и саданул по голени незадачливого
телохранителя.
- Вот теперь пошли, Миклухо...
Действовал Донатас жутко нахально. Что ни говори, а мы на самом деле на
территории Миклухо-Маклая. Это раньше был город. Москва, в каждом уголке
которого процветала власть партии и народа. Теперь власть в таких местах,
как "Апельсин", не советская, а соловецкая. Сюда мало зайти, отсюда еще
нужно и выйти... Хотя соображающий бандит никогда руку на пришедшего в гости
опера не поднимет, "спартаковцы" не могли похвастаться избытком соображения.
Правда, у Донатаса тоже слава чокнутого опера, которому море по колено.
Бандюки его боятся как огня. Этот страх у них в печенках. Животное в
камуфляже просто не поняло, с кем имеет дело, поэтому и наглело не по чину.
Миклухо-Маклай провел нас в отдельный кабинет, завешанный коврами и
заставленный мягкой мебелью. На стене с фотографии в рамочке на нас
недовольно смотрела такая морда, которой надо было отвесить лет десять
строго режима за один внешний вид - крупнейший чикагский гангстер Аль
Капоне. На нем было две сотни собственноручно приконченных и замучанных, а
сел он в тюрьму за уклонение от уплаты налогов. Аль Капоне - кумир
Миклухо-Маклая. Об этом шепталась братва во всей Москве. Миклухо освоил все
книги о своем любимце. Для разборок с клиентами и учения уму-разуму
собственных помощников он пользовался только бейсбольной битой - так же, как
и Аль Капоне, в связи с чем большинство гоблинов в свое время имели честь
покрасоваться гипсами на руках и ногах и перевязанными головами.
- Что кодла подумает, - проворчал Миклухо-Маклай. - Мент в доме.
- Подумает, что стучишь, - махнул рукой беззаботно Донатас. - Но тут
стесняться нечего. Все вы сейчас постукиваете.
Лицо Миклухо-Маклая покрылось пятнами. Желваки заходили. Он прошипел
гадюкой:
- Такие языки режут.
- Ну-ну, футболист, - засмеялся Донатас. - "О, злые языки страшнее
пистолета"... Замнем. Лучше скажи, кому твои лохи золото подарили.
- Какое золото? - вдруг решил сыграть в несознан-ку Миклухо-Маклай.
- Меня не волнуют сейчас твои махинации. И ты меня не интересуешь. Я тебя
даже сажать не хочу. Тебя все равно скоро грохнут. А вот тот, кто тебя
грабанул, меня очень и очень интересует.
- Не будет разговора.
- Будет. Или поедешь сейчас на Шаболовку, к нам, - Донатас вытащил из
кармана пиджака компактную рацию "Моторолла". - Два нажатия на кнопку, и
через минуту здесь бригада СОБРа. Лучше поговорим откровенно, и я отчалю от
твоей гавани.
- Если б я знал ту паскуду, которая меня обула... Золото у меня лежало
бы.
- Крут ты, предводитель туземцев, - усмехнулся Донатас.
- Рассказывай, как все было.
- Пиво, вино, закусочки будете?
- Ага, чтобы ты нас наркотой или стрихнином накормил. Так поговорим, без
гурманских излишеств.
- Поговорим. Моих дармоедов вырубили. Да так, что большинство ничего не
помнит. Точнее, двое помнят.Представляешь, Магомедыч, я нанял двух призеров
Москвы по культуризму, шкафы - в дверь не лезут. А их вырубил какой-то козел
с двух ударов. Эти мои надувные матрасы только знай анаболики жрут и деньги
клянчат. А до дела дошло - вон как...
- Они рассмотрели того, кто их приголубил? - спросил я.
- Смутно. Говорят, что-то огромное, вонючее. Мужик какой-то в майке
"Адидас". Он их, как цуциков, разложил, - Миклухо-Маклай зажег сигарету,
затянулся, потом яростно вдавил ее в пепельницу.
- А ведь ты боишься, - усмехнулся Донатас, изучая глазами собеседника.
- Я ничего не боюсь, - прохрипел Миклухо-Маклай и вдруг как-то сник. -
Магомедыч, ты же знаешь, вся братва крутая живет как в деревне. Сплетни,
разговоры, пересуды. Все друг про друга все знают. С кем у кого разбор, кто
кому рога обломать обедал. Полная определенность. От конкурентов
отстреляешься. От судьи - откупишься. А здесь что? Что творится? Мои
дармоеды три месяца назад начали пропадать. Ладно бы кто их в расход пустил
- они и четвертования заслужили, дерьма не жалко. Но они просто исчезли...
Магомедыч, а, может, правду в газетах об инопланетянцах пишут? Говорят, они
людей воруют.
- Совсем ты плох стал. Лучше скажи, что необычного было в последние три
месяца.
- фискалов мы засекли. За нами кто-то шпионичал. Мы даже заметили двоих
мужиков и какую-то мартышку. Хотели познакомиться поближе, но не тут-то
было. Обвели нас вокруг пальца. Незадолго до того, как дармоеды исчезать
начали.
- Что было общее у пропавших? Что за люди?
- Это разве люди? - искренне, с чувством произнес Миклухо-Маклай. - Это
сволочи. Их были бы рады удавить даже их собственные мамаши!
- Любишь ты своих воспитанников., .,
- Я? Я их ненавижу. Самый отпетый сброд в Москве. Только я могу держать
их в руках, - Миклухо-Маклай с любовью погладил сделанную по специальному
заказу, инкрустированную ценными породами дерева биту. - Мне милиция должна
деньги платить, что я их хоть в каких-то рамках держу.
- Так мы долларами не платим, - сказал Донатас. - Только приговорами.
- А те, кто пропали, были полные отморозки. Из четверых у двоих справки
из дурдома.
- Справки, говоришь, - Донатас переглянулся со мной. Потом он заставил
Миклухо-Маклая еще раз в подробностях описать драматическую сцену похищения
золота.
- Так твои уродцы ничего и не помнят? - недоверчиво спросил Донатас.
- Да у них от страха галики начались. Один такую дурь лопочет, будто
обкурился.
- А что говорит?
- Да сам спроси.
Вскоре в комнате появился трясущийся гоблин с перевязанной рукой. Он
опасливо покосился на биту в руке пахана.
- Ну чего, дегенерат, еще раз расскажи про цыганку, - недобро щурясь,
потребовал Миклухо-Маклай.
- Клянусь мамой, так и было. Подошла, тварь такая, вся платками
цветастыми перевязана. Мол, погадаю. И из авоськи пистолет вытаскивает. И в
лицо мне из пистолета. Я отрубился.
- Какой пистолет? - спросил Донатас с интересом.
- Пластмассовый. Игрушечный.
- Я же говорю - дегенерат, - махнул рукой Миклухо-Маклай.
- Описать цыганку можешь?
- Лицо как расплывается. Не могу.
- У тебя мозги расплылись, - Миклухо-Маклай сжал пальцами биту, и гоблин,
зажмурившись, отступил назад. - Накрош паскудный!
Когда гоблин удалился, Миклухо-Маклай еще долго не мог успокоиться.
- Нет, ну с какими идиотами работаю! Ничего доверить нельзя!
Он раскурил новую сигарету.
- Магомедыч, найди мое золото. Оно мне очень нужно. Четверть тогда тебе и
твоему барбосу, - он кивнул на меня. - А там столько, что на зарплату всему
твоему МУРу и Петровке в придачу хватит.
- Тебе, видать, бутсой на чемпионате Европы по голове перепало, - хмыкнул
Донатас. - Ты слышал, чтобы я хоть ржавый гвоздь у бандита взял?
- Да уж. - вздохнул Миклухо-Маклай. - Честный мент страшнее динамита...
Угощать Донатаса плодами Клариных кулинарных прозрений я как-то не
решился. Пришлось просто настругать ветчины, копченой индейки, соленых
огурцов, эдамского сыра, порезать черствый хлеб и извлечь из запасников в
диване пыльную бутылку настоящей "Хванчкары".
- За успех наших безнадежных предприятий, - поднял я бокал.
Пить "Хванчкару" в три ночи - это не лишено некоторой романтической
прелести. В такое время спать уже не хочется. Город затих, только по улице
внизу идет Бог весть откуда взявшийся прохожий, да в доме напротив горит
одинокое окно. Там какая-нибудь сова в одиночестве сочиняет, может быть,
какую-нибудь математическую формулу, призванную перевернуть незыблемые
основы, или корпит над балансовым отчетом, или тоже пьет маленькими глотками
вино, поглядывая на единственное горящее окно в моем доме. - В прошлый раз в
этой квартире у тебя жила очаровательная девушка, - Донатас огляделся, будто
надеясь высмотреть ее за шкафом, под кроватью или за торшером.
- Она до сих пор иногда живет здесь. Но куда-то затерялась. Может, с
любовником сбежала.
- Погоню послал? - хмыкнул Донатас.
- Давай-ка еще выпьем, дружище. Выпили. Обожаю медленно цедить вино. И не
слишком люблю пьянеть.
- Почти ничего мы у Миклухо-Маклая не узнали, - отметил я. - Выведали,
что кто-то большой и вонючий отключил двух чемпионов по культуризму.
Большой и вонючий... Мое сердце екнуло. А вдруг... Нет, дофантазироваться
можно до чего угодно.
- Мы узнали гораздо больше, чем тебе кажется, - возразил Донатас.
- Конечно. Про цыганку с игрушечным пистолетом. Бред обколовшегося
героином недоноска. ? Ты ничего не слышал о нападении в Красноярском крае на
МИ-8, перевозившем золото.
- Слышал.
- А об ограблении вагона с золотом?
- Что-то было.
- А об обстоятельствах? Не слышал? Почерк тот же, что и при ограблении
миклухо-маклаевской сокровищницы. Охрану поезда выключила женщина. Из
игрушечного пистолета.
- Сон пьяного ежика!
- А вот тебе еще информация к размышлению. Для нейтрализации охраны
применялось неизвестное вещество, схожее с препаратами, применяющимися в
психиатрии.
- Ничего себе.
- Кто-то неплохо разжился золотом.
- Столько золота просто так не реализуешь, - сказаля.
- По пятьдесят граммов продавать на рынке не станешь. А о сделках такого
объема наверняка бы прошла где-то информация.
- Ничего не проходило... И еще, Миклухо-Маклай правильно сказал, что
преступный мир - это большая деревня.
На околице свиснут, у церкви отзовется. Появление преступной организации,
способной творить такие дела, не могло бы остаться незамеченным.
- Значит, кто-то, непричастный к существующим преступным структурам,
создает синдикат?
- И при этом имеет источники информации как в преступном мире, так и в
сфере бизнеса, оборота золота, - закончил мысль Донатас.
- А это не наши бывшие или действующие коллеги чудят? Или чекисты?
- Может быть. Но не похоже. Почерк не тот. Не наш. Но очень эффективный.
У ихнего пахана голова варит слишком хорошо. И пользуется он неизвестными
нам приемами.
- Фантомас.
- Ха... Точно говорю, золотое дело, исчезновения твоих психов и моих
блатареи чем-то связаны. Много общего. Вся надежда на тебя.
Хороша надежда. Я сам заплутал в дремучем лесу. Могу, конечно, пригласить
Донатаса прогуляться по этому, лесу, уведомив, что теперь мой псевдоним Иван
Сусанин.
- "Чистильщики Христовы" ? - я почесал небритый подбородок.
- А чем, Гоша, черт не шутит?
- Почему они кладут глаз только на золото? Можно ведь разжиться и
валютой, и камушками. И много еще чем. Но они упорно тащат золото.
- Может, у них существует какой-то страшно засекреченный и выгодный канал
реализации.
- А может, кто-то решил создать очередное суверенное государство и копит
золотой запас? - хмыкнул я, даже не подозревая, насколько был близок к
истине...
На пятиминутке после бессонной ночи я клевал носом. Мне страшно хотелось
спать и страшно не хотелось возвращаться к своим заботам. После пятиминутки
шеф потребовал у меня остаться. Настроение у него было неважное.
- Что у тебя по "Эгсгибиционисту"? - спросил он сурово, с таким видом, с
каким спрашивают, когда хотят выпороть.
- Пока ничего. В Москве его следов не обнаружено.
- А это не след? - он протянул мне сводку происшествий.
- Это визитная карточка!
Измайловский парк. Два часа ночи. Уединившаяся парочка пятнадцатилетних
сластолюбцев - и куда родители смотрят?
Нечто, похожее на африканскую гориллу оттащило их в подвал и пытало до
утра обнажением своего тела.
- Чем всякой ерундой заниматься и искать каких-то сектантов, займись
Великанским. Газеты и ТВ сейчас такой визг поднимут - оглохнешь! И крайними
будем мы. Наша линия. С нас шкуру драть.
- С меня уже все шкуры давно сняли.
- Не все еще, поверь... Гоша, ищи "Эксгибициониста"!
Хорошо давать указания. Ищи - и все дела. Сам процесс поиска выглядит
посложнее. Запросы по связям, ориентировки, поручения я направил в первый же
день. Но толку-то. Что же, пойдем по его связям сами. Не хочется, и в успех
не верится, а надо...
Я зарядил пистолет, сунул в сумку американские наручники, резиновую
дубинку, наполненную свинцом, - Великанскому она, как'мухобойка, но в
определенной ситуации все-таки может помочь. Теперь можно выходить на поиски
"Эксгибициониста", искать ветра в поле.
На первом адресе, где был прописан до отбытия на лечение мой клиент,
встретила меня худенькая, миниатюрная и изящная блондинка. Оказалось, что
она не кто иная, как сестра-близняшка Великанского. Она со слезами на глазах
сообщила, что насчет брата к ней приходили из милиции за последние дни уже
раз пять. Но она его не видела давным-давно. И еще она заявила, что Феликс
вовсе не такой плохой, каким кажется. Он с детства был тихим,
впечатлительным мальчиком, обожал животных, держал котенка и приблудившуюся
собачонку. Из-за внешности у него возникали проблемы с девочками. И он был
очень стеснительным... М-да, уж чего-чего, а стеснительности с тех времен у
него поубавилось.
- Он совершил побег из спецбольницы, - сказал я.
- Я знаю, - всхлипнула блондинка. - Его там, наверное, обижали. Он такой
ранимый.
- Если появится или позвонит, вам лучше всего уго-воритьего сдаться. Или
хотя бы позвоните мне, - я протянул ей свою визитку. - Для его же блага. А
то не дай Бог подстрелят при задержании.
- Ой, - обхватила ладонями щеки блондинка. - Но почему? Он такой
добрый... Он беззащитный.
- Две сотни потерпевших могут с вами сильно поспорить на этот счет...
За два дня обойдя еще с десяток лиц, поддерживавших связи с Великанским,
а так же их соседей и местные отделения милиции, я так и не нашел ничего,
заслуживающего внимания.
Великанский отыскал где-то теплое логово и хоронится там. В гигантском
муравейнике Москве даже колоритной фигуре "Эксгибициониста" затеряться
ничего не стоит. Иголка в эшелоне со стогами сена.
Просматривая в очередной раз материалы, я обратил внимание, что перед
отправлением в спецбольницу по приговору суда, он некоторое время лежал в
клинике моего нового знакомого профессора Дульсинского. Клиника
специализируется на лечении и исследовании больных щи-зофренией и
маниакально-депрессивным психозом, представляющих опасность или вносящих
дезорганизацию в общество. Я снова созвонился с профессором.
- У меня офис на проспекте Мира, - сообщил он мне.
- Вы мне уже давали адрес.
- А, ну конечно... Завтра в десять утрая вас жду.
К десяти я отправился по указанному адресу. Офис профессора располагался
в доме между станциями метро "Проспект Мира" и "Сухаревская". Тяжеленные
металлические двери, видеокамера, два пятнистых "пса" с рациями, дубинками и
пистолетами отделяли от суеты и штормов внешнего мира фирму "Тартар". Она
делила подъезд с офисом Дульсинского.
Охранники решили продемонстрировать на мне свое служебное рвение, красные
муровские корочки не произвели на них никакого впечатления. И началась
бодяга. "А к кому? К Дульсинскому? А он вас ждет? А почему сам не спустился
завами? А пусть вас встретит". Наконец, я сообщил, что перед всякой щенячьей
братией отчитываться не намерен, а если еще есть вопросы, то мне нетрудно
сбегать за ОМОНом, и его бойцы на них ответят. Пятнистым слово ОМОН что-то
болезненно напомнило, поэтому они сразу усохли, и доступ к профессору был
открыт.
Белые стены, бронзовые ручки, современная, блистающая сталью и
пластмассой, чернеющая мягкой кожей мебель, "Сони" с полутораметровым
экраном, несколько компьютеров в приемной - таков был офис Дульсинского.
- Уютно живете, - оценил я обстановку.
- Здесь представительство международной ассоциации психиатров. Я ее
представитель в России... Присаживайтесь, Георгий Викторович. Могу
предложить вам только кофе. На работе не пью ни глотка. Принцип.
- У меня тоже, - не краснея соврал я.
Голубоглазый зомби Марсель - похоже, профессор не расставался с ним ни на
секунду - принес поднос с кофейником, пирожными-суфле и конфетами "Мишки".
- У вас лежал "Эксгибиционист" ? - сказал я,
- Феликс Цезаревич Великанский, диагноз - шубообразная шизофрения,
находился на обследовании полтора месяца. Направлен в больницу специального
типа, - как компьютер, выдал профессор.
- Вы что, помните данные всех пациентов?
- Таких помню. Чрезвычайно интересный экземпляр.
- Сестра его сказала мне, что он добрый и стеснительный человек.
- Так и есть, - кивнул профессор. - Он с детства был полон комплексов.
Одноклассники не брали его, косноязычного, неуклюжего увальня, в игры. Он
мог бы заслужить авторитет физической силой, но обладал для этого слишком
мягким нравом. Когда подрос и потянуло к противоположному полу, девчонки
лишь презрительно отворачивались от него. И снисходительно, обидно смеялись.
Сначала отвергла одна. Потом другая. В это же время пошли первые приступы
юношеской шизофрении. Он и общество еще легко отделались. При таких условиях
иные становятся женоненавистниками и превращаются в кровавых маньяков.
Дьявол находит дырки в ржавеющем, разъедаемом коррозией сумасшедствия
сознании, укрепляется в нем. И человек переходит на службу тьме.
- Вы верите в Дьявола? - приподнял я удивленно бровь.
- Верю. Мои коллеги - неисправимые скептики. Иной скептицизм сродни
узколобости. Психиатры считают, что сознание человека - это черный ящик
Пандоры, внутри которого может сформироваться или дремлет любой кошмар. Мне
кажется, что не так редко бесы, терзающие разум, приходят извне.
- Одержимость?
- Вы считаете ее невозможной?
Определенно Дульсинский нашел бы общий язык с Донатасом. Бесы, НЛО и
Бермудский треугольник в Пермской зоне...
- Помимо стриптиза способен Великанский на какую-то преступную
деятельность?
- А зачем? Он правопослушный скромный человек, - пожал плечами
Дульсинский.
- Но ведь его может кто-то втянуть в криминальные дела.
- Смысл? Кому он нужен?
- Огромная физическая сила, ловкость, изворотливость, - перечислил я
достоинства Великанского. - Привлечь его на свою сторону - все равно, что
приобрести бронетранспортер.
- Кому нужен бронетранспортер, водитель которого допился до белой
горячки ? Неизвестно, не задавит ли он тебя самого.
- Нужен тому, кто сумеет управлять водителем... Может так случиться, что
он будет захвачен какой-то чужой идеей? Настолько, что превратится в
идеального исполнителя?
- Ну, это трудно сказать. Зависит от идеи.
- Или попадет под очарование чужого бреда. Бреда какого-то лидера.
Профессор бросил на меня внимательный взгляд и произнес:
- Интересно.., . В принципе, случаи, когда у группы душевнобольных
находился лидер, захватывающий их своими бредовыми фантазиями, были.
Сумасшедшие способны влиять друг на друга. Но не уверен, что из этого может
получиться что-то путное. Ну, займутся построением космического корабля
"Земля-Плутон" из частей, найденных на свалке. Или создадут посольство по
связи с миром насекомых.
- Или образуют секту.
- Запросто... Но учтите одно. Деятельность душевно больных редко бывает
конструктивна. Вся их энергия уходит в свист и бесполезные движения.
- С кем у вас в клинике общался "Эксгибиционист" ?
- Режим у него был свободный. Я был уверен, что в наших условиях он не
сделает ничего плохого. Для него было бы хуже, если бы он замкнулся в своей
скорлупе. Общался со многими. Близко сошелся с нашим общим знакомым...
- С кем?
- Вячеславом Грасским. "На завалинке у Грасского" помните?
- Еще бы!
Когда я покидал офис, профессор не забыл стряхнуть с моей рубашки
невидимую пылинку.
- По мере возможностей держите меня в курсе, - напоследок попросил он. -
Вам будет нелегко с вашими подопечными. Я же всегда рад помочь.
- Я вам признателен., .
Вернулся в тот день домой я в девять вечера. В квартире горел свет. Перед
зеркалом в спальной вертелась Клара. Нате, возвращение блудной любовницы. На
ней было надето новое платье, похоже, из очень недешевых. Она поправляла
набитые ватой плечики, затягивала, а потом расстегивала золотой пояс,
принимала фотомодельные позы. Мое появление не оторвало ее от этого
захватывающего занятия. Не оборачиваясь, она каким-то невнятным междометием
приветствовала меня.
- Прекрасное платье, - произнес я ей в затылок.
- Правда? - Клара выгнула свой девичий стан, положила руку на бедро и
причмокнула от удовольствия. - Меня снимали вчера в этом платье для журнала
"Лайф", а потом подарили. Ну разве не прелесть, а?
- Потрясающе! - воскликнули нарочито бодрым голосом телеидиота , которому
демонстрируют лучший в мире столовый нож, режущий все и вся без малейшего
усилия.
- Ты без меня оголодал? - вдруг прониклась заботой обо мне Клара.
Она оторвалась от зеркала и внимательно оглядела меня с ног до головы.
- Да, - кивнул я. - Соскучился по мясу с клубникой и торту с баклажанами.
Она не заметила моего сарказма. - Георгий, из тебя никудышный дизайнер.
Когда делаешь перестановку в квартире, всегда спрашивай меня.
- Что я переставил в квартире?
- Телефон. Куда ты дел старый?
- Выбросил. Разбил с горя от того, что ты исчезла. И выбросил.
Она восприняла это как должное.
- Кто же покупает такие телефоны? Сейчас покупают только радиотелефоны. Я
знаю место, где есть дешевые радиотелефоны.
Пара сотен долларов, - подумал я. Как раз по средствам для нищего опера.
- Дорогая, радиотелефоны - это дурной вкус, - произнес я нравоучительно.
- Телефон должен быть с диском и проводом.
- Милый, ты консерватор, - она поцеловала меня. - А цвет? Сказал бы, и я
купила бы тебе не этот жуткий оранжевый аппарат, а синий. Он бы неплохо
подошел к моему платью.
- Мне кажется, ты лучше смотришься без платья.
- Правда? - она загадочна посмотрела на меня. На этот раз пояс она
бросила на пол...
А среди ночи, обняв ее, я думал, что наверное, все-таки люблю ее...
Утром, идя на работу, я по привычке заглянул в почтовый ящик. Я три года
не выписываю ни одной газеты. Но время от времени туда бросают ценные
рекламки, например, спортивных культуристских тренажеров для лиц, перенесших
инфаркт миокарда, или дешевых и доступных вилл на территории Испании с садом
и пропиской. Сейчас в ящике уютно устроилась яркая бумаженция. Еще штук
пятьдесят таких же были рассыпаны по всему подъезду. Я решил отправить ее в
мусорку, но на глаза попались знакомые слова.
"Партия восьмидесяти процентов россиян!.. Все, кому надоела рабская
участь, на митинг 29 июня перед главным входом на ВДНХ. Партия обманутых -
ваша партия!"
Карьеру политического психбольного Шлагбаум начал еще в тихие брежневские
времена. Голоса "внешние" ("Голос Америки", "Немецкая-волна"), в свое время
не обходившие его тяжелую судьбу своим вниманием, именовали его узником
совести. Голоса "внутренние" ("Время", "Маяк") клеймили в нем полоумного и
продажного наймита империализма.
Во всем виноваты были гены. Точнее, горячая революционная кровь семьи
Шлагбаумов. В прошлом веке Мосины предки ходили в народ и звали Русь к
топору. В начале этого века они мастерили на чердаках и в подвалах адские
машины и метали их в полицмейстеров. После семнадцатого года они выводили
под корень разную контру и представителей "кровососущих" классов и сословий,
а в свободное от этой работы время мечтали о светлом будущем. Это будущее
вскоре наступило, и они нашли в нем свое место - в ГУЛАГах, с кайлом и
лопатой. Там они наконец занялись полезным трудом и внесли свою лепту в
возведение гигантских строек Коммунизма, не уставая повторять, что товарищ
Сталин ничего не знает о творящихся безобразиях. В родителях Моисея бурлящая
революционная кровь Шлагбаумов сильно охладела. Ее хватало лишь на то, чтобы
шушукаться с единомышленниками на кухнях, ругать зажравшихся партократов,
позабывших идеалы социализма, рассказывать анекдоты о Хрущеве, а потом о
Брежневе.
Но неожиданно в лице Моси кровь приверженцев дела Робеспьера,
Маркса-Энгельса вскипела, как лава рванувшего вулкана. Первыми, кого крошка
Мося довел до слез, а потом и до истерик, были воспитательница детского
сада. В крошке не только пробились задатки лидера, но и начала пышным цветом
расцветать страсть к реформаторству. В детсаду у него все было
"неплавильно". Что "неплавильно", он еще сказать не мог.
Но в школе он быстро научился стройно формулировать свои мысли и
призывать одноклассников к революционным выступлениям против учительской
деспотии. Два раза он изгонялся из школы, один раз - из института. Его
политическое сознание и самосознание росло как на дрожжах. В студенчестве он
дошел до распечатыва-ния листовок, клеймящих кого-то или чего-то, - сегодня
уже и не упомнишь.
Распространять он их пытался в рабочих столовых, в результате чего сильно
пополнил свои познания в ненормативной лексике и заработал массу синяков и
шишек.
Настоящих единомышленников Шлагбаум нашел, когда государство предоставило
ему отпуск в тихом и уютном доме, в который легче войти, чем выйти. Чего
стоят одни лишь политические диспуты с будущей основательницей
демократического объединения (ДО) Валерией Стародомской. Оба они удачно
подзаряжались друг от друга агрессивным безумием.
Другой его партнер по беседам позже, через несколько лет, был избран в
Государственную Думу, теперь не выле-. зает с экранов телевизоров и очень
красноречиво разглагольствует о задачах текущего момента.
В старые времена изредка Шлагбаум выходил из психушек, лихорадочно
раздавал уже стоящим в боевой стойке с магнитофонами наперевес западным
журналистам интервью о печальной участи инакомыслящих в "Империи зла" и
отправлялся обратно, к добрым старым знакомым в белых халатах и больничных
пижамах. Болезнь его прогрессировала. Постепенно он начал бредить. Это
заключалось в том, что он стал воспринимать себя вовсе и не Шлагбаумом, а
кем-то гораздо более исторически значимым. Притом его роль была всегда
оппозиционна режиму. При Брежневе он "поработал" незаконнорожденным братом
академика Сахарова. С наступлением перестройки надел личину князя Георгия
Евгеньевича Львова - главы Временного Правительства России. Когда демократы
пришли к власти, он решил продолжить борьбу против социальной
несправедливости в качестве Бронштейна-Троцкого.
Его прототип - лидер коммунистов и соратник Ленина - в свое время
отличался дьявольским красноречием. Хотя Шлагбаум-Троцкий и уступал в этом
своему предшественнику, но все-таки искусством ораторствовать и конопатить
текущие крыши сограждан владел отменно.
- Никто никогда никому ничего не давал просто так, - вещал он с
возвышения на площади перед главным входом на ВДНХ. - Миром правила и правит
сила. Кто может вскочить в седло - тот на коне. Остальные глотают пыль
из-под копыт. У наших врагов - сила наглости, нахрапистости и жестокости. У
нас - сила справедливости и единства!
Площадь была наполнена народом - людская масса перехлестывала на проезжую
часть и в сквер. Надтол-пой реяли красные серпасто-молоткастые, полосатые
российские, желто-черные монархические, Украинские флаги, а так же флаг
Демократической Республики Вьетнам. Свысока смотрели на происходящее
портреты Ленина, Николая второго, Ивана Грозного, Сахарова и еще непонятно
кого. Из плакатов можно было узнать массу интересного. "Банду демократов под
суд". "Монархия - мать порядка". "Долой ТЕЛЬ-АВИВви-дение и "Московский
мозгомоец". "Отстоим перестройку - вашу мать". "Учение мондиализма - в
массы". Шел торг газетами и брошюрами. Тут были и "Жиды", и "Дерьмократия -
путь в никуда", и "Семьдесят лет красного террора", и "Кто тормозит
реформу". Судя по всему, собрались здесь люди самых разных политических
платформ.Вел митинг Сидор Николаевич Сидоров - именно так теперь именовался
Шлагбаум. Именно под этим именем он рекламировал партию по телевизору и
умывал Андрюшу Карабасова "пепси-колой".
После школы я поступал в театральное училище и даже выдержал творческий
конкурс. Потом достаточно походил по театрам и циркам, позанимался всласть
личным сыском, так что узнать человека, даже если он изменил внешность, я
мог без особого труда. Надо отметить, поработал Шлагбаум над собой серьезно.
Даже походку изменил. Но я его раскусил. Вот только к чему, спрашивается,
весь этот маскарад?
Держался Шлагбаум напористо. Нес полнейшую чепуху, неубедительно,
энергично. Срывал аплодисменты. Он предоставил слово очередному оратору, и
на ящики вскарабкался очкастый мужчина в мятом дешевом костюме.
- Товарищи, господа, как же нас дурят. Машину продал. Квартиру продал. У
сестры живу. Деньги все в ЛЛЛ отдал. Не вернули ни копейки. Даже рваного
рубля не увидел. За Ламроди голосовал в старую Думу - все равно не вернул.
Агитировал за него в новую Думу - и тут не вернул. Обдурили! Теперь все
деньги, что оставались, в нашу партию отдал! Последние брюки отдам - лишь бы
гадам, что нас дурят, пусто было!
Публика выглядела очень разношерстно. Тетки, только что стянувшие
телогрейки или отбежавшие от кухонной плиты. Элегантные дамы, вылезшие на
солнечный свет из пыльных библиотечных подвалов или оторвавшиеся от нотных
тетрадей. Вечно ржущая, быстрая и шустрая молодежь. Пропахшие солярой
здоровяки, которые, расчуствовавшись от слов оратора, аплодировали широкими,
похожими на лопаты ладонями и хриплым рыком ревели: "Долой гадов!"
Объегоренные, не уверенные ни в настоящем, ни в будущем, доведенные до
морской болезни десятибалльной качкой, в которую занесло корабль "Россия" со
ста шестьюдесятью миллионами пассажиров, все эти люди в этот момент вновь
были переполнены энтузиазма и опять пытались уцепиться за мираж.
Были здесь и вечные завсегдатаи подобных тусовок. Пара священников, чьи
лица обошли все журналы. Несколько бомжей - они жили за счет телевидения,
которое постоянно снимало их как обобщенное лицо оппозиции. Волосатый
мужчина, на спине которого висел плакат: "Куришь, пьешь вино и пиво - ты
сторонник Телявива". Сновали деловитые жучки, активно собирающие
пожертвования на "Партию обманутых". Подавали им охотно и много, с какой-то
непонятной радостью.
- Граждане, разойдитесь. Ваш митинг не разрешен. Вы нарушаете закон, -
время от времени слышался ор милицейского матюгальника. С таким же успехом
можно было призывать скалу подвинуться.
Естественно, партии восьмидесяти процентов населения унизительно
выпрашивать у "прихвостней воров" из мэрии разрешение на митинг. В стороне
стояли цепочки омоновцев в серых комбезах, со щитами, резиновыми дубинками и
в касках.
Вид у них был жадно выжидательный. Некоторые любовно поглаживали дубинки.
А вот и знакомое лицо - топором рубленое, притом рубил его явно не знаток
своего дела. Это наш замначальника ГУВД, боевой генерал, завоевывавший
воинские почести, ордена и славу на разгонах демонстраций, любивший это дело
и слывший в нем большим знатоком. Его присутствие для знатоков звучало как
сигнал - бить будут.
Выглядел он скучающим и недовольным - бить пока было не за что. Поганое
либеральное сюсюканье - приказ применять силу только при наличии хулиганских
действий, грозящих перерасти в беспорядки. Пока же - никаких хулиганств,
только призывы свергнуть, растоптать. Да еще весело пел хор:
"Будьте здоровы, живите богато, Покуда позволит вам ваша зарплата. А если
зарплата вам жить не позволит, Тогда не живите, никто не неволит"... ОМОН
скучал. Выступления продолжались.
- Слово представителю наших дорогих пенсионеров. Крепкая бабка с клюкой
забралась на трибуну.
- Милочки мои, что же деется-то! Пенсии внучку на водку не хватает. На
паперти подавать почти перестали. Надо охломонам, народ затиранившим, по
мордасам! По хребтине! Чтоб пенсию давали. И чтоб людя зажили и на паперти
снова бы подавать начали!
- Спасибо, Валентина Ивановна. А теперь слово представителю трудящегося
фермерства, - радостно кричал Шлагбаум-Троцкий-Сидоров.
- Свинья сдохла, комбикорм гнилой дают, - возопил одетый в фирменный
костюм статный фермер. - Везде мздоимство и подкуп. Кончать это надо. И
кой-кого тоже кончать.Так ведь и за обрез народ возьмется. А что, прадед мой
брался, и мы возьмемся!
Народ все прибывал. Но обычным обывателям же были чужды кипящие здесь
страсти. Обыватели обходили сборище стороной, таща с выставки достижения
народных хозяйств Японии, Тайваня и других стран Юго-Восточной Азии коробки
с "Тошибами", "Хитачи" и "Сони".
Неожиданно на трибуну вспорхнула пожилая дама и возбужденно закричала:
- Нас опять обманывают! Те, кто в толпе собирает средства на партию,
жулики! Мы принимаем деньги только в штаб-квартире!
Толпа возмутилась. Толпа зашумела. Начали выискивать негодяев, собиравших
деньги, но тех давно простыл и след.
Между тем митинг приобретал все более базарный характер.
- Мы предоставляем слово всем. Даже тем, у кого другое мнение, - вещал
Шлагбаум.
На трибуну вскарабкался бородач антисанитарного вида.
- Судари, господа! Что вы тут говорите? Искать виноватых - последнее
дело.. Наше благосостояние зависит только от нас. Не дерите горла на
митингах. Идите на заводы точить болванки. Идите в переходы торговать
джинсами. Пока мы, как всегда в этой стране, будем драть горло на митингах,
нам не войти в цивилизованный мир, а так и оставаться лапотниками!
- Мы уважаем любое мнение, - согласился Шлагбаум благосклонно. - Я бы
даже поспорил с товарищем, если бы он не был просто недобитым ренегатом,
негодяем и провокатором.
Бородача стащили с трибуны и пинками погнали из круга.
Самое интересное началось через несколько минут. Из-за памятника
Космонавтам двинулся засадный полк, ножом взрезая праздношатающуюся толпу у
метро. Взметнулись вверх плакаты.
Ряды были не слишком многочисленные, но дисциплинированные и стройные.
Это шла на разборку партия "экономического освобождения" - надежа и опора
крупного капитала. Почему-то большинство из партийцев походили не на крупных
капиталистов, а на инженер-оборванцев из почтовых ящиков и ВНИИ. Лидерша
партии Валерия Стародомская скрывалась от прокуратуры России в
конспиративных подвалах, ей, несмотря на почтенную дурдомовскую справку,
очень хотели предъявить обвинение в подстрекательствах к террактам,
разжиганию национальной розни и призывах к геноциду русского населения.
Другой босс партии Константин Подосиновый колдовал, как истиный алхимик,
на своей бирже. Но зато рядовые бойцы партии шли бороться с
красно-коричневой чумой не на жизнь, а на смерть. Над "экономическими
освобожденцами" колыхались плакаты.
"Лопух - находка для фашиста". "Лекарство от красно-коричневой
чумы-плетка". "Россия - тюрьма народов". Колонна хором скандировала:
- Ло-хи, ло-хи!
В последнее время слово лох удачно перекочевало из блатного жаргона в
литературный русский язык.
"Экономисты" приближались. Вдоль площади выстраивались омоновцы, разделяя
две враждующие стороны. "Обманутые" в ответ на хор противников нестройно
кричали:
- Ироды... Прихлебатели...
Полетели друг в друга помидоры, картошка и еще много чего. Больше всего
мусора доставалось омоновцам, находившимся посредине. Генерал с плохо
скрываемым ликованием в предчувствии хорошей потасовки рычал оглушительно в
мегафон:
- Граждане, разойдитесь. Не нарушайте порядок. Будет применена сила!
- Соблюдайте спокойствие. Не идите на поводу у провокаторов, - призывал
без особого успеха Шлагбаум. - Насилие - не наш путь.
Я подобрался к нему ближе, и вдруг заметил, как он на миг расслабился, и
его лицо озарила злобная торжествующая усмешка.
Тем временем страсти накалялись. Антиподы стремились навстречу друг другу
- поплевать в лицо, расцарапать щеки, врезать по голове плакатом или еще
как-нибудь высказать свое мнение. Милиционеры сдерживали натиск, время от
времени толпа вскипала, слышались крики:
- Милиция, кого защищаете? Мы с ними разберемся!. Защищала милиция,
конечно, "экономистов" - их было гораздо меньше, и при разборе не спасла бы
даже их отменная дисциплина.
- Господин генерал, - подскочила к генералу разгневанная дама средних
лет. - Я хочу пожаловаться. Ваш солдат оскорбил меня.
- Как оскорбил? - с интересом осведомился генерал.
- Сказал, чтобы я шла... Ну, сами знаете куда.
- Ну и идите, сами знаете куда.
- Я на вас жаловаться буду!
- А на меня жаловаться некому. Я самый главный. Страсти продолжали
накаляться. Генералу хотелось отдать приказ о разгоне всех и вся, но
вспоминалась накачка в главке - мол, времена не те, просто так людей
дубинками бить чревато. Впрочем, кому-то уже досталось. Крики, визги
"убивают". Генерал пребывал в раздумье. Тут к нему подошла девочка лет
восьми.
- Дядь, а дядь, можно вам сказать?
- Что тебе, дочка? - у генерала была слабость - он любил детей и сейчас
умильно посмотрел на небесное создание.
- Мне дядя оттуда просил вам передать, что вы козел , в лампасах.
- Понятно, - лицо генерала покрылось красными пятнами.
- Отведи ребенка в сторонку, - приказал он офицеру и взял рацию. -
Вытеснение. Начали.
Две цепочки омоновцев, похожих на римских легионеров, двинулись разводить
в две стороны "обманутых" и "экономистов". Омоновцы двигались, как слаженная
единая машина, угрожающе стуча дубинками о плексиглазовые щиты - расчитанный
и отработанный психологический трюк. Впрочем, по щитам барабанили еще и
обломки асфальта, и гнилые овощи, и чьи-то руки. В ответ демонстрантам
доставалось дубинами или коваными ботинками. Некоторых наиболее
самоотверженных милиционеры захватывали и уносили в автобус. Если бы был
приказ на рассеивание, все выглядело бы гораздо веселее, но бойцы итак были
довольны - день не прошел даром, удалось поупраж-няться с любимой игрушкой
ПР-74 - палка резиновая образца семьдесят четвертого года.
Я прикинул, что надо выбираться, пока самому не досталось. И еще надо не
упустить Шлагбаума-Сидорова-Троцкого. Он давно слез с трибуны и куда-то
провалился... Нет, не провалился. Вон он. Спешит. Я прилепился к нему.
Мы выбрались из кучи-малы и направились к метро. Народ у метро "ВДНХ" как
ни в чем не бывало толпился у ларьков, жевал чизбургеры, глазел на
произведения переселившихся сюда с Арбата самодеятельных художников. Из
динамика на будке с аудиокассетами гремела песня "Улетай туча".
В метро Шлагбаум не спустился. Он направился к переходу к гостинице
"Космос". Там перешел дорогу... Теперь за магазин "Свет" - нырнулводвор. Я
припустился бегом. Только бы он не сел в машину. Вести наблюдение в одиночку
и без транспорта слишком самонадеянно. Но я надеялся на удачу... А она
изменила мне. Изменила по-крупному.
Опасность я заметил слишком поздно. Сначала были мурашки по спине и
ощущение угрозы. Рука дернулась к пистолету, я резко обернулся. Но в мое
лицо уже смотрел зрачок пистолета.
Женщина средних лет в красном платье и с авоськой осклабилась хищно и
жестко. И нажала на спусковой крючок. В моей голове разорвалась граната, и
больше я ничего не чувствовал...
О щедром подарке москвичам от банка "Эверест" уже неделю шумели
телевидение и газеты. С экранов сдержанный, седой голливудообразный
председатель правления банка что-то твердил о времени собирать камни, о том,
что пора бы и об Отечестве помыслить. Об Отечестве "Эверест" помыслил,
передав сорок килограммов золота на позолоту куполов реставрирующихся
московских храмов. Председатель забыл упомянуть, что кроме помыслов об
Отечестве он не забывал мыслить и о собственном благосостоянии. Взамен
"бескорыстного" дара банку на год дали право крутить зарплату учителей и
медицинских работников Москвы.
Передача золота столичному правительству должна была состояться в пятницу
в бизнесцентре. Уже расставлялась мебель и готовились декорации для этого
представления.
Охлаждалось шампанское и загружалась в холодильники икорка и осетринка.
Готовились речи о том, как всем миром надобно заботиться о процветании нашей
дорогой столицы, золотой Москвы. Были выписаны пригласительные билеты,
заказаны дежурные, политики, шуты и деятели искусства. Гладились смокинги и
крахмалились белые рубашки. Все обещало пройти со вкусом, пристойно и сытно.
И никто еще не знал, что чья-то рука уже поставила на предстоящем фуршете
жирный крест.
Хранилище банка в те дни находилось под усиленной охраной. Конечно,
ничего не случится, но мало ли...
Вооруженные бойцы могли отстреляться от роты противника, а толстые стены
с трудом взяла бы даже артиллерия. Подступы просматривались видеокамерами.
Так бы все и было нормально, если бы...
Ох эти "если бы". Если бы кто поинтересовался, где же провел свой
недавний отпуск заместитель руководителя охранной структуры банка. Если бы
кто спросил, почему он выглядит таким странным. Но кому интересно, где
проводят отпуска сотрудники? Кого удивят странности в человеке, который
десять лет отдал профессиональному рингу? Впрочем, даже если бы и
поинтересовались, вряд ли бы узнали что-то интересное и никогда бы не
заподозрили неладное. Заместитель шефа охранный структуры был своим, не раз
проверенным в делах человеком, облеченным доверием. Он-то и отключил охрану
банка. После этого впустил грабителей, которые как орешки расщелкали сейфы с
золотом. После этого исчез вместе с подельниками. И с сорока килограммами
золота для московских куполов.
Очнулся я сразу, будто меня включили в электрическую сеть и сознание
моментально загрузилось, как компьютер "Пентиум-три". Прямо перед моими
глазами маячил лепной потолок... Нет, не перед глазами. Потолок находился
там, где ему и положено быть, просто зрение сыграло со мной неумную шутку.
Скосив глаза, я подумал, что из меня готовят киборга. " От меня шли
разноцветные провода.... Ох, чушь какая мерещится. Просто я лежу на
больничной койке, облепленный датчиками, под двумя капельницами - и все
дела.
Странно, но я чувствовал себя совершенно отдохнувшим. И однозначно живым.
Голова была легкая и пустая, как воздушный шарик с изображением Микки-Мауса.
- Привет, Пятачок, - услышал я озабоченно-насмешливый голос. Кто это? Ну
конечно же, мой шеф. Кто еще будет говорить цитатами из мультфильма рядом с
человеком, находящемся почти что на смертном одре.
Я чуть больше скосил глаза и увидел-таки моего начальника. Сидит на стуле
в белом халате, лицо участливое, в руках пакет с бананами - как я понял,
передачка.
- Где я? - прошептал я.
- В Склифе, - ответил шеф.
- А кто я? - спросил я.
- Гм, - озабоченно ответствовал шеф.
- Шучу. Я в порядке, - слова давались мне пока еще туговато. Легкость в
речи и в движениях сильно уступала легкости в голове.
- Кто тебя, Георгий, так отделал?
- Я ее не знаю... Тетка с авоськой.
- Чего ты расшутковался ? Тебя находят бездыханным во дворе дома у метро
"ВДНХ". Врачи говорят, что ты накачан наркотиками. Теперь управление
собственной безопасности стоит в боевой позе. Интересуются, все ли мои опера
колятся, или лишь некоторые.
- В меня выстрелила тетка с авоськой... Из игрушечного пистолета.
- Смехопанорама, - вздохнул шеф. По-моему, он мне не поверил.
- Информация у Донатаса Стаценко из РУБОПа.
Как выкликнул. Донатас появился на пороге палаты с сумкой, тоже
загруженной бананами. Заботливые все!
Шеф с Донатасом стали о чем-то шушукаться. Но о чем - я не слышал.
Предметы стали утрачивать четкость. Потом возник ангел небесный, на поверку
оказавшийся медсестрой в хрустящем белом халате. Мне вкатили что-то горячее
в руку. И я снова провалился в черную дыру.
Следующее мое возвращение на грешную землю приветствовала Клара. Увидев,
что я очнулся, она начала поливать слезами мою обклеенную датчиками грудь.
- Гоша, милый, ты даже не можешь себе представить, как я испугалась. Ты,
и вдруг в больнице... Представляешь, на днях черное платье купила. С
блестками такое, почти вечернее, плечики, длинна до туфель. Сейчас полный
отпад считается. И фирма несусветная... Так смотрю я на него и думаю -
неужели по такому поводу пригодится. Ну как траур, ты понимаешь.
Ох, типун тебе на язык. Кто же полусмертельно-больному такие вещи
говорит?
- Не пригодилось... Ох, ты не представляешь, как же я перепугалась. Я
даже отказалась снова сниматься для журнала "Лайф". И от кинопроб
отказалась. Такой видный режиссер хотел предложить мне главную роль в
кинобоевике.
Представляешь, отказалась.
- Зря, - прошептал я, уверенный, что Клара привычно "преувеличивала".
- Конечно, зря... Я слышала от переживаний появляются морщины. Это
правда, дорогой?
- Не правда.
- Хорошо. А то я боялась... Ох, как же я за тебя переживала. Я даже
хотела ночевать как сиделка у твоего изголовья. Представляешь!
- Не надо.
- Как скажешь, - поспешно произнесла Клара. - Я вот тебе бананов
принесла...
Она еще немного поорошала меня слезами и поопу-тывала словесами.
Медсестра еле оттащила ее от меня.
Но посетители продолжали идти гурьбой. Как приемный день в районной
префектуре! После Клары появился профессор Дульсинский со своим голубоглазым
зомби. Зомби тащил в руке полиэтиленовый пакет, конечно же, с бананами. Они
все меня что, за макаку держат?
Профессор бегло осмотрел меня, потребовал показать язык, поводил перед
глазами пальцем, при этом не забыл сощелкнуть пушинку с одеяла. Результатами
осмотра он остался доволен.
- Прекрасно, - проворковал он. - Вам тут особенно делать нечего. Вы и так
уже достаточно отдохнули.
- Отдохнул? - возмутился я, уже привыкший к роли сотрудника,
пострадавшего на боевом посту. - Язык еле ворочается.
- Скоро пройдет. Я ознакомился с вашей историей болезни, мой юный друг.
Насчет моей юности можно было бы и поспорить, но я не стал.
- Вам впрыснули какое-то непонятное вещество. Действие похоже и на
наркотическое, и на транквилизатор.
- И мгновенное, заметьте, - добавил я.
- Хотелось бы увидеться с человеком, у которого имеется запас этого
вещества, - сказал профессор. - Кто он, если, конечно, не государственная
тайна?
- Не государственная. Я не знаю. Я ничего не знаю! - во мне вскипел
праведный гнев. - Как связался с этими психами, все не как у людей. Угодил в
какую-то паутину. Барахтаюсь в ней, не могу нащупать опору, ухватиться за
что-нибудь. И чувствую на затылке чей-то изучающий цепкий Взор. И жду, когда
из тьмы появится паук и впрыснет мне яд, чтобы высосать потом все соки.
- Почему вы считаете, что сия неприятная история связана с
душевнобольными? осведомился профессор с интересом.
Я помолчал, прикидывая ситуацию. Потом решился.
- Что тут думать. Ваш бывший пациент Шлагбаум организовал базарный
митинг, после столкновений с милицией попытался скрыться. Я увязался за ним.
Тут меня и достали... ? Все зашло слишком далеко, - задумчиво произнес
профессор.
- Шлагбаум. Исчезновения больных... Может, тут и есть какая-то связь.
- Может? Она точно есть! Шлагбаум способен стоять во главе всей этой
кутерьмы?
- Вряд ли, - отрицательно покачал головой профессор. - Завести толпу,
сцепиться с милицией - может. Но на долгую конструктивную деятельность не
способен.
- Тогда его использует. Может, такой же псих, заразивший его своим
бредом.
Профессор только улыбнулся, намекая на мою наивность.
- Дормидонт Тихонович, помогите мне, - взмолился я. - Вы знаете этих
людей. Со многими сталкивались лично. Какими качествами нужно обладать,
чтобы заварить такую кашу? Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков - так
пел Высоцкий. Может, вы знаете такого вожака. Нужна хоть какая-то зацепка.
- Надо подумать, - задумчиво произнес профессор, поправляя на груди
халат. - Возможно, я дам вам одного кандидата. Не забивайте себе пока
голову. Лечитесь. Я вот тут вам бананов принес...
В больнице я провалялся еще денек, после чего в ультимативной форме
потребовал выписки. На улице слегка штормило, мостовая под моими ногами
чувствовала себя неуверенно и ходила ходуном. Но воздух свободы сделал свое
дело, я пришел в чувство. В нашей поликлинике невропатолог выдал мне на
неделю больничный, пообещав продлить его на сколько хочешь. Но
попользоваться им всласть я не смог. Дома меня ждал сюрприз в виде нового
микрофона, подсоединенного к моему новому телефонному аппарату. Снова
повторение пройденного. Вызов техников. Вытянувшиеся от удивления лица.
Подозрительные взоры, бросаемые в мою сторону.
- Не работает микрофон, - заключил техник. - Гоша, ты их не на свалке
находишь, чтобы нам потом голову морочить? Ты не развлекаешься?
- Это со мной развлекаются... Утром по святому праву больного я прогулял
оперативку, но на работу пришел.
- Зеленый, как овощ из Чиполлино, - оглядев меня с ног до головы, отметил
шеф.
- Бананами объелся, - ответил я.
- Лечись, Георгий. Я не могу тебя потерять во цвете лет.
- Правильно. Никого больше на эту должность не найдете, - колко заметил
я. - Зачем лечиться? Вкалывать надо...
И я начал вкалывать. Перво-наперво я покопался в памяти и извлек с
пыльной полки завалявшийся там номе-рочек автомобиля. Того самого сиреневого
"БМВ", из которого как-то выпорхнула Клара и направилась в валютный кабак на
Тверской.
Тут меня стерег сюрприз номер два. Эх, кто, спрашивается, мешал мне
преподнести его себе раньше ?
Владельцем машины оказался Вячеслав Вячеславович Грасский.
Тот самый. С "Завалинки".
Телевидение продолжало заботиться о состоянии душ миллионов своих
подданных. На экране легкомысленного вида молодой человек завязывает узлом
шланг кислородной подушки своего дедушки. Голос за кадром: "Так жить
нельзя".
Следующая сцена - те же действующие лица, но в обнимку за столом с чаем и
вареньем. Голос за кадром:
"Все будет хорошо".
"У меня тяжелая работа, - поясняет скупо одетая девица в черных чулках,
обнимая красный фонарь. - Она мне нравится, но на нее уходит много сил.
Порой мне так нужна сладкая палочка... "Твикс" - парочка сладких палочек
хрустящего шоколада!"
Реклама заканчивается. Теперь "Музыкальная телега". Объявлено интервью со
сподвижником-компаньоном Грасского, руководителем группы-"Крикмартокота"
Кулябом Мамузовым.Перед этим корреспондент опрашивает бесящихся на дискотеке
прыщавых юнцов и юниц.
- Вы балдеете от Куляба Мамузова?
- Чума! - кричит юница в коже с блестками.
- Я хочу ему отдаться, но он голубой, - грустит ее подруга.
- Экста-аз! Тащусь, как от травки! - подвизгивает стриженый юнец. - Он из
наших, из наркомов!
- Давай-давай!
На экране возникают светлые лики ведущего и самого
Куляба Мамузова.
- Кулябушка! - захлопала в ладоши Клара, завидев на экране героев
программы. - Я его знаю. Такая душечка.
- Он же дурак конченый по виду, - возмутился я.
- Ты замшелый пень, дорогой. Притом пень, наполненный трухой
предубеждений. Не понимаешь, что он живет в ином мире. Ты ничего, кроме
своих воров, не видишь и не знаешь. А он слушает музыку сфер.
Сказанула. Молодец, душа моя, не только микрофоны в мой телефон умеешь
ставить, но способна и порассуждать о прекрасном. Ох, как меня подмывало
задать ей несколько колких вопросов, но нельзя. Разом все испорчу... -
Почему "мартокоты", братан? - лыбится на весь экран ведущий. - Почему не
просто мартовский кот? Или сентябрьский.
- В марте коты хотят кошек, - подергиваясь в ритме слышимой одному ему
музыки сфер, вещает звезда. - А в сентябре только колбасу. Сентябрьский кот
- это ленивый обыватель. Мартовский кот - просто блудливый кот. Мартокот -
это отдельное явление. Это сублимация любви. Так-то, брателло.
- Тут, Кулябушка, твои поклонники говорили, что ты голубой. Как ты по
жизни к голубым относишься?
- Отношусь... Ха-ха, пошутил. Голубые тоже люди. И черные, и желтые, и
фиолетовые - все мы люди. Дети Земли. Дети Вселенной. Брателло, надо, чтобы
все были мартокотами, и тогда воцарится мир и любовь.
Я нажал на кнопку и наступил на горло песне Куляба Мамазова.
- Тоже мне, миротворец.
- По-моему, хорошо сказал, - обиженно передернула плечами Клара. - Вот ты
не мартокот.
- Я терминатор.
- Что ты раскипятился?.. Ты на работу?
- Нет, по кабакам.
- Дорогой, тебе как воздух нужна машина. Все порядочные люди имеют
машины.
- На какие деньжищи ? На зеленую сотню в месяц ?
- Ты же в милиции работаешь. Деньги в наше время не проблема. Можно
занять. Так, чтобы подольше не отдавать.
- Где такие благодетели водятся?
Клара отвела глаза. Она раздумала продолжать этот разговор.
Я поцеловал мою любимую змею и отправился на службу,
Вообще-то Клара права. Машина - вещь неплохая. Была у меня машина.
Казенный "Жигуль". Я раздолбал ее при охоте на наркодельцов у Северного
рынка. Их "БМВ" оказался куда крепче.
Новую дадут неизвестно когда. МУР же не РУБОП. Так что судьба моя -
переполненный автобус. Девятьсот восемнадцатый номер. Его я начал терпеливо
ждать, об-локотясь о газетный киоск у автобусной остановки в ста метрах от
моего дома.
В последнее время что-то нарушилось в экологии города.
Стада автобусов и троллейбусов резко редеют, становятся робкими и
передвигаются только вместе. Ждать их приходится долго и упорно.
Подкатил, наконец, родимый. Всего двадцать минут о тебе мечтали. Ну,
теперь не дремать, братья. На штурм. Я опытный автобусный боец. Плечом,
плечом, в поток человеческих тел.
Ох, народу расплодилось. И настырные все - тоже бойцы с закалкой,
опытные, жестокие. Это тебе не полные любви "мартокоты".
Уф, я внутри. Двери с лязганьем отсекают слабых и неудачников. Теперь
надо дышать по методу Бутейко - неглубокое серединное дыхание. Глубокого не
получится, слишком плотна масса человеческих тел.
" Руку зажал, бесстыдник!" " Не давите мне на почки - они изъедены
пивом!" "Выпустите меня, я проеду свою остановку!"
Кто же тебя, красавица, выпустит? Проедешь остановку, и не одну. Двери
намертво заклинены биомассой, и люди на остановке лишь обреченно смотрят на
отбывающий автобус.
"Проехала остановку!" Да, раньше метро тебе не выбраться.. А вот и метро.
Меня выталкивает, как пробку из бутылки с перегревшимся шампанским. Теперь
под землю. Народу в вагоне метро тоже немало, но по сравнению с автобусом -
это просто разряженные верхние слои атмосферы. Кроме того, здесь можно и
поразвлечься, читая полезные и нужные рекламные объявления.
"Коттеджи в охраняемых зонах в ближнем Подмосковье. Цены ниже рыночных -
от ста до пятисот тысяч долларов!" Надо подумать...
Ох, наш родной общественный транспорт. Наши университеты. Наша школа
жизни, тренажер для воспитания бойцовских качеств, чувства локтя и воли к
победе. Ожидание, толкучки, битва за место под солнцем, борьба и
состязательность - все это укрепляет человека духовно, оттачивает характер.
Кто-то возносится к небесам в коллективистском порыве и кричит: "А ну,
поднажмем, православные, еще чуток". Кто-то падает в бездну индивидуализма и
кривится от неизбежного соприкосновения с телами ближних. Кто-то отдается на
волю судьбы и становится философом... Ох, ногу отдавила, зараза толстая,
колесом своей тележки. Сам-то я в общественном транспорте зверею.
Да, нужна мне, Клара, машина. Вот только с чего моя лапочка ядовитая
завела этот разговор? Неужели верба-нуть хочет? Забавно. Сам вербовал не
раз, меня тоже пытались. Но чтобы это делал человек, который, правда, не
всегда, но все-таки делит с тобой кров. Ах ты, шкурка моя продажная,
норковая...
На работе я битый час прокорпел над рапортом, в котором расписывал
проделанную работу и раскрывал всю гнусность личины Грасского. Тут вся
тонкость в том, чтобы что-то написать, а что-то, притом гораздо больше,
утаить.
Написанное должно быть преподнесено с помпой и отражать огромный объем
выполненной работы, а кроме того, оно должно выглядеть угрожающе, как
воистину хичкоковская реклама жвачки "Реблис фермент". Каждая строчка
рапорта должна вопить: "Нужны средства, люди. Не упустите момент. Дальше
будет поздно". Кларины подвиги в моем окололитературном опусе, естественно,
не нашли своего отражения. Но рассказать о них шефу все же пришлось.
После нападения на меня и консультаций с РУБОПом шеф стал воспринимать
мои проблемы гораздо ближе к сердцу.
Надо, Георгий, пассию твою брать в работу, - сказал - Резко расколем и
привлечем на нашу сторону.
- Плохо вы ее знаете, - возразил я. - Может, расколем, но чтобы потом
разобраться, где она правду сказала, а где наврала в три короба - тут всему
аппарату МУРа месяц работать без выходных и праздников. Кроме того, трудно
найти человека, менее подходящего на роль двойного агента. Я не понимаю, как
она мне не проболталась обо всем в первый же день.
- Тебе просто не по душе втягивать ее в нашу игру.
- Верно.
- Когда все закончится, как ты будешь общаться с человеком, который тебя
предал?
Я вздохнули пожал плечами. Не знаю. Клара не от мира сего. К ней
неприменимы обычные критерии. Разобраться бы сперва с делом, а с Кларой
разберемся потом.
- Надо брать Грасского под колпак, - заключил шеф. - Обкладываем его
наружкой, техникой. Попытаемся найти к нему подходы... Эх, говорили тебе -
ищи источники среди контингента. Сейчас бы нам ох как пригодились.
- Бог мой, о чем мы говорим...
Весь день мы с шефом убили на хождения по инстанциям. Я содержательно
провел время за беседами с начальниками МУРА, РУБОПа, начальником
криминальной милиции ГУВД. Наши праведные труды завершились созданием
оперативной бригады под руководством моего шефа, а фактически под моим и
Донатаса предводительством. Все, Грасский, теперь не отобьешься, на тебя
движется передовая конница Московской краснознаменной милиции. И останется
тебе вскоре только запеть дурным голосом, подобно персонажу рекламы
канувшего ныне в Лету банка "Империал":
"Случилось страшное!"
После блуждания по инстанциям я чувствовал себя борзой, завоевавшей приз
в гонках за зайцем. Я полулежал на стуле с высунутым языком, и пар шел из
моих ушей. Усталый, но довольный. Тут меня заставил пошевелиться звонок
телефона.
- Георгий Викторович? - послышался в трубке хорошо поставленный голос.
- Он самый.
- Это профессор Дульсинский... Я тут немало думал над вашими проблемами.
Мне кажется, теперь это наши общие проблемы.
- Почему? - спросил я.
- По-моему, я знаю того, кого вы ищите. Это наш общий знакомый Вячеслав
Грасский.
- Любопытно, - произнес я.
Осетрина второй свежести. Вчерашние новости - это зевота и скука в
глазах. Сами с усами, и так все знаем. Но все равно ваше мнение, профессор,
представляет большую ценность, поэтому не буду вас разочаровывать и оставлю
комментарии при себе.
- Мы могли бы поговорить об этом поподробнее, если бы вы выкроили время
для рандеву, - сказал профессор. - Скажем, сегодня в полдевятого у меня на
квартире.
- Ждите.
После семи кабинет опустел. От Петровки до дома Дульсинского двадцать
минут ходьбы. Просто шататься по улицам, даже если на дворе лето и теплая
погода, - это мне неинтересно. Поэтому я вытащил свои заветные папки и
углубился в их изучение, а если быть откровенным, то в простое
перелистывание. Люблю лениво листать папки. Ощущаешь свою бюрократическую
значимость.
Настроение у меня было вовсе не въедливо-глубокомысленное, потребное для
анализа материалов оперативных дел, а наоборот, эйфорическое и
бессмысленно-приподнятое. И еще мечтательное. Я представлял, как враг,
обложенный муровцами, вконец запутается в раскиданных умелыми руками сетях и
окончательно засыплется.
"Хенде хох, Грасский, - воскликну я. - Ваша песенка спета!"
Все как в старых фильмах. Хорошие были раньше фильмы. В них "их" песенка
всегда была спета. А "наша"
Наоборот звучала в полную силу.
Пролистав первую папку и не найдя в ней ровным счетом ничего, я принялся
за вторую - по без вести пропавшим душевнобольным. Справочные данные,
медицинские документы, ксерокопии рапортов и указаний, резолюции начальства,
планы проведения мероприятий. А еще фотографии мужчин и женщин.
Некоторые клиенты выглядели вполне пристойно. У других глаза были как
после короткого замыкания в голове. Лица, лица... И вдруг как молния в
телеграфный столб врезала, Я замер, а потом вытащил лупу и начал изучать во
всех подробностях фотографию. Нет сомнений. Я наш ел ее!..
Так, Касаткина Зинаида Федоровна, сорока двух лет. В
Прошлом домохозяйка, а позже - завсегдатай элитных дурдомов, пациент
самых видных профессоров и даже академиков. Была отпущена на амбулаторное
лечение. А потом при странных обстоятельствах исчезла. Узнать по этой
фотографии ее было нелегко. Внешность она умела менять виртуозно. Но я
узнал.
Голову на отсечение - именно она встретила нас в офисе "Партии обманутых"
в гостинице "Россия"! Именно она расстреляла меня из игрушечного пистолета!
Зинаида Касаткина. Душевнобольная домохозяйка и мать двоих детей.
Кто бы мог подумать, что немцы делают изумительное сухое вино. Я всегда
считал, что колбасники почитают только пиво. Дульсинский переубедил меня,
выставив на стол бутылку дорогого немецкого марочного вина.
- Намазывать паюсную икру на хлеб - не лучший образец вкуса, - учил меня
профессор. - Другое дело блинчики. За их неимением икру едят серебряной
ложкой, - он тут же продемонстрировал на практике, как это делают люди со
вкусом.
- Рад бы есть ее ежедневно и столовой ложкой, - не удержался я.
Люблю такую работу по делу - общение с приятными людьми, икра ложками,
марочное вино, прочие атрибуты сладкой жизни. Это не по подвалам за
бродягами рыскать и сворованные чердачниками простыни искать.
- Revenons a nos moutons. Вернемся к нашим баранам, - тут же перевел для
не владеющих разговорным латинским профессор. - Грасский уверен, что им и
его творчеством руководит высший инопланетный разум, который любезно
надиктовывает сценарии и концепции постановок, водит его кистью на холсте.
- Вы сами говорили, что нет ничего невозможного, - ухмыльнулся я. -
Может, действительно, водит.
- Может. Но только водит не его кистью, а его самого водит за нос. В
последние годы появилась тьма тьмущая контактеров с Богом, с инопланетянами.
Эти люди с упорством ходят по инстанциям и газетам, пытаясь предать
гласности "высшие послания", как правило, отличающиеся чудовищным
невежеством. "Земля на краю гибели. Черная аура зла окутала нашу планету.
Возьмемся за руки друзья, чтоб не пропасть по одиночке. Будем укреплять душу
и пренебрегать всем низменным".. Бывают и оригинальные идеи. Например,
освободить человечество от бесов, живущих в слабых душах. Путем уничтожения
этих людей.
- Помню, вы говорили об этом.
- Кстати, это ноу-хау Грасского, - негромко произнес профессор.
Я присвистнул.
- До меня доходили слухи о появлении секты "Чистильщиков Христовых", -
продолжил профессор. - Были намеки, что какое-то отношение к ней имеет
Грасский.
- И вы молчали!
- Были причины. Грасский создан для того, чтобы верховодить сектами.
Когда я выпускал его на волю, то ждал от него чего-то подобного. Но он все
свое безумие направил на театр. Я встречался с ним. Мне казалось, что в его
сознании установился хрупкий балланс, равновесие. Все его помыслы
устремились в одну точку - его театр. И что вы хотели - чтобы я отдал вам
его на растерзание из-за смутных и, как мне казалось, никчемных слухов?
Чтобы он снова рухнул в пучину безумия? Я отвечаю за него, он мой пациент...
Я кивнул. Я понимал его. Врачебный долг, клятва Гиппократа и все такое.
- Но недавно я понял - не хватило ему театра. Более того - театр стал
ширмой для другой его игры. Шизофреники любят играть... Кстати, до "общения
с Космосом" Грасский страдал шпиономанией. Агенты "Интеллидженс сервис",
МОССАДа, подзорные трубы, скрытая видеосъемка, слежка...
- Микрофоны.
- Микрофоны, - кивнул профессор. - Шпиономания, стремление к сектантству
и "общение с Космосом" - гремучая смесь. И она должна была рвануть. И
ударить по обществу.
- Вы сами говорили, что бред душевнобольных непродуктивен.
- Как правило, непродуктивен. Но есть исключения.
Да еще какие. Руководить театром очень трудное занятие. Хозяйство,
финансы, спонсоры - это еще полбеды. Но надо заставить плясать под свою дуду
творческих людей, у каждого из которых свои амбиции, каждый из которых
непризнанный гений.
Надо захватить их своим бредом. Хм, это не намноголегче, чем организовать
похищение нескольких десятков душевнобольных.
- Или нескольких сот килограммов золота.
- Что? - удивленно посмотрел на меня профессор.
- Так, к слову пришлось.
- Когда душевнобольные начинают заниматься конструктивной деятельностью,
результаты бывают порой поразительные. Не будем вспоминать эпилепсию Петра
Первого, хотя именно благодаря чертам, свойственным эпилептикам, он упрямо и
жестоко рубил окно в Европу и строил новую Россию.
Оставим душевные болезни Гитлера или Гоголя с Достоевским.
Вот свежий пример. У меня в клинике лежит академик-физик, к нему приходят
за консультациями, он рецензирует диссертации, проводит расчеты, над
которыми безуспешно до него корпели целые научные коллективы... Мой учитель
как-то консультировал одного из наших старых чемпионов мира по шахматам - по
понятным причинам фамилию не назову. Чемпион считал, что самые мудрые
существа на Земле - это крысы. Он возил клетку со своими серыми приятелями
по всем чемпионатам. Перед ответственными матчами брал крысу за хвост и
откусывал ей голову... И выигрывал.
- Какая гадость! - воскликнул я. - Кстати, вы помните вашу пациентку
Зинаиду Федоровну Касаткину?
- Еще бы. Даже наизусть помню некоторые ее письменные заявления. "Я
пришла в ГУВД Москвы доложить о существовании агентурной сети Кенийской
разведки, действующей в банно-прачечном комбинате номер девять. Но офицер
милиции, принимавший заявление, вел двойную игру. Выйдя с Петровки, я сумела
уйти от слежки, зашла в аптеку и разговорилась с аптекарем. Он ответил мне
паролем: "Таблеток нет, иди лечись, дура"... Поднимите ее жалобы в МВД и
ФСБ. Их там не один том. Она вела весьма насыщенный образ жизни.
Отрываласьот слежек или следила сама. Разоблачала соседей-шпионов и
проводила с ними вербовочные беседы, чем повергала их в изумление и шок. Все
свободное время она тратила на тренировки в тире. Она отлично стреляла...
- И ходила с авоськой на плече ?
- Именно так. Это элемент маскировки, дань конспирации.
- Она тоже исчезла... В клинике она, поддерживала отношения с Грасским?
- Весьма тесные.
Ничего больше у Дульсинского о предполагаемых со общниках Грасского по
"Чистильщикам Христовым" узнать не удалось. Профессор сказал, что если эта
секта существует, в нее может входить кто угодно, в том числе люди, никогда
не имевшие трений со службой психиатрической помощи.
Психическое состояние общества сегодня на грани катастрофы.
Кроме того, сектантство обладает огромной притягательной силой, особенно
когда сопряжено с тайной и конспирацией.
Уходя после долгого разговора, я кинул мимолетный взгляд на профессора.
Что-то ты темнишь, светило психиатрии.
Какой-то у тебя личный резон во всей этой истории.
Обложили мы Грасского по всем правилам большой охоты. И за неделю мне
удалось сильно расширить свои познания в области личной жизни и
времяпровождения завсегдатаев арт-тусовок. В этой жизни было полно
репетиций, презентаций, дискотек и фуршетов с пьянкой, стриптизом и
кокаиновыми грезами. Особенно тянуло режиссера к тусовкам шоу-бизнеса.
Оперативное дело было богато иллюстрировано обширным фотоматериалом. Вот
Грасский целуется с примадонной тяжелого рока Мариной Кукушкиной. Вот он
обнимается с танцором-гомиком Моисеем Горевским. А вот вообще уникальный
кадр, за который "Московский мозгомоец" выложил бы последнюю наличность, -
запечатлен момент полета музыкального критика Абрахама Си-доренко в
Москву-реку с борта зафрахтованного Мариной Кукушкиной на фуршет
пароходика-ресторана. Беднягу выбросили за борт по указанию обкурившейся
анашой хозяйки торжества. Кроме того, дело пухло от распечаток телефонных и
застольных разговоров фигуранта. Если он когда-нибудь станет классиком
театра (в чем я сильно сомневаюсь), этому делу не будет цены.
Поражала колоссальная энергия Грасского. Я не знаю, когда он спал, да и
спал ли вообще. Он все время куда-то мчался, где-то вращался, как
раскрученный волчок, во все горло орал стихи и песни, приковывал к себе
внимание. По его выявленным связям можно было составить . справочник "Кто
есть ху". Среди этих самых "ху" были и бизнесмены, сидящие у нефтяных
краников или у доменных печей, и политики, Порхающие из Думы в Президентский
совет и обратно с остановкой где-нибудь в Брюсселе. Ну и, конечно, бандиты.
Куда ж без них? Уголовная татуировка - товарный знак россиянского
общества конца двадцатого века. Бандиты как тараканы расплодились по всем
нишам - от дворцов до подвалов. Шоу-бизнес - их любимая среда обитания. Им
там уютно и хорошо, как лягушкам зимой в сточной канаве. Оно и понятно. Если
ты волосатый (или бритый) нар-кош, на твоих концертах бьются в агонии по
полсотни тысяч фанов, и ты состригаешь с них в месяц по четыре сотни тысяч
долларов, то не грех сотенкой из них поделиться с татуированной братвой, Все
равно других налогов ты не платишь. Шоу-мафия много не берет. Зато и своего
не упустит. И в обиду не даст. И при случае поможет. И руку на пульсе
держит. С мафией надо жить душа в душу, о чем шоу-бизнесмены осведомлены
прекрасно.
Вон, тех же "мартокотов" прикрывают свердловские бригады. На фотографии
интеллегентный седой человек лет сорока - их пахан. В общем, дефицита связей
с преступным миром у Грасского явно не ощущалось.
По нашим каналам мы попытались разузнать поподробнее о взаимоотношениях
режиссера и мафиози. Ничего интересного.
Выходило, что контакты были поверхностными - рукопожатия, приятная
беседа, стопка коньяку, фотография на память. Ни в какие дела Грасский не
лез, деньги в общак не отстегивал.
Что возьмешь с театра? Наоборот, однажды ему отстегнули на искусство из
общака. Уголовники тоже порой попадаются сентиментальные, с комплексами
Рябушинского-Третьякова.
Один из самых интересных для нас пунктов - вращение режиссера среди
"продвинутых". Личина Грасского мелькала то в офисе "Вселенской ассоциации
черно-белых колдунов России", то в малом предприятии "Хиромант-Астролог".
Полезные организации. Оказывают услуги по "рихтовке помятой кармы", по
"страхованию на новое перевоплощение", по "наведению порчи на конкурентов и
привораживанию участниц конкурсов красоты". "Доступные цены в у.е. по курсу
ММВБ, пенсионерам и участникам войны скидка, принимают лучшие ворожеи и
колдуны". "Четверг-пятница офис не работает в связи с летним плановым
шаба-шом"... Похоже, Грасский там слыл за своего и участвовал в наиболее
значимых мероприятиях. Как, например, во встрече с прилетевшим из Лондона
пророком Обновления, которого сопровождали пять смазливых девиц в расшитых
золотом тогах. Пророк привычно ломал русский язык перед зрителями,
собравшимися в Доме культуры "Меридиан": "Здраавстутте". Привычно твердил,
что из России явится спасение миру. Тряс руками, на которых были стигматы
якобы от гвоздей, вбитых в руки Христа, и доходчиво рассказывал, как на
летающей тарелке к нему прилетела Мария Магдалина и посоветовала готовиться
ко второму пришествию, во время которого избранные будут забраны на планету
Ткилла Со-1 звездия Гончих Псов, а остальные останутся гнить здесь в путах
Диавола и его приспешников...
С этими колдунами надо будет разбираться тщательнее. Не здесь ли, в этом
темном омуте, пристанище чокнутых мракобесов и циничных мошенников затаились
"Чистильщики Христовы"?..
Неожиданно мы наткнулись на нечто интересное. При легендированном опросе
выяснилось, что у Грасского были две очень любопытные встречи. В театре он в
своем кабинете двадцать минут беседовал с некой грудой мышц. Эта же груда
объявлялась около его дома. В этой фигуре нетрудно было различить знакомые
очертания Феликса Великанского, известного в широких массах под прозвищем
"Эксгибиционист"... Щелк - еще один кубик встал на свое место в головоломке.
Невольно вспоминались качки Миклухо-Маклая, которых без труда вывела из
строя какая-то горилла. "Эксгибиционисту" такой номер вполне по силам. Его
физическая сила - явление, не укладывающееся ни в какие рамки. Выстави его
на Олимпиаду, без труда размазал бы по матам любого борца... А потом бы
принародно обнажился и получил бы звание "Мис-1 тер Обезьяна Вселенной".
Что же получается? Грасский сплотил вокруг себя шпиономанку,
"Эксгибициониста", возможно, других шизофреников, чтобы похищать других
психов, а заодно грабить в прериях поезда с золотом?.. Эдакий профессор
преступного мира. А что? Один псих лопает крыс и выигрывает чемпионаты мира
по шахматам. Другой получает телеграммы от внеземных цивилизаций, а заодно
создает бандитский синдикат, без труда морочит голову всем и вытирает ноги о
правоохранительные органы и мафию.
Конечно, самые любопытные для меня материалы были те, которые связаны
непосредственно со мной. Точнее - с Кларой. Грасский везде таскал ее с
собой, как привязанную. Ты бы еще, режиссер, на нее ошейник надел для
надежности. Она носилась с ним повсюду радостная, как щенок болонки,
которого вывели на прогулку во двор.
- Хочешь послушать разговор Грасского с Кларой? - спросил меня в один
прекрасный день шеф.
- Никакого желания.
- Напрасно. Очень поучительно.
Будем слушать. Куда же я денусь? Всю информацию по делу я просматривал до
последнего знака препинания.Шеф вставил кассету и включил воспроизведение...
Резкий звук через шуршание эфира, Поцелуй, как тут ошибешься.Пыхтение, в
котором можно угадать дыхание страсти. Опять резкие, как выстрелы, звуки
поцелуев. Ух, молилась ли ты на ночь, Дездемона?.. Ревность - дремучий
атавизм, пытался убедить я себя и даже ущипнул при этом за
руку.Действительно, атавизм, но кто-то, сидевший в глубине меня, был не
согласен с подобным утверждением и усиленно гнал по крови адреналин.
- Ты грустишь, родная? - послышался елейный воркующий голос Грасского. -
Твоя звезда вошла в созвездие печали.Созвездие печали! Ну не придурок?
Клара, змея, ты продаешь меня полностью свихнувшемуся, претенциозному,
зациклившемуся на золоте маньяку.
- Мне страшно. Я что-то не то делаю. Еще бы, Кларочка. Совсем не то -
захотелось воскликнуть мне. ? Я, наверное, глупая.Еще какая глупая.
- Ну что ты, родная.Все как-то не так. Эта штука в телефоне. Зачем? Мне
даже неудобно перед Гошей.
Кто бы мог подумать. Неудобно! Что же тут неудобного, милая, -
всего-навсего стучать на родного человека.
- Я же тебе все объяснил, звезда моя. Ты же не хочешь моей смерти.
- Нет.
А я хочу. Ох, Грасский...
- Но, Славичек, Гошу чуть не убили. Он попал в больницу. Я так испугалась
за него. Еще раз поклянись, что ты не имеешь к этому отношения.
- Клянусь.
Ага, он тебе и на Коране, и на Библии поклянется, Иуда Искариотская.
- По-моему, ты врешь мне.
- Ну, вру, - с неожиданной злостью воскликнул Грасский. - Но ему никакого
вреда не причинили! Совершенно никакого вреда.
- Так это все же ты!
- Забудь, звезда моя. С ним ничего не случится. Щелчки поцелуев. Шеф
поспешно выключил магнитофон.
- Дальше ничего важного. Это для кого как.
- Буду брать Грасского один, - мечтательно протянул я.
- Он окажет мне сопротивление. При подавлении его задерживаемому будут
сломаны обе ноги. И еще он упадет с полки в изоляторе временного содержания,
в одиночной камере.
- Твоими бы устами... Ты сначала найди на него доказательства. Он
невинен, как грудное дитя, пока ты не установишь на бумаге обратное.
- Установлю.
Ох, мечты, мечты. Вы воздушны и хрупки. Вас так легко разнести в пыль
одним взмахом стального реализма бытия.
Ранним утром, часов в пять, на квартиру Грасского с Неустановленного
телефонного аппарата позвонил неизвестный и скрипучим голосом сообщил:
- Температура в тени девятнадцать градусов.
- На солнце - тридцать шесть и семь, - последовал ответ режиссера.
Началось! Пароли. Явки. Джеймсбондовщина. Обожаю! Теперь не прошляпить,
быть в готовности номер один.
Дело начинает раскручиваться.
Тем же вечером Грасский вместе с "мартокотами" отправился в
Орехово-Зуевский район. Там в узком кругу - человек эдак
пятьдесят-шестьдесят - должно было состояться празднование по поводу выхода
в свет нового золотого диска всенародно обожаемого рок-светила Болдана
Титомура. Действо продолжалось всю ночь. За высокий бетонный забор наши
"топтуны", естественно, проникнуть не могли, а поэтому терпеливо ждали у
моря погоды, взяв под контроль все ходы и выходы. Среди разъезжавшихся
поутру гостей Грасского не оказалось. Дача опустела, но режиссер так и не
объявился.
Куда он делся? Просочился через канализацию? Или ушел подземным ходом?
Или просто ускользнул, как тень, во тьме ночной? Был вывезен в багажнике
машины?.. Гадать можно долго, но зачем? Главного не изменишь - Грасский
исчез...
Полвосьмого. Рабочий день усох и завял. Бывает в нашей конторе и по ночам
кабинеты полны света, добрых дружеских голосов и трехэтажных ругательств.
Это означает, что разгромлен очередной наркопритон или задержана бригада
головорезов. Но такое счастье обламывается далеко не каждый день.
Полвосьмого (или полдвадцатого, а точнее девятнадцать тридцать). Я в
печали. У меня не та пора, когда кипит по вечерам работа. Чем, спрашивается,
заняться оперу, у которого исчезли все фигуранты по делу? Сидеть и вздыхать
об упущенных возможностях? Мол, как бы хорошо . было вовремя взять Грасского
за шкирман, да вывернуть его наизнанку, да выпытать, что ему известно о
"Чистильщиках Христовых", и какое он имеет к ним отношение. Эх, если бы да
кабы. Сегодня больше вероятность, что он меня возьмет за шкирман, вывернет
наизнаку и задаст тот же вопрос - что тебе, брат, известно о "Чистильщиках
Христовых"?.. Ничего мне о них неизвестно.
Даже то, существуют ли на белом свете "Чистильщики" или это клюква,
которой из каких-то своих ученых резонов кормит меня профессор Дульсинский.
В моих планах работы черным по белому начертано:
"Изучение аналогичных преступлений, работа по связям подозреваемых и без
вести пропавших"... И дальше в том же духе. Работать в этих направлениях
можно долго, упорно. На меня теперь пахало несколько человек, и работой по
моему плану я мог их обеспечить до пенсии.Швах мои дела. Даже если я найду
Грасского, то не смогу его хотя бы задержать. По какому обвинению ? Самое
большее, на что можно рассчитывать, - спровадить его на отдых в дурдом.
Но все-таки работа шла. Так как дело было на всех мыслимых видах
контролей - ив ГУВД, и в ГУУР, и в ФСБ, - в средствах мы не стеснялись. У
главного "мартокота" Куляба Мамазова, наиболее близкой связи беглого
режиссера, отрос "хвост". Не сочли бы за использование служебного положения,
но моей любимой я тоже навесил "хвост", и теперь я мог ежедневно читать
рапорты наружного наблюдения и быть в курсе времяпровождения Клары. Вела она
на удивление пристойный, прямо монашеский образ жизни. Целыми днями сидела у
себя дома, принимала там подружек, иногда выползала на улицу, как правило, к
тем же самым подружкам, в валютные магазины, где практически ничего не
покупала, или в рекламную фирму, где подрабатывала сочинением рекламных
стишков и реплик проснулся у нее пару лет назад такой талант.
Дело вязло, как семитонный самосвал в сентябрьской подмосковной грязи.
Нужно срочно искать трактор, который его вытащит. Но где?..
В общем, в полдвадцатого (или все-таки в девятнадцать тридцать) я созрел
для того, чтобы отправиться на вечерний отдых. Где мои котелок и тросточка?
Нет, Никогда и не было.
Значит, надо просто спрятать в кобуру под мышкой пистолет Макарова,
запереть сейф, обесточить электроприборы, запихать подальше кипятильник,
который приводит в бешенство Коменданта здания, выключить свет. Все, готово.
Можно откланяться (если б было кому)... Тут-то меня и достал выстрел из
телефона.Дзинь - так противно могут дребезжать лишь наши казенные - стиль
а-ля НКВД - телефоны.
- Слушаю, Ступин.
Ну вот, дождался. Голос с Шаболовки. Здравствуй, собрат из РУБОПа.
- Никак домой собрался, Гоша? У Донатаса там что, видеотелефон?
- Собрался. Чту трудовое законодательство.
- Напрасно. Я уже заяву на СОБР отослал.
- На что мне твой СОБР?..
- Приезжай, узнаешь.
- "Клондайк"?
- "Клондайк"...
Поеду. В принципе, не так уж и плохо. Где СОБР - там веселье. Все
интереснее, чем провести вечер у телевизора.
В кабинете у Донатаса сидел командир отделения СОБРа подполковник Семен
Арбатов. Невысокий и худой, меньше всего он походил на Рэмбо и не казался
опасным на вид, естественно до той поры, пока не узнаешь о его серебряной
медали по боксу на чемпионате Союза и не увидишь в деле. По коридору
слонялись еще несколько закамуфлированных, вооруженных до зубов собровцев.
Судя по хорошему настроению, работа предстояла с перспективой доброго
мордобоя. Собровцы это дело любят.И еще любят тех, кто не скупится на такие
заказы. Если же еще и пострелять дашь - на руках тебя носить будут. Донатас
в глазах СОБРа выглядел надежным проверенным заказчиком. По его делам
развлечение шло по первому разряду - штурмы, перестрелки, взрывы
све-тошумовых устройств, автопогони...
- Освобождать заложника будем, - уведомил меня Донатас.
- А я при чем? Сами не справляетесь?
- Заложник - один из тех, кто взял общак у Миклу-хи-Маклая.
Мне оставалось только присвистнуть. Дела-а.
- Помнишь Змея? Того мерзавца, которому я в гостинице "Россия" подравнял
физиономию.
- Всех, кому ты морду равнял, разве упомнишь... Но Змея помню.
- Совета моего из Москвы съезжать он не послушал. Стал с Миклухо-Маклаем
общак искать. Ничего у них не получалось.
И тут совершенно случайно они на улице набрели на парня, который
миклухиных качков выключил. Под стволы поставили, он руки вверх поднял, его
в машину затолкали и увезли.
- Что теперь?
- Пытать будут, чтобы сообщников выдал. Потом, наверное, застрелят.
- Непорядок.
- Вот и я говорю. У Миклухо-Маклая секретная база в Мытищинском районе.
Точнее, он считает, что она секретная...
Все, время выходит. По железным коням, друзья. Кавалькада машин свадебным
кортежем, разве только без куколок и бантиков, отвалила от здания
московского РУБОПа.
Донатас сидел за рулем. Подполковник Арбатов рядом с ним. Я развалился на
заднем сиденье, стараясь выглядеть беззаботным, что давалось не так легко.
Самое страшное в мероприятиях, проводимых СОБРом и оперотделами РУБОПа, -
это не штурм, не стрельба, а езда по городу. Почему-то водители превращаются
в бешеных мустангов с горящей паклей под хвостом.
- Донатас, потише, - взмолился я жалобно. - Это не "Формула-1".
- Не бойся, я с тобой, - вот и весь ответ.
- Ты хоть знаешь, как нам добраться до места?
- Адрес есть. Найдем, не бойся..
Искали мы секретную базу Миклухо-Маклая ровно два часа. Это было зрелище
чаплинского накала. "Э, мамаша, как проехать до Озерного?" "Милки, вам в
обратную сторону с десяток километров"... "Папаша, где тут Озерный?" "Сынки,
а зачем вы возвращаетесь, вам вперед с полчаса, а там в лесочек, в
лесочек"... В лесочек, по проселочкам - к ночи и дотрюхали до цели.
Остановились, не доезжая до поселка. Мы с Доната-сом пошли на разведку.
Нашли пьяного деда, который тащил в темноте по околице самогонный аппарат и
пустой бидон.
- Папаша, как нам тут дом девятнадцать по Ленина найти? - спросил
Донатас.
- Да тут улиц сроду не было. Какого Ленина? - дедок пожал плечами и пьяно
качнулся, он был явно не в ладах с земным притяжением. - Вам, наверное,
схрон нужон, где бандеровцы собираются?
- Точно, - кивнул Донатас. Похоже, логово Миклухо-Маклая здесь пользуется
популярностью.
- Так это за тракторным парком. Их там сегодня мно-ого. А нам чаво? Лишь
бы нас не трогали. Бандеровец тоже человек. Ежели не трогает - то ладно.
Пущай бандитствует...
Я - Благодарствую, - прервал я философские излияния насамогоненного
дедка.
За заброшенным тракторным парком, в котором ржавели скелеты
сельхозтехники и рушились перекрытия корпусов, тянулся бетонный забор. За
ним скрывалось неказистое двухэтажное здание и пеналы сараев
сельскохозяйственного назначения.
База выглядела не лучшим образом - шиком и отделкой не блистала. Но место
для "бандеровского схрона" Миклухо-Маклай выбрал совсем неплохое. Отсюда не
слышны крики безвинно замучиваемых в гестаповских подвалах. Кроме того,
можно отстреляться от штурмующих, а при необходимости и отступить в лес под
натиском превосходящих сил противника... Ну, этого удовольствия мы им не
доставим.
Собровцы быстро и умело рассредоточились, прижимаясь к забору и окружая
базу. На территории одиноко светил фонарь.
Перед воротами по колеса врос в подмосковную чавкающею грязюку
"Мерседес", новенький, местами еще сияющий. Мы с Донатасом и Арбатовым
скользнули к воротам. На плечи жал бронежилет "КОРА", серый, на липучках,
тяжелый такой, зараза. Как в нем работать?
- Пустовато, - шепнул я. - И ворота отперты. Может, нет никого?
- Внутри еще три тачки, - прошептал Донатас.
Я глянул в щелку ворот. Действительно, около дома стояли еще две машины.
Не пошли же бандюги отсюда" пешком.
Значит, таятся внутри, в здании. И еще не знают, что будут сейчас гулять
по их ребрышкам спецназовс-кие ботинки.
- Захват! - произнес в микрофон Донатас. Бойцы со всех сторон рванули
через забор. Благо делали это не раз. Их учили не один год прыгать через
заборы, а потом растекаться по местности, по укрытиям, проскальзывать, как
тени, к зданиям, накрывать огневые точки, жестоко подавлять сопротивление,
освобождать одних и нейтрализовывать других. Вот они уже под окнами дома. Мы
преодолеваем смертельно опасные полсотни метров и тоже в укрытии, у стенки
здания. Два окна рядом над нами выбиты...
Ох, что-то все-таки здесь не то.
Раз - бойцы уже внутри. Два - звучат крики: "Ложись", потом грохот
светошумовой гранаты, мерцанье осветительных пакетов. Хуже нет, чем брать
ночью темные помещения. Но это тоже бывало не раз. Привычно... Вскоре дверь
распахивается, и на пороге появляется переводящий дыхание боец.
- Тут до нас побывали, - сообщает он. Вот и все.
Операция закончена.
- Жмурики там? - у меня подвело живот.
- Живые, - успокоил собровец. - Но слабо.
Лучи фонариков метались по чернильно темным помещениям.
Я нашарил выключатель и зажег свет. Спартанская обстановка выдавала
сугубо утилитарное назначение здания. Единственным украшением здесь были
развешанные на стенах яркие порнографические плакаты. Уж в этом
миклухо-маклаевские маньяки себе отказать не могли.
Простая мебель, казенные стулья, табуретки. Чистота, порядок, который,
впрочем, был слегка нарушен - то тут, то там валялись тела "спартаковцев".
Сам Миклухо-Маклай сидел, прислонившись спиной к холодной мокрой ржавой
стене в подвале. Его руки были закованы в браслеты, но для надежности кто-то
еще опутал его веревками и привязал к вентиляционной трубе. Рядом с паханом
лежали изогнутые скрученные наручники. Так же по полу были в беспорядке
разбросаны щипцы, зажимы, ножи, в которых было нетрудно опознать пыточный
арсенал. В печке-буржуйке дотлевали угли - налет на базу произошел недавно.
Миклухо-Маклай пыхтел, иногда жалобно поскуливал, тяжело дышал.
- Отдыхаешь? - спросил Донатас, приседая на колено рядом с паханом. - Не
хочешь рассказать нам все ? Миклухо-Маклай что-то нечленораздельно просипел.
Донатас разрезал веревки и оттащил пахана в угол, поставил на ножки
перевернутый стул и усадил на него бедолагу.
- Отвали, падла, - просипел слабо Миклухо-Маклай. Вот и вся благодарность
за заботу.
Донатас взял Миклухо-Маклая за шею и потряс как куклу.
- Не пугай! Пуганые! - вдруг прорезался у Миклухо-Маклая визгливый голос.
- Мясо-хотел жарить? Человеческое? - Донатас кивнул на догорающие угли. -
Инквизитор московский. Где заложник, сволочь?
- Не пугай! Пуганые!
- Тебя мячом по голове много били. Замкнуло? - Донатас налил воду в
стакан из графина. Стакан и графин стояли на уцелевшем, даже не перевернутом
столе в углу. Вода полилась на голову пахана.
- Не путай! Путаные!
Донатас вылил остатки содержимого графина.
Миклухо-Маклай встряхнул головой, отфыркнулся. Взор немного просветлел. -
Как цуциков сделали. Во второй раз, - шмыгнул он носом. - Мои козлы даже ни
разу выстрелить не успели. Они наверху были, а мы со Змеем разговаривали с
этим слоном.
Он помолчал, потом снова заговорил:
- Двое заходят. В масках. Утенок Дональд Дак и мышонок Микки-Маус! И
игрушечные пистолеты... Ох, беда-а... Миклухо-Маклай всхлипнул, и из глаз
его потекли слезы.
Что-то слабоват самый бешеный пахан Москвы стал.
- А слон этот... Наручники английские, качественные, крепкие - так он их
порвал. Представь, Магомедыч. Английские наручники, качественные, взял и
порвал. Хрясь - и порвал, слон такой! ? Не хнычь. Совсем ты плох стал.
Завязывать пора с бандитской жизнью..
- Завязывать? Я сначала их, волчар позорных, найду и в соляной кислоте
искупаю!.. Магомедыч, они вежливые такие, со мной только на вы. Змей за
пушкой дернулся. Микки-Маус ему в лоб из игрушечного пистолета хлоп. И
вырубил. А меня слон тот стиснул в объятиях. Как кузнечный пресс, гадом
буду! И утенок мне, прям как ты сейчас, говорит: "Завязывайте, Сергей
Сергеевич, с преступной деятельностью, это нехорошо и неэтично". Магомедыч,
слово в слово так, падла, и сказал.
Ладно бы матюги, а то, сучара: "Нехорошо и неэтично"... Ушли они. Слона
забрали И Змея забрали. Магомедыч, на хрена им Змей?
- Для вивария... Сколько ты человек видел?
- Четверых. Двое в масках. А двое - нет.
- Опознать можешь? Миклухо-Маклай всхлипнул:
- Те, без масок - это мои же козлы вонючие, которые раньше у меня
пропали. Один из них мне и гнал пургу, что преступления совершать неэтично.
Представляешь, Магомедыч, "неэтично"! Ох, беда-а...
А что, действительно неэтично. Тут я был с Миклухи-ными незваными гостями
полностью согласен...
- Я не понимаю, что происходит, - удивленно распахнув глазищи, вещает
худосочный индивидуум. - Где они, надоевшие телячьи отбивные, где
опостылевшая семга, навязшая на зубах красная икра? Жена стала готовить куда
лучше. Да она и сама похорошела... Бульонные кубики "Кнорр" - вкусно,
быстро, красиво!..
- После пасты "Аквафреш" Хочешь пей, а хочешь ешь!
Детский хор трудолюбиво славит новую зубную пасту, лучи заходящего солнца
играют на ровных отполированных детских зубках.
Хор сменяет баритон под гитару:
- Шаланды, полные "Тефалей", В столицу "Элис" привозил...
- А сейчас, - сообщает миловидная дикторша, лихорадочно шаря в бумагах на
столе. - А сейчас... - находит нужную бумагу и ослепительно улыбается белыми
зубами - видать, тоже последствия "Аквафреша". - Передача для тех, кто за
суетой будней не забывает о душе. Проповедник из США Майк Дукакис.
Хор юнцов под джазовую музыку заводит: "Алилуйя, алилуйя!" Огромный
концертный зал переполнен тучными американскими телесами. В Америке не
только ножки Буша быстро вес набирают, в жизни средний американец тянет за
центнер, голливудовские стандарты - всего лишь их сладкие грезы. По сцене
пантерой в клетке мечется похожий на Пола Ньюмена мужчина в элегантном
костюме. Обхватив обеими руками микрофон, он орет с обворожительной улыбкой.
- И вот Мария с Исусом заходят в город Иерусалим. Над городом возвышается
прекрасный храм. Гигантский храм. Храм, который стоит никак не меньше
миллиарда долларов.
Миллиард долларов! Зал в оцепенении. Зал в экстазе. Дальше все просто.
Будешь верить в Господа нашего Исуса Христа, у тебя будет большой дом, новая
машина, здоровье и высокооплачиваемая работа. Хор под джаз время от времени
заводит: "И-и-исус - отличный парень!" Слезы умиления у публики. Все
довольны. Все счастливы.
Да, рецепт благополучия прост. Надо попробовать.
Впрочем, "не были мы на Таити, нас и здесь неплохо кормят" - говаривал
кот из мультика про попугая Кешу (ох, совсем на шефа становлюсь похожим -
уже мультики цитирую). Жизнь у нас и так недурна. Сидим с Донатасом на моей
квартире, жуем воблу и заканчиваем уже вторую двухлитровую бутылку пива
"Красный восток".
Клару я из квартиры выпер. Заявил - у меня гостит тетка из деревни
Обжоровка, что в Тульской губернии. Родственница приехала якобы на ВДНХ,
привезла на выставку восемнадцать элитных хохлаток и держит их у меня дома.
Клара поверила. Она представить себе не может, что кто-то, кроме нее,
способен "преувеличивать". Нечего моей любимой змее у меня дома делать.
Пусть лучше потрудится на благо общества - побродит по городу под прикрытием
нашей наружки и поищет Грасского.
Скучно ей без него. Хочется надеяться, что ему тоже скучно без нее, и он
наконец объявится или как-то проявит себя:
Хоть бы цветы моей женщине прислал, негодник...
Пиво - далеко не лучший стимулятор умственной активности. Голова
тяжелеет, к мыслям прирастают пудовые гири. И мысли эти вместо того, чтобы
свободно Парить в небесных высях, с трудом ползут по оврагам и колдобинам...
Впрочем, это я преувеличиваю. Мысли пока еще двигались достаточно резво.
Во всяком случае общались мы с Донатасом легко и непринужденно. Благо тем
для обсуждения имелось немало. Донатас, естественно, завел любимую песню о
барабашках, летающих блюдцах, Бермудских тайнах и чудесах психотроники. Моя
же любимая тема в последнее время - вирус предательства и измены,
разъедающий женские души. Кроме того, конечно же, нашлось в тот вечер место
для баек из милицейской и бандитской жизни, для воспоминаний о былом, для
анекдотов. Все как положено при холостяцком застолье. Но все это можно со
спокойной совестью опустить. Интерес представляет обсуждение рабочих проблем
по оперативному делу "Клондайк". Рассуждения наши оказались не совсем
бесполезными и имели далеко идущие последствия.
- Сделали гоблинов Миклухо-Маклая газом, - Донатас разломил воблу, содрал
с нее шкуру и теперь отделял длинные полоски. - Газ тот же, что и по золотым
налетам. Ты его тоже отведал. Внешнее кольцо охраны расщелкали из детских
пистолетов. Тех, кто был в здании, скорее всего, прихлопнули газовой
гранатой. Необычайно чистая работа. Тут "Альфа" отдыхает.
- Если бы гоблины из внешнего кольца охраны что помнили, наверняка
сказали бы - последнее, кого видели, тетка с авоськой, - я прихлебнул пива..
- Касаткина? Возможно. Она виртуозно сработала и по вертолету. И по
поезду. И при терракте в отношении оперативника Георгия Ступина, - не
удержавшись ввернул Донатас. - Они очень мягко стелят. Даже морду
Миклухо-Маклаю не набили. Представляешь, Гоша, такую морду и не набить, - он
осуждающе покачал головой. - Гуманисты, мать их за ногу.
Уж сам Донатас не упустил бы случая подправить лицо Миклухо-Маклаю.
- "Совершать преступления нехорошо, неэтично". Футболист утверждает, что
говорили они это искренне. Люди, награбившие несколько центнеров золота!
- Может, они не считают это преступлением, - пожал я плечами. - Может, у
них крайняя необходимость, которая, как ты знаешь, по закону исключает
уголовную ответственность, - пиво шумело у меня в голове. - Может, они
вообще отличные ребята. Такие дела наворотить - и без единого "жмурика". Ни
капли крови.
- Это еще вопрос. Куда они подевали похищенных психов?.. Гош, выключи ты
этот телевизор, надоели.
Приглашенный на "НТВ" известный борец за права человека напористо вещал;
- Да, захваты городов и населенных пунктов безусловно не могут не
вызывать возмущения россиян. Но вместе с тем заслуживает внимания и точка
зрения представителей национально-освободительного движения, что их действия
- реакция на имперские амбиции российских властей. Власти легкомысленно
отказываются выполнять справедливые требования террористов и тем самым...
Щелк - экран потемнел.
- Что нам дальше по "Клондайку" делать? - спросил я.
- Кораблики бумажные клеить.
- Знаешь, что я подумал. Восемьдесят процентов исчезнувших психов, в том
числе уличенные нами в бандитской деятельности, как-то: Касаткина, Шлагбаум
и "Эксгибиционист", прошли через клинику профессора Дульсинского. Тебе это
ничего не говорит?
- Надо искать хорошего аналитика-психиатра на стороне. Кандидат может
быть один. - Кобзарь.
- Точно. Завтра задействуем все силы и выдернем его из Краснодара. Ну,
будем.
Мы вновь подняли литровые фарфоровые кружки с изображением монаха,
пьющего пиво. Я уже осушил добрую часть, но от этого приятного занятия меня
от влек телефонный звонок. Брать трубку мне не хотелось. Я и не брал ее, но
звонил кто-то очень настырный. Взял трубку я на пятнадцатом звонке. Слегка
шепелявый хрипловатый злобный голос трудно было не узнать.
- Слушай, христопродавец, и не говори, что не слышал. Наступает время,
когда души всех грешников рухнут в пламень адову. Но твоя падет туда раньше.
- Ты чего мелешь, Грасский?
- Я о тебе позабочусь. Космос говорит мне, что ты есть воплощенное зло.
Порождение ехиднино.
- Плюнь этому Космосу в глаза. Это клевета.
- Бесы, живущие в тебе, вместе с тобой падут в адову пучину. Готовься к
смерти.
- Щас. Разбежался... Ты бы лучше...
Но мое мнение и предложения прийти, написать явку с повинной о своих
бесчисленных злодействах Грасско-го не интересовали нисколечки. Короткие
гудки послужили мне ответом.
- Грасский? - приподнял бровь Донатас. - Что хочет?
- Завалить обещал.
- Серьезный заход...
Утром, зайдя в кабинет шефа, я увидел привычную сцену.
Прокурор отдела Мосгорпрокуратуры Курляндский и мой начальник резались в
поддавки. Сегодня привычный оптимизм прокурора явно давал сбои. "Око
государево" выглядело кислым и невыспавшимся.
Шеф кивнул на стул:
- Устраивайся поудобнее, чтобы не упасть со стула. У нас новости.
- Хорошие?
- Ага. Карлсон вернулся, - шеф с неохотой съел пододвинутую прокурором
шашку.
- Какой Карлсон?
- Грасский, - возопил прокурор.. - Позвонил мне вчера вечером. Начал
что-то заливать о конце времен и карающей руке из Созвездия Стрельца...
Интересно, откуда он узнал мой домашний телефон?
Это элементарно, Ватсон. Конечно, от Клары. А Клара - из моей записной
книжки. Но говорить сейчас об этом совсем необязательно, ибо тогда меня
будут гонять пинками по кабинету как мячик.
- Убить пообещал, - обиженно закончил прокурор.
- Это без проблем, - со знанием дела .отметил я. - Он столько золота
наворовал - дивизию мусульманских террористов нанять можно.
- Успокоил! - затравленно воскликнул прокурор. - Что он, спрашивается, ко
мне пристал? Я же его дело не веду. Даже не надзираю.
- А нечего было "Театр на завалинке" пытаться прикрыть, - мстительно
произнес я.
- За это убивать? Он что, ненормальный?!
- А кто же еще, - хмыкнул я. - К теме - он и мне вчера звонил. Тоже
обещал отправить на чашку чая к моему покойному дедушке.
- А чего ты улыбаешься? - спросил шефный такой. Что, не боишься?
- Конечно, нет.
- Почему?
- Я верю в загробную жизнь...
"Сводка преступлений и происшествий. ИНФОРМАЦИЯ.
Около 16.30 перед входом в Центральный парк культуры и отдыха открылся
несанкционированный митинг "Партии обманутых" численностью до трех тысяч
человек. Несмотря на призывы представителей властей прекратить неразрешенное
законом мероприятие, оно было продолжено. Звучали ультимативные политические
и экономические требования к правительству, призывы к свержению существующей
власти.
Ораторы вели себя агрессивно. Были сожжены чучела Президента России,
Президента США, Премьер-Мини-стра России, а так же портреты ряда
политических деятелей. У демонстрантов имелись плакаты, среди которых были:
"Тем, кто грабит наш народ - перекроем кислород", "Гнать свиней из Кремля -
чище будет вся земля", "Обманутые, объединяйтесь" и другие аналогичного
содержания. Около семнадцати часов в стороне собрался несанкционированный
митинг "Партии экономического освобождения" численностью около четырехсот
человек под руководством Валерии Стародомской - в отношении нее Прокуратурой
Москвы ранее уже было возбуждено уголовное дело и избрана мера пресечения -
подписка о невыезде. Звучали политические и экономические требования,
призывы к свержению существующей власти и к политическому террору в
отношении левых сил. Были сожжены чучела Президента России и Секретаря
Коммунистической партии. Среди лозунгов были: "фашистов - в крематорий, Думу
- в лечебно-трудовой-профилак-торий", "Раздавите гадину" и другие схожего
содержания. Около 17.30 после взаимных оскорблений митингующие попытались
прорвать милицейский заслон и учинить между собой драку. Силой ОМОНа и
приданных подразделений ППС было осуществлено вытеснение митингующих, а так
же пресечены хулиганские действия.
Шестнадцати сотрудникам милиции причинены легкие телесные повреждения и
побои. Количество пострадавших среди гражданского населения уточняется.
Доставлены в 158 отделение милиции при ОВД МО "Якиманка" за нарушение
общественного порядка 25 человек. Предпринимаются меры к установлению
инициаторов незаконных митингов и возникших беспорядков и привлечению их к
установленной законом ответственности. Прокуратура Москвы проводит
проверку".
Почти точное повторение событий на ВДНХ. Сценарий, постановка,
последствия - чувствуется рука одного мастера. Политическая активность
"Партии обманутых" растет не по дням, а по часам. В последние дни все чаще
звучали ее голоса о необходимости бороться за места в Думе. И перспектива
эта была близка. В Подмосковье через неделю должны были состояться выборы на
место выбывшего депутата - тот был зверски замучай в бандитских застенках за
невозвращение космических карточных долгов. Митинг как раз и был посвящен
этим выборам. И, надо заметить, у кандидата от "обманутых" шансы были
наибольшие.
По расследованию беспорядков в Мосгорпрокуратуре была создана целая
бригада. Следователи и прокурорские работники воспринимали работу в ней как
внеочередной отпуск, так что мне пришлось побегать, прежде чем я нашел то,
что хотел, а именно видеопленку с записью безобразий у Парка культуры. Я
внимательно просмотрел ее от начала до конца. И не обнаружил следов ни
Шлагбаума, ни Касаткиной. Как же без них обошлась такая "фиеста"?Быть такого
не может!
Когда я в третий раз внимательно просматривал пленку, то нашел-таки
своего старого знакомого. Стоит, скрючившись, на голове - кепка-аэродром,
щека обвязана - точь в точь Ленин в восемнадцатом году. Упражнения в
ораторском искусстве он решил оставить на потом. В тот день он посвятил себя
организационным вопросам. Вокруг него толкались молодые люди и уже не такие
молодые, но скандальные женщины, которым он раздавал указания, определявшие,
как я понял, ход мероприятия. Когда началась куча-мала, в которой смешались
"обманутые", "экономисты", омоновцы, Шлагбаум оставался в стороне, только
успевая посылать в центр смерча своих гонцов. Что же, добился, чего хотел.
Мордобой, раздавленные очки, мат, женские вопли, гуляющие по спинам дубинки,
шлепанье о щиты и каски камней и иных тяжелых предметов. А после -
ругательные телевизионные репортажи, обличающие газетные статьи, и в пику им
рост популярности партии и сочувствие широких слоев общественности. В самый
разгар боев Шлагбаум исчез. Пропала и Стародомская. Опять ушла в подполье,
так как в отношении нее было принято решение об изменении меры пресечения с
подписки на кутузку... В дурдом! Всех в дурдом! И тогда воцарятся в стране
тишь да благодать...
Между тем мои дела шли своим чередом. Но куда они идут - я понятия не
имел. Время от времени мне и Курляндскому позванивал Грасский с новыми
теоретическими изысками в области космологии и теологии, а так же со
ставшими уже порядком надоедать заверениями о моем и прокурора скором
мучительном конце. Курляндского это нервировало. Он вытребовал себе охрану
из РУБОПа, но спокойствия душевного так и не обрел. Тогда он снялся с места
и с бригадой Прокуратуры России укатила командировку в Красноярск, куда, как
ему казалось, не дотянутся руки обнаглевшего "спрута".
Попытки засечь Грасского по звонкам ни к чему не привели. Звонки
следовали из телефонов-автоматов - то из различных точек столицы, то из
Санкт-Петербурга. А однажды он дозвонился мне из Душанбе!
Охота к перемене мест проснулась не только у Курляндского и Грасского.
Миклухо-Маклай, просидев трое суток в изоляторе временного содержания и
будучи выпущенным оттуда за отсутствием состава преступления, несколько дней
помыкался в Москве и улетел в Штаты. Ходили слухи, что он хочет пройтись по
местам боевой славы своего кумира, легендарного гангстера Аль-Капоне,
положить цветы на могилу героя, а потом отправиться в Колумбию. В этой
банановой республике он собирался просить политического убежища, благо связи
у него там имелись обширные.
Дело "Клондайк" потихоньку опять начало тормозить. Оно все больше
напоминало почтово-пассажирский поезд "Москва-Биробиджан", тягуче плетущийся
на перегонах и устало отдыхающий у каждого столба. Вся надежда у нас была на
знаменитого краснодарского психиатра Кобзаря, который, поговаривают, читал
души маньяков с такой же легкостью, как вечерние газеты.
После множества согласований, подписей, визита в одну из служб
Админстрации Президента (на меньшем уровне вопрос заполучения в группу и
оплаты консультанта уже не решишь) мы наконец встретили психиатра в
аэропорту и поселили в одноместном номере в гостинице МВД "Комета",
строго-настрого наказав соблюдать максимальную секретность и не звонить
своим московским друзьям.
Кобзарь оказался пухленьким невысоким веселым бородачом лет тридцати
пяти. В рекомендательных письмах он не нуждался. На его счету были скальпы
(в переносном смысле, конечно) троих серийных убийц, которых он вычислил на
кончике пера - случай в мировой практике просто уникальный, практически
никому из психиатров не удается по картине преступления дать признаки
маньяка, имеющие значение для его розыска. Кобзарю удалось. Ему вообще много
что удавалось. Он был оголтелым фанатиком своего дела. Он с энтузиазмом
взялся за разгребание наших конюшен.
Мы с самого начала условились выполнять беспрекословно все его требования
и потом не раз чертыхались про себя. Семеро оперативников РУБОПа и МУРа и
двое приданных из ФСБ носились целыми днями как заведенные, собирая порой
совершенно вздорные, на мой взгляд, данные о личностях и биографиях
пропавших психов, а так же главных подозреваемых - Грасского, Касаткиной,
"Эксгибициониста". Эта кутерьма затянулась на две недели. Иногда грешным
делом мне начинало казаться, что мы просто собираем Кобзарю материал для его
докторской диссертации.
- Результаты! Где результаты? - в очередной раз вопил шеф в лучших
традициях начальства из американских полицейских боевиков. - Мы тебе все
дали. У тебя лучший психиатр России, взвод оперативников - и все бьют
баклуши!
- Ну не все, - тупил я глаза. Мне меньше всего хотелось углубляться в эту
тему, поскольку я и сам не мог до конца понять, чем же мы занимаемся.
- Ты как Вовка в тридевятом царстве - что бы ни делать, лишь бы ничего не
делать.
- Я пять килограммов веса на этом деле потерял, -
Привычно соврал я. - И вообще надо мной висит смертный приговор
преступного синдиката. Мне, как Курляндскому, охрана требуется. Я еще пожить
хочу.
Это был неотразимый прием. Шеф после таких слов сразу стушевывался.
Охрану ему для меня взять негде, сам я от врагов скрываться, пока в деле нет
ясности, не собирался, а ответственность за мою жизнь шеф, как
человексовестливый, ощущал. Так что после таких моих слов в его голосе
появлялись нотки, которые обычно встречаются при разговоре со смертельно
больными людьми.
- Надо ускоряться, - виновато говорил шеф. - Смотри, сколько у нас дел.
Четыре банка ограбили. Ведущего НТВ украли. Двух банкиров крысиным ядом
отравили. Все на нас висит. А ты столько народу держишь.
- Виноват. Но иначе никак...
Наша бригада накапывала Кобзарю горы самых разных материалов. Полученные
данные он загонял в большой компьютер. По доброте душевной нас пустили
поработать в почтовый ящик, который в свое время разрабатывал какие-то
новшества для межконтинентальных ядерных ракет, а сегодня простаивал в
ожидании выгодного контракта с Пентагоном.
Работал Кобзарь упорно, как японский робот, - с утра до вечера, а порой и
с вечера до утра. И, по-моему, таким положением был доволен вполне.
Однажды мы с Донатасом затащили его ко мне на квартиру для лучшего
знакомства и расслабления. Он оказался прекрасным застольным собеседником,
пил много, пьянел мало, хохмил метко. Вечером мы отвезли его в гостиницу. Он
поблагодарил нас за приятный вечер, за то, что мы подкинули ему интересную
работу, вытащил папки с материалами и углубился в них. Точно, робот. В один
прекрасный день Кобзарь сообщил, что готов порадовать нас неким
промежуточным решением проблемы. Он сидел около дисплея ставшего ему родным
большого компьютера и хлестал из термоса кофе с коньяком.
- Работы еще - непочатый край, - он подергал себя за бороду. - Такие
повороты намечаются - если по ним пройти, тут Нобелевская премия маячит.
- Нам нужна только зацепка, - вздохнул Донатас. - Нобелевскую премию мы
оставим тебе.
- В детали я вдаваться не стану. Вряд ли они вам что скажут, . - Кобзарь
нажал на клавишу клавиатуры, на дисплее поползли ряды формул и графиков.
Какое отношение они имеют к психиатрии и психологии? Как Кобзарь в них
разбирается? Хотя он еще и кандидат математических наук. Эдакий одержимый
профессор из фильмов двадцатых годов. - Все исчезнувшие, а так же активные
участники предполагаемой преступной организации, обладают рядом схожих
параметров,
- Каких? - напрягся я.
- Довольно необычных. Начиная от астрологических характеристик и кончая
типом нервной системы, группой крови.
- У них одна и та же группа крови? - удивился Донатас.
- И они все Тельцы или Козероги?
- Конечно, нет. Это было бы слишком просто. Соотношение их различных
характеристик оценивается вот этой формулой.
На дисплее возник набор цифр, закорючек, значков и линий. Ей Богу, легче
понять японские иероглифы или узелковое письмо африканского племени
Чумба-Чабс.
- Хорошо вписываются в эту формулу люди с расшатанной психикой. Еще лучше
- с психическими заболеваниями. Но укладываются в нее и некоторые нормальные
люди. До определенной степени нормальные, конечно.
- Зачем и кому понадобились "люди формулы", назовем их так? - спросил
Донатас.
- Наверняка не в качестве удобрений. Пока я не готов сказать, как их
можно использовать. Но как-то можно. Тут нас могут ждать неожиданности.
- Теперь мы можем предсказать, кого еще похитят,
- сказал я.
- Не слишком бы на вашем месте надеялся на это, -
Отмахнулся Кобзарь.
- "Людей формулы" не так уж и мало, хотя и не слишком много.
- Надо покумекать, как нам использовать эти выкладки, - Донатаса явно не
переполняли радужные надежды от этого открытия.
- Эх, мне бы полгодика, - мечтательно произнес психиатр. - Я бы вам все
расписал.
- Полгодика, - возмутился я. - Да за полгодика начальство нас выпотрошит
и чучела из нас набьет. Нам нужно что-то конкретное уже сейчас.
Психиатр развел руками.
- Что могу - делаю.
- Да мы понимаем, - кивнул Донатас. - Но время. Время...
А времени у нас действительно не было. И раздумывать нам полгода никто не
даст - это ясно. Коварный враг отказывался дремать. Ему хотелось действия. И
он начал действовать. Опять, конечно, на пять с плюсом.
- Горе нам, горе, - покачал я головой, протягивая утром Донатасу
спецсообщение, полученное в дежурке.
Работать, когда все, кроме завсегдатаев ночных кабаков и любителей
стриптизов и рулеток, смотрят пятый сон, - радость невеликая. Да еще в
горячем цеху, в тяжелых условиях. С другой стороны - спасибо и за это. Когда
живешь в городке, в котором закрыты и заколочены досками два оборонных
предприятия, а их работники, злые и полуголодные, вынуждены ездить за сотню
километров в Москву, торговать в Лужниках турецкими шмотками или копаться на
приусадебных участках, выращивая редиску и помидоры, работа на не обделенном
заказами заводе "Стеклопластик" кажется просто подарком судьбы. Правда,
деньги платят редко и мало, но всегда можно что-то стянуть, сделать
какую-нибудь левую работу... Примерно такие мысли одолевали в три часа ночи
мастера Марию Федоровну Смирягину.
Мария Федоровна обходила свои владения. Все-таки в ночных сменах есть и
какое-то очарование. Синева ночи, оранжевый пламень плавки. Сколько лет
отдано заводу.
Пятнадцать. Почти полжизни... Но настроиться на романтический лад мастеру
не дали.
- Извините, - похлопали ее сзади по плечу - вежливо, почти ласково.
Мария Федоровна обернулась и...
- Ой, - воскликнула она, на миг задумавшись, как будет лучше - сразу
хлопнуться в обморок или чуток подождать. Сзади нее стояли трое. Микки-Маус,
Утенок Даг и пес Плуто - точнее, судя по женским очертаниям фигуры, не пес,
а псина. У Мыша и Утенка в руках были автоматы Калашникова с укороченными
стволами. Псина сжимала игрушечный пистолет.
- Это ограбление, - произнес с какой-то будничной скукой Микки-Маус, так
что складывалось ощущение, что ограблениями он занимается постоянно, все
равно как чистит зубы после еды, так что они ему прилично надоели. -
Пожалуйста, прикажите рабочим затушить печи и залить их водой.
- Вы с ума сошли, - сделала робкую попытку выразить протест против
произвола Мария Федоровна.
Два выстрела из автомата в потолок убеждали лучше всяких слов.
- Быстрее, - Мышь выстрелил еще раз. Быстрее так быстрее. Рабочие
понимали, что в таких ситуациях формула одна: не можешь - заставим, не
хочешь - застрелим.
- Еще быстрее!
Бух, бух - опять захлопали выстрелы.
После этого работа была произведена воистину со стахановским напором.
Печи залиты. Из них извлечены семь платиновых трубок.
- Спасибо, товарищи, - поблагодарил за помощь Микки-Маус.
Утенок, напоминавший по габаритам больше бегемота, собрал трубки в
спортивную сумку. Не было похоже, что он ощущает тяжесть сорока килограммов
платины.
Смену ловко связали заранее подготовленными веревками. Мультбанда
удалилась...
Мероприятия по горячим следам не дали ничего. Известно было лишь, что
злоумышленники скрылись на автомашине, но не только номера, но даже цвет и
модель ее никто не знал.
Охрану завода они нейтрализовали при помощи неизвестного газа.
- Убили бы. Точно убили бы, хоть слово им возрази, - всплескивала
неустанно руками Мария Федоровна перед следователем, осматривавшем место
происшествия. - Как начали из автоматов палить. Им человека убить, что муху
раздавить.
- Куда стреляли? - спросил следователь.
- Сюда. Я здесь стояла, а тот, в маске мышиной, из автомата стрелял.
Следователь тщательно осмотрел деревянную стену.
- Следов пуль нет. Они вас пытались расстрелять холостыми патронами...
- Холостыми? - поразилась Мария Федоровна.
- Да.
- Холостыми, - повторила она и неожиданно в голос разревелась.
На этот раз Грасский звонил из Казани. Он деловито осведомился, до конца
ли я раскаялся и потратил ли подаренное мне время с пользой, то есть на
отмаливание грехов. Ведь срок мой уже почти вышел. Я человек не грубый, но
тут как-то сама собой полезла ненормативная лексика.
Охарактеризовал я сжато все генеалогическое древо Грасского, постарался
никого не забыть. Выслушал он меня с профессиональным спокойствием старого
работника вытрезвителя, напоследок посоветовал подумать о завещании и отдать
последние распоряжения, после чего повесил трубку. Мы поставили в ружье весь
казанский угрозыск, но следов весельчака-режиссера не обнаружилось. Или
Грасский превратился в человека-невидимку, или милиция совсем разучилась
работать. И что мне теперь остается? Последние распоряжения и завещания?
Родственники на моем имуществе сильно не разбогатеют.
Сказать, что эти угрозы забавляли меня, значит сильно покривить душой. Со
стороны может все и выглядело смешно, но когда обещают убить именно тебя,
тут смех сам собой становится уже не таким искренним и жизнерадостным.
Надоело все это безобразие. Пора опускать занавес в представлении. Вот
только найти бы веревочку, за которую надо дернуть. Пока у нас на руках
масса разрозненных фактов, несколько скрывшихся от возмездия фигурантов и
теория Кобзаря, которую еще долго дотягивать до Нобелевской премии.
Правильно шеф взывает к моей совести и требует результатов. Пока что у
нас только пухнут папки с материалами, причем в основном за счет бумаг по
новым ограблениям. Сорок кило платины! Вычистили их красиво, беззаботно, с
легкостью необыкновенной. Кто даст гарантию, что капитана Ступина не
вычистят так же легко?
- Еще пара таких ограблений, и нам надо будет искать работу, - сказал
Донатас, когда мы в очередной раз обсуждали наши нелегкие проблемы в
кабинете на
Шаболовке.
- Пойдем грабить золотые караваны, - успокоил я его.
- Хотя нет. С работы не выгонят. Рынок пошлют патрулировать.
- Если бы! За такое золотое место надо еще взятки раздавать. Тебя просто
назначат моим напарником по психам.
- Смерти моей хочешь?.. Куда грести будем, Гоша?
- Как сказал шеф, у нас лучший психиатр России. А я добавлю - и лучшие
умы ГУВД. Грех не воспользоваться. Будем мыслить.
В последнее время этому тягостному занятию я предавался довольно часто, и
даже не забывал переносить мои думы на бумагу. Издам когда-нибудь "Записки
околоточного" и получу букеровскую премию. Первая часть так и будет
называться - список на ста пятидесяти страницах версий по ОД "Клондайк".
Две исписанные тетради и множество расчерченных цветными карандашами
схем. Связи пропавших, фигуранты, места их возможного пребывания.
Я с трудом запихал все бумаги в сразу раздувшийся, как заглотивший
антилопу крокодил, портфель, и мы отправились на служебной машине Донатаса в
почтовый ящик, где Кобзарь в интимной обстановке предавался общению с
полюбившимся ему компьютером.
- Двигаются дела? - спросил я, заходя в прокуренное помещение. - Кобзарь
курил трубку с таким терпким табаком, от которого щипало глаза.
- А как же, - психиатр довольно подергал себя за бороду.
- Есть что конкретное? - спросил Донатас, плюхаясь на продавленный диван,
который мы притащили в комнату из коридора.
- Откуда? - удивился психиатр. - Работа в самом разгаре.
- Давай думать втроем.
- Ну да, - кивнул психиатр. - Одна голова хорошо, а три лучше, как
говаривал Змей Горыныч.
Так мы устроили что-то вроде игры "Что? Где? Когда?". Мозговой штурм.
"Что скажут знатоки? Время пошло..." Времени у нас было поболе, чем минута в
телеигре, но гораздо меньше, чем вечность или даже несчастная неделька. Все
безумные идеи, приходившие нам в голову, Кобзарь загонял в большой компьютер
и клялся, что эта железка выдаст, какой вариант лучше подходит. Железяке я
не верил. Кобзарю верил гораздо больше.
К ночи, полностью одурев от этой оказавшейся вдруг жутко тяжелой работы,
мы составили модель. Судилирядили, получалось, что она самая верная. Да и
железяка подтверждала... Кажется, живи и радуйся - все встало на свои места.
Вот только сотворенное нами полотно было довольно странным. Эдакий Сальвадор
Дали, даешь достижения сюрреализма в жизнь! Бог ты мой, кто же нам поверит,
юродивым ? А тут еще такой план действий сочинили. Всем планам план!
- Предлагаешь со всем этим идти к моему шефу? - видимо, нотки
обреченности в моем голосе звучали громче, чем надо, когда принимаешься за
серьезное дело.
- Вместе пойдем, - решился Донатас. - Обратной дороги нет. Фильм такой
был.
- Я думаю, полковник Горючий как разумный человек согласится с нами, -
сказал Кобзарь.
- Но только не сегодня, - сказал я. - Уже третий час ночи...
Утром началась коррида... Шеф, как разумный человек, действительно
согласился с нами. Мы всего лишь час-полтора потратили на его убеждение.
Моего и Донатаса вдохновенного красноречия явно не хватало. Задавили мы
противника тяжелой артиллерией - Кобзарь очень ловко орудовал выкладками,
графиками и шарлатанскими результатами компьютерного анализа и убедил шефа,
что версия имеет право на существование.
Потом начался второй этап - самый тяжелый - пропаганда изобретенной нами
оперативной комбинации и ее деталей.
Выслушав наши предложения, шеф снял очки и в полнейшей тишине долго их
тер. Потом надел и через чистые стекла внимательно рассмотрел нас, будто
пытаясь запомнить навсегда.
- Георгий, ты серьезно? - наконец спросил он.
- А что особенного? - пожал я плечами.
- Что особенного? Ты предлагаешь внедриться в сумасшедший дом. Знаешь,
чем это чревато для тебя лично ?
- Чем?
- Тебя оттуда просто не выпустят. Кто же из сумасшедшего дома выпустит
человека, в голове у которого рождаются такие идеи?.. И ты, Донатас, тоже
хорош. С кем я работаю!
Еще час битвы титанов - и мы прижали шефа к стене. Он капитулировал,
правда, при этом чуть не прослезился.
- Мы же в анекдот попадем, - причитал он. - О нас опера по всей России
судачить будут.
- Если и будут, только от зависти, - заявил я нахально.
- Как ты собираешься докладывать все это руководству? - осведомился шеф.
- На ваш авторитет надежда.
- Да какой там авторитет после таких предложений... Ладно, готовьте
выкладки и конкретный расчет сил. Бои у нашего милицейского руководства мы
выдюжили, хоть и дались они большой кровью. Потом нам пришлось убеждать в
своей правоте смежников - госбезопасность. Без них наша затея не стоила
ничего. Их убедить оказалось гораздо легче.
Чекисты всегда витали в облаках и мыслили широкими масштабами - мировые
заговоры, противоборство идеологий и разведок, происки суперагентов, над
ними не тяготел повседневный милицейский опыт общения с низменным бытовым
человеческим пороком. В общем, протокол о намерениях между двумя ведомствами
был подписан.
Очередным объектом, на котором мы могли потренироваться в развитии дара
убеждения, должен был стать профессор Дульсинский. Ведь именно на его
территории развернутся главные боевые действия. Человек он серьезный, людей
как рентгеном видит, работать с ним надо аккуратно. Мы пригласили профессора
на чашечку чая в кабинете шефа.
- Есть основания считать, - официально и сухо начал шеф, - что ваш бывший
пациент Грасский является одним из руководителей преступной группы, на счету
которой похищения людей и другие тяжкие преступления.
- Помнится, я советовал уважаемому мной капитану Ступину обратить на него
пристальное внимание, - Дульсинский стряхнул с рубашки невидимую пылинку.
- Мы обратили, - кивнул я. - И выяснили, что большинство больных, в
похищении которых подозревается Грасский, прошли через вашу больницу. Притом
многих Грасский не знал... Что отсюда следует?
- С ним связан кто-то из персонала, - кивнул равнодушно Дульсинский. -
Подобные мысли уже посещали меня.
- Ваши мысли очень долго остаются при вас, - буркнул Донатас.
- А что вы хотите? - посмотрел на него вопросительно профессор. - В
клинику для душевнобольных нельзя пускать полицию с ее стандартной
процедурой расследования. Что тут непонятного? Это просто опасно.
- Нам нужна ваша помощь, - сказал шеф.
- Насколько я понимаю, первым подозреваемым у вас должен быть я.
- Уже были, - успокоил я его. - Средств на вашу проверку ушло немало.
- И как вы уверились, что я ни при чем? - усмехнулся профессор.
- Никак. На сто процентов уверены только вкладчики ЛЛЛ и "Памира". Просто
есть основания считать, что вы наименее подходите на должность преступного
лидера. ? Польщен, что вы не считаете меня похитителем моих больных. Честно
сказать, они мне достаточно надоедают на работе, чтобы я еще тратил на них и
свободное время. ? - Нам нужно отработать вашу клинику - напористо произнес
шеф.
- Не хотелось бы, - покачал головой профессор. - Вы переполошите персонал
и больных. Это может плохо кончиться. Я готов оказать вам любую помощь,
но...
- Недостаточно вашей помощи, - отмахнулся шеф. - Это работа для
профессионала. Мы хотим его внедрить. Аккуратно, чтобы никого, как вы
говорите, не переполошить..
- Внедрить ? В качестве врача ? У вас есть сотрудники с образованием
психиатра?
- Нет... Поэтому мы хотим внедрить его в качестве пациента.
Немая сцена. Профессор наконец-то удивился. Ему отказало на миг его
снисходительное спокойствие.
- И кого внедряете? - спросил он после долгой паузы.
- Меня, - сказал я.
- Вы не разыгрываете?.. Ладно, давайте. Найду вам уютную палату, Георгий
Викторович. Вам давно пора отдохнуть... Ну спасибо...
Дальше началось творчество народов мира. Сочинение легенды, диагноза, их
заучивание. Теперь я больной маниакально-депрессивным психозом Георгий ,
Викторович Краснов. Пару дней я зубрил инструкции профессора, натаскивал
себя в роли "маниакала". Проконсультировался и у Кобзаря. Наконец, было
решено, что все в порядке.
Несостоявшийся артист, провалившийся в свое время абитуриент щукинского
театрального училища Георгий Ступин получилроль в обновленном варианте пьесы
"Палата номер шесть"...
И вот проведены последние подготовительные мероприятия. Завтра старт.
После тянувшегося, казалось, вечность, рабочего дня я пришел вечером в
пустую квартиру. Свет включать не стал.
Вытащил подсвечник с тремя свечами. Мое любимое времяпровождение -
вечером смотреть на мерцающее пламя свечей.
"И смерти грядущей предвестье,
Мерцали три бледных свечи".
Неожиданно меня как молнией шарахнула мысль - что же я делаю, куда лезу?
В банду "Татарина" в Свердловске внедрялся. Грозный с СОБРами брал.
Вооруженных бандюков в одиночку задерживал. Всяко бывало. Но в такую
холодную пучину не окунался еще ни разу.. Хотя, говорят, трудно все по
первому разу. Глядишь, еще понравится, и дальше в дурдома буду внедряться с
легкостью и удовольствием.
Зазвонил телефон. В трубке зашелестел знакомый голос.
- Гоша?
- Я Гоша.
- Это Клара. Дорогой, ты что, не узнал меня? Забыл?
Ага, размечталась.
- Узнал. Куда ты пропала?
- Как? Я пропала? Ты избегаешь меня, а я пропала? - Избегаю? Это тебе
кажется.
- Правда?.. А у меня тут такое. Немецкое издательство хочет заключить со
мной договор на издание моей книги.
- Чьей книги? Ты же не пишешь книги!
- На книгу "Россия на перепутье". Или "Время расколотых небес". Как лучше
назвать?
- Лучше сразу "Моя судьба".
Книга. Еще не хватало. Совсем завралась.
- Я соскучилась. Я так хочу тебя увидеть. Завтра... Нет, даже сегодня.
- Не могу. Уезжаю в командировку.
- Как? Куда?
- На другой конец света.
- В Штаты? - обрадовалась Клара.
Гораздо хуже.
- В Северную Корею? - поскучнела она.
- Еще хуже. В Антарктиду.
- Ой.
- Вот тебе и "ой". Пока. Я укладываю в чемодан унты.
- Унты?
- И колокольчики.
- Колокольчики? Зачем? Для собачьих упряжек...
С лязгом закрылись ворота, отделяя меня тоннами металла, высоченной
бетонной оградой, просматриваемым видеокамерами периметром от всего
остального мира.
"Оставь надежду всяк сюда входящий", - назойливо долбила мне мозг строчка
из Данте. С прибытием. Теперь мой дом - дурдом.
Впрочем, при ближайшем рассмотрении все выглядело не так плохо.
Цивилизация на Земле за последние столетия сильно повзрослела и подобрела,
ныне душевнобольных уже не держат на цепях и не поливают в лечебных целях
ледяной водой из ведер. По нашим временам сумасшедшие дома - не самое худшее
место. Тем более такие.
У меня создалось впечатление, что я пересек не только границу клиники, но
и госграницу. В свое время в живописном местечке в тридцати километрах от
Москвы задумывалось создать санаторий четвертого управления Минздрава для
партийных шишек и шишечек. В промежутке времени, когда старые привилегии
пошатнулись под напором народного гнева, а новые еще не укрепились,
происходила благотворительная раздача разным богоугодным заведениям
номенклатурных объектов. На половине из них, отданных под санатории для
престарелых бомжей-туберкулезников или детей пьяных родителей, тут же
посвинчивали бронзовые ручки и фирменные розетки, разворовали или изрезали
мебель, растащили все, что плохо лежит, и они превратились в обычные, милые
сердцу объекты здравоохранения. Другие были освоены "новорусаками" под
бордели и гольф-клубы или преступным миром под места проведения воровских
сходняков. Дульсинский же на базе только что сданного объекта создал
роскошную европейскую клинику. Двухэтажный и четырехэтажный корпуса,
тенистые зеленые аллеи со стилизованными фонарями, лавочки и беседки -
прекрасное место для душевного успокоения. И везде идеальный порядок.
Персонал тоже был вымуштрован по западным стандартам.
Из машины "скорой помощи" меня провели в идеально чистое, прекрасного
дизайна, в светло-зеленых и фиолетовых тонах приемное отделение. Собранный,
строгий и вежливый молодой врач задавал вопросы, а красивая
молодуха-медсестра сразу загоняла ответы в компьютер, ее длинные пальцы
очень быстро бегали по клавиатуре. Два санитара стояли у входа в стойках,
близких к "смирно". Да, дисциплинка здесь, как в кремлевском полку.
- Вы понимаете, где и почему находитесь? - спросил врач, выяснив мои
анкетные данные и ознакомившись с липовой историей несуществующей болезни.
- Понимаю. У меня душевное заболевание. Мне нужно лечение, - вяло, как
учили, произнес я.
Это чепуха, что сумасшедшие не осознают своего заболевания. Многие еще
как осознают. Мне выбрали такую форму маниакально-депрессивного психоза,
которую легче симулировать. Пока в этой роли я чувствовал себя довольно
уверенно. Лишь бы не вжиться в роль слишком крепко, чтобы потом не остаться
в ней.
Я ответил на все вопросы и в сопровождении медсестры и дюжего санитара
отправился осваивать клинику. Мы прошли длинный, прямой, отделанный упругим
зеленым пластиком, с лампами, льющими мягкий ласковый свет, коридор. Зашли в
просторный, весь в зеркалах (даже потолок зеркальный) лифт.
Четвертый этаж - приехали.
Приемная была похожа на зимний сад - столько там было пальм, лиан, цветов
и каких-то непонятных колючих зарослей.
В зарослях водилась секретарша. Она пропустила нас в кабинет своего
начальника. Им, естественно, оказался профессор Дульсиский.
- Спасибо, - кивнул он медсестре.. - Пока оставьте нас. Я вас вызову.
Кабинет профессора напоминал какдвекапли воды его офис на Проспекте Мира,
только выдержан был в тех же зеленых и фиолетовых тонах, да еще
противоположная от начальственного стола стена была исчеркана линиями
телеэкранов - насчитал я их семь штук.
- Приятно встретить вас в моих краях, Георгий Викторович, - он пожал мне
руку. - Отличная усадьба, - оценил я его владения.
- Еще бы, - с гордостью произнес он. - Все здесь сделано моими кровью,
потом и нервами. Расходы астрономические, госдотации микроскопические.
- Как выкручиваетесь?
- Спонсоры. Крупные банки. Компании. Психиатрия сегодня слишком
актуальное и нужное ремесло, чтобы владеющие им пребывали в нищете... Кроме
того, иностранцы. У нас лечится много иностранцев. Притом нередко очень
богатых и влиятельных. Из США, Германии, Англии...
- У них нет своих клиник?
- Таких нет. У нас имеется несколько ноу-хау, тройка врачей-кудесников.
Мы возвращаем в социум пациентов, от которых отказались самые лучшие клиники
мира и которым пророчили до конца жизни смирительную рубашку.
- Таких, как Грасский?
- Грасский - неудача, но и то под вопросом. Вы бы видели его до
клиники... Да и вообще - психиатрия не штамповка видеомагнитофонов. Кто тут
может дать гарантию?
Я устроился поуютнее в кресле.
- Хотите посмотреть мою коллекцию? - неожиданно предложил профессор. -
Она весьма поучительна и наталкивает на размышления. Дульсинский нажал
кнопку на пульте на своем столе.
Зажегся экран, в глубине которого метался мужчина. Рука его была заложена
за отворот пижамы, нижняя губа вызывающе и презрительно выпячена.
- Парафренный синдром, - пояснил профессор. - Классический случай.
Изложен во всех учебниках психиатрии и во многих сотнях анекдотов. Это
Наполеон. Его отношения с окружающим миром не слишком тесны. У него нет
желания никому доказывать свою правоту. Сейчас он движет армиями, как
шахматными фигурами, а вечерами беседует о военной тактике и стратегии с
Александром Македонским и Суворовым.
Профессор щелкнул клавишей. Следующим экземпляром коллекции был наголо
стриженный верзила лет сорока. Он ожесточенно и очень быстро колотил
пальцами-сосисками по клавиатуре пишущей машинки. Рядом на столике лежала
пачка отпечатанных листов.
- Станислав Семенович Павленко. Не слышали? Многие ваши коллеги хорошо
его знают. Диагноз кирулянство - бред сутяжничества. Уже десять лет он всего
себя посвящает исправлению пороков общества и войне с истинными и мнимыми
обидами. На протяжении всего этого времени его средняя ежедневная норма -
шестьдесят страниц жалоб. Феномен не только психики отдельно взятого
человека, но и бюрократической машины. Подсчитать, сколько чиновничьих
человеко-дней потрачено на проверку и отписки по его заявлениям, - ей Богу,
Беламорканал новый можно вырыть.
- Да уж, - кивнул я. - Это все мне знакомо. Действительно, сколько я
видел подобных жалоб, исполненных людьми, не дружащими со своей головой,
спущенных из самых высоких инстанций с резолюциями помощников, заместителей
министра: "контроль", "разобраться", "срочно доложить", "принять меры"...
- Жемчужина коллекции, - профессор ещ„ раз вдавил клавишу.
На спинке железной кровати всеми четырьмя лапами, ни на что не опираясь,
сидел тощий нахохлившийся мужичонка с выпученными, непрерывно моргающими
очами. Как же он сохраняет равновесие?
- Человек-птица. Слезает с насеста, лишь чтобы поесть и поспать. Не
устает. Не скучает. Доволен и собой, и окружающими.
Следом на экране появилась толстая, с необъятным бюстом женщина
бальзаковского возраста. Она жеманно морщилась перед зеркалом и строила
своему отражению глазки.
- Новое поколение больных - "сериалыцики". Знакомьтесь, "Тропиканка", она
страстно ждет своего суженого.
Новый персонаж - худая женщина, что-то бормочущая себе под нос и время от
времени подвывающая, как сирена.
- Это Санта-Барбара, - сказал Дульсинский.
- Но Санта-Барбара это город, - удивился я.
- В том-то для нее сложность. Если бы она была просто Иден или Сиси - ей
бы жилось легче. А так ей нужно жить за весь город... Кстати, есть у меня и
Марианна. Была Рабыня Изаура - ее мы вылечили... Сегодня в России половина
женщин существует в мире телесериалов. Он становится для них куда более
реален и интересен, чем пугающий настоящий мир. Мои пациентки просто чуть
глубже погрузились в иллюзию, но это вопрос степени, а не качества, -
усмехнулся профессор.
Пальцы его бегали по клавиатуре пульта. Из телеэкранов возникали все
новые представители живой коллекции, которых выхватывали скрытые в палатах
зрачки видеокамер.
- Адепт массонского ордена, колдун первого разряда, как он себя называет.
Требовал дать ему желчь зеленой лягушки и толченый сушеный хвост полевой
мыши. Мы ему дали какой-то порошок, так он сразу распознал, что получил не
то, что просил... А вот жертва врачей-вредителей, не желающих признать у
него марсианскую лихорадку - сложный ипохондрический синдром.
На экране возникла красивая угрюмая девица лет двадцати.
- Бред дисморфобии, - пояснил профессор. - Считает себя страшной
уродиной.
- Она же в "Плэйбое" может сниматься! - воскликнул я. - Или в кино.
- Она считает, что в кино может сниматься только в роли инопланетного
монстра... А вот бред высокого происхождения.
Вы лицезреете прямого потомка Рюриковичей...
- Хороший замах...
Щелчок... Полноватый мужчина с блестящей лысиной - по виду классический
бухгалтер - возил по полу игрушечную машину и бибикал, объезжая грузовички.
- Пуэризм - впадение в детство. Он очень капризен, клянчит игрушки и
конфеты.
Голова уже шла кругом, а профессор вытаскивал на экран все новые
персонажи, сопровождая их появления комментариями.
- Бред реформаторства - в миру это обычно преуспевающие политики... Бред
Котара - пациент ждет через сто восемьдесят дней конца света, который, по
его мнению, наступит от столкновения Земли с невидимым пока астрономами
астероидом... А вот религиозные фанатики - привычные Девы Марии, Махатмы,
Космические учителя и Ученики... Вам все это ничего не напоминает?
- Слепок с "Большой земли" ?
- Слепок ли? Может быть, все же два сообщающихся сосуда, подпитывающих
друг друга. Миром правят идеи, и неизвестно, где их больше появляется - там,
на "большой земле", как вы выразились, или здесь - "на малой".
Мне захотелось зябко передернуть плечами. Что-то большое и холодное
скрывалось за словами профессора. Эх, грехи наши тяжкие. Новый, еще
ненаписанный бестселлер "Капитан Ступин в Зазеркалье".
Профессор выключил телевизоры и произнес:
- Будет еще время обсудить все это... К делу. Режиму нас свободный, двери
запираются лишь на ночь.
- Не боитесь?
- "Настоящих буйных мало" - писал поэт. Я хорошо представляю, от каких
пациентов что можно ждать. Вы были когда-нибудь в обычных психбольницах?
- Пару раз. По долгу службы, конечно.
- Это довольно точная копия следственного изолятора. В приемной вновь
поступившего тщательно обыскивают. Отбирают все вещи. Потом подвергают
дезинфекции. Палаты похожи на тюремные камеры. Между отделениями
запирающиеся металлические двери. Нет ни одного предмета, которым можно
нанести себе или другим повреждения. Даже серьги и кольца персоналу не
разрешены - мало ли что. Вам бы понравилась такая жизнь?
- Вряд ли.
- Изуверство! У нас же - максимальная свобода, уют. Это не казарма и не
тюрьма. Здесь проходит жизнь этих людей. И они имеют все права жить
по-человечески.
- Понятно, - кивнул я, признавая в его словах некоторый резон. - Кстати,
у меня привычка - держать всегда под рукой электронную записную книжку с
калькулятором и игрой. Ничего?
- Я же говорил вам ранее - мои пациенты имеют право и наличные вещи...
Обживайтесь, Георгий Викторович. Вам здесь понравится.
Еще бы! Такой круг общения. Махатмы, Санта-Барбара.
- Последнее, - сказал я. - Мне надо как-то поддерживать отношения с
волей. Телефоном вашим пользоваться несподручно - можно вызвать подозрения.
Я вам буду передавать отчеты, а в городе вас будет встречать человек.
- Не боитесь, что прочитаю?
- Они зашифрованы.
- Штирлиц в ставке Гитлера. Это по нашей кафедре, - ухмыльнулся он. -
Конечно, передам. До завтра.
- До завтра...
Моя одиночная палата больше походила на гостиничный номер. Уютная,
застеленная хрустящим бельем кровать, столик, два кресла, тумбочка, толстый
палас, туалет с душем. Вот только двери не хлипкие гостиничные, а толстые,
тяжелые. Да и окно, кажется, не высадишь.
- Устраивайтесь, - санитар был предельно вежлив. Он взбил подушку,
пригладил постель. И неожиданно бросил на меня острый взор, полный - не
показалось ли - злобной усмешки.
Оставшись один, я осмотрелся. Вон там, где встроенное в стену зеркало,
должен скрываться объектив видеокамеры. С новосельем тебя, опер.
Ужин раздавали в столовой. Посуда, ножи и вилки - все пластмассовое.
Кормили как на убой: картофельное пюрэ, вареное мясо, колбаса или ветчина -
на выбор, даже фрукты.
На пациентах здесь не экономили - бывают же благодатные края. Контингент
действительно был тихий. Ели молча, лишь двое мужчин о чем-то заговорщически
перешептывались, бросая на всех настороженные взгляды.
Я выбрал пустующий столик. Приступив к трапезе, я услышал за спиной
вежливое покашливание и оглянулся.
Там стоял низенький, в годах, с растрепанными седыми лохмами пациент. В
руках он держал поднос.
- Не гоните меня, - взмолился он. - Я поем и уйду.
- Конечно, ешьте, - пригласил я его жестом присаживаться.
Он сел за мой стол и начал обреченно возить вилкой в пюрэ. Потом грустно
представился:
- Самуил Анатольевич Кутель. Доктор физико-математических наук. Впрочем,
кого это интересует?
- Георгий, - в ответ представился я.
- Ах, Георгий, - печально вздохнул он, присаживаясь за стол. - Вся жизнь
просто обман. Что я делаю сейчас?
- Разговариваете. Едите.
- Ем? Обман. Как можно есть, не имея желудка. Да и вообще внутренностей,
- еще печальней вздохнул он.
- Вам не повезло.
- Еще как. Когда я лишился внутренностей, меня почему-то поставили на
учет в районном неврологическом диспансере. Эх, коновалы. Никакого понятия,
- уже совсем печально вздохнул он. - Дурак-доктор вообразил, что у меня
маниакально-депрессивный психоз, бред отрицания... Поняли меня только здесь.
Вообще, Георгий, это хорошее место для успокоения души.
Он подхватил вилкой вареную говядину и отхватил весьма солидный для
человека без внутренностей кусок.
- Но и тут все обман. Декорация, - прошептал он, приблизившись ко мне. -
Витя Чулков. Мой сосед. Человечище. Глыба. Кандидат наук, химик. У него были
грандиозные планы. Эликсир молодости, безвредные наркотики, генератор с
коэффициентом полезного действия двести шестьдесят процентов.
Он бы все выполнил. Но тоже был жестоко обманут, - теперь уже обреченно
вздохнул доктор наук.
- Как обманули?
- Заманили и обманули. Теперь его здесь нет. Работает на мафию. Обман,
везде обман, - всхлипнул Кугель и жадно вцепился зубами в вареное мясо.
- Инвестиционный фонд "Нил", во весь экран оскалилась зубастая крокодилья
пасть, любые вложения мы проглотим.Ваше будущее в наших руках!..
- Кто раз попробовал "Баунти" - тому уже больше не захочется ничего!..
Криминальная хроника. На экране приветливо улыбающаяся дикторша.
- Юбилейное пятидесятое уголовное дело возбуждено в отношении популярного
террориста Мусы Бабаева. Проникнув на территорию военно-морской базы, он
захватил дизельную подводную лодку вместе с экипажем и потребовал выхода в
открытое море. Только полная профнепригодность экипажа и неумение обращаться
с техникой предотвратили большую беду. Бабаев с сообщниками вплавь покинул
базу. Ведется розыск...
По просьбам прогрессивной общественности и творческой интеллигенции
уголовное дело в отношении одного из лидеров "Партии экономического
освобождения" Валерии Стародомской прекращено за изменением обстановки - в
связи с дальнейшим развитием демократичского процесса...
Убит лидер неформальной молодежной группировки сексуальных меньшинств
Алексей Ванюхатин. Жертву душили сначала в ванной, а потом руками.
Проводится расследование...
В Ленинградской области неизвестная бандитская группа совершила разбойное
нападение с целью грабежа на бронированный фургон. Похищено двадцать восемь
килограммов золота. Удивительно, но убитых нет. Проводится проверка...
Потрясающе! Еще ничего, что дикторша в одной фразе совершила три ошибки,
обозначив одно деяние тремя взаимоисключающими составами - бандитизм, разбой
и грабеж - спрос с них, малограмотных, небольшой. Интереснее, что опять
похитили золото. И ни одного трупа. Знакомо, не правда ли?!
Нет, все-таки хорошо в сумасшедшем доме. Спокойно. Лежу, в потолок плюю.
А Донатаса сейчас гоняют пинками по начальственным кабинетам и вытирают им
ковры.
Пациенты смотрели телевизор с неослабевающим интересом. Многие из них
были идеальными, благодарными зрителями. Они готовы были хоть сейчас бежать
за "Баунти" или бросать свои сбережения в пасть нильскому крокодилу. В
глазах телевизионщиков они сошли бы за венец творения цивилизации - человек,
во все верящий. Правда, находились и другие - не верящие ни во что на
экране, даже в часы-заставку. Поэтому и был "Панасоник" с метровым экраном
скрыт за бронированным стеклом. Оно хорошо защищало от ударов руками и
ногами, летящих тапочек и плевков.
Дульсинский считал, - что информационный изоляционизм вреден для больных
и только усугубляет выпадение из действительности. Кроме того, его идея о
неотъемлемых правах пациентов включала и право на телевизор. Правда, был
целый этаж "эфирных отказников", на которых телевизор действовал подобно
ядерному реактору без защитного кожуха, высокоскоростным миксером взбалтывая
и без того взболтанное сознание. Мне казалось, что и на моих соседей ящик
действует далеко не лучшим образом, но профессору виднее.
Я лениво потянулся и поднялся с кресла. Досматривать программу не
хотелось. Вообще ничего не хотелось. "А у психов жизнь, так бы жил любой -
хочешь спать ложись, а хочешь песни пой", вспомнилась песенка Галича. А еще
у этого автора есть такие слова: "Отдохни здесь с денек как в доме отдыха".
Кстати, и профессор советовал то же самое. Я и отдыхал. Правда, были
некоторые неудобства. Из меня высасывали кровь, меня просвечивали рентгеном,
меня облепляли проводами для снятия электрокардиограм мы, и, наконец, мне
задавали множество вопросов. Постепенно выяснялось, что по состоянию
здоровья я пригоден для зачисления в отряд космонавтов, вот только мучает
шейный остеохондроз. Подозрений в своей нормальности я, только бы не
сглазить, не вызывал. Дульсинский сказал персоналу, что я нахожусь здесь по
просьбе одного из главных спонсоров и имею право на то, чтобы меня
обслуживал сам профессор.
В клинике для пациентов царила демократия, естественно, в пределах этажа,
а на прогулке - не дальше забора. За исключением обследований, процедур и
уколов, а также сложных курсов лечения, нашего брата не напрягали.
Занимались все кто чем хочет, как правило, не в ущерб остальным. В
основном пациенты не навязывали никому свое общество, были погружены в свои
мысли, что-то шептали себе под нос. Или помалкивали, как мой новый знакомый
"Шахматист", который, по-моему, знал всего три слова - "мат", "шах" и
"повторим" - и пользовался ими весьма экономно. Он в первый же день затащил
меня к шахматной доске. Играл я не так чтобы хорошо, но и вовсе не плохо.
Первую партию он выиграл у меня на пятнадцатом ходу. На второй партии он
молчаливо дал мне фору коня. После каждой с позором проигранной мной
шахматной битвы фора росла, пока начальное соотношение фигур на доске не
стало совершенно абсурдным и унизительным.
Некоторые пациенты, угнетенные или, наоборот, возбужденные, искали
общества. Они сбивчиво рассказывали о том, как вражеские силы у них
считывают мысли, как кто-то подселяется в их сознание, как в голове что-то
шуршит.
- Понимаете, молодой человек, они мысли крадут. Воры в черных очках. Все,
кто в черных очках, воры. Я уж хотел начать с ними разделываться, но меня
сюда на отдых взяли.
- Здесь их нет, - заговорщически шептал мне еще один новый знакомый,
прижав в углу и затравленно оглядываясь.
Как человек, натаскавшийся за последнее время немного в психиатрических
терминах, глядя на них, я довольно ловко диагностировал - тут имеет место
Синдром Кандинского-Клерамбо, а здесь типичный "шелест мыслей", тут не иначе
как "эхо мыслей"...
Некоторые пациенты нисколько не походили на ненормальных. Одни были
прекрасными собеседниками, поражающими широкой эрудицией. Другие - наоборот,
серые как валенки...
В клинике было немало интересного. На второй день пребывания в этой тихой
обители я посетил под присмотром медперсонала выставку, расположившуюся на
втором этаже, где были представлены произведения пациентов. Душевнобольные с
радостью отдаются изобразительному искусству. По-моему, их картины мало
отличались от тех, которыми заполнены московские выставочные залы что
наталкивало на очередные грустные размышления, обычно закрадывавшиеся, когда
я начинал сравнивать "большую землю" и этот тихий уголок.
Моя разведывательная работа шла ни шатко, ни валко. Я сумел составить
общее представление о порядке в клинике, о том, как обстоит работа с
пациентами, кто имеет доступ к базе данных, какова иерархия -
административная и профессиональная. Присмотрелся я и к персоналу. Отлично
натасканные предельно тактичные, профессионально безупречные работники. Не
воруют, деньги не вымогают, психов не бьют. Новая популяция - люди, которым
платят много, но требуют с них еще больше. Ничего особенно подозрительного
ни в них, ни в жизни здесь я не замечал - обстановка нормальная, рабочая,
дурдомовская. Вот только иногда ощущал я к себе пристальное зловещее
внимание.
Затылком ощущал, позвоночником... Так оно и должно быть. Не могли мы
ошибиться в расчетах. И спокойствие, значит, здесь обманчивое для меня.
Взорвется оно. Ахнет так, что не разорвало бы меня в клочья...
Зевая, я брел по коридору. Мимо высматривающего что-то на потолке и
расчерчивающего пальцем воздух дедка. Мимо красномордого работяги, сидящего
на полу и заколачивающего в пол невидимым молотком невидимые гвозди -
повторение привычных действий, профессиональный делирий. Вот как я уже
научился их раскусывать! Вот выпишусь, всем - и сослуживцам, и знакомым -
понаставлю диагнозы. Надо же применять полученные знания на практике.
Кандидатов уже немало.
Дверь в палату Станислава Семеновича Павленко была распахнута. Сутяжник
задумчиво мерял шагами помещение. Он только что оторвался от пишущей машинки
и теперь метался в творческих раздумьях. Он остановился, посмотрел на меня,
и туча сползла с его лица.
- Проходите, гражданин, - он схватил меня за рукав и чуть не силком
втащил в палату. - Мне ваше лицо знакомо.
Еще бы, подумал я. Каждый день видимся в столовой.
- Вы из какого ведомства? - деловито поинтересовался он.
- Из Совета Министров, - ляпнул я. На мне была темная одежда, вполне
способная сойти за костюм.
- Прекрасно. Тогда это вам, - он взял со стола пачку листков, разложенных
в отдельной стопке. - Кстати, ваши документы.
- При себе нет.
- Без документов не могу. Везде должен быть порядок. Можете ознакомиться
здесь. Вот сами жалобы. Вот ответы из разных инстанций.
Он протянул мне толстую папку с тиснением "участнику районной партийной
конференции". Там действительно были бумаги на бланках Совета Министров,
Администрации Президента, Министерства по чрезвычайным ситуациям, экономики.
А вот и ответ из родного МВД... Присмотревшись, я понял, что это липа,
скорее всего выполненная на компьютере кем-нибудь из персонала ради
успокоения профессионального сутяжника.
- Это в мэрию, - показывал он на разложенные стопочки, - это в пожарный
надзор, - положил он широченную лапу на другую стопку. - А это в милицию.
Я потянулся к милицейской стопке. Так, телега начальнику ГУВД Москвы.
Фамилия, имя, отчество генерала названы точно - профессионал! Все жалобы,
как статьи или рассказы, были снабжены заголовками. "О хищении забора у
метро "Новослободская". "О возмутительных хулиганских выходках моих соседей
граждан Бутылина и Свинолупова". "О преступных безобразиях, творящихся в
клинике профессора Дульсинского". Это уже ближе... Длинный перечень
преступлений и правонарушений. На первом месте самое главное - у автора
жалобы стянули японские тапочки стоимостью пять долларов США. Дальше шло
помельче - использование пациентов для бесчеловечных опытов. Насильное***
- Авангардные?! Тлен и претенциозное разложение!
- Ну почему. Я был в театре "На завалинке у Грас-ского"...
- Грасского?! - завопил Кугель. - Этого сумасшедшего "истребителя
сумасшедших"!
- Что вы имеете в виду?
- Он считал, что сам вполне нормален, хотя нормальных здесь не держат. За
редкими исключениями, как, например, в моем случае. Или в вашем, - он с
сильным сомнением посмотрел на меня. - Грасский считал, что ненормальные для
очищения земли подлежат уничтожению.
- Слышал что-то такое. Он вроде бы даже пытался организовать на это дело
других больных - Шлагбаума, Касаткину... ? Революционера и "Мата-Хари"? Вы
смеетесь. Да, они общались с ним, но чуть ли не ноги о него вытирали. У них
был другой авторитет.
- Кто ? - спросил я, почувствовав, что вышел на след.
Меня всего подвело от ожидания, пока Кугель, задумчиво смотря вдаль,
ощупывал свой живот.
- Точно, подрастает желудок...
- Кто у них был авторитет? - попытался вернуть Кугеля к теме.
- А их ненормальных поймешь? - Кугель почесал живот, похлопал по нему. -
По кличке называли. "Товарищ Робеспьер ".
Ох, как же мне это надоело! "Товарищ Робеспьер". Точно, выйду я отсюда
(если выйду) и придется самому становиться на учет в райпсихдиспансер!
Доведут.
- Я же вам говорил, тут мафия правит, - он продолжал щупать живот. - Нет,
я вам скажу, желудок точно сегодня побольше вчерашнего. И это не обман!..
Так, значит, Грасского держали тут не за властителя дум, а за обычного
недоумка, о которого такие волки, как "Революционер" и "Мата Хари", вытирали
ноги. Отлично. Еще один элемент встал в нашем конструкторе на свое место.
Есть еще несколько лишних деталей, которые не укладываются пока в общую
конструкцию, но это не страшно - и они встанут куда нужно.
Все, отдых закончен. Приступаем к завершающему этапу.
Погостили - пора и честь знать. Домой надо. А то там Клара одна, она от
скуки и одиночества еще завербуется в ЦРУ или МОССАД и изменит уже не только
мне, но и Родине. Следующим утром я передал через Дульсинского на волю
шифровку. Теперь оставалось ждать дальнейших событий.
А ждать их пришлось недолго. Всего лишь до вечера...
Темнело. Закатное солнце валилось куда-то за леса. Свет в кабинете не
горел, отдав его во власть синих сумерек.
Расслабленно растекшийся в кресле профессор Дульсинский жестом пригласил
меня присесть.
- Не люблю яркое освещение, двухсотсвечовые лампы, - произнес лениво он.
- Мне нравятся мягкие полутона, скрадывающие остроту углов. Нравится
пастельная игра цветов. А вам, мой любезный друг?
- Когда как, - неопределенно ответил я, поглаживая пальцами кожу
электронной записной книжки.
- Яркий свет хорош в операционной. Но я же не хирург, - голос его был
бархатный, вкрадчивый как в рекламе бормашины "Сампекс". - Прочь лирику. У
меня для вас новости. Мне удалось прояснить некоторые моменты.
- Люблю приятные сюрпризы.
- Все любят...
Я резко откинулся в бок, пытаясь уйти от сокрушительного удара возникшего
неожиданно и бесшумно, как привидение, противника. Среагировал я слишком
поздно и понимал, что не успею ничего сделать. Но удара не последовало.
Просто у меня с треском вырвали из рук записную книжку. Теперь ее держал
резко отскочивший в сторону голубоглазый зомби Марсель. Он подошел к столу и
протянул ее профессору.
- Качественная вещь, - деловито, как скупщик краденого, оценил мое личное
имущество профессор, и у меня возникло подозрение, что возвращать книжку он
мне не намерен.
- Что вы себе позволяете? - нашел я в себе нахальство непонимающе и
уязвленно возмутиться творящимся Произволом.
- Чудо техники, - профессор возвратил книжку Марселю, тот отнес ее в
соседнюю комнату, откуда донеслось тяжелое лязганье сейфа. - От греха
подальше, . - теперь голос профессора был извиняющимся. - Не люблю, когда
мешают откровенному разговору. Скажите, мой дорогой друг, вы на самом деле
считаете меня крупным преступником или просто льстите моему самолюбию?
- Что за чепуха? - упорно продолжал возмущаться я.
- У меня есть дурная привычка, - признался он. - Это неуемное
любопытство.
"И еще вреднее - золотая клептомания", - про себя добавил я.
- Иногда, к моему стыду, она подавляет врожденный такт, - продолжил
профессор. - Я попросил моих добрых знакомых пропустить записки, которые вы
передава ли с моей помощью, через компьютер. Это у вас в МУРе выдумывают
такие хлипкие шифры?..
- Шифр как шифр, - обиделся я за контору.
- Много времени его взломать не понадобилось. Читаю последнее послание и
узнаю из него жгучую новость - оказывается, сопредседатель международной
ассоциации психиатров, доктор медицинских наук, профессор Дульсинский свил в
своей клинике осиное гнездо. Создал преступный синдикат. Прямо Кафка
какой-то.
- В вашем компьютере шайбы зашли за ролики. Ничего подобного я не писал,
- возмущаться, так уж до конца, Ничего не изменишь, но хоть попрепираешься.
- Не старайтесь без нужды. Не будьте смешным, - посоветовал мне
профессор.
- Не буду. Я вас не обвинял, а всего лишь предлагал версию для работы.
Профессор только усмехнулся. Он вдавил кнопку на пульте, под потолком
вспыхнули и ударили электрическим разрядом по глазам яркие белые лампы,
выбившие полумрак из самых отдаленных уголков кабинета. Стало светло, как в
операционной. Может, профессор врал и в душе он именно хирург? Из тех,
которые специализируются на ампутациях и выкручивании костей. Не хотелось
бы.
- Иногда хочется и яркого света... Георгий, вы мне глубоко симпатичны. Я
понимаю, что такова ваша служба, ради нее нередко приходится поступаться
добрыми отношениями. С самого начала я терпеливо ждал от вас подвоха. Меня
сразу насторожила игра в шифровки. Не по-милицейски мудрено. Отдает дешевыми
шпионскими боевиками. И шифр очень уж простоват. Какой бы вы на моем месте
сделали вывод?
- Я не на вашем месте.
- Вывод простой. Вы рассчитывали, что я прочту ваше послание с
невежливыми обвинениями в мой адрес и приму свои меры. Начну открывать
карты. Но у вас должен быть козырь в рукаве. Какой? Записная книжка. Она,
наверное, напичкана звукозаписывающей и передающей микроаппаратурой.
Последнее слово техники. В ФСБ позаимствовали? Для милиции слишком уж
дорогие игрушки... Кстати, в кабинете установлены радиоглушилки. И книжка в
сейфе. Вы просчитались, мой юный друг. Ваш план был не слишком разумен.
- Шеф говорил тоже самое, - вынужден был признать я со вздохом.
- Мне право жаль. В таких случаях легендарный майор Пронин говаривал: "Вы
просчитались. Не моя, а ваша карта бита. Дом окружен".
Партизан-подпольщик гордо бы кинул в лицо врагу:
"Жгите, стреляйте, все равно ничего не добьетесь, фашисты! " А оперу Гоше
Ступину оставалось лишь жалобно прошепелявить что-то о бессмысленности
дальнейшей преступной деятельности, о неприкосновенности личности сотрудника
милиции, о том, что начальство прекрасно знает, где находится их
подчиненный, и примет самые жесткие меры, ну и, куда же без этого, о
благотворной роли чистосердечного раскаянья и явки с повинной.
Почему-то моя пылкая речь не нашла никакого отклика в душах злодеев. Она
просто улетела в пространство, не задев ничьих умов. Что еще прикажете
делать в такой ситуации Гоше Ступину? Сыграть в техасского реинджера Чака
Норисса? : Врезать по сопатке стоящему за спиной Марселю, потом выбить пыль
из профессора? Затем завладеть записной книжкой или телефоном? Не уверен,
что противник не просчитал такой вариант. Но попытка не пытка. Пытка
начнется, когда попытка сорвется. Раз. Два. Три. Пошли. Вскочить с кресла,
уйти вправо. Развернуться. Дать голубоглазому зомби по хоботу...
Если бы Марсель так и остался стоять фонарным столбом или, следуя
рефлексу обученного телохранителя, ринулся бы на меня, глядишь, и рухнул бы
сразу под моей рукой-кувалдой. Но он просто отскочил в сторону. Притом так
быстро и плавно, что просто зависть взяла. В общем кулак мой со смаком,
толком и расстановкой нокаутировал воздух да еще вынес меня на шаг вперед. Я
отскочил в сторону, чтобы не нарваться на контратаку зомби, Тут профессор и
выстрелил в меня из пластмассового бластера. Второй раз меня глушили из этой
штуки. Работала она безупречно...
У Дульсинского какая-то страсть к модерновым офисным интерьерам. Даже
подвал он умудрился обустроить по европейским казенным стандартам - обитые
тем же фиолетовым (прямо страсть какая-то нездоровая у него к этому цвету)
пластиком стены, стеклянные столики, кресла с изогнутыми хромированными
подлокотниками, огромный телевизор, три компьютера. У профессора явно не
было проблем с жилплощадью.
По помещению можно кататься на велосипеде или, если не жалко паласов на
полу, то и на мотоцикле.
Очнулся я в этом подвале все в той же компании. Похоже, я вышел у моих
оппонентов из доверия их озаботил мой необузданный нрав, так что теперь моя
нога была закована в кольцо, цепь шла к вмонтированной в стену ржавой скобе.
Подмосковный пленник.
Чувствовал я себя гораздо лучше, чем после прошлой обработки паралитиком.
Предплечье побаливало как после укола. Скорее всего, они вкололи мне
какой-то нейтрализатор, быстро поставивший меня на ноги. Я вполне был готов
к выяснению отношений, которое, учитывая соотношение сил, с моей стороны
могло носить лишь характер дешевого базара.
- Убьете? - поинтересовался я. ? Убьем? - удивился профессор. - Господь с
вами. На нас есть хоть одно убийство?
- Пожалуй, ни одного.
- Мы не причиняем вреда людям. Жизнь и здоровье личности для нас
священны. Это непоколебимый принцип.
Приятно попасть в лапы к бандитам-гуманистам, последователям доктора
Швейцера, Махатмы Ганди и матери Терезы. Окажись я в гостях, к примеру, у
того же Миклухо-Маклая - гуляла бы уже по моим косточкам бейсбольная бита. И
уже готовился бы бак с кислотой или с негашеной известью, дабы неэстетичный
вид моих останков не смущал бы население и правоохранительные органы. Но то
необразованный Миклухо-Маклай и ему подобные социально опущенные субъекты.
Здесь же - интеллектуальная элита. В обхождении - сама вежливость и
предупредительность. Вот только держат меня на цепи, как пушкинского ученого
кота, - Но я не в обиде. Любой гуманизм имеет пределы.
- Причинять вам физические страдания, применять насилие - у нас и в
мыслях такого нет и быть не может, - продолжал профессор излагать свое
жизненное кредо.
- А что есть? - спросил я.
- Попытаться вас убедить. Узнав все, вы встанете на нашу сторону.
- А если не встану?
- Какие могут быть "если"? - удивился профессор, будто я действительно
сморозил какую-то глупость. - Конечно, встанете. Или я не психиатр, а
слесарь-сантехник низшего разряда... И никакого насилия. Поверьте, с нами
сотрудничают только люди, согласные с нами. Сотрудничают, кстати, из идейных
соображений. Мне эти бандиты нравились все больше. Надо же, "из идейных
соображений" им помогли награбить несколько центнеров золота. Что же у них
за идеи такие? - Думаю, Георгию Викторовичу необходимо объяснить все в
деталях, чтобы он сумел ясно представить себе ситуацию во всей ее полноте.
- Кто это сказал? Неужели Марсель? Это была самая Длинная фраза, которую
я слышал от голубоглазого зомби. Представить себе не мог, что он за раз
способен произнести столько слов. Притом свободно и правильно, без гыканий,
эканий, слов паразитов и неверных ударений.
- Дормидон Тихонович, вы не могли бы нас оставить на несколько минут? -
мягко произнес Марсель, но в его голосе были повелительные интонации
человека, который умел и имел право приказывать.
- Да, пожалуйста, - к моему удивлению, профессор моментально поднялся и
послушно вышел из помещения.
- Все обстоит несколько иначе, чем вы думаете, -
Марсель подкатил кресло на колесиках поближе ко мне, остановившись на
таком расстоянии, чтобы я не смог до него дотянуться. - Вы считаете
Дормидонта Тихоновича эдаким гением преступного мира, профессором Мориарти
от психиатрии. Конечно, он человек выдающихся способностей, достойный самого
глубокого уважения. Но не он первая скрипка в этом оркестре.
- А кто же?
- Профессор Мориарти - это я.
Век живи, век учись, дураком помрешь. Это не я сказал, а народ. Я лишь в
очередной раз убедился в справедливости такой постановки вопроса. Так всегда
и бывает: строишь версии, прорабатываешь варианты, перед глазами стоит целый
питомник призраков собак, которых ты съел на подобных делах.
А когда докапываешься окончательно до истины, выясняется, что дом ты
строил вверх тормашками. Сейчас тот же случай. Голубоглазая обезьяна на
поверку оказалась не только говорящей, но и руководящей - точно со
знаменитого плаката сошла, где шимпанзе в смокинге держит телефонную трубку,
а внизу подпись "босс всегда прав". Итак, меня можно поздравить с конфузом.
Оказывается, профессор Дульсинский в этой компании на посылках. А "всегда
правым боссом" служит Марсель. Вот и верь после этого людям.
Марсель устроился поудобнее в кресле, и начался первый этап моей
обработки - не самый важный, но без которого не обойтись. Речь голубоглазого
текла плавно. Ему лекции студентам читать. Впрочем, не думаю, что у него
недостаток в благодарных слушателях.
- Вы наверняка слышали от профессора Дульсинского, что главной своей
задачей он считает возвращение душевнобольных в социум.
Я кивнул. Слышал. И не раз. Что с того, спрашивается?
- Я переосмыслил эту идею. А почему нельзя социум приспособить к
душевнобольным?
- Недурственно, - хмыкнул я.
- Одна из главных проблем психиатрии - разница между нормой и патологией.
Грань, которая отделяет обычную экстравагантность от болезни. Если
максимально упростить, то норма - это состояние умов большинства. Патология
- меньшинства. То есть фактически столь тонкий вопрос решается референдумом.
- Любопытно, - вставил я с умным видом. Мне действительно было любопытно.
А вдруг голубоглазый сейчас расщедрится и выложит смысл шарады, которую мы
так до конца и не разгадали ?
- Вам не приходило в голову, что в последнее время это большинство сильно
редеет, а меньшинство стремительно растет.
Приходило, подумалось мне. У голубоглазого в голове точно патология. Но
излагает хорошо - со вкусом и толком.
- И однажды, - продолжил Марсель, - перевесит Другая чаша весов. Норма
станет патологией, а патология нормой.
- Бредятина зеленая! - воскликнул я искренне.
- Узость мышления - не великое достоинство... Ведь фактически нечто
подобное уже происходит. Общественное сознание далеко шагнуло за границу
нормы.
Он встал, подошел к стеклянному столику, взял с него пульт дистанционного
управления и включил телевизор.
- Вот они, иллюстрации моих слов. Миловидная дикторша на первом канале
тараторила:
- Вновь депутаты областного собрания подняли вопрос о проведенной недавно
приватизации водопровода в городе Гадинске. Малое предприятие "Ватерклозет"
якобы использует сооружения сети не по назначению.
- Это норма? - спросил голубоглазый.
- Новости конверсии, - продолжала заливаться соловьем дикторша. - Отныне
на несение боевого дежурства эскадренный миноносец "Витязь" будет выходить с
иностранными туристами, интересующимися военной техникой и традициями
русского военно-морского флота. Это позволит решить вопросы с закупкой
топлива и выплатой заработной платы офицерскому составу...
- Это тоже норма? Посмотрите, что творится с обществом. Психические
патологии - состояние не только отдельных людей. Ими охвачены целые
государственные структуры. И общественные слои. Начните с высших коридоров
власти и закончите последним совхозом - и вы найдете любой диагноз.
Он переключил программу. По российскому каналу политический обозреватель
что-то уныло вещал о безысходно-мрачном российском прошлом, настоящем и
будущем, о необходимости ломки всего и вся, в том числе безнадежно-рабского
менталитета, "изначально отмеченного парадигмой несвободы".
- Пожалуйста, брюзжащая депрессия, - взмахнул, как фокусник, рукой
Марсель. - И говорит не он. Его устами говорит общество.
По сорок пятому каналу какой-то очень крупный чиновник косноязычно молол
какую-то чушь о стабилизации и дестабилизации, о чьих-то подлостях и
происках.
Олигофрения в степени легкой дебильности. Типичное лицо с вершины власти,
- отметил Марсель.
По Санкт-Ленинграду отлученный от должностей заслуженный приватизатор (в
недавнем прошлом главный приватизатор) России вещал что-то о своих не
оцененных успехах.
- Клептомания, - выставил Марсель очередной диагноз. - Непереборимая тяга
к воровству... По-моему, все ясно. Телевизор какое-никакое, а зеркало.
Общественное сознание поражено самыми агрессивными и злокачественными
психическими недугами. Вспомните события последних лет. Неужели мало
примеров, когда общество билось в эпилептическом припадке, круша все вокруг.
Когда оно попадало в плен мании преследования или сверхценных идей. Или
находилось в состоянии оглушения. Страдало имбецилией. Погружалось в
депрессию. Забывалось в маниакальном раже. А раздвоение сознание - вообще
символ времени. Уже не первый десяток лет за один день государственные
деятели вполне искренне делают по несколько взаимоисключающих заявлений, а
подданные им искренне верят. Это не патология?..
Марсель перевел дыхание, пригладил короткие волосы. - Наше общество - не
просто коллективный сумасшедший. Оно - буйный сумасшедший. Кровавый маньяк.
Оно пьет человеческую кровь. Оно - групповой Чикатило.
Он снова нажал на кнопку.
- Смотрите, наслаждайтесь.
На экране в Нью-йоркской трущобе волосатый, мускулистый хиппи целился из
гранатомета в стандартного штатовского красавчика, прижавшегося к стене.
Хиппи лепетал что-то по-английски. Гнусавый, страдающий хроническим
насморком переводчик бодро доносил до нас смысл разговора:
- Ты, задница! Я сейчас подпалю твою задницу в задницу!
- Подумай лучше о своей заднице! - патетически воскликнул красавчик и
изящно бросил нож, вспоров горло врага...
- Хотите еще?
Двое типов с вампирскими зубами и в смокингах сосредоточенно, культурно
держа нож и вилку, разделывали на куски и поедали человека. В углу были
небрежно свалены освежеванные трупы.
- Это что, издержки маскультуры? - вопрошал Марсель. - Случайная
развлекаловка? Ничего подобного! Это часть информационного пространства, в
котором живет больное общественное сознание!
- Все ясно. Развиваете идеи марксизма, - оценил я идею.
- У них было стирание между городом и деревней. У вас - между дурдомами и
нормальными домами.
- Улавливаете.
- Могу предложить вам политический лозунг: "Превратим Белый дом в
Желтый".
- Уже превращен. Вывод - наше общество сравнимо с психиатрической
клиникой. Притом клиника эта отвратительна, больных в ней не лечат, а
калечат. В ней все больше буйных. Где выход из тупика?
- Не знаю.
- Окончательно превратить все в клинику и навести в ней порядок. Обратить
болезнь каждого не во вред, а во благо другим.
Надоели эти маньяки со своими завиральнми идеями. С виду дубина, а глянь,
какие тараканы у него в голове бегают.
- Это невозможно, скажете вы и опрометчиво примите идею за бредовую -
кивнул Марсель, догадавшись о моих мыслях. - Действительно, это
невозможно... До той поры, пока за дело не возьмется гений...
Пока за дело не возьмусь я.
Сказано торжественно. Уважает голубоглазый свою личность. Если честно, у
него для этого есть основания.
- Какие у вас возможности? - спросил я.
- Довольно большие. Главная - я могу управлять душевнобольными. Люди,
которые сами не знают, что им придет в голову и что они станут делать в
следующую минуту, превращаются мной в самых дисциплинированных и послушных
служак на земле.
Голова шла крутом. Я оторопело взглянул на Марселя. "Но черт возьми!" -
говаривал в таких случаях небезызвестный доктор Ватсон.
- Скажу больше, - вещал Марсель. - Я рационализирую их бред...
- Батюшки святы, это еще что такое?
- Дульсинский не раз говаривал вам, что в большинстве случаев
деятельность душевнобольных непродуктивна. Тот, кто принимает себя за
великого хирурга, не сможет удалить даже бородавку. Какому-нибудь
"Бетховену" медведь наступил на ухо. Я научился растормаживать их
способности. Они есть на самом деле, но существуют в созданном больными
иллюзорном мире. Я их перевожу в наш мир.
Я перевел дыхание. Ощущение, будто мне надавали деревянной колотушкой по
голове. А ведь не врешь, голубоглазый. Все, что говоришь, связывает
головоломку воедино.
- Рационализация бреда, дисциплина, уважение прав личности - три кита, на
которых стоит моя организация. Я назвал ее "Пирамида". Результаты? Судите
сами. Виктор Чулков, сумасшедший изобретатель, полжизни в бреду сочинявший
какие-то невозможные машины и материалы, создает парализующее оружие.
Пожалуйста, - Марсель взял со стола серебристый пластмассовый пистолет. -
Обычный духовик, стреляет шариками с паралитиками. Сам по себе газ
безвреден, но противника обезвреживает моментально. Полиции всего мира много
бы дали, чтобы иметь такую штуку... А вот еще один пациент - названный брат
Лаки Лучано, великий мафиози, как он себя считает. Разработанные им планы
мероприятий были на редкость просты и эффективны, о том, как они сработали,
вам, думаю, рассказывать не надо. Шпиономанка Касаткина - потрясающие
результаты при проведении самых тонких оперативных комбинаций. Эти люди
реализуют гигантский потенциал человеческой психики наиболее рационально.
Они-не отвлекаются на мелкие страстишки. Они, как торпеды, устремлены на
цель. Они живут этим. И они еще покажут себя.
- Зачем вам столько золота?
- Мы создаем теневое государство. У любого уважающего себя государства
должен быть золотой запас.
- А карусель с партиями, выходки Шлагбаума, демонстрации, массовые
беспорядки. Зачем вам все это?
- Уверяю вас, все продумано до мельчайших деталей и направлено на цель -
перевернуть пирамиду. Изменить все. Создать новое общество.
- Общество не буйных, а тихих сумасшедших?
- Совершенно верно. Но я не обольщаюсь. Эта цель не ближнего прицела.
Сегодня она кажется фантастической. Но мир меняется. То, что казалось
невозможным вчера, сегодня органично переходит в разряд обыденности.
- Первое в мире государство полных психиатрических свобод?
- Ирония неуместна. Вы думаете, будет хуже, чем сегодня?
Он опять взял пульт, видимо, твердо решив использовать телевизор в
качестве главного учебного пособия.
- Жвачка "Орбит" без сахара - истинное счастье, - чавкая сообщил
мускулистый загорелый самец, уютно устроившийся на морском берегу.
Его сменил мужчина, стоящий на стуле с петлей на шее. - Без автомашины
"Вольво" мне не жизнь.
- Постой, дружок, - послышался радостный голос. - Твоя жизнь спасена.
Открыт на улице Оранжевая, 10 новый магазин "Вольво "!
Следующий кадр - счастливый спасенный в экстазе гладит бампер сияющей
машины...
Жрущая жвачку скотина на "Вольво" - вот образец для подражания, - кивнул
Марсель с мрачным удовлетворением. - Герой. Печорин. Фауст. Пьер Безухов
конца двадцатого века. Пошлость. Падение духа!.. Мои же соратники живут
идеями, порывами души. Можно спорить о правильности этих идей, но это не так
важно. О чем вы сможете спорить с идолопоклонником жвачки "Орбит"?
- Шоколад "Милки вей"... - заворковал телевизор, но Марсель отключил
звук.
- Значит, вы выбираете людей с определенным психотипом, которых можно
обработать и подчинить себе? Включить в "Пирамиду"?
- Совершенно справедливо.
- Большая часть из них - душевнобольные. Болванки, которые нужно
обточить, довести до ума. Вы увозили их куда-то на обработку. Почему же
нельзя это было сделать в клинике?
- Иногда делали. В крайних случаях. Как с иностранцами. Пропустить около
тысячи человек через клинику, притом когда часть вообще не является ее
пациентами - скажите, такое возможно? Сегодня мы по ряду причин вообще
отказались от обработки в клинике. У меня несколько хорошо скрытых баз. Там
происходит процесс раскрепощения. После этого люди расставляются по местам,
где они принесут наибольшую пользу "Пирамиде". Кстати, вы сейчас на одной из
таких баз.
- Вы допускали, что рано или поздно кто-то заинтересуется, куда пропадают
психбольные. Впрочем, вряд ли предполагали, что это произойдет так быстро. У
оперативно-розыскного отдела и так забот полон рот. А что Президент издаст
Указ, и для прогиба на линию по психически больным назначат въедливого опера
вы даже предположить не могли.
- Конечно, не мог. Такой Указ не вписывается ни в какую логику.
- Какая логика у сумасшедшего общества? - уел его я. - Но все равно вы
заранее подготовились к худшему и избрали козла отпущения. Грасского. Не так
ли?
- Точно так.
- Он никогда не имел ничего общего с "Пирамидой".
Вы нафаршировали его голову бредовыми фантазиями о "Чистильщиках
Христовых", зная, что вся его энергия уйдет в шум. Милиция заинтересуется
исчезновением душевнобольных. И тут возникает Грасский - воин против
воинства сатанинского. Мы, естественно, цепляемся к нему - ну-ка, иди сюда,
театральный деятель. Все подозрения на него. Вся энергия полицейской машины
вхолостую. Однажды ему звонят по телефону и надиктовывают бессмысленные
цифры. В его больной голове звоночек звенит - цифры включают заложенную
программу - зовут бежать, проваливаться в подполье.
- Отрадно видеть такой образец проницательности.
- Для чего было устраивать представление с "Т - Замзином"?
- Не было никакого "Т-Замзина". Профессор пошутил. В инъекторе было
обычное успокаивающее. Нам интересно было посмотреть на вашу реакцию. И
подтолкнуть к действиям.
- А не легче было просто проигнорировать меня? Полежал бы еще недельки
две и вышел, не солоно хлебавши.
- Вы бы не отстали. Вон, накопали про Чулкова. Что-нибудь еще бы нашли...
Вы мне нравитесь. Истинный проффи. Способный человек. Ваша хватка, опыт
пригодятся нам.
- Вы уверены, что я буду на вас работать? Почему?
- Потому что вы входите в число людей, на которых я могу воздействовать.
- Так-растак, - я довольно грязно выругался, но сумел взять себя в руки и
почти спокойно произнес.
- Насильно?
- Ничего не поделаешь.
- А как же заверения о правах личности, о неприятии насилия?
- Иногда приходится идти против воли человека ради его же блага. Кто
спрашивает кошку, у которой вырывают занозу. Кошка, конечно, против. Но боль
оборачивается на ее же пользу.
- Убедительно, - хмыкнул я.
- Вы что, думаете, мы зомбируем людей? Глупость. Мы раскрепощаем
сознание. Переводим на новый уровень.
- Как Миклухо-Маклаевских гоблинов ?
- Не только. Мы раскрепостили много самых разных людей, которые потом
помогали нам.
- Техник по радиоаппаратуре аэропорта? Заместитель начальника охраны
банка?
- Истинную правду говорите.
- И как высоко вы забрались?
- Достаточно высоко. Даже за рубежом есть наши люди. В клинике лежали
иностранцы, многие из которых принадлежат к элитам своих стран. Иные
возвратились на родину нашими единомышленниками.
- Вы не боитесь, что мое исчезновение вызовет переполох?
- Вы здесь пробудете недолго. Два-три дня. А потом мы с вами продумаем,
как вместе выйти из довольно затруднительного положения, в которое вы нас
поставили своим расследованием, - благодушно улыбнулся .Марсель.
- Вы все равно проиграете. Если уже не проиграли. Марсель застыл, потом
впился в меня холодными глазами - так Снежная Королева смотрела на Кая.
- Говорите, проиграли, - задумчиво произнес он, было заметно, что он
готов прийти к какому-то выводу. - А вы ведь еще до того, как лечь в
клинику, знали, что подходите для нас по параметрам.
Ох, язык мой - враг мой. Кто, спрашивается, меня за него тянул? В
разговоре я допустил две ошибки, притом ошибки примитивные. Первая - когда
сам заговорил о людях, подходящих по психопараметрам. И сейчас, когда начал
молоть чушь о том, что игра их проиграна. Это все парализатор. После него
мозги тяжело ворочаются.
Марсель подскочил ко мне и схватил за руку. Его пальцы впились в мое
кольцо. Он все понял. У меня возникло желание врезать ему так, чтобы искры
посыпались из голубых глаз, выключить его, но тут же понял, что это не самый
удачный план. Марсель отскочил от меня и вдавил кнопку на стене, В помещение
залетели профессор и " Эксгибиционист".
- Уходим. Он переиграл нас, - сказал Марсель и повернулся ко мне. - Вы
сделали большую глупость. Он поднял пистолет и нажал на курок.
Сознание из меня вылетело вспугнутой птицей. Поэтому я не мог слышать,
как с грохотом в здание ворвалась группа захвата...
Возвращение на грешную землю в этот раз было точным повторением
пройденного. Та же прозрачная четкость мыслей, тот же белый потолок у глаз,
те же капельницы и провода диагностической аппаратуры. И тот же шеф,
расположившийся на стуле рядом с кроватью. Правда, имелись и некоторые
отличия.
На сей раз очнулся я не в "склифе", а в госпитале МВД на улице Народного
Ополчения. И в пакете у шефа лежали не бананы, а апельсины.
Как человек, верный долгу, перво-наперво слабым голосом я пролепетал:
- Их взяли?
- Взяли, не волнуйся, - успокоительно произнес шеф. Кого и как взяли,
конкретно я выяснил, когда очнулся в следующий раз. Оказалось, что если
кто-то кого-то и взял, то только не наша группа и не наших фигурантов.
- СОБР штурмовал пустой дом. Единственная живая душа - ты, сидящий на
цепи в подвале, - проинформировал шеф. - Точнее, лежавший как бревно.
- И никого не задержали?!
Они ушли по подземному ходу. Опередили нас на считанные минуты. И как
сквозь землю провалились.
- Это наша операция провалилась.
- Наполовину, Георгий, всего лишь наполовину. Все-таки логово мы
вычислили. Нашли в нем сотню кило золота и с десяток платины - начальство
довольно. Довольны даже на самом высоком верху...
Еще неизвестно, кто там пребывает, на этом самом высоком верху. Мне не
давали покоя слова Марселя о тысяче его соратников, внедрившихся в общество
и государственный аппарат.
Грустно, но операцию провалил я. Притом на самом последнем этапе, когда
все наши безумные расчеты оправдались. Все пошло насмарку из-за нескольких
по неосторожности оброненных слов. Но шефа об этом информировать я не
собирался. В конце концов что-то недосказать - это вовсе не обман, а
дипломатия.
Когда Кобзарь установил параметры, по которым преступники выбирают себе
жертвы, выяснилось, что Гоша Ступин будто специально создан по ним. Мы
предположили, что, скорее всего, похищенным как-то промывают мозги, и
бедолаги становятся орудиями в руках нашего противника. Вспомнить хотя бы
гоблинов Миклухо-Маклая, которые разгромили базу своего родного шефа. Так же
мы выдвинули версию, что промывка мозгов происходит на специальной базе и
занимает некоторое время. Возникла дикая идея подставить меня профессору и
создать условия, при которых он не сможет удержаться и потащит меня в логово
на обработку. И тогда останется только вычислить координаты и ждать бойцов
со светошумовыми гранатами и автоматами Калашникова.
Только вот как вычислить эти самые координаты законспирированной базы?
Установить за клиникой круглосуточное наружное наблюдение? Глупо и
бесполезно, Во-первых, его сразу срисуют. Во-вторых, в машины "скорой
помощи", выезжающие с территории, не залезешь. Остается техника. Однако,
учитывая уровень противника, нетрудно было предположить, что он учтет и
возможность такого хода. Нужна была военная хитрость. Мы думали-думали, и
наконец придумали.
Для шифровок мы выбрали не слишком мудреный код. Мы исходили из того, что
профессор не удержится и попытается прочитать послания. Так пусть ему это
удастся. Завидев сообщение, где я расписываю его преступную деятельность, он
может сделать два вывода. Или примет все за чистую монету, решит, что
оперативник нарыл вагон компры и потому вполне созрел для промывки мозгов и
привлечения к сотрудничеству. Или же посчитает, что милиция специально
закинула крючок в виде шифровки, чтобы он его заглотнул и раскрылся. Но это
имеет смысл, если у оперативника есть связь с волей. Какая? Техническое
устройство. Где оно? В записной книжке, с которой оперативник не расстается
ни днем, ни ночью. Она напичкана микроаппаратурой, по западным расценкам
тянущей на несколько десятков тысяч долларов. Что делать? Очень просто.
Включить глушилку в кабинете, отобрать у опера записную книжку, а потом
спокойно тащить на базу и обрабатывать в свое удовольствие... Вот только не
учел подлый враг одного момента. На пальце Гоши Ступина пристроился
фамильный золотой перстень. Но если очень внимательно присмотреться, то
можно было понять, что это не тот перстень, что был две недели назад, а его
копия, в которую вмонтирован импульсный пеленгатор - уникальная штуковина,
сработанная чекистскими гномами в подземных волшебных пещерах-лабораториях.
Как этот пеленгатор работает - ума не приложу, там какие-то направленные
волны, спутниковые приемники, компьютерная обработка данных. В общем, в
случае активизации он позволяет безошибочно установить координаты. Так и
дошел наш СОБР лесами и болотами до избушки на курьих ножках, где черные
злыдни творили свои черные дела,
- Теперь ты рассказывай, что узнал, - предложил шеф. Состояние моего
здоровья было далеко от эталонного. У наших медиков не было, как у
Дульсинского, средств, нейтрализующих парализатор. Но я собрал свои слабые
силы и выложил шефу все. Не одному же мне мучаться. Пусть теперь и у него
голова поболит.
- Марсель Сидоров у них главный, - шеф был, мягко говоря, оглоушен
новостью, что, впрочем, неудивительно. - Кто бы мог подумать. Недоучившийся
медик, мастер спорта по дзю-до. На пятом курсе медицинского института
заболел душевным расстройством. Попал на излечение к Дульсинскому.
Считалось, что профессор вылечил его и оставил при себе как помощника и
телохранителя, дабы уберечь его от рецидива болезни. Выходит, все получилось
наоборот - Марсель свел с ума Дульсинского и подчинил его своей воле.
- Скорее всего у Дульсинского еще до встречи с Марселем был большой
термометр в голове, - сказал я. - И Марсель использовал это обстоятельство.
- Значит, "Пирамида", - вздохнул шеф. - Прикажешь так и доложить
руководству?
- Ничего не попишешь. Как говорят американцы - угроза национальной
безопасности.
- А она осталась у нас; национальная безопасность? - махнул рукой шеф.
- Может, Марсель прав и лучше, если они возьмут руль? - усмехнулся я
через силу.
- Они тебя точно не успели обработать?
- Точно.
- Здрассьте-мордасти, - послышался знакомый голос. В дверях палаты
материализовался шкаф, в котором нетрудно было опознать Донатаса.
Залежи бананов, похоже, в Москве истощились. В руке У Донатаса был кулек
с апельсинами.В эфире "Час правды". Андрей Карабасов допрашивает главу
администрации одной из областей. Глава с каждой минутой становится все более
нервным и бледным,
- Говорят, что у вас в городе процветает рэкет, -
Осуждающе хмурится Карабасов.
- Кто говорит?
- Вот статья. Так и написано "с попустительства областной
администрации"...
- Провокация.
- А где денежки на детское питание?
- Дети проели.
- Ах, де-ети... А вот тут еще пишут...
- И это провокация!
- Ах провокация... Скажите честно, вы взяточник?
- Да вы что?
- Вы вор?
- Грязная провокация!
- А, может, вы рэкетир?
Рука главы тянется к дежурному стакану с "Кока-Колой"... Обтекающий
Карабасов восклицает:
- А, так вы хулиган!
Рекламная пауза. После паузы диктор радостно сообщает:
- А сейчас передача "Лос-Анджелес-город грез".
Я убавил звук. Уже вечер. За окнами темнота, шум моторов, звяканье
трамвая, рев милицейского мегафона: "Граждане, разойдитесь. Розничная
торговля здесь запрещена".
Я в печали. Не в тяжелой, тягучей и гнетущей, а в легкой, даже немного
приятной. У дивана лежал большой пакет с солеными орешками и стоял ящик пива
"Гроссер" - половина банок уже опустели. За сегодняшний день я посмотрел по
второй программе "Терминатор-2", по первой - новый фильм о жизни и
приключениях героя румынского народа графа Дракулы, передачу Андрея
Карабасова. Теперь осваивал "Лос-Аннджелес - город грез".
На дворе уже осень. С момента моего освобождения из лап сумасшедшего
профессора и его командира прошло больше двух месяцев. Я отлежал в
госпитале, отпечатал на машинке целый том избранных рапортов, объяснительных
и докладных записок.
За то время, что я пробыл в желтом доме, мне были положены отгулы,
которыми я наконец воспользовался. Клара окончательно куда-то исчезла, так
что я имел возможность скучать в полном одиночестве, пить пиво, закусывать
солеными орешками и смотреть телеящик, проверяя правдивость утверждения
Марселя о злокачественных болезнях общественного сознания.
Неожиданно затренькал дверной звонок - настойчивый, требовательный. Кого
это принесла нелегкая на ночь глядя? Я никого не жду. Уж не гонцы ли от
"профессора Мориарти"?
Может, он решил все-таки мне доказать справедливость последних слов,
сказанных мне, о совершенной мной глупости?
Я вынул из ящика стола пистолет и направился к двери.
- Кто там?
Нет ответа.
Помня заверения Марселя об их гуманности, надеясь, что через дверь
стрелять не станут, а заодно рассчитывая на металлическую обшивку и кусок
наложенного на дверь пуленепробиваемого стекла (а как же иначе: мой дом -
моя крепость) я посмотрел в глазок... Так, знакомые лица. Я поморщился и
начал открывать замки.
- Ну? - спросил я выжидательно.
- Ты меня, наверное, ненавидишь.
- Не так чтобы очень.
- Правда? - Клара порывисто и с готовностью бросилась мне на шею, орошая
мою жилетку горючими слезами. - Я так виновата перед тобой. Я, видимо,
круглая дура.
- Не без этого.
- Дура я. Чистая дура. Я знаю.
Она стянула пиджак, скинула туфли и, пройдя в большую комнату,
по-хозяйски плюхнулась на диван.
- Давай, шпионка, выкладывай все как на духу, - я пододвинул кресло и
уселся напротив нее.
- Заболтал он меня, - она шмыгнула носом. - Такое хорошее впечатление
произвел. Тонкий, умный. Настоящий джентльмен. Гоша, почему так мало
настоящих джентльменов ?
- Таких джентльменов поубивали всех. И за дело поубивали.
- Он сказал, что ты и тот прокурор мечтаете закрыть театр "На завалинке",
а его самого посадить в каземат.
- Так и сказал - в каземат?
- Ага. По ложному обвинению.
- И ты поверила?
- Ну да. Сколько деятелей искусства сидело. А сколько еще посадят.
"Неужели ты хочешь, чтобы снова свершилась несправедливость?" - он меня
спросил. Я, конечно же, не хотела. Он уверял, что никакого вреда никому не
причинит. Что ему просто надо знать, что вы против него затеваете.
Самозащита - и все. И ничего противозаконного делать не надо.
- Совсем ничего. Только наставила мне по всей квартире микрофонов. Да еще
закладывала меня ему ежедневно. Ты бы хоть подумала, зачем ему, чтобы
выведывать мои планы, микрофоны у меня дома.
- Я же не могла установить микрофон у тебя на работе, - она опять
заплакала. - Я не думала. Я хотела...
- Ты хоть знала, что он давал тебе неработающие микрофоны?
- Неработающие ? - недоуменно посмотрела она на меня. - Зачем?
- Затем, что он сумасшедший. И ты все это время подыгрывала его бредовым
фантазиям.
- Ой, - она удивленно расширила глаза и захлопала ресницами, потом
откупорила банку пива и на чала жадно глотать, смачивая моментом пересохшее
горло.
- В следующий раз, когда тебе предложат пошпионить, сперва посоветуйся со
мной.
- Конечно, - она допила пиво. - То есть я хотела сказать - никогда!.. Ой,
я запуталась. Я имела в виду, что никогда больше не буду шпионить. Я тебя
люблю.
Я кивнул и поднялся с кресла. Нужно идти на кухню, готовить ей кофе. Что
поделаешь. Человека, который тебя любит, нужно кормить и отпаивать кофе.
Когда я принес кофе, Кларины слезы уже подсохли. Она беззаботно
закудахтала:
- Знаешь, дорогой, я недавно была в гостях и там познакомилась с
английским продюсером. Он приглашал меня в Англию сниматься в сериале в роли
Золушки.
- Кого?!
Ну все, опять Клара изящно вскочила в седло своего любимого конька.
Задурил Грасский голову и ей, и нам. Мы долго не могли распознать в нем
обыкновенную подставку. В последнее время его активность резко пошла на
убыль. Он еще только раз позвонил Курляндскому с обычным набором угроз и
обвинений, после чего замолк. Недавно мы напали на его след, а вскоре найти
и его самого. Он осел в Татарстане, вступил там в наиболее оголтелую
фундамен-талистскую исламскую секту и теперь, несмотря на еврейское
происхождение, не по дням, а по часам набирает у правоверных авторитет.
Миклухо-Маклай все-таки переехал в Колумбию, откуда пытается руководить
своей организацией. Поговаривают, что он затеял какой-то серьезный проект с
колумбийским наркокартелем "Кали". Ну что ж, большому кораблю большое
плавание. Лишь бы плавал он подальше от России. Шлагбаума мы нашли на
очередной скандальной политической тусовке. Взяли его с бидоном керосина, он
как раз собирался жечь очередное чучело всенародно избранного президента. Он
был чинно препровожден в дурдом, где сейчас и вынашивает планы грядущего
революционного переустройства общества.
Мне и Донатасудело орденов не принесло. Обошлось все выговорешниками - на
всякий пожарный - и поощрениями в виде снятия ранее наложенного взыскания -
как признание заслуг перед Отечеством. Хотя, конечно, у нас, особенно у
меня, прибавилось авторитета, ну и хихиканий за спиной. " Ступин? Это
который из палаты номер шесть?" Правда, хихикали немногие. На дело были
наложены все мыслимые виды секретности, нам под страхом смерти запретили
болтать о нем с . кем бы то ни было. А чему тут удивляться? Трудно
вообразить, что начнется, если в прессу просочится информация о "Пирамиде".
Эффект получится, наверное, не меньший, чем от посадки на Красной площади
НЛО с дипломатической миссией. Да и чем хвастаться перед общественностью? Ни
Марсель, ни Дульсинский, ни их помощники не найдены. Даже нет предположений,
где они могут скрываться. И нет идей, как их выловить. Нет зацепок. Эти
парни умеют прятать концы в воду. Поиски идут ни шатко ни валко. Кобзарь
корпит над системой тестов, которые позволят выявлять лиц, обработанных по
системе Марселя и Дульсинского, но получится у него что-то или нет - пока
неизвестно. Все-таки, несмотря на частичный провал, я надеялся, что в порыве
милосердия начальство учтет боевые ранения и моральные травмы, полученные
мной при расследовании дела, переведет меня на другую линию. Я так ждал
этого. И дождался. Несколько дней назад меня вызвал мой дорогой шеф и
торжественно сообщил, что подписан приказ о моем повышении в пределах МУРа.
У меня тут же, в кабинете рухнула гора с плеч, и я чуть не рухнул от радости
вместе с ней. Все, прощайте, господа эпилептики и сумасшедшие. Здравствуйте,
дорогие воры, грабители и разбойники...
- Радуйся, - сказал шеф. - Тебя назначили начальником нового отделения в
моем отделе.
- Отлично, - видимо, на моем лице было нарисовано удовольствие полной
ложкой. - Что за отделение?
- Руководство сочло твою линию слишком важной, чтобы ей занимался один
человек. Тебе передается еще четверо сотрудников - вот только их надо еще
подобрать. Руководи, Георгий. Генералом станешь.
- Адмиралом Ушаковым я стану, - произнес я зло. - В десятой палате....
Я обнял свернувшуюся на диване Клару и притянул к себе. По телевизору
продолжалась передача о городе грез. Корреспондент приставал к беззаботным
лос-анджелесцам с вопросами - что же они думают о России и русских.
По-моему, ему сперва надлежало бы поинтересоваться, думают ли они вообще.
- О, русские такие же люди, как мы! - улыбался во весь экран мордатый
лос-анджелесец, одетый в яркие одежды. - У них такие же проблемы, как и у
американцев. Как и у меня.
- А какие у вас проблемы?
- Лишний вес, - улыбка еще шире. - Больше нет проблем. Гуд бай.
- А что вы думаете о России и русских? - ринулся корреспондент к высокому
статному мужчине в строгом сером костюме.
- О, Россия. Моя семья родом из России. Я обожаю эту страну.
- А вас не тянет туда ?
- Еще как тянет, - улыбнулся мужчина. - И моего друга тянет, - в кадре
возник его друг.
Чур меня!.. Хотя они поработали над внешностью, но все равно не узнать их
было нельзя. Сладкая парочка.
- Думаю, - произнес мужчина в сером костюме, буравя видеокамеру своими
рентгеновскими голубыми глазами, - мы очень скоро вернемся в Россию.
- Верно, - кивнул его друг, стряхивая с рукава рубашки невидимую пылинку.
Когда вас останавливает на пустынном шоссе милиционер с жезлом, это вовсе
не значит, что вы должны верить своим глазам. Милиционер может быть вовсе и
не милиционером, а обычным человеком, считающим, что ваш груз или машина ему
нужнее, чем вам. Сама милиция советует в таких случаях тормозить только на
стационарных постах ГАИ. Шофер, гнавший фуру в Польшу, прекрасно владел
этими премудростями, поскольку, бывало, и сам простаивал на большой дороге и
считал, что чужой груз ему нужнее, чем законным хозяевам. Да, дорога ныне -
это опасное место. Прямо южные флибустьерские моря
шестнадцатого-семнадцатого веков. Тут тебе и рэкет, и разбой, и милицейские
поборы.
Впрочем, рэкет шофера нисколько не волновал. Сзади следует машина с пятью
быками - это охрана на случай наезда конкурентов. И страховка, чтобы не
вильнул хвостом и не скрылся с грузом сам водитель. На стационарном посту
ГАИ надо тормозить. Никуда не денешься. Законы надо соблюдать. А то
прострелят скаты из автомата Калашникова - гаишники это дело любят и имеют
на него все права. Остановимся, не жалко.
Шофер нажал на тормоз и прижал "КАМАЗ" к обочине. Надо деньги готовить.
Гаишник - тоже человек. У него жена, дети, любовница имеются.
- Накладные на груз, документы на машину, - козырнул громадный старшина в
тулупе и валенках пятидесятого размера, казавшийся Гулливером в стране
лиллипутов.
- Пожалуйста, командир, - улыбнулся шофер, протягивая документы и кидая
взор на зеркало. Машина прикрытия остановилась сзади метрах в двухстах.
- Та-ак, - старшина начал пристально изучать документы.
Начиналась обычная игра, именуемая вымогательством. , Шофер откинулся на
сиденье, прикидывая, сколько дать на лапу. Он не видел, как к сопровождавшей
его "Топоте" подковыляла опирающаяся на костыль сгорбленная старушенция и
забарабанила по боковому стеклу:
- Милки, подсобите.
- Тебе чего, баба Яга? - спросил один из быков, опуская стекло. - Дорогу
на кладбище забыла?
- Aгa, - старушка распрямилась вовсе не по старушечьи и кинула через
раскрытое окно в салон шарик величиной с кулак.
Он взорвался с негромким хлопком.
- Документы не в порядке, - тем временем сообщил старшина.
- Как не в порядке? - наигранно удивился шофер, понимая, что при таком
заходе дать придется скорее больше, чем меньше.
- Дрянь, а не документы, - старшина скомкал в кулаке накладные и
водительское удостоверение и выбросил комок в сугроб.
- Даты... Ты чего?! - воскликнул обалдевший шофер, еще не видевший за
свою жизнь ничего подобного.
Старшина ничего объяснять не стал. Он просто вытащил пластмассовый
игрушечный бластер с зеленым фонариком и выстрелил из него.
С любовью и высоким умением сооруженный в "КАМАЗе" тайник был вскрыт.
Контейнер с золотыми монетами и украшениями - всего на двенадцать
килограммов, а так же с необработанными алмазами был перегружен в стоящий у
поста "ГАЗ-31" с государственными номерами. Настоящие сотрудники ГАИ тем
временем лежали, сваленные в углу стационарного поста, и приятственно, со
вкусом досматривали третий сон. Оперативное дело "Клондайк" продолжало
пухнуть...
Илья РЯСНОЙ
ПРАВО ВЫЖИВШЕГО
БОЙ В ГОРАХ
Солнце закатывалось за неуютные, необжитые, каменистые горы. Высоко в
бледном небе парили черные птицы. А внизу кипел бой. В ущелье погибала
зажатая и обложенная со всех сторон разведывательная группа.
Группу вел агент пятого Управления ХАД (Министерства Безопасности
Демократической Республики Афганистан) . Он уверял, что путь чист. По всем
данным, банда Усман-шаха, хозяина, этих мест, ушла далеко на юг и наводила
страх на сторонников режима Наджибуллы. Но оказалось все не так.
Головорезы Усман-шаха из автоматов и крупнокалиберного , двенадцать и
семь миллиметров, зенитного американского пулемета били по колонне, доставая
одного "шурави" за другим и верша суд Аллаха.
Распластавшийся за камнями командир разведроты капитан Косарев не знал,
намеренно проводник. завел их в засаду, или просто душманы просчитали
маршрут разведывательной группы. С проводника взять уже нечего - его труп
скрючился в догорающей боевой разведывательно-дозорной машине, перекрывшей
узкую горную дорогу.
- "Селигер", я "Ока", - повторял Косарев в микрофон рации. - Нас зажали в
ущелье. У меня четверо "ноль двадцать первых" и пять "ноль тридцать первых".
В переводе с армейского это означало, что в ходе боя уже погибло четверо,
и ранено пятеро бойцов.
- Пришлите вертушки, - требовал Косарев.
- "Ока", помощь придет. Ждите, - слышалось из наушника в ответ.
- Не успеют, - лейтенант Родионов отщелкнул сдвоенный магазин АКМ,
отбросил его в сторону, подсоединил новый и дал короткую очередь в сторону
рассредоточившихся на вершинах "духов". - Положат нас здесь. Всех.
- Не каркай.
- Факт.
Очередь зенитного пулемета прошла совсем близко, и над головой
просвистели каменные осколки.
- Могло быть и хуже, - переведя дыхание крикнул Косарев.
Действительно, если бы движимый шестым чувством он в последний миг при
входе в ущелье не приказал "назад", то на фугасные закладки напоролись бы
все машины. "Духи" выбили из гранатометов две крайние. А потом и третью. Но
русские солдаты успели рассредоточиться и, используя каменные завалы,
выбрать позиции и кое-как закрепиться. Но долго не продержаться. Можно было
бы повоевать, если бы не прекрасно выбранная "духами" огневая точка, с
которой бил зенитный пулемет.
- Шакальи дети, - прошипел лейтенант Родионов, вновь нажимая на спуск. -
Ничего, дорого я вам встану.
- Надо накрывать пулеметную точку, - сказал Косарев.
- Ага, - лейтенант вытер щеку, по которой струилась кровь. - Почему я не
птица, почему не летаю?
- Если по той трещине - то как раз можно выйти к стене. И "духи" не
увидят - сектор не просматривается.
- На тебе! - высунувшись лейтенант послал длинную очередь, кажется,
кого-то задел. - Без мазы. Не залезть.
- Принимай командование. И прикрой. Я иду.
Косарев отдал лейтенанту автомат - слишком тяжелая штука для таких
путешествий, взял гранаты, погладил пальцами рукоятку разведножа. Кивнув
лейтенанту, хлопнув его по руке, двинул вперед...
Без страховки, без альпинистского оборудования штурм такой стены выглядел
совершенно нереальным. На несколько десятков метров взметнувшаяся вверх
стена казалась бесконечной.
Затея была бы совершенно бесполезной, если бы Косарев не был альпинистом
от Бога. Он чувствовал стену, как нечто родное. Он ощущал камень, находил
единственно возможную дорогу. Его стальные пальцы впивались в неровности,
камни летели из-под ребристых подошв. Один не правильный шаг, одно неверное
движение - и вниз, на острые скальные обломки.
Смерть - и хорошо, если быстрая, а не постепенно наваливающаяся на
изломанное болью тело. А потом смерть всей разведгруппы. Молодых, полных
сил, отчаянных ребят, за которых Косарев был в ответе.
Для Косарева сейчас не было грохота боя. Не было резких холодных порывов
ветра. Для него во всей Вселенной существовала лишь эта стена, этот барьер,
который он должен был взять во что бы то ни стало.
Резкое движение. Камень откалывается и летит вниз. Следом должен рухнуть
Косарев. Но последним усилием он вжимается в стену, сливается с ней воедино
и удерживается...
Перевести на секунду дыхание. И дальше. Выше.
Косарев осмелился посмотреть наверх. Оставались последние метры. Самые
легкие. И тогда он понял, что дошел...
На точке было трое "духов". Классические - бородатые, с обмотанными
головами. Обычаи не позволяли бриться, пока идет священная война. Этим трем
"духам" не пришлось праздновать на ней победу. Косарев накрыл их двумя
гранатами.
Искореженный зенитный пулемет полетел вниз, вместе с держащим его автомат
"духом". Замысел Косарева подразжиться на точке оружием провалился. ПМ и три
магазина - весь арсенал. Капитан спрыгнул на ровную площадку и перемахнул
через труп "духа". Выхватив пистолет, он всадил пулю в лоб еще одному
высунувшемуся из-за насыпи воину ислама. Потом ринулся вперед, стреляя в
мелькающие за камнями силуэты.
Отсюда ущелье было как на ладони. Но у Косарева не хватало времени
любоваться пейзажем, украшенным горящими БРДМами.
Он попал в самый центр улья. Духи сползались к площадке, чтобы отвоевать
снова огневую точку. Отстреляв третий магазин, капитан крикнул:
- Ну, подходите, твари!
"Духи", поняв, что "шурави" остался практически безоружным, ринулись
вперед, видимо, решив взять его в плен.
Русский офицер в плену - это почетно, поднимает статус банды. Кроме того,
за русского офицера можно много выторговать, каку "шурави", так и у
американцев.
Первого нападавшего Косарев сразил броском ножа в горло. А потом ринулся
навстречу врагам, орудуя рукояткой пистолета. Он уклонился от удара
прикладом, почувствовал, как рукоятка впилась в чье-то лицо, услышал крик
ужаса.
Перехватил ствол автомата.
- "Духи" переоценили себя. Взять русского капитана живым им не удавалось.
Боли Косарев не чувствовал. Он лишь ощущал глухие удары по телу. Как-то
отстранение он подумал, что это разрывают его тело свинцовые пули. Уже
будучи искромсанным очередями, капитан зубами рвал очередного вопящего от
ужаса "духа". Бандитам казалось, что в образе "шурави" сам демон мщения
пришел за их душами.
Отчаянный бросок Косарева дал возможность разведчикам перейти в
наступление. Схватка на вершине горы стала переломным моментом. Нервы у
"духов" не вы держали, и они начали отступать, огрызаясь очередями. Бой
дорого обошелся разведроте. Но и враг тоже не остался безнаказанным.
- Эх, - вздохнул лейтенант Родионов, вытирая рукавом пот с кровью и
пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Он чувствовал себя немного пьяным от
угара боя. Нагнулся над искромсанным автоматной очередью капитаном и
перевернул его на спину, прощупал пульс, провел надо ртом ладонью. - Вс„.
Пусть земля тебе будет пухом, командир.
- Какой мужик был, - старший сержант-замкомвз-вода присел на колене рядом
с капитаном. На его глаза навернулись слезы. Бой прошел. Настала пора
считать посамому страшному в мире счету - счету потерь. - Ну-ка, - вдруг
пригнулся он над телом. - Товарищ лейтенант, кажись, живой!
- Не может быть. В него вогнали пуль восемь.
- Жив!
Лейтенант ошибся дважды. Во-первых, в Косарева вогнали не восемь, а
четырнадцать пуль. А во-вторых - он действительно был жив.
ВОЗВРАЩЕНИЕ С ТОГО СВЕТА
- Ну как, капитан, здесь лучше, чем на том свете? - спросил
хирург-подполковник, присаживаясь на край кровати.
- Больно...
- И это хорошо: Значит, живехонек. Радуйся.
- Очень больно.
- Ты молодец, капитан.
- "Духи" еще поплачут. Я вернусь. Хирург задумчиво посмотрел на
смертельно бледного, перевязанного командира разведроты. С ним получилось,
как в песне:
Врач до утра все щелкал языком, И терпеливо пули удалял.
Четырнадцать пуль засело в теле командира разведроты. - Засели достаточно
удачно. Во всяком случае Косарев остался при всех своих внутренних органах,
что само по себе чудо.
Сперва казалось, что все напрасно - капитану не жить. Но седой
хирург-подполковник почуял в Косареве чудовищную жажду жизни, несгибаемую
волю и пообещал ему и себе:
- Вернешься, родимый. Вернешься...
Это был 1988 год - предпоследний год войны в Афганистане. И четвертый год
войны капитана Косарева. Они вместили в себя тысячи промеренных гусеницами и
ногами афганских верст. Три похода на караваны с наркотиками и оружием.
Бесконечная череда рейдов, засад, вылазок. Орден "Красного Знамени",
"Красной Звезды", медаль "За боевые заслуги".
Продолжить эту войну Косареву не удалось. В 89-м наши войска под
рукоплескания всего мира и под душманскими обстрелами покидали Афганистан,
оставляя на произвол судьбы своих союзников, запуская эту страну на новый,
куда более жестокий виток гражданской войны. Солдаты и офицеры возвращались
домой, еще не зная, что это лишь первый рубеж, оставляемый Россией. А за их
спинами победившие "духи" не уставали повторять свой многолетний лозунг:
"Эта война закончится на территории СССР".
Изломанный, Но не сломленный капитан Косарев вернулся на Родину. А вот
лейтенант Родионов, с которым бок о бок бились в ущелье, навсегда остался в
Богом проклятой земле, и никто не знает, где его могила. Сгорел в боевой
машине классный командир и настоящий мужчина подполковник Каледин... Да что
говорить, немало ребят вернулись домой в "Черном тюльпане".
После Афгана в Косареве что-то надломилось, что-то ушло навсегда. Ушел
страх смерти, а на его место пришло неестественное пренебрежение ею. Все
страхи остались в прожженном солнцем пыльном ущелье, в кабульском госпитале,
в чужой, враждебной, ненавистной стране.
После госпиталя - увольнение по состоянию здоровью из армии.
Конечно, неприятно, но не смертельно. Пройдя войну, он не мог представить
себя комбатом в каком-нибудь умирающем кадрированием полку. Хуже было другое
- полностью разваленное здоровье, сочувствующие взгляды окружающих, ощущение
собственной никчемности. Что делать? Чем заняться?
Был полученный в военном училище диплом "инженера по эксплуатации
гусеничной техники". Но заведование каким-нибудь тракторным парком не
привлекало. Преподавать начальную военную подготовку в школе? Смешно.
Существовать на пенсию по инвалидности и за рюмкой водки вспоминать былые
походы и победы? Упаси Господь.
Косарев знал свой путь. Это был путь воина. Путь чести, как говорят
японцы. И идти по нему он намеревался до конца.
Что такое четырнадцать пулевых ранений и справка о второй группе
инвалидности? Плюнуть и растереть! . Он привык, как ураганом, сметать со
своего пути все препятствия.
Косарев никогда не жалел себя. Восемь-десять часов в день - тренировки.
Обошел не один десяток врачей.Собрал и опробовал множество лечебных методик,
начиная от фитотерапии и кончая акупунктурой. К рукам, которые в былые
времена гнули металлические прутья, возвращалась былая сила.
И однажды Косарев вышел на альпинистский маршрут со старыми товарищами по
спорту. Пройдя его, понял, что побеждает.
В девяносто первом году, заехав в Москву в госпиталь Бурденко, Косарев
заглянул к хирургу-подполковнику, вытащившему его с того света.
Подполковник, осмотрев бывшего пациента, изумленно покачал головой.
- Как ты смог?
- Смог. Я обещал вернуться в строй. И давить "духов", - улыбнулся
Косарев.
- Где он тот, строй. И где "они те "духи"? - отмахнулся подполковник.
- Уж в "духах" - то недостатка нет. Они как тараканы - во всех щелях, -
Косарев сжал кулак. - Давить, - в его глазах появилось недоброе выражение.
Косарев знал - мир без войны для него не существует. Этот самый мир
сузился теперь до двух измерений: есть враги и есть друзья, свои и чужие,
те, кого нужно защищать, и те, от кого нужно защищаться. Окончательно он
определился, когда его однополчанина майора Нестерова запорола в подворотне
шпана. Майор спасал жизнь незнакомой женщине. Он ринулся, не раздумывая, ибо
знал, что обязан защитить человека, тем более беспомощную женщину. И бился
до последнего с семерыми. Они бы так и не взяли его, если бы майор не
подставил им спину. Удар ножом в спину - коронный трюк подонков. Нестеров,
прошедший весь Афган, не раз выходивший из безвыходных ситуаций, нашел свою
смерть в заплеванном, грязном московском переулке. Тогда-то Косарев ясно
понял - "духи" есть не только в Афгане.
В девяносто третьем году капитан запаса Косарев переступил порог отдела
кадров областного УВД. Старший лейтенант-кадровик смотрел на него с какой-то
смущенной жалостью.
- Да, Сергей Валентинович, мы, конечно, рассмотрим... Но. Вы же
понимаете, требования к здоровью сотрудников МВД не ниже, чем в армии. А у
вас...
Он растерянно ткнул пальцем в заключение военно-врачебной комиссии:
- Вторая группа, все-таки, - развел руками кадровик.
- Я здоров.
- Но...
- Никаких "но", старлей. Я здоров.
- Кадровик поморщился. Н
- Если вы настаиваете. Надо новое решение ВТЭКД Потом мы проведем
спецпроверку. Потом медкомиссия. Потом...
- Хватит болтать. Делай свое дело.
Через четыре месяца Косареву было присвоено специальное звание капитана
милиции. Сначала его назначили заместителем начальника отделения милиции по
кадрам. Но через три месяца он кинулся на передовую - в уголовный розыск.
Дела у Косарева сразу пошли успешно. Оказалось, что в нем дремали
недюжинные способности к оперработе. Кроме, того, в нем была злая
целеустремленность, позволявшая ставить на место даже самых наглых
"клиентов", раскалывать самых отпетых уголовников. Эта его злость
настораживала даже коллег и заставляла относиться к "афганцу" с некоторой
опаской. Ну а еще - Косарев "играл не по правилам ".
Оперативник, следователь, ведущие дело, обычно попадают в сеть
взаимоотношений с преступником: здесь и какие-то обещания, которые надо
выполнять, и устоявшиеся традиции.
Косареву на это было наплевать. Для него расследование дел стало боем,
который должен быть выигран любой ценой.
Косарев очертя голову лез туда, куда никто другой не полез бы никогда.
Голыми руками скрутил обкурившегося анашой отморозка, средь бела дня
открывшего у центрального универмага стрельбу из обреза. Не побоялся войти в
квартиру, где после налета делилось похищенное. Разнимал ожесточенные пьяные
драки, когда под действием алкоголя, застилающего глаза, "бойцы" способны на
все. Громил бани, где гуляла авторитетная братва. Его злость и
ожесточенность охлаждали самых пылких. .Вскоре среди уголовников и шпаны за
ним укрепилась кличка "душман".
Через три года Косарев был переведен в областное управление. Молодой, не
отягощенный семейными узами и длительными любовными увлечениями, малопьющий,
но зато выкуривающий полторы пачки в день, подполковник Косарев стал старшим
оперуполномоченным, а затем и старшим по особо важным делам второго отдела -
по расследованию убийств и тяжких преступлений против личности. И в этом
нашел себя, как ему казалось, окончательно.
ЧЕСТНЫЙ БРОДЯГА
Гвоздь сидел перед камином в уютном кресле, поглаживая кота, и вспоминал,
как это было в 1996 году.
Да, была зима 1996-го. За окнами падал первый снег. Он устилал черную
землю и ложился на крыши бараков, корпусов жилой зоны и на вышки с
автоматчиками. Мелькали молнии газосварки - варили решетки на первом этаже
нового административного корпуса. Суетились зеки на строительстве часовни -
оно уже подходило к концу, и через месяц ее должен был освящать митрополит.
По территории шел строй одинаково одетых в темные робы заключенных. В
комнате для отдыха барака третьего отряда свободные от смены зеки смотрели
утренний прогон "Санта-Барбары". Фильм вызывал самые бурные отклики.
- Не, ну не волки, - послышались крики, когда постельная сцена оборвалась
на самом интересном месте.
- Пущай вымя бабское покажут!
Дальнейшее действие сопровождалось комментариями.
- Ну такого козла, как этот Кейт, давно мочить надо было.
- Не, в Штатах за прокурора сразу вилы...
Внешне день в колонии строгого режима, в которой отбывают наказание
опасные преступники, второй и более раз оказавшиеся за проволокой, выглядел
обычным. Но вместе с тем это был исторический для учреждения день. На
свободу выходил смотрящий зоны, глава воровского братства, уже девять лет
занимающий этот пост, по кличке Гвоздь.
Гвоздю не хотелось церемоний. Все просьбы, наказы, поздравления, ритуалы
- все было вчера. Сегодня же он просто в последний раз прошелся по бараку.
Один. Чтобы никто не мозолил глаза. Посмотрел на свое место - койка в
отдалении от других, с ковриком и домашними тапочками. Большего Гвоздь себе
не позволял, да и администрация была достаточно строгая.
За судьбу колонии Гвоздь особенно не беспокоился. Отдавал "дом" в
надежные руки. Найти подходящую кандидатуру - проблема, особенно в нынешние
времена всеобщего падения нравов. Как сказано в кодексе честных арестантов -
"Законе преступного мира, правилах общака и воровской идеи", "Смотрящий в
воровской идее должен быть кристально чистым, преданным душой и сердцем идее
справедливости".
Философов и идеологов что-то Гвоздь не встречал, так что закон отдавал
соцреализмом в стиле кубанских казаков, когда выдавали желаемое за
действительное... Вора в законе больше на зоне не было. На роль смотрящего
избрали главшпана второго отряда Бздыню. Молодой, но принципиальный,
правильный по жизни член "общества". Беспредела не допустит, "тимуровцам" -
новоявленным гангстерам, спуску не даст, но и с администрацией будет жестко
держаться, на капризы ментовские не поддастся. Тому гарантия - треть срока в
помещениях камерного типа провел. Крепкий орешек. Быть ему "законником".
Времена на зоне ныне нелегкие, так что смотрящему новому будет тяжело.
Верно сказано в последней воровской маляве - в обращении к честному люду:
"Прощелыги сбиваются в банды и наворачивают в одни ворота, прикрываясь при
этом масками под бродяг, добывая благо для себя лично. Отсюда страдает Общее
и весь воровской люд. Интриги и склоки вошли в жизнь лагерей и тюрем. Все
это является чуждым нормам, чуждым людскому и пущено на самотек. Свое ставят
выше общих этикетов и интересов, а это уже гадское.
Многие, придя с воли, несут с собой новорусские взгляды. Это пресечь.
Здесь им нет места. Запомните, у порядочного люда закон один, и люд в
лагерях и острогах должен быть один - воровской. Так было, есть и будет. В
наше время есть возможность жить достойно по нашим законам и есть чем
ответить мусорам на беспредел и чем удивить. Думайте, братья, а еще лучше -
делайте!"
Но это уже не Гвоздя заботы. У него, чувствует, будет немало забот и на
воле.
- Ну что, Полосатик, откидываемся? - усмехнулся Гвоздь и погладил по
голове здоровенного краткошерстого полосатого кота - его доброго друга.
Держать собственного кота в зоне - большая привилегия. Коту было три
года. Подобрали в цехе и привели его зеки, когда тот еще был котенком.
Гвоздь, увидев его, сразу понял, что нашел хорошего кореша. Имя дал с
намеком - Полосатик, так называют зеков на особом, "полосатом", режиме. И
сегодня кот, не видевший в своей жизни ничего, кроме зоны, собирался вместе
с хозяином в большой мир.
- Ну все, пора, - Гвоздь взял поудобнее кота и вышел из барака,
подставляя лицо первому снегу.
Формальности. Справка об освобождении. Деньги на проезд. Бесполезные
слова напутствия командира отряда. И, наконец, визит к "куму" - начальнику
оперчасти майору Гамову.
- Садись, Гвоздь, - кивком пригласил Гамов. - Как насчет чайку?
- Благо дарствую. Не надо, гражданин майор.
- Правильно. Из рук "кума" ничего брать нельзя. Так?
- Может, и так.
Они сидели друг напротив друга. Люди примерно одного возраста - под сорок
пять. Чем-то похожие друг на друга - оба плотного сложения, физически
сильные, волевые, уверенные в себе и своей правоте. Привыкшие, как боксеры,
всю жизнь драться на ринге. Опер и вор в законе не питали Друг к Другу
добрых чувств, но ценили один другого как опасных и умных противников. Оба
жили своими идеями, своей правдой, и у обоих в последнее время эти идеи и
правда сильно потускнели, обветшали на ветрах неспокойных времен. Оба
считали, что честны перед собой и другими. К рукам Гамова не прилипла за всю
жизнь ни одна не праведная копейка. Но и Гвоздь не запятнал себя тем, что
поступался воровскими законами в угоду администрации, выторговывая себе
какие-то блага.
- Значит, на свободу, - Гамов сложил руки на груди и внимательно
разглядывал вора в законе.
- Добавь - с чистой совестью.
- Не добавлю. А не боишься на свободу? Девять лет тут. Прижился. В
авторитете. А там...
- Я же не Хилый. Выдюжим.
В прошлом году старого вора Хилого целые сутки искали по всем уголкам,
чтобы выдворить на волю. Он умолял оставить его здесь, поскольку не знал,
что с ней делать, с враждебной ему волей. Он боялся ее. И она оправдала его
самые худшие ожидания. Там было слишком больно, суетно, серо. Через два
месяца он прибыл снова. Пробыв на воле неделю, демонстративно, чуть ли не на
глазах у всех залез в сумку в троллейбусе и получил новый срок.
- Семь лет, - задумчиво повторил майор. - От звонка до звонка.
- До часа.
- А как иначе? Законнику грех у властей снисхождения просить. - Три
правила. Не бойся, не доверяйся, не проси.
- Точно так.
- Как дальше жить будешь, Гвоздь?
- Садовником устроюсь. Или воспитателем в детский сад.
- Понятно... Гвоздь, скоро полтинник грянет. Финишная ленточка уже маячит
- при наших профессиях долго не живут. Пора и о душе думать. Сколько
людей-то на тебе.
- Это когда было. По-молодости.
- Правильно, был ты по-молодости палачом. Вдумайся в это слово - палач.
Приговоры сходок да правилок в исполнение приводил. Подушечкой, удавкой,
финкой. Так?
- Что, явку с повинной писать? Давно это было, гражданин майор. Да и
народ гнилой был - дятлы, крысятники. Шваль.
- А скольким еще по твоим приговорам билет на тот свет прокомпостировали.
Достаточно зла, Гвоздь. Остановись. Крест ведь носишь на груди. Остановись.
- А зачем останавливаться, коли не останавливают? Вы власть - ловите. А
мы - воры, воровать должны.
- Власть, - вздохнул Гамов и сделал чуть погромче приглушенное радио.
Диктор вещала что-то об очередной катастрофе, сотрясшей Россию.
- Верно, - кивнул Гвоздь. - Не до нас ныне властям. Они друг другом
заняты.
- Да, так дальше пойдет - вы к власти и придете, - вдруг вырвалось у
Гамова, и в голосе его послышались нотки обреченности.
- А что, - широко улыбнулся Гвоздь.. - Чай не хужее вас будем. Я на
министра внутренних дел спокойно потяну. Вот так беспредельщиков держать
буду, - он сжал увесистый кулак, весь покрытый татуировками.
Это сегодня купивший за деньги корону вора в законе гангстер кривится при
одном упоминании о наколках - где это видано портить тонкие длинные пальцы,
подписывающие паркеровской ручкой договора и приказы. Гвоздь всегда свято
покрывал себя всеми положенными вору татуировками. И на груди его было
вытатуировано пронзенное кинжалом сердце - символ вора в законе.
- И тебя, гражданин майор, не обидим. Ты - кум злой, но справедливый.
Братва на тебя сердита, но правоту за тобой признает.
- Вот спасибо.
- Найдем местечко, не бойся.
- А себе-то уже местечко присмотрел?
- Это уж как Господь начертит.
- С утра два быка у ворот дожидаются на "Вольво". Не за тобой?
- Вряд ли. Какое там "Вольво"? Но, к удивлению самого Гвоздя, парочка на
"Вольво" дожидалась именно его.
- Смотри, Полосатик, кореша пожаловали, - прошептал Гвоздь, поглаживая
выглядывающего из-под пальто кота.
У зеленого "Вольво" стояла знакомая неразлучная парочка - Матрос и
Киборг. Матрос - невысокий, подвижный, с худым, нервным, красивым, злым
лицом и глазами навыкате, с небольшой сумасшедшинкой. Киборг - огромный
детина, чем-то действительно напоминавший Терминатора в исполнении
Шварценегера. Они были одеты в одинаковые красные шерстяные пальто. У
Матроса пальто было распахнуто, под ним виднелась черная рубашка и толстая
золотая цепь, татуированные руки тоже были все в золотых кольцах. "Как
петрушка", - подумал Гвоздь.
Чуть в отдалении стоял "Жигуль" с еще двумя корот-кострижеными,
тупомордыми быками.
Матрос расчувствовался и едва не прослезился, завидев Гвоздя.
- Тысячу километров отмахали, - оценил заботу Гвоздь.
- Хоть десять, - отмахнулся Матрос. - Гвоздь, на тебя надежа.
- Чего это?
- Везде гадский промысел. Жизни честному люду не стало, Гвоздь. Беспредел
одолел, - Матрос распахнулдверь " Вольво " и жестом пригласил вора садиться.
- Излагай.
- Потом. Дома... Сегодня наш праздник.
СУДМЕДЭКСПЕРТ
"Эх, ну почему я не дантист?" - в очередной раз с горечью подумал
Граерман, сбрасывая скорость и прижимая машину к тротуару. Место было
людное. Перед кинотеатром "Встреча" толпились цветочники и торговцы
продуктами.
- Куда, мужики? - спросил Граерман, распахивая дверь.
- В Рогове, - сказал высокий, одетый в хлопчатобумажный пятнистый военный
комбинезон и обутый в кроссовки, прыщавый парень лет двадцати пяти-тридцати
на вид, похожий чем-то на деревенского дурачка. Его плечо оттягивал
свернутый палас, а у ног стояли две хозяйственные сумки.
- Сколько не жалко? - осведомился Граерман.
- Ну, две сотни, - помялся приятель прыщавого - кряжистый, с широкими
ладонями, одетый в коричневую куртку с надписью по-английски "Нью-йоркские
буйволы", "работяга". Его жиденькие волосы едва прикрывали розовую лысину.
- Обижаешь, - покачал головой Граерман.
- Ну, - "работяга" прищелкнул языком. - Ну две с половиной.
- Да туда пилить-то сколько. И дорога плохая. Три.
- Ладно, - нахмурился прыщавый. Хозяйственные сумки и палас затолкали в
багажник.
"Шестерка" резво рванулась вперед - к выезду из города.
Граермана продолжали терзать невеселые мысли. Как-то по-дурацки
получалось все в жизни в последнее время. Где это видано - занимающийся
извозом еврей?! Да, это завоевание последних исторических лет. Эх, стал бы,
как советовали родственники, дантистом, стриг бы по сто пятьдесят долларов
за один зуб из металлокерамики и горя бы не знал. ан нет - призвание нашел -
трупы резать. Стал судебно-медицинским экспертом. Что тут скажешь?
Успокаивать себя тем, что любишь свою работу, что стал в ней классным
специалистом? Конечно, греет душу. Вот только второй месяц зарплату не
платят. Да и то, что платили, может назвать зарплатой только большой шутник.
Вот и приходится калымить.
Рисковать, можно сказать, жизнью, возить Бог знает кого черт знает куда.
Граерман покосился на пассажиров. Что за люди? Знать бы, чего у них на
уме? Может, накинут удавку на шею и выбросят из машины, как две недели назад
водителя "Волги", - приходилось делать вскрытие... Тьфу, прочь подобные
мысли. К людям надо относиться с доверием. Обычные деревенские мужики -
святая пропойная русская простота. Вон, ковер в городе прикупили.
- А тебе как, хозяин, по дороге, или мы тебя напрягаем? - осведомился
"работяга".
- За грибами собрался. Почти по дороге.
- За грибами, - обрадовался "работяга". - Тогда тебе под Сосновку надо.
Там во какие белые выдались, - судя по его жесту, шляпки у белых под
Сосновкой были размером со сковородку "Тефаль".
- Я на прошлой неделе, - оживился Граерман, - на восток ездил. Там
плоховато.
- Ну, ты нашел, куда ездить...
Граерман действительно собрался за грибами, и попутчики подвернулись ему
очень кстати. Страсть к сбору грибов у него была застарелой и горячей. И
тема действительно его интересовала. Он надеялся выведать у попутчиков
какие-нибудь секреты.
За разговором остался позади город, пошли пригородные поселки, а потом
леса. Машина бежала гладко, хорошо. Мотор работал как часы. Никто бы не
сказал, что "шестерке" скоро десять лет. Выглядела она, как новенькая.
Впрочем, Граерман не слишком гонял ее. Больше она стояла в гараже - до
последнего времени, пока не перестали платить зарплату и не начались
каникулы в платном медицинском колледже, чтениями лекций в котором удавалось
отодвинуть угрозу голода. Впрочем, в этом, 1999 мистическом году деньги
стали задерживать куда меньше... 1999 - конец эпохи. Что-то должно
измениться к лучшему. Или к худшему - как повезет.
- А в прошлом году подберезовиков - тьма в Черных болотах, - качал
головой "работяга". - Слышь, хозяин, притормози на минутку...
Граерман нажал на тормоз. А потом мир взорвался брызгами света и боли.
Пришел в себя он, стоя на четвереньках у обочины и тряся головой.
"Кастетом врезал, - профессионально определил суд-медэксперт. -
Ушибленная рана мягких тканей головы. Хорошо, если сотрясения не будет".
Где-то рядом слышался рев мотора. Подняв глаза, Граерман увидел буксующую
родную "шестерку". За рулем сидел прыщавый. Он давил на газ, но машина никак
не могла выбраться из грязи.
- Э, хозяин, подтолкни, - крикнул "работяга", опустив стекло.
- А? - ошарашенно посмотрел на него Граерман.
- Толкай, говорю.
Пожав плечами, Граерман подналег на багажник, и машина начала выползать
из грязи.
- Вякнешь ментам - зароем, - крикнул напоследок "работяга". - Будешь
молчать - получишь завтра свою машину у кинотеатра "Встреча". Лады ?
- Лады, - кинул зло Граерман и сморщился от пульсирующей боли в затылке.
Родная "шестерка" обдала Граермана выхлопными газами и скрылась вдали. А
судмедэксперт, безуспешно попробовав несколько раз остановить проносящиеся
мимо машины, понуро поплелся к посту ГИБДД. Идти ему было восемь километров.
Введенный план "Перехват" результатов не дал. Через несколько дней
Граерман разуверился, что когда-нибудь вновь увидит свою машину и ее
похитителей. Насчет первого он был прав. А вот похитителей ему было суждено
повстречать через два года. Да еще при каких обстоятельствах!
ГРОЗНЫЙ, 1995.
"Мы закончим войну в СССР", - снова вспомнился Косареву душманский
лозунг, оказавшийся пророческим. Умирающий, шепчущий слова молитвы "дух"
пришел в Россию драться с ненавистными "шурави" и нести знамя священной
войны все дальше и дальше.
- Зря молишься, - произнес Косарев на дари. - Твоя шакалья душа не
попадет в рай.
- Сын шайтана, - прошептал "дух". - Аллах акбар, - глаза его начали
закатываться.
Косарев сплюнул на землю. Все продолжается. Он никогда не уйдет от той
войны.
Заканчивалась зачистка населенного пункта. Подразделения объединенной
группировки на подходах к селу были встречены ураганным огнем. Артиллерия и
вертолеты прошлись по огневым точкам, и теперь с двух сторон военнослужащие
ВВ, десантники и милиционеры отрабатывали квартал за кварталом, дом за
домом. Тут нельзя зевать - иначе можно быстро нарвешься на минную растяжку
или подставиться снайперу и схватишь пулю в спину.
Бандит при зачистке быстро скидывает автомат и превращается в мирного
жителя. Он с готовностью ругает Дудаева и заверяет в любви к России. Пока не
стемнеет. А там - снова за автомат.
Дом осмотрен. Проверен паспортный режим. Подозрительные задержаны и ждут
отправления в фильтрационный пункт. Следующий...
В одном из дворов Косарева и его бойцов встретили автоматным огнем. Среди
бандитов затесался тот самый афганский моджахед, душа которого сейчас
готовилась к встрече с сатаной.
- Подох, - собровец ткнул "духа" носком ботинка.
- Отвоевался.
С северной окраины донеслись выстрелы. Последние. Зачистка заканчивалась.
На улицы вылезали воющие, галдящие, кричащие, рвущие волосы и сыплющие
проклятия женщины. Скоро появится телевидение, и вечером на экранах будет
показан очередной репортаж о борьбе "федералов" против мирных жителей, среди
которых окажутся все без исключения боевики. У Косарева была заветная мечта
- пристрелить какого-нибудь журналиста. И не у него одного.
На земле были разложены трофеи - автоматы, два пулемета, цинки с
патронами. А так же несколько бандитских трупов - неуправляемая ракета
накрыла школу, являвшуюся штабом местной банды.
- Ничего, заживет, - приговаривал фельдшер, перевязывая сипло дышащего
солдатика внутренних войск.
- Я в порядке, - хрипел солдат.
Все, мероприятие завершено. Группа МВД - собровцы, омоновцы, оперативники
и ППСники, пропыленные, прожженные войной загружались на БТР и отправлялись
на базу...
Чечня конца августа девяносто пятого. Война и мир - дико перемешанные,
перекрученные до абсурда, как картина какого-то крутого авангардиста. Боевые
действия шли несколько месяцев, а в правительстве слышались угрозы - в
случае чего введем чрезвычайное положение. Беженцы тысячами стремились прочь
от бандитов и артиллеристских канонад. И вместе с тем шла бойкая торговля на
рынках. Восстанавливали разрушенные и строили новые дома рабочие со всех
концов России. А рядом заходили на боевой вираж "Крокодилы", прессовали
землю гусеницами танковые колонны, щерились стволами блокпосты.
Колонна на небольшой скорости двигалась к городу. Косарев сидел на броне,
постукивая пальцами по автомату. За БТРами так же неторопливо тащились
машины - грузовики, "Жигули", иномарки. Приучены - боевую технику не
обгоняют.
Это может быть оценено как враждебный акт и наказано пулеметным огнем.
Вот и Грозный. Окраины города более-менее целые, а центр похож на военный
Сталинград. Здесь каждая пядь полита российской кровью. Здесь российские
солдаты в очередной раз вспомнили, что такое стоять до конца, и были
захвачены одной мыслью - не отступить, в крайнем случае, если не повезет,
взять на тот свет как можно больше врагов. Здесь были разгромлены отборные
дудаевские части и взломана оборона, готовившаяся несколько лет, когда
каждый дом превращался в крепость, когда между подвалами были прокопаны
подземные ходы, дававшие возможность "нохчам" (так называют чеченцев)
возникать как из-под земли в любой части города.
У ворот расположения ГУОШа (группы управления оперативного штаба) Толик
Палицын - капитан из Смоленского СОБРа - стоял в окружении замызганных
чеченских детишек, галдящих:
- Русский полицейский. Дай есть. Мы голодны. Толик раздавал хлеб и
консервы из своего не такого уж богатого пайка. Возле расположения
подразделений МВД и армии постоянно толпились гражданские все с теми же
просьбами - дайте хлеба.
- Ну как? - спросил Палицын.
- Зачистили, - махнул рукой Косарев. - Нормально...
За обыденными заботами близилась ночь. Группа управления располагалась на
территории бывшей пожарной школы. Когда-то здесь вышагивали на строевой
подготовке курсанты, приводились занятия. Все в прошлом. Сегодня стоят во
дворе вагончики, защищенные от пуль бетонными плитами и прикрытые
маскировочной сетью - тут живут собровцы. Пустые, без стекол окна
трехэтажного здания прикрыты мешками с глиной, и из-за них смотрят угрожающе
стволы пулеметов. Ныне пожарная школа - крепость. Крепость неприступная.
С наступлением темноты началась привычная, ставшая обыденной музыка
грозненской ночи. Со стороны лесополосы, водонапорной башни,
Старопромысловского шоссе заколотили снайперы.
Чуткий сон. Снова, как в Афганистане, Косарев готов был в секунду
проснуться и вскочить на ноги. Он ворочался на кипе матрасов, настеленных на
пол.
- Работенка, мужики.
Посреди ночи этими словами разбудил всех заместитель начальника ГУОШа по
криминальной милиции - плотный, с пышными усами полковник МВД.
- Дудаева брать? - послышались сонные прибаутки.
- Басаев Кремль захватил?
- Нет, просто к Черномырдину в гости зашел, а все переполошились...
- Завод "Красный молот", - сказал полковник, - "нохчи" заняли.
- Рядом с комендатурой?
- Точно, - кивнул полковник.
- Обнаглели, сучьи дети, - покачал головой Косарев.
- По машинам, - приказал полковник. - На все про все десять минут...
С кряхтеньем ребята поднимались, натягивали кроссовки. Омоновскими, с
высокой шнуровкой, ботинками - этим изобретением какого-то безымянного
вредителя пользоваться перестали давным-давно. Собровцы (в отличие от
солдат) по привычке бронежилеты не брали - снайперы лепят в голову или
подмышку, а движения бронежилетсковывает, замедляет, в когда припрет -
потерянных секунд может не хватить. Некоторые повязывали шеи и головы
платками - не для пижонства, не для того, чтобы походить на пиратов. Пыль и
жара, пот течет по лицу, въедается в глаза. Тут платок и помогает.
Ночная пора - время "нохчей". "Мирные жители" превращались в снайперов,
гранатометчиков, доставали из тайников оружие и лупили кто по чему мог - по
комендатурам, по расположениям воинских частей, по блокпостам. В основном
били без всякого результата, но эффект достигался - они напоминали о своем
присутствии, давили на психику солдат и жителей, как бы напоминали: "Мы не
ушли. Мы всегда маячим за вашими спинами - черными, готовыми к смертельному
броску тенями".
Заспанный, спокойный, индифферентно относящийся ко всему, пузатый
общевойсковой полковник - комендант района - обвел равнодушным взором
прибывших на трех БТРах бойцов МВД.
- Чего это вы? - осведомился он.
- Нам сообщили, что "нохчи" завод взяли, - сказал полковник МВД. - Ложная
тревога?
- Почему ложная? - пожал плечами комендант. - Ну, взяли.
- Принимайте командование группой, - кивнул полковник. - Будем
освобождать.
- Не-а, мы так не договаривались.
- То есть?
- Не буду. У нас с "чичами" договор о ненападении.
- Что ?! - не поверил своим ушам полковник.
- Мужики, у меня вокруг комендатуры шесть постов: четыре моих, и два -
омоновских. Мои посты "чичи" не обстреливают. А у омоновцев договора нет -
вот по ним и палят. Мне с ними ссориться не резон. Вам надо - вы и
освобождайте завод.
- Та-ак, - протянул полковник МВД.
- Мне этот завод без надобности. Все равно там ни одного цеха целого не
осталось. И солдат своих гробить мне без резона...
- Ах ты крыса, - Косарев двумя пальцами презрительно оттянул пуговицу на
выглаженном не по местным условиям кителе коменданта. - Тебя первого в
расход пускать надо.
- Что вы себе позволяете? - приосанился комендант, вспомнив неожиданно о
своих погонах и должности.
- Я забираю ваших людей, - сказал полковник МВД.
- Нет, это не...
Косарев выразительно положил руку на рукоятку автомата и одарил
коменданта таким взором, что у того вдруг нервно дернулась щека.
- Тебе, афганец, командовать, - сказал полковник МВД Косареву.
- Это можно, - кивнул тот.
Комендатура размещалась рядом с заводом, где сейчас хозяйничали чеченцы.
Зачем им понадобился этот завод? Скорее всего все для того же - для
бандитского понта. Мол, вот вам цена заявлений о контроле над городом.
Трепите языком, а между тем пусть горят нефтехранилища, взрываются заводские
корпуса, осыпаются расположения федералов стальным дождем.
Полковник, Косарев и капитан из комендатуры выбрались на крышу ближайшего
здания и через прибор ночного видения рассматривали вражеский бастион.
- Сколько их там? - спросил Косарев.
- Не меньше полусотни, - ответил капитан. В приборе ночного видения мир
выглядел ирреально загадочным, бледно-желто-зеленым.
- Вон они, - сказал Косарев. - У них точка на крыше цеха. Если ее снять,
то мы их накроем.
- Как снять? - спросил полковник.
- Попытаюсь. Нужно просто забраться туда и разобраться с ними.
- Забраться, - хмыкнул полковник.
- Ничего, сделаем, - Косарев сжал пальцами рукоятку разведножа...
Все повторялось. Снова он карабкался наверх. Снова должен был накрыть
огневую точку. Только маршрут был полегче. Да вместо штатного ПМа в кобуре
был спецназовский Макаров для бесшумной стрельбы. И война шла на своей
земле. В России.
"Нохчей" было трое, одетых в новенькие комбезы, с новейшими разгрузочными
жилетами - снабжение, похоже, у бандитов было на уровне - то же самое, с
одних заводов, что и для Российской армии, но гораздо более щедрое. Вели они
себя беспечно. Двое дрыхли без задних ног, а третий, сидя на корточках, чуть
слышно мычал какой-то восточный мотив и время от времени оглядывал
окрестности в прибор ночного видения - точно такой же, в который недавно
рассматривали и его самого.
Он даже не успел понять, что происходит. Косарев вогнал ему в горло нож,
закрыв рот рукой, чтобы не крикнул перед смертью. Второму "нохче", испуганно
встрепенувшемуся, тяжелая рукоятка ножа обрушилась под ухо. Третий был не
дурак поспать, что для солдата непозволительно. Красная полоса прочертила и
его шею.
- Доброй ночи, - прошептал Косарев и нажал два раза на кнопку оперативной
рации "Джонсон" - сигнал, что полдела сделано.
Небо начинало бледнеть. Когда рассвело, "нохчи" начали выползать из
укрытий, менять посты. Чувствовали они себя на территории завода, как дома.
И сильно просчитались.
Первый залп смел нескольких бандитов. Рвались гранаты, молотил пулемет,
по территории метались перепуганные боевики, пытаясь занять выгодные
позиции. Они отстреливались, но их выбивали с рубежа за рубежом. Через час
зачистка территории была завершена. Понесшая серьезные потери банда уходила.
"Нохчи" потеряли еще троих, пытаясь забрать тела погибших товарищей. Для них
это - святое.
Убитого врагами воина Ислама нужно хоронить, как полагается - до восхода
солнца.
- Молодец, "Рэмбо", отличная работа. Коли дырку для ордена, - сказал
полковник МВД.
- А, - отмахнулся Косарев. - У нас есть потери?
- Ни одного убитого. Пацаев и Гаврилюк ранены.
- "Нохчей" хорошо потрепали, - Косарев посмотрел на лежащие трупы, на
зеленоповязочников - воинов Ислама.
Один из бандитов, скрючившийся за бетонными плитами в углу дворика перед
третьим цехом, застонал, приподнялся, потряс головой.
- О, живой, гаденыш, - Косарев подошел к бандиту, нагнулся над ним. - Не
похож на чеченца. Наемник.
Парень лет двадцати пяти, кучерявый, с длинным шнобелем, приподнял
залитое кровью лицо и пронзил Косарева наполненным ненавистью взором.
Огромный двухметровый собровец легко, как куклу, вздернул бандита и поставил
его на ноги.
- Идейный. Зеленоповязочник, - собровец сорвал с головы бандита зеленую
повязку.
- Не убивайте, - прохрипел пленный. - Деньги будут.
- О чем ты поешь, гаденыш? - Косарев взял бандита за короткие волосы и
внимательно посмотрел ему в глаза. - Я бы всю жизнь на хлебе и воде провел,
лишь бы вас, крыс, додавить.
- У меня семья. Не убивайте.
- Азер? - спросил Косарев.
- Да. Ленкорань. Не убивайте, да, прошу.
- Трясешься, газаватчик.
Косарев обшарил карманы пленного, извлекая из них пачки денег, какую-то
бумагу с арабской вязью.
- Во, с паспортом, - удивился Косарев. В кармане пленного действительно
лежал обернутый целлофаном паспорт. Довольно странно - обычно наемники
предпочитали с собой не таскать документов.
- Керимов Бакир Бехбуд оглы, житель и уроженец Мингечаурского района.
Можно верить? - осведомился Косарев.
- Можно. Я и есть.
Косарев по оперской привычке переписал данные в свой блокнот.
- Куда его? В контрразведку? - спросил он полковника.
- Да. Пусть разбираются.
ПЕРВЫЕ ХЛОПОТЫ
- Это что? - в тот день, сразу по выходу из колонии озадаченно
осведомился Гвоздь, разглядывая спрятавшийся в зелени деревьев за высоким
забором двухэтажный кирпичный дом, украшенный бойницами, башенками,
колоннами.
- Это твоя хата, - пояснил Матрос.
- На какие такие деньги ?
- Ухмыльнулся Матрос.
- Добрые люди деньги дают,
- Уважают Гвоздя. Ценят.
- Добрые, значит.
- Добрые, - Матрос распахнул металлическую катку.
- Дорого встало? - Гвоздь ступил на посыпанную гравием дорожку и
огляделся. Бассейн, .беседка, скамейки, фонари, кажется, сворованные с
какой-нибудь городской улицы.
- Не дороже денег. Прошу.
Гвоздь осмотрел все восемь просторных комнат, обставленных жутко
безвкусно, но дорого . Резная мебель, аляповатые, в тяжелых рамах, картины,
две неизвестно откуда стянутые статуи "ню", в каждом углу по иконе, как в
церкви, в столовой - две (!) хрустальные люстры. Гвоздь устроился в кресле
напротив керамического, украшенного затейливыми узорами, похожего на
праздничный торт, камина.
- Ну как? - Матрос явно напрашивался на комплимент.
- Ты небось обставлял? - усмехнулся Гвоздь.
- Ага.
- Заметно.
- Душевно получилось, Гвоздь. Тут ханурики, дизайнеры эти, сперва
возникали - то не то, се не се. Я им гонор-то сбил. Сделали, как сказал. А
то забыли, кто баксы платит.
У Гвоздя было смешанное чувство. Тут было, конечно, неплохо. Этот дом -
его дом, в нем есть какая-то магнетическая притягательность, с ней бороться
невозможно. И вместе с тем давало о себе знать многолетнее тюремное
воспитание. Вор в законе он или барыга? Это звание подразумевало
определенный аскетизм, презрение к житейским благам и суете.
Законник не мог раньше иметь никакого имущества. Считалось, что на воле
он лишь гость. Настоящий дом вора - тюрьма. Зараза роскоши поползла в этот
суровый орден с Кавказа - еще в начале семидесятых годов. Тогда как раз
пошла в гору теневая экономика, и воры включились в дележ пирога, пошли
огромные деньги. А зачем они, если их не расходовать на красивую жизнь?
"Мерседесы", огромные дома, видики, роскошная одежда, деликатесы,
бесконечные рестораны, загулы - это стало нормой сначала для воров на
Кавказе. А потом пришло и в Россию.
Лет двадцать назад Гвоздь был на похоронах вора в законе в Грузии.
Уважаемого человека провожала в последний путь толпа, как на первомайской
демонстрации. Кортеж машин, море цветов, венки - от родственников, от
товарищей по ремеслу и, тайные, от местных власть придержащих, которые не
могли по понятным причинам сами посетить похороны. Играл оркестр. Мальчики в
строгих костюмах поддерживали под руки плачущих, одетых в черное вдову и
дочерей безвременно ушедшего вора. Почтил похороны своим присутствием и
главный пахан России, приехал из Ростовской области, где скромно проживал
между отсидками. Пожилой, угрюмый, с изъеденным язвой желудком, синими от
наколок руками, в сопровождении прихлебателей пахан, покачивая головой,
обошел дом, осмотрел внимательно комнаты, лестницы из резного камня,
старинную, с золотом, мебель, заваленные старинным фарфором горки. Посмотрел
на рыбок, плещущихся в фонтанчике во дворе. И презрительно процедил:
- Он жил не как вор, а как князь. Повернулся и ушел. И тут же, как по
волшебству, куда-то делись машины.
Исчезли строго одетые мальчики. Растворился оркестр.
И некому было тащить гроб...
Сейчас именно этот случай пришел на память Гвоздю.
- Чересчур богато. Не по совести, - покачал он головой угрюмо.
- Да ты что, Гвоздь?! - возмутился Матрос. - Сейчас все так живут. У меня
такого дома нет. А тебе положен. Иначе не поймут.
- Кто не поймет?
- Да никто не поймет. Если ты пахан - хаза должна соответствовать. Нет у
тебя такой хазы, значит, и цена тебе как пахану невысока.
Гвоздь недовольно вскинул бровь.
- Это не я так думаю, - поспешно поправился Матрос. - Это все так думают.
Знаешь, поговорка в ходу: если ты такой умный, то почему такой бедный?
- Да?
- А чего. Сейчас только баксы в цене. Остальное - разговоры в пользу
бедных... Дела, Гвоздь, крутые впереди.
- Какие?
- Сучье племя на место ставить...
У Матроса последний год состоял из черной череды проблем и поражений. И
развести возникающие ситуации он был не в силах. Гвоздь, с его связями,
жесткостью и авторитетом был для него спасательным крутом.
Гвоздя и Матроса связывали давние и крепкие нити. Ведь пятнадцать лет
назад именно Гвоздь открыл это "молодое дарование" - Толю Дугина.
Кроме того, чтобы воровать или руководить братвой, уметь играть в карты и
знать воровские законы, настоящий вор еще обязан неустанно заботиться о
подрастающем поколении.
Эта задача всегда считалась одной из важнейших. Те, кто способствовал
притоку молодежи, распространению традиций и идеологии воровского мира,
пользовались всегда наибольшим авторитетом. Среди воров действительно было
немало хороших педагогов. Для измотанных вечно пьяными родителями, семейными
скандалами, недоедающих бесприютных детей из трудных семей они порой
становились отцами родными. Многие искренне считали, что делают для своих
подопечных благое дело и наставляют их на путь истинный. Но бросали они
пацанов в адский водоворот, где те обречены были до смерти вращаться в
заколдованном круге этапов, СИЗО, зон, воровских малин, все новых и новых
лихих дел.
Живет рядом с вором отчаянный мальчишка, не вылезающий из детских комнат
- не оставь его без внимания, прикинь, выйдет ли из него толк. Подкорми,
присмотрись, подведи к делу, проверь. Глядишь, и придет вскоре на зону новый
волченок с хорошей рекомендацией - мол, наш человек, программные цели и
задачи "общества честных арестантов" разделяет. Именно так и попался на
глаза Гвоздю, как раз находящемуся на воле между двумя отсидками, Матрос -
тогда ему было пятнадцать, и приводов в милицию он имел не меньше, чем двоек
в дневнике, а двоек у него было немало, ибо прилежностью в учебе он не
отличался. У дворовой шантрапы он пользовался славой психа, в любой драке
поражавшего бешеным безумием. Кличку Матрос он получил, потому что по
малейшему поводу рывком рвал рубаху на груди.
Блатные премудрости Матрос впитывал от Гвоздя как губка. Вскоре он бойко
рассуждал о том, что "сук и стукачей надо мочить" и готов был подписаться на
что угодно.
В те годы воры занимались тем, чем и должны были заниматься - воровали.
Гвоздь к работе относился добросовестно. Со своими помощниками он
гастролировал по всему Союзу. Некоторые квартиры выпасали по два-три месяца,
вели наружное наблюдение за хозяевами, определяя распорядок дня, тщательно
разрабатывали планы. Народные артисты, заведующие торгами, ректоры
институтов и цеховики - кто только не становился жертвами команды Гвоздя.
Матрос тоже стал колесить вместе с паханом. Шел по проторенной дорожке.
Стоял на стреме. Пас хозяев. Добывал информацию. Рос, мужал, как начинающий
вор. Для продолжения образования пора было уже и на зону. Впрочем, Гвоздь
порой задумывался, а не ошибся ли он в выборе крестника, на воспитание
которого убито столько сил. Матрос был слишком нервным, агрессивным,
нетерпеливым. С таким темпераментом хорошо гоп-стопничать, брать, нацепив
чулок на лицо и зажав в потной руке ствол, квартиры, грабить людей на
больших дорогах. Вор должен обладать терпением и стремиться взять не столько
нахрапом и силой, сколько умом и знанием множества воровских премудростей.
Опасения Гвоздя оправдались, когда Матрос получил свой первый срок. Сел
он не по благородной статье - за кражу, как рассчитывал пахан. И даже не за
грабеж, что на худой конец сошло бы. Сел за вульгарную "хулиганку" - по
двести шестой статье. С кем-то сцепился, кого-то подрезал, расколотил
какую-то витрину - позор на седины учителя! Так что пришел в
воспитательно-трудовую колонию Матрос бакланом - то есть осужденным за
хулиганство.
После этого пути-дорожки пахана и воспитанника разошлись, хотя иногда и
сходились в самых неожиданных местах. Из ВТК Матроса за дурной нрав перевели
во взрослую колонию. Выйдя оттуда, получил новый срок - уже за грабеж. В
пересыльной тюрьме встретился с Гвоздем. Матрос к тому времени стал
"козырным фрайером", то есть человеком не последним. Следующий раз
пересеклись в колонии строгого режима, куда Матроса перевели из другой зоны.
Через два месяца Матрос вышел с малявой от пахана к братве в родном городе -
в ней предписывалось оказать честному члену "общества" всяческое содействие.
Это было в девяносто третьем году, и таким образом Матрос очутился в
группировке "химмашевцев" под предводительством Володи Золотого.
Начинал Золотой с плешки у парка культуры и отдыха.
Было как раз время "полусухого закона" - водка и вино перекочевали с
прилавков магазинов на спекулянтские пятачки.
Естественно, двинула туда и братва с требованием к спекулянтам:
"Делитесь, фраера". Затем Золотой организовал подпольный водочный цех,
успешно проработавший два года и так же успешно накрытый милицией. Впрочем,
Золотого это не слишком расстроило. К тому времени он уже сколотил из
отпетых уголовников, уличной шпаны и спортсменов района завода "Химмаш"
приличную шайку, принялся за кооперативы, влез на рынок радиодеталей. С
рекомендациями Гвоздя Матросу было обеспечено хорошее место в группировке.
Он начал отвечать за девочек в районе площади у трех гостиниц - "Интуриста",
"Юбилейной" и "Волны".
Спокойствия в городе не было. Звучали выстрелы и взрывы. Так за год до
выхода из зоны Гвоздя подорвался в своем "Ниссане" Володя Золотой. Кто
начинил его машину двумястами граммами тринитротолуола, так и осталось
тайной.
Грешили на службу охраны одного из Московских банков, который Золотой
решил кинуть.
Группировка "химмашовцев" начала трещать по швам. Пошла борьба за власть.
Среди прочих на вершину пирамиды пытался влезть Матрос со своим приятелем
Киборгом - чемпионом России по культуризму. Пока между противоборствующими
силами поддерживалось равновесие, но довольно хрупкое. Дело шло к крови.
Матрос был не дурак и понимал, что шансы на победу у него не особенно
велики. А в случае проигрыша, учитывая "любовь" к нему конкурентов,
перспективы проглядываются неважные - венки, похороны, постоянные свежие
цветы на могиле и заверения покарать убийц в устах тех, кто этих же убийц и
посылал. Тогда у Матроса возникла идея - призвать на правление Гвоздя.
Помимо внутренних противоречий были у "химма-шевцев" и серьезные
разногласия с конкурирующими фирмами. Так в городе удавкой задушили и
сбросили в пруд с бетонным кубиком на ногах воровского положенца Тему Дурака
- постарались отмороженные из новых гангстеров, которые сперва убивают, а
потом думают. И то, что за Тему Дурака перестреляли с полдюжины человек,
положения не изменило.
Город стал пользоваться славой края беспредела. На смену воровским
понятиям приходили законы джунглей. Кто только не стриг теперь купоны и не
наводил свои порядки. Дзюдоисты и боксеры сколачивали свои команды. Уличная
шантрапа, еще вчера бившая друг другу физиономии, чтобы "исходили по нашей
улице", подалась в рэкет. Не отставали от них бывшие военные, сотрудники
МВД, "афганцы" - эти с самого начала поставили себя круто, так что к ним
лезть боялись все, даже самые отмороженные. Частные охранные структуры тоже
все больше начали напоминать бандформирования. А что уж говорить о
национальных общинах - дагестанских, азербайджанских, чеченских?! Всем
хотелось урвать свой кусочек пирога, и желательно побольше. Можно откусить и
от чужого куска - на то он и беспредел, чтобы не вспоминать о правилах и
традициях. "Крыши", "кидки", финансовые аферы, дележ кредитов, уличный
рэкет, а кроме того, привычные кражи и разбои, наркотики, торг оружием - чем
только не занимался преступный мир в полу-торамиллионном городе. Жизнь
кипела, как лава в просыпающемся вулкане.
Одним из заправил беспредела был Седой Амиран - двухметровый
звероподобный детина. Он не поднялся высоко в иерархии воровской общины и
промышлял в прошлом преимущественно разбоями, а то и наемными убийствами.
Теперь он с готовностью плюнул на традиции и решил жить по своим понятиям. А
понятия у него были поганые. Он подминал под себя конкурентов, несчитаясь ни
с чьими интересами. Не давал людям работать, влезал на чужие территории,
отказывался соблюдать правила бандитского общежития.
Еще когда был жив Золотой, Амирану приглянулась площадь у трех гостиниц.
Однажды Матрос, обходя свои владения, обнаружил там новых девочек и "котов",
которые и не думали платить налогов. Объясняли это тем, что работали на
Седого Амирана. Так вспыхнула "война под красными фонарями", как ее прозвали
потом. Больше всего в ней доставалось проституткам и сутенерам, меньше всего
виноватым - их били, пытали, над ними издевались. Подрезали и нескольких
бойцов, одного до смерти. И Золотой, и Амиран стояли на своем. Конец
противостоянию жестко и эффективно положила милиция. Точнее, третье
отделение милиции во главе с ее начальником. "На площадь никто не лезьте,
точка теперь под нашим контролем", - заявили стражи порядка. Не понявших о
чем идет речь бандитов быстро спровадили на нары. Побывал там и Матрос -
правда, недолго, всего одну ночь, но достаточно неприятную. С ним говорил
сам начальник отделения.
- Есть, браток, мафия чеченская. Есть солнцевская. Есть воровская, -
объяснял майор. - Но это все щенки. Самая главная мафия наша, ментовская. И
не дай бог тебе это проверить на своей шкуре.
Обалдевший, с трудом верящий своим ушам, Матрос проверять на своей шкуре
эти заверения не стремился. С точки пришлось сниматься. Через год, правда,
справедливость восторжествовала. РУОП и областной угрозыск накрыли третье
отделение почти в полном составе и отправили туда же - на нары. Но буквально
через два дня точку подмяли под себя казанцы.
Между тем отношения "химмашевцев" и группировки Амирана продолжали
портиться. После смерти Золотого Амиран совсем обнаглел и положил глаз на
чужие коммерческие структуры. Как правило, банди зарящиеся на какую-то
фирму, заявляются туда и осведомляются, под кем она стоит. Убедился, что
хозяин не водит за нос и действительно платит приличной команде, - отойди в
сторону, не мешай коллегам по ремеслу делать деньги. Нахально лезть на чужие
территории не принято даже в краю беспредела. Однако Амиран просто приходил
и говорил - платите мне, а не кому-то. А потом следовали выстрелы, взрывы,
пытки. Беря фирму под "протекторат", он вел себя совершенно не по
джентльменски - по "кавказскому варианту" . Славяне берут двадцать пять
процентов с прибыли и удовлетворяются этим. Кавказцы - обычно пятьдесят и
более, при этом постепенно расставляют в конторе своих людей, а потом, как
кукушата, выживают хозяев.
Однажды Амиран заявился в стоящее под химмашевцами МП "Елена",
занимавшееся одним из самых выгодных ныне видов бизнеса - поставкой
импортных продуктов. Предложил платить.
Хозяин отказался. Вечером трое кавказцев затолкали его в синий
"Мерседес", отвезли в лес, долго били, закопали по грудь в землю, стреляли у
уха из пистолета. И таким образом "убедили", что платить надо вовсе не
Матросу, а Амирану.
- А если Матросу не нравится - стрелка на двенадцатом километре
северо-западного шоссе.
В положенное время Матрос со своими парнями подкатил туда. Вскоре
появилась вереница машин во главе с роскошным шестисотым "Мерседесом",
принадлежащим Амирану. Разговор получился короткий. Кавказцы выскочили из
машин, у них было три автомата. Полоснули очередью поверх голов.
- На землю, не то всех положим! - заорал Амиран. Мальчики Матроса
возражать не стали. Позиция у них была невыигрышная. Да на такой расклад
никто и не рассчитывал. На "стрелках" не принято размахивать оружием.
"Стрелка" - это разговор, это выяснение позиций, расстановка акцентов.
Стрельба идет потом, если вопросы не утрясены. Остался стоять лишь
Матрос, налившимися кровью глазами уставившийся на своего противника -
затянутого в кожу мускулистого грузина, в черных очках.
- Сейчас вас всех, козлы, отпетушим, - заявил Ами-ран. - Сунетесь в
"Елену" - гробы заказывайте. Ройте могилу. "Козел", "отпетушим" - для
блатного оскорбления страшные. Матрос, не помня себя, сделал шаг навстречу
Амирану. Но он был беспомощен: прямо в лицо смотрел зрачок автомата. В
бессильной ярости Матрос выхватил финку и несколько раз полоснул себя по
руке.
Потом взлетел на воздух офис "Альтаира" - находящейся под крышей Матроса
фирмы. Амиран распоясался. Но начинать с ним войну пока возможностей не
было. Не хватало ни авторитета, ни боевых возможностей. Амиран без труда в
течение часа мог поставить под ружье сотню-другую отморозков...
Гвоздь внимательно выслушал рассказ. Надо же, как обнаглел Амиран за
последнее время! В "обществе" уважения бывший гоп-стопник так и не заслужил,
но имел поддержку у Гоги Колотого и еще у пары грузинских дворов в законе.
Это одна из причин, почему он ведет себя так нагло.
- Подумаем, - кивнул Гвоздь, поглаживая Полосатика и глядя в мечущееся в
камине пламя.
Переждав несколько дней, Гвоздь начал действовать.
- Зачем, Амиран, ребят обижаешь? Вон, Матрос жаловался, - сказал Гвоздь,
подсаживаясь в ресторане "Золотой луч" за столик, где расположился Амиран с
длинноногой крашеной деваицей.
- Матрос - Богом обиженный. Эта территория моя... Даже тебе, брат, не
советую лезть. Тут все круто схвачено. Учти!
- Учту...
Держать ответ перед тремя "законниками", потребовавшими его в столицу для
выяснения и разбора, Амиран отказался. Он совсем сорвался с катушек и
посчитал, что является наместником самого Господа на земле.
Через неделю Амиран исчез, и больше никто его не видел.
В тот же день было расстреляно семеро центровых из его группировки. А
потом начался дележ его наследства. И Гвоздь, к тому времени ставший лидером
"химмашевцев ", принял в нем самое живое участие.
ПОД ЗЕЛЕНЫМ ЗНАМЕНЕМ ИСЛАМА
В начале девяностого года Советская Армия вступила в первые за последние
десятилетия серьезные боевые действия на территории СССР. Новый год
ознаменовался резким всплеском активности националистических настроений.
Начиналась резня некоренного населения. Народный фронт Азербайджана требовал
смещения первого секретаря ЦК Республики Муталибова и приведения к власти
одного из своих лидеров Эльчибея.
Расквартированные на стадионе имени Ленина внутренние войска не имели
возможности нормализовать ситуацию. Восемнадцатого января части четвертой
общевойсковой армии, расквартированные в Сальянских казармах в Баку, были
заблокированы тяжелыми грузовиками. В ночь с девятнадцатого на двадцатое в
город вошли части Северо-Кавказского и Закавказского военных округов. Они
встретили ожесточенное сопротивление боевиков народного фронта и ответили на
него огнем из стрелкового оружия. Счет погибших в ходе столкновений шел на
сотни. Но контроль за городом был установлен в первые же сутки.
Снова в городе на перекрестках стояли уже привычные за последние годы
танки и бронемашины. По ночам улицы перекрывались солдатами, и движение без
пропусков воспрещалось. Вновь и вновь по телевидению и в газетах повторялись
слова, в которых ощущался лязг стали - режим чрезвычайного положения.
В наряд на посту при выезде из города у Волчьих Ворот входили сержант,
рядовой внутренних войск и солдат связист из бакинского полка связи.
Темнело. Близилось время комендантского часа, и водители торопились успеть
добраться до места назначения.
- "КАМАЗ" тормозим, - кивнул сержант и махнул гаишным жезлом. Рядовой
отошел подальше на обочину и поднял автомат, положив пальцы на затвор.
Береженого Бог бережет.
"КАМАЗ" замер на дороге. Водитель знал, что по требованию наряда надо
останавливаться. Иначе схлопочешь очередь в догонку. Чрезвычайное положение.
- Сержант Савостьянов, - козырнул боец. - Куда следуете?
- Автотранспортное предприятие номер два. Вот путевка, - плотный, седой
водитель, заискивающе улыбаясь, протянул документы.
- Что за груз?
- Ящики с запчастями.
- Покажите.
- Пожалуйста, - водитель с сержантом залезли в кузов.
Луч фонарика высветил ящики.
- Откройте.
- Пожалуйста, - водитель вскрыл монтировкой ящик. В нем действительно
лежали промасленные запчасти к тракторам и грузовикам.
- Тот, - кивнул старший сержант на нижний ящик.
- Пожалуйста. Тот же результат.
- И тот.
- Сержант, сколько можно? Начальство решит, что я ящик распечатал. Что
хочешь? Деньги? Бери. Я тороплюсь. Сутки без отдыха. Скоро комендантский
час.
- Открывайте.
- Но, сержант...
- А то я сам.
Водитель нехотя потянулся к ящику, но не к тому, на который указывал
сержант.
Сержант коснулся пальцами затвора.
- Не дури, мамед, - прошипел он. - Вытаскивай его наружу.
В ящике под тряпьем лежали два автомата Калашникова и цинк с патронами.
- К машине. Руки за голову.
"Сержант обыскал положившего руки на кабину водителя.
- Сержант, у тебя дембель скоро, - просяще произнес водитель. - Деньги
нужны будут. Скажи, сколько.
Много дам. Договоримся?
- Со своим ишаком договариваться будешь, - отрезал зло сержант. - Бакир,
сообщи на "Эльбрус" - у нас машина с двумя стволами. Пусть присылают на
разбор.
А ты, мамед, стой тихо.
Смуглый связист из полка связи хмуро взирал на происходящее. Неожиданно
он рывком ринулся на рядового внутренних войск и ударил его головой в лицо.
Потом вырвал автомат Калашникова, передернул затвор и срывающимся голосом
крикнул:
- На асфальт, русский билядь!
- Ты чего, белены объелся? - ошарашенно спросил сержант.
- Убью, билядь-!
- Вот скотина, - автомат со стуком полетел на асфальт. Военнослужащие
внутренних войск улеглись на асфальт.
- Что стоишь? - спросил связист шофера по-азербайджански. - Поехали!
Машина развернулась и рванула вперед. Через пару километров она свернула
с шоссе и закрутилась по проселочным дорогам.
- Молодец, брат, - обрадованно воскликнул шофер. - Хорошо их. Почему?
- Ты мусульманин, я - мусульманин. А кто они? - развел руками солдат.
- Правильно. Но обратного тебе пути нет.
- Нет.
- Дорога одна - Карабах.
Так началась для дезертировавшего из Советской Армии Керимова Бакира
Бехбуд-оглы, семьдесят первого года рождения, его война.
Воевал в Карабахе. Попал в окружение, когда армяне зажали полк и
практически полностью уничтожили его. Чудом остался жив. Потом снова воевал.
Ушел из армии. После развала СССР бояться стало нечего. То, что он
дезертировал из Советской Армии, теперь уже не интересовало никого.
Вернулся домой, в Мингечаурский район, к матери, отцу, восьмерым младшим
сестрам и братьям. К нищете на грани голода. Вскоре он понял, что дома ему
места нет. Нет достойной работы, нет возможности позаботиться о родных,
заработать хоть сколько-нибудь приличные деньги и поддержать семью. Война
далеко не озолотила Бакира. А между тем к деньгам он относился с болезненной
страстью - его жадность вызывала даже некоторую растерянность у знавших его
людей.
Тут-то и подвернулся дальний родственник Ибиш Дергахов, весьма уважаемый
человек в городе. Встретив Бакира на улице, он пенял, что тот не навещает
"старика". Это означало, что "старик" требует встречи. От таких встреч не
отказываются.
- Воевал. С армянами воевал. Хорошо воевал. Хвалю, - сказал он за чашкой
чая, не замечая суетящихся и накрывающих стол дочек.
- Это угодно Аллаху, - потупился Бакир.
- Один мой друг ищет доблестных юношей. Он платит хорошо. И это тоже
угодное Аллаху дело.
- Какое?.
- Отвезти вещь. Приехать обратно и отвезти еще вещь.
- Что за вещь?
- Ты согласен?
Услышав сумму, Бакир согласился сразу.
А задание было нехитрое. Доставлять оружие и боеприпасы братскому
чеченскому народу. Так стал Бакир работать на лидера партии "Боскурт",
министра внутренних дел Азербайджана, личного друга Дудаева Искандера
Гамидова.
После поспешного ухода российской армии Чечня лихо вооружалась оставшейся
в Закавказье и на Северном Кавказе, по неким договоренностям боевой
техникой. Поступал смертельный товар и из-за рубежа.
- Искандер, нужны "стингеры", мины к минометам, минометы и опять мины, -
накручивал своего друга глава "Свободной Ичкерии". - Мины особенно нужны.
- Понял.
- И к "Граду" снаряды.
- Люди нужны?
- Нет. Оружие нужно. Мы тогда русских выметем до самой Москвы!..
Бакир вошел в отряд, занимавшийся переправкой в Ичкерию тех самых мин,
снарядов к "Градам", патронов. А когда русские войска пересекли границу
Чечни, он гордо заявил:
- Я хочу бить этих псов. И стал бить "русских псов". С кем только не
приходилось воевать бок о бок в этой войне. С хохлами с Западной Украины и
воинами ислама из Иордании, с латышскими и эстонскими биатло-нистками,
русскими "Иванами" из Ярославля и Волгограда. Одни шли в бой из животной
ненависти к большому раненому медведю - России, упоенные шакальим счастьем
добить поверженного крупного зверя. Другие работали исключительно за деньги,
и их совершенно не интересовало, на чьей стороне воевать. Бакир воевал и за
деньги, и за идею. Порой он сам себе честно признавался, что больше все-таки
за деньги.
Война началась для Бакира в Грозном, в те дни, когда боевики перемалывали
части федеральных войск. Российская армия несла потери, но упорно рвалась
вперед, нанося не менее ощутимый урон врагу, снося квартал за кварталом.
Конечно, шансов удержать столицу Ичкерии у дудаевцев не было, хотя иногда
и возникала иллюзия, что это получится.
Больше Дудаев надеялся даже не на свою армию, а на десятки миллионов
долларов, потраченных на московские средства массовой информации, - те
честно отрабатывали каждый цент, без устали и отдыха призывая Москву к
капитуляции. По мере проигрыша в военных акциях Дудаев уверенно выигрывал
информационную войну. Командиры Бакира, да и он сам были убеждены, что
победа будет за ними.
"Россия слаба духом, - говорил командир отряда Мусса Асланов во время
"политработы" со своими бойцами. - Она не хочет побеждать. Можно трахать их
женщин и мальчиков - русских это не интересует. У них нет победного знамени
ислама. В их жилах течет вода. У них нет единства, воли, и друг друга они
ненавидят больше, чем нас. Русские глупы и продажны. Они - низшая раса".
После кровавых боев за Грозный в начале девяносто пятого потребовалась
еще пара месяцев, чтобы навести в городе относительный порядок. Да и во всей
Чечне обстановка нормализовывалась. А потом грянуло
"черномырдинско-басаевское перемирие", во время которого боевики стали
возвращаться в места, откуда их недавно выбили. И уже через пару "мирных
месяцев", когда федералы теряли людей ненамного меньше, чем во время самых
ожесточенных боевых действий, Россия фактически контролировала обстановку
только в Грозном. Да и то днем. Ночью же все более свободно действовали
отряды боевиков, методично совершая вылазки и не экономя боеприпасы.
Принимал участие в вылазках и Бакир. Так он оказался на "Красном молоте".
Завод взяли не из-за его какого-то стратегического значения, а дабы еще раз
продемонстрировать свои силы.
Операция прошла успешно. Вояки из комендатуры, как обычно, не высовывали
ночью и носа. А наутро русским подготовили хорошую встречу. Но... Все пошло
кувырком..
Утром выяснилось, что русские сняли чеченские огневые точки. И накрыли
идущих на смену боевиков.
В самом начале боя рядом с Бакиром рванула граната из подствольника, и
после этого весь мир поплыл. Сознания он не терял. Но мир как-то отдалился,
поблек. Пришел он в себя, когда здоровенный боец держал его за шкирку, а
напротив стоял высокий, крепкий русский офицер и смотрел холодными злыми
глазами. Бакир не знал, что перед ним майор милиции Косарев. И что им еще
предстоит встретиться в будущем. Вот только встреча та будет еще похуже, чем
эта. Но мало кому дано прочесть еще ненаписанные страницы жизни.
Потом Бакира допрашивали контрразведчики. Чтобы отвязались, пришлось их
задобрить кое-какой информацией.
Затем фильтрационный пункт. И свобода. Бакиру повезло - он попал в число
обмениваемых пленных. Его и еще троих боевиков махнули на двух контрактников
искалеченных и физически и душевно людей, видевших, как двоих их товарищей
распинают еще живыми на кресте на сгоревшем БТРе.
Вырвавшись на волю, Бакир решил, что его война закончена. Лечиться от ран
домой он отправился с намерением больше не возвращаться в этот кошмар...
Прошли годы. Русские, показав всемирно свою слабость и продемонстрировав
позор, бежали из Чечни. Потом был рейд на Дагестан, бои за Ботлих. Потом
русские вернулись в Чечню. Но Бакира это не трогало. У него была своя война.
Не менее напряженная. Война за деньги...
ХОРОШАЯ ЖИЗНЬ
Гвоздь быстро приспособился к жизни в новых условиях. И почувствовал вкус
такой жизни. Деньги, деньги. Кому сегодня их делать в России, как не лихому
люду? Притом деньги такие, по сравнению с которыми подачки от цеховиков в
былые времена - просто милостыня на паперти. Деньги обладают одним свойством
- чем больше их у тебя, тем больше хочется.
Времена, когда бандюги просто занимались вымогательством, потихоньку
уходят. Ныне братва надевает костюмы и бабочки, сама стремится подписывать
договора и вести переговоры. И тогда, естественно, возникает вопрос о
вложении капиталов.
Гвоздь быстро понял, где лежат самые аппетитные куски пирога. Большие
партии нефти и стратегического сырья - аппетитно, просто слюнки текут, но не
дотянешься, слишком высоко. Там крутые московские чиновники верховодят, да
некоторые банки, да несколько серьезных воровских авторитетов. На хромой
кобыле не подъедешь. Эта тарелка с куском пирога слишком на высокой полке.
Банковские кредиты, липовые компании, прокрутка денег - уже ближе, но тоже
не так все просто, как хотелось бы. Крупные банки давно под крышей - или
воровской, или ментовской. На мелких банках много не сорвешь. Что остается?
Торговля? Продукты, техника? Стройматериалы? Оно конечно, но... мало.
Настоящие легкие деньги все-таки лежат в тени. В теневом бизнесе. А что там?
Наркотики, оружие, внутренние человеческие органы.
До внутренних органов Гвоздь, естественно, не опустился - стремно. А
оружие... Тут кое-что наметилось. С началом чеченской кампании он умудрился
выступить посредником в паре сделок с боеприпасами - они требовались армии
Чечни для уничтожения российских солдат. Есть спрос - есть предложение.
Остальное все побоку. Помог он борющейся за независимость Чечне и с
наемниками - нашел нескольких отмороженных идиотов, владевших снайперским
искусством, которым совершенно все равно, за что получать деньги. И тогда
ясно понял, что война может быть тоже выгодным делом.
Вор в законе Гвоздь привыкал мыслить по-капиталистически. И неважно, чем
кончаются войны. Главное, что они идут к выгоде людей, умеющих делать
дела... Впрочем, когда началась вторая чеченская война, подходы начали
меняться, и бизнес на войне стал более опасным, но Гвоздя это не смутило. Он
просто ушел в сторону, потому что у него и так было чем занять своих ребят.
Потом настала очередь наркотиков. Началось с того, что ему вменили в
обязанность обеспечивать наркотой и деньгами две колонии. Наркотиков
требовалось немало, в городе на них цены достаточно высоки, и, используя
старые связи, Гвоздь наладил канал с Азербайджаном. Получалось раза в три
дешевле. Сперва все посылки "съедала" зона. Потом часть товара подручные
Гвоздя начали сдавать оптовикам - поначалу в своем городе. Потом потянулись
покупатели из других регионов. Постепенно "химмашевцы" входили в
наркобизнес.
Из Азербайджана шел, в основном, гашиш. Приходил и метадон. И вот однажды
пришла небольшая пробная посылка с героином.
Это было что-то новенькое. Тогда это еще был очень дорогой, уже
завоевавший Москву и Питер, но в их городе еще редкий наркотик. Обычные
наркоманы жили тогда на "крокодиле" и "винте". И довольны жизнью. Найти
покупателя на товар, грамм которого стоит две сотни баксов - задача
нелегкая.
К удивлению Гвоздя, товар ушел моментально. Следующая партия - побольше -
была распродана тоже достаточно быстро. Навар превосходил все ожидания.
Бизнес крепчал. И вот недавно пришел заказ почти на полмиллиона зеленых!
Сумма огромная.
- Работаем? - спросил Гвоздь на совещании с ближайшими помощниками.
- Я - за, - возбужденно воскликнул Матрос.
- Навар - крутой, но условия очень жесткие. Партнеры - непонятная
московская команда.
- А не ментовские ли это гадские игры? - спросил Зыря, отвечающий в
организации за поборы с вещевого рынка, заказное выбивание долгов и решение
силовых вопросов.
- Нет, - возразил Гвоздь. - У них сильные рекомендации. Но о них почти
никто ничего толком не знает. В густой тени скрыты. Или комитетчики бывшие,
или афганцы. Похоже, у них какие-то забугорные выходы, товар за кордон
пойдет. Условия ставят жесткие. Не укладываемся в срок - нарываемся на
серьезный разбор. Ну, как?
- Можно попытаться, - помялся Зыря. - Хотя...
- Да чего "хотя" ? - взорвался Матрос. - Такие бабки наварить, а трудов -
ноль. Надо подписываться.
- Решено, - хлопнул ладонью по столу Гвоздь.
АВТОМЕХАНИК
Соболев не был вором или грабителем по призванию. Он был автомастером. И
автомастером отличным. За то и кличку получил соответствующую - Кардан. Он
ощущал биение мотора, как стук собственного сердца, и мог восстановить
безнадежно искалеченные машины.
Страсть к автомашинам жила в нем с детства. В юном возрасте он потерял
сон, мечтая о собственном мотоцикле.
Рано или поздно мотоцикл он украл бы, если бы родители не подарили ему
красную, с никелированными деталями, роскошную "Яву". После ПТУ отслужил в
армии, а затем устроился в автосервис, где проработал семь лет. Работа в
автосервисе вполне соответствовала его наклонностям. Там его уважали и
ценили за золотые руки. Со временем подобралась клиентура, потекли деньги,
купил свою машину. От дядьки по материнской линии, отбывшего в соответствии
с пятой анкетной графой в края зарубежные и для большинства советских людей
запретные, Соболеву достался, не безвозмездно, естественно, прекрасный
гараж. О дядьке Соболев вспоминал без особого уважения, поскольку человек он
был нудный, большой скряга, а письма, где новоявленный американец описывал
свою новую сказочную жизнь, раздражали недостижимостью волшебных
супермаркетов, сияющих лимузинов, повсеместного сервиса. Дядькин гараж очень
пригодился, когда в девяносто первом году, в разгар всеобщего дефицита,
Соболева выгнали с АвтоВАЗа. Шум тогда поднялся страшный: "Спекуляция
запчастями!.. Позор на коллектив!.. Таким у нас не место!.." Это Соболев,
оказывается, позорил коллектив, где деньги прилипали ко всем, начиная от
директора и кончая, наверное, чердачными крысами. Кто-то должен быть
крайним, и им оказался Соболев. Он был с позором изгнан, отлучен от
кормушки, из которой его бывшие коллеги продолжали кормиться с
неослабеваемым усердием. Но полбеды, если бы на этом все закончилось.
Соболев стал одним из последних, кто пострадал от статьи за спекуляцию.
Осудили - дали условно. После этого, помыкавшись пару лет в разных шарагах,
но так и не найдя там ни счастья, ни денег, он оборудовал гараж и взял
патент на индивидуальную трудовую деятельность.
Дела пошли ни шатко ни валко. На жизнь хватало, хотя и не на особенно
сытую. Через пару лет помощником к нему пристроился сосед Мухтар Гулиев -
лицо неопределенной национальности, тридцати лет от роду, судимый за грабеж
государственного имущества и поплатившийся за это тремя годами в колонии
общего режима. Он спивался. Спивался медленно, но неудержимо. И ему было
совершенно все равно, чем заниматься - лишь бы шли деньги на пропой и никто
бы не тянул за душу. А в девяносто девятом к кооперативу прибился
семнадцатилетний сосед Соболева Сева Гарбузов, изгнанный за неуспеваемость
из ПТУ, что само по себе требует исключительных качеств. Если с учебой у
мальчишки было туговато, то с техникой - все в порядке. Он чем-то напоминал
Соболеву его самого в сопливой юности - та же одержимость автомашинами, те
же золотые руки.
Первую кражу кооператоры Соболев и Гулиев совершили еще в девяносто пятом
году, когда клиенту срочно понадобился аккумулятор, а взять его, хоть убей,
неоткуда. Поздним вечером вскрыли "Волгу". Эта акция отняла столько нервов,
что на два года компаньоны с подобными делами завязали. А потом один армянин
посулил очень хорошие деньги, если его рассыпающаяся "Волга" станет как
новая. Конечно, Соболев мог многое, но он был механиком, а не колдуном.
Сначала он твердо решил отказаться. Но очень уж хорошие были деньги. Чтобы
заработать их, не один месяц надо рихтовать крылья, прочищать карбюраторы,
ставить свечи. Соболев обещал подумать. И придумал. Вспомнился один старый
трюк. Через несколько дней действительно новая "Волга" ждала заказчика в
гараже.
- Ай, как будто вчера купили, - всплеснул руками армянин, увидев свою
машину. - Ай молодец.
- Трудно ли умеючи.
Машина была действительно новая, с пробегом каких-то пару тысяч
километров. Ее нужно было только увести под покровом ночи, перебить номера
на двигателе и раме, переставить сиденья и панели. Затраты нулевые - одни
доходы.
Если заказчик и догадывался о сути трюка, то уточнять, естественно,
ничего не стал. За треть стоимости он получил новый лимузин.
Вторую машину украли на запчасти. Третью - опять под заказ. К этой
операции привлекли "разжалованного" пэтэушника Севу - он стоял на стреме,
пока его товарищи отжимали стекло и открывали дверцу "Москвича". А вот с
четвертой вышла неприятность. У "шестерки" без труда отключили сигнализацию,
вывели ее со двора, и едва не напоролись на заслон милиции.
Пришлось спасаться от погони. Бросили машину и кинулись врассыпную. Ночь
провели в страхе - если кого замели, то жди милицию. Но утром встретились в
гараже. Спаслись все.
- По ночам стремно работать стало, - сказал Гули„в. - Менты на каждом
шагу.
- Да. Легко еще отделались, - Соболев нервно провел ладонью по щеке. -
Как тебе-то понравилось, Сева?
- Да нормально, - хорохорился Сева, старавшийся не показывать, что в
прошлую ночь его надолго приложил своей липкой ладонью холодный страх.
- Нормально, - скривился Гули„в. - Чуть на нарах не оказались, а ему -
нормально.
- Ладно, не бухта, - отмахнулся Соболев. - Как заказ выполнять будем?
- А что теперь сделаешь? - пожал плечами Гули„в. - Невыполним.
- Ну да. Заказчики - братва правобережная. У нас с Гундосым отношения
нормальные, но если отбреем его - такой штраф наложат. Надо искать
"шестерку".
- Ночью стремно, - возразил Гули„в. - Говорят, ментов сейчас месячник
борьбы с угонами. Влетим.
- Ну и что теперь? - зло воскликнул Соболев.
- Ну если только, - Гули„в поднялся со стула, доле на полку и достал
оттуда никелированный кастет. - Вот.
- Тычего это? - удивился Соболев.
- Нанять извозчика, а потом с кастетом попросить его выйти из авто.
- Совсем с ума съехал?
- А чего? Кто найдет? В городе - полтора миллиона человек. А мы живем
даже не в городе, а в пригороде. Не найдут.
- Кто же такую морду опойную в машину посадит? - Соболев окинул Гулиева
выразительным взглядом.
- Посадят, - Гули„в изложил свою идею.
- Да? - озадаченно досмотрел на приятеля Соболев. - А что, можно
попробовать.
- А меня возьмете? - спросил Сева.
- Да уж без сопливых как-нибудь, - отмахнулся Соболев.
- Не очень-то и хотелось, - вызывающе, но с внутренним облегчением
произнес Сева...
Военная хитрость заключалась в том, чтобы взвалить на плечо ковер и взять
хозяйственные сумки. Кто подумает, что разбойники идут на дело с ковром? Да
никто.
Операция прошла удачно. Достали именно ту шестерку, которую хотели. На
следующий день, смотря телевизор в гараже, Гули„в обрадованно воскликнул:
- Кардан, смотри, кого сделали! Судебно-медицинс-кий эксперт. Граерман.
- Ну-ка, - мастер присел у телевизора. "Если вы видели этих людей,
сообщите по телефонам 22-78-66 или 23-78-49", - заявил сотрудник
пресс-центра УВД, ведущий ежедневную программу "Сирена" на областном
телевидении.
У подельников душа ушла в пятки. Они ожидали увидеть на экране
собственные физиономии. Возникли составленные со слов потерпевшего два
фоторобота. Если по ним кого-то и можно было узнать, то только не Соболева и
Гулиева.
- Ха, я же говорил, нас долго искать будут, - обрадовался Гулиев. - Куда
проще, чем по ночам шариться.
- Не, я так больше не играю, - покачал головой
Соболев.
- Больше ни разу.
- Погодим-поглядим...
С полгода проблем не возникало. А потом вновь - понадобилась машина -
синяя "восьмерка",
- Надо опять на дорогу, - сказал Гулиев.
- Хрен тебе, красная шапочка, - воскликнул Соболев.
- Хрен не хрен, а надо идти.
- Не пойдешь, - гнул свое Соболев.
- Хрен я тебя спрошу.
Гулиев успел с утра немного поддать. Он выудил из-за пустых канистр флягу
с водкой, сделал большой глоток, взвалил на плечо сверток с тем самым
ковром, с которым грабили судмедэксперта, и отправился восвояси.
- Интересно, куда это он? - озадаченно спросил Соболев.
- На дорогу, говорит, - пожал плечами Сева.
- Вот пьянь. Попадется - сдаст ментам.
- Да ты что. Мухтар - мужик что надо.
- Ха, - Соболев иронично поглядел на Севу. - За бутылку он и атомную
бомбу на родной огород сбросит. Сиди теперь, жди, один Мухтар придет или с
ментами...
Между тем Гулиев, покачиваясь, брел по утренним улицам.
В его затуманенном алкоголем мозгу крепко засела мысль, которую он время
от времени повторял вслух:
- Умники. Я им покажу, чего Мухтар стоит. Постепенно он протрезвел. И
через полчаса набрел на нужную машину. Выдумка с ковром действительно
оказалась удачной. Водитель - плотный мужчина лет под пятьдесят на вид,
согласился за две сотни добросить до Камышинска. Дальше все развивалось по
известному сценарию.
- Притормози, шеф, - попросил Гулиев. - Тут деревня. За магнитофоном
сходить надо.
- Пожалуйста, - водитель затормозил, не задумываясь над дуростью такой
просьбы.
- Ну ты, того, карманы выворачивай, - Гулиев вытащил кнопочный нож с
длинным острым лезвием.
- А...
Увидев истерично перекошенное лицо пассажира, водитель примирительно
произнес:
- Ладно, только не нервничай... Слушай, денег-то немного. На такое дело
из-за мелочи идти.
- Пасть закрой. Давай местами меняться!
В тесноте салона они умудрились поменяться местами.
- Деньги все отдал? - подозрительно осведомился Гулиев, презрительно
глядя на две десятитысячные купюры. - Пришью ведь, падла.
- На, зараза алчная! - водитель вытащил из кармана кошелек и протянул
Гулиеву.
- Та-ак, - Гулиев раскрыл кошелек, набитый купюрами.
В этот момент резким движением водитель вырвал нож.
Гулиев успел среагировать и с размаху саданул кошельком по руке с ножом,
выбив его.
В салоне началась ожесточенная схватка. Несмотря на молодые годы,
пропойный Гулиев начал сдавать. Противник впился в его шею жесткими
стальными пальцами и с наслаждением сжал их. Сознание начало оставлять
разбойника,
- Ладно, ладно, - из последних сил захрипел он и заколотил ладонью по
сиденью, прося пощады, как борец, взятый на болевой прием. - Все.
Хватка ослабла, и Гулиев начал хватать ртом воздух.
- Все, пора расходиться, - выдавил он.
- Кто держит? - спросил водитель, поигрывая ножом.
- Ну да. Я вылезать буду, а ты меня ножом в спину.
Выброси в окно. Водитель пожал плечами и забросил нож подальше.
- Спасибо, - кивнул Гулиев, выдернул ключи зажигания и выпрыгнул наружу,
подбирая нож. - Вот теперь поговорим, - улыбнулся он, поигрывая орудием.
- Ах ты, - только и прошептал пораженный таким коварством водитель и
выпорхнул из машины.
- Ты куда... Ну, козел, иди сюда.
Пару минут они играли в салочки вокруг машины.
- Ну, падла, все равно достану, - запыхавшийся. Гулиев прислонился к
капоту, поджав губы, рассматривая хозяина.
- Тебе чего надо? - спросил тот.
- Чтобы ты шел отсюда и рот на замке держал. Ментам не скажешь - завтра
получишь свою машину. Оставлю у Центрального универмага в городе.
Хозяин отошел от машины и со вздохом смотрел, как она катит прочь,
набирая скорость...
- Открывай ворота! - заорал Гулиев, колотя ногой по дверям гаража.
- Чего разошелся? - спросил Соболев, приоткрывая дверь.
- Принимай товар, - Гулиев кивнул на новенькую "восьмерку", как раз
такую, как заказывали. - Чего, не рад?
- Ох, допрыгаемся мы, - грустно вздохнул Соболев.
- А чего допрыгаемся? Хошь, завтра еще две тачки приведу? - раздухарился
Гулиев.
- Еще не хватало. Не, с такими делами надо завязывать, И завязали. На три
месяца, пока не понадобился "Москвич". На новый разбой взяли Севу. Прошло
чисто. Еще месяца через четыре заявился новый клиент, которому никак нельзя
отказать, с грудой металлолома, еще недавно называвшегося "Жигулями" девятой
модели.
- Сделаешь, треть цены - твоя, - услышал мастер привычное предложение.
- Сделаем, - кивнул он, бросая задумчивый взгляд на все валяющийся в углу
волшебный коврик.
БЕЛАЯ СМЕРТЬ
Место в жизни Бакир нашел тогда, когда после русского плена перед ним
встала та же проблема - деньги. И снова он отправился к своему дальнему
родственнику Ибишу Дергахову.
- Знаю, воевал за правое дело, - кивнул Дергахов, опять принявший Бакира
у себя дома. Они снова сидели за столом и потягивали из хрустальных армудов
крепкий чай, с сахаром вприкуску. - Раненому в бою прощаются грехи.
- Я старался.
- Как дальше думаешь жить?
- Не знаю. Я хотел, чтобы кто-нибудь думал за меня. Дергахов
вопросительно приподнял бровь.
- Точнее, я хочу, чтобы за меня думал такой мудрый и уважаемый человек,
как вы, Ибиш Гудрат-оглы.
- А ты знаешь, чем я занимаюсь?
- Нет. Но Ибиш Дергахов не станет заниматься недостойным делом. И я готов
помогать ему во всем.
Бакир лукавил. Он прекрасно знал то, что знали почти все в городе, -
Дергахов держит в своих руках торговлю наркотиками. На двух московских
рынках заправляют этим делом его люди. В любое время туда может прийти
страждущий наркоман, шепнуть кому надо пару слов и в глубине дворов получить
коробок или газетный кулек с анашой, а то и ампулу с метадоном. Торгуют там
зельем молодые, симпатичные смуглые мальчики, все в фирменных спортивных
костюмах, а зимой - в норковых шапках и кожаных плащах. Время от времени они
нарываются на неприятности, и оперативники Управления по незаконному обороту
наркотиков с тумаками препровождают их за колючку. Но судьба розничных
торговцев мало кого интересует. Это разменный материал. На одно место
Дергахов найдет десять таких замученных безработицей и безденежьем,
запуганных приближающимся призывом в воюющую армию, манимых огнями больших
городов мальчиков.
Но Бакир, учитывая прошлые заслуги, боевой опыт и родственные связи с
Дергаховым, рассчитывал на большее. И не ошибся.
- Ты мне нравишься, Бакир. Первый разряд по боксу.
Молодой. Сильный. Красивый. Честный. Воин. Я хочу доверить тебе важное
дело. Не побоишься?
- Страх во мне больше не живет.
- И кровь тебя не пугает?
- Нет.
- Мы жили с ними душа в душу, мы шли навстречу во всем, и они решили, что
мы слабы и о нас можно вытирать ноги. Их надо проучить. Завтра отправляешься
в Москву.
Так Бакир подписался на новую войну - мафиозную, между грузинами и
азербайджанцами. Длилась она недолго. Работа Бакира заключалась в том, что
он положил самодельное взрывное устройство с полукилограммом тротила в
мусорный бак и нажал на кнопку, когда Гиви Сухумский, выйдя из подъезда
своего дома, садился в машину. Рассчитал Бакир верно, и Гиви скончался от
взрывной волны и осколков металла. Вместе с ним погибла и случайная,
спешащая в институт, восемнадцатилетняя девушка. Смерть девчонки, конечно,
была Бакиру неприятна, но и убиваться он особенно не собирался. Зачем
правоверному волноваться из-за случайно погибшей русачки, лучшая участь для
которой - служить подстилкой для настоящего мужчины, например, такого, как
он?
Дальше Бакир стал выполнять отдельные поручения хозяина. Сопроводить
товар, выбить долг. Постепенно он начинал пользоваться все большим и большим
доверием Дергахова. И становился настоящим волком, заслуживал доверие,
которое оборачивается одним - деньгами. Однажды хозяин сказал:
- Ты мне нужен в Москве. Покупай квартиру.
Фиктивный брак. Однокомнатная квартира в Черемушках. Так Бакир стал
москвичом.
Он отвечал за приемку части приходящего товара и его распределение.
Операция сложная. Пришла большая партия - через несколько часов она уже
должна быть раскидана по оптовикам. Тогда милиция если и накроет товар, то
только его часть - и убытки будут не такими большими.
Особенно жесткой конкуренции у наркодельцов в Москве не было. Разборки на
этой почве были редкостью, и работать можно было свободно, если не лезть,
конечно, без спроса на чужие точки. На рынках, на хатах, в элитных клубах, в
лесопарковых зонах с каждым годом продавалось все больше и больше зелья.
Азербайджанцы имели наиболее крепкие позиции в этом бизнесе. Вслед за ними
шли цыгане. Но хватало места и русским, и украинцам, и даже неграм.
Сначала Бакир принимал партии с "синтетиками" и гашишем.
Потом неожиданно пришла партия кокаина - очень дорогого наркотика,
которым Обычно пользуется элита. А затем пошел героин. Откуда его брал
Дергахов?Бакир знал, что производство этого наркотика крайне сложно, требует
наличия специалистов и производственных мощностей. Было два варианта - или
хозяин открыл свои лаборатории. Или нащупал где-то хороший канал. Наверняка
узнать Бакир не надеялся. За некоторые вопросы режут языки.
Сбыть героин оказалось не так сложно, как думалось. Уходил он со свистом,
давал огромные прибыли. Денежные наркоманы предпочитали его, несмотря на
очень высокие цены, поскольку он не так губит здоровье, как "кухонные"
наркотики, и кайф от него более глубокий и приятный. Кроме того, с помощью
героина наркоманы, сидящие на "винте", могут соскочить с иглы. Цены на
партии из Азербайджана были невысокие, кроме того, "порошок" приходил
высокого качества, что само по себе редкость. Так что закупали у Бакира
товар даже студенты Университета Патриса Лумумбы - негры из ЮАР и Нигерии,
которые традиционно держат в последнее время в столице "героиновый рынок",
получая товар с родины...
А потом Дергахов состыковался с авторитетом из крупной российской области
Гвоздем. Тот предпочитал брать товар приличными партиями и однажды сделал
большой заказ, оговорив его достаточно жесткими условиями. Естественно,
сделка подразумевала доставку товара на дом.
В чем преимущества героина и его притягательность для контрабандистов -
маленький объем. За те же деньги перевезти вагон анаши или чемоданчик с
"порошком" - что предпочтительнее? Героин по весу дороже золота. Этот
наркотик достойно вошел на территории России в третье тысячелетие.
Для его доставки использовали самый ценный канал - воздушный путь.
Посылка с героинам пришла с самолетом азербайджанской авиакомпании и без
сучка и задоринки прошла через таможню. В тот же день Бакир дал
закодированную весточку хозяину - не беспокойтесь, посылка на месте. Теперь
оставалось отвезти ее Гвоздю.
Естественно, доверить такой груз Бакир не мог никому. Он повез его сам.
На своей "девятке", с идущим сзади для прикрытия "Фордом", набитым
быками-славянами - чтобы лишний раз не дразнить милицию кавказской смуглой
кожей.
Такие операции проводились не раз. Осложнений не было никогда. Но Бакир
все равно нервничал. У него были дурные предчувствия, которые он гнал
прочь...
АВАРИЯ
Этот вечер Матрос решил сжечь в гульбище. На даче Толика Падуева была
очередная светская тусовка. Матрос обожал бывать на вечеринках у Толика. Там
он вырастал в собственных глазах.
Толик был заместителем главного редактора самой желтой в области
газетенки с самым большим тиражом. Его длинный, с виснущей зимой на морозе
соплей нос безошибочно вынюхивал скандалы и сплетни из жизни городской, по
большей части культурной элиты, которые он без всякого зазрения совести тут
же выносил на суд вечно падкой до подобной тухлятины общественности. Так как
в городе Толик мог все - поднять ажиотаж вокруг какого-то человека, смешать
его с грязью, приподнять до небес, сделать рекламу или убить репутацию, да
еще имел большие связи в московских газетах и на телевидении, перед ним
заискивали режиссеры, артисты, писатели и чиновники. Стервятником Толик
порхал с презентации на презентацию, с юбилея на юбилей, нацепив на лицо
презрительно-высокомерно-снисходительную мину, и срывал преданные улыбки от
людей, которые осторожно за его спиной перешептывались о том, что такое
надутое ничтожество, как Падуев, еще поискать.
В этот день Толик справлял свое тридцатидвухлетие. Он пригласил модную
рок-группу, повара из лучшего городского ресторана, да еще намеревался
поразить гостей костюмом "от Версачи". Его бессистемные жадные метания в
мире культуры, запутанные интриги, да еще полууголовная рекламная
деятельность приносили неплохой доход.
Вечер должен был доставить Матросу массу положительных эмоций. Все сливки
культуры города будут лизать зад Толику.
А тот в свою очередь будет лизать зад Матросу. И тогда Матрос в очередной
раз убедится в том, кто теперь при козырях, а у кого на руках одни шестерки.
Матрос небрежно, одной рукой, на девяноста километрах вел свою "девятку".
На сиденье рядом с ним расположилась Лиля - референт в липовой фирме,
созданной группировкой для проворачивания разных махинаций. Основные
обязанности у Лили были далеки от записанных в трудовом договоре. Решать
какие-то вопросы по работе она не могла в принципе, поскольку не имела для
этого ни образования, ни мозгов, да и документы составляла с пятью ошибками
в трех словах. Она владела другим искусством и, дабы не терять времени,
продолжала совершенствоваться в нем. Томно закатывая глаза, она шарила рукой
где-то между ног Толика.
- Да тише ты, - выругался он, когда пальцы Лили чересчур сильно впились в
его плоть.
- Ну, котик, - томно дыша, она привалилась всем телом к нему.
- Осторожнее! - успел крикнуть он, отталкивая ее. На миг потерявшая на
большой скорости управление машина вильнула. Матрос вдавил педаль тормоза,
но машина пошла боком к обочине. Матрос сжал зубы, напряг ноги и впился
руками в руль. Бух - машина выпрыгнула с насыпи и пролетела несколько
метров, ухнула в лужу, разбрызгивая грязь и воду, накренилась опасно, едва
но перевернувшись, а потом въехала в неизвестно откуда взявшуюся за городом,
торчащую из земли бетонную плиту.
Ветровое стекло покрыл морозный узор - это поверхность пошла трещинами от
удара. В глазах Матроса заплясали искры.
Грудь его ткнулась в руль.
- У-е, - застонал Матрос и провел по лицу ладонью. Потом ощупал ребра. К
удивлению своему, он обнаружил, что почти не пострадал. Он оглянулся на
Лилю, и сердце его тревожно екнуло.
- Э, Лилька, жива?
Она пошевелилась и проскулила.
- Не бойся, котик, я в порядке.
Тут-то Матрос и сорвался. Он растворил несколькими ударами ноги и плечом
заклинившую дверь, вытащил Лилю из машины, бросил на мокрую от недавно
прошедшего дождя траву и начал охаживать ногами.
- Шлюха! Из-за тебя все! Из-за тебя!
Устав, он уселся на бетонную плиту и, закусив губу, начал разглядывать
свою искореженную новенькую "девятку".
"Скорая помощь" забрала Лилю в больницу. Переломы трех ребер были списаны
на дорожно-транспортное происшествие. А Матрос начал думать, что делать с
машиной.
Машины он бил постоянно. Та иномарка, на которой он встречал Гвоздя из
колонии, была им давно раздолбана. После этого он умудрился разбить вчистую
еще "Волгу" и прилично покалечил "Ауди", после чего ее пришлось продавать. А
теперь пришла пора и "девятки".
- Никакой "зелени" не напасешься, - сетовал он Киборгу вечером за стопкой
виски. - Лилька - швабра лохматая. Что теперь делать ?
- Кардана помнишь? Мастер из Апрельска. Ну, Соболев.
- Припоминаю.
- Поставит он твою тачку на колеса за треть цены.
- Это же металлолом.
- Он под нее новую угонит. Обтяпает так, комар носа не подточит. Он
Айвазяну так "Волгу" сделал.
- Айвазяну?.. А что - идея...
Так у Соболева появился новый клиент.
ВОР У ВОРА
Погорел Бакир за просто смешную сумму - за какие-то двадцать долларов.
Трудно представить, что помощник кавказского наркобарона польстится на такие
деньги и хотя бы приподнимет из-за них свой зад со стула. Но так рассуждать
мог человек, не знающий Бакира. Сказать, что тот был паталогически жаден -
значит, не сказать ничего. Когда деньги лежат где-то в стороне, он не
воспринимал это болезненно, но стоило только заслышать шелест купюры, как
душа у него вскипала неудержимой, болезненной страстью. Как говорят в народе
- за рубль змею оближет.
С этой героиновой поставкой с самого начала все пошло наперекосяк. Может,
это его ангел-хранитель подавал недобрые знаки. На втором часу пути машина
сопровождения вылетела на полосу встречного движения и врезалась в грузовик.
Бакир видел, как из превратившейся в безобразные обломки "Тойоты"
равнодушные санитары в белых халатах вытаскивали окровавленные тела. Гоша и
Зверь были его приятелями, их связывало многое, но останавливаться и ждать,
чем все закончится, Бакир не мог себе позволить.
Неудачи продолжали преследовать его и дальше - все сутки, пока
продолжалась эта поездка.. То спустило колесо, то гаишник оштрафовал за
превышение скорости. А когда прибыл на место, набрал нужный номер телефона,
на том конце провода никто не ответил. Бакир всегда оставлял в запасе один
день на непредвиденные обстоятельства. Завтра, как положено по договору,
получатель должен быть на месте. Придется ждать.
Ожидание это было для него из разряда приятных...
С Серафимой Бакир познакомился в свой первый приезд в этот город. На сей
раз она не удивилась, когда он утром, без звонка, возник на пороге ее дома,
жарко поцеловал и оставил потрепанный чемодан. Бакир не собирался наматывать
лишние километры с опасным грузом "на борту".
Бакир обожал проводить время, забывая о своих многочисленных заботах,
просто бродя по городу, заходя в магазинчики, рассматривая товары,
перебрасываясь словечком с незнакомыми людьми. Пока Серафима была на работе,
он предался этому занятию.
День, проведенный в мелких заботах, хождениях по городу, казалось, не
предвещал ничего особенного, а тем более страшного. Любуясь только что
купленными в антикварном магазине серебряными с позолотой, старинными часами
(на красивые вещи он денег не жалел и, как ни странно, имел на них какое-то
врожденное чутье), Бакир даже представить себе не мог, что их стрелки
неумолимо, с дьявольской методичностью отсчитывают последние минуты его
жизни.
Пообедал Бакир в уютном ресторанчике около вокзала. Кормили там вполне
сносно, и цены были гораздо более Щадящие, чем в Москве. Официант, правда,
сжал скулы так, что желваки заиграли, когда Бакир дал ему на чай пятьсот
рублей.
У официанта было представление, что кавказцы столько на чай не дают.
Точнее, он считал, что вообще столько давать на чай не принято. Может, он и
знал кавказцев, но не знал Бакира. - Не горюй, брат, - улыбнулся Бакир
золотыми зубами.
- Сквалыга, - прошептал ему вслед официант.
Бакир, удовлетворенно хлопнув себя по животу, вышел на привокзальную
площадь. Там толпились приезжающие и отъезжающие, у стоянки такси
выстроилась длиннющая очередь, шла бойкая торговля пирожками и
люля-кебабами. Газеты с лотков лезли в глаза откровенными фотографиями.
"Частная жизнь", "Еще", "Женские дела". Воспитанного по-восточному в строгих
правилах Бакира это шокировало, но, увидев года три назад газету "Задница",
он перестал чему-либо удивляться.
Если мужчинам нравится, что их сестры, жены, подруги фотографируются в
подобных позах и в подобном виде - что ж, значит, так им и надо, значит, это
такие мужчины. Вялые, податливые, но иногда и жестокие, даже чрезмерно, от
страха мужчины и доступные женщины - такой видел Бакир сегодня Россию и не
уставал повторять это.
- Отныне и всегда мы будем трахать их женщин и мужчин в одно место,
говаривал было Бакиру коман-дир чеченского отряда боевиков Муса Асланов. -
Они не могут защитить свой дом, а лезут в чужой. Они уйдут отсюда, а потом
мы придем к ним.
Правда, Муса так и не дождался победы, он был убит пулей российского
спецназовца - их возникшая из тьмы группа перебила добрую половину отряда и
ушла от преследования, растворившись в темноте. Бакир часто вспоминал Мусу и
его поучения. Командир отряда был в душе философом.
Подойдя к своей машине, Бакир увидел около нее троих человек. Длинный
прыщавый смуглый парень с ковром на плече облокотился о капот. Кряжистый
работяга сидел на корточках около двух хозяйственных сумок.
Рядом с ним, нервно насвистывая мотив из рекламного телевизионного
ролика, мерил шагами тротуар плотный парнишка лет семнадцати, в белых
джинсах и кожаной, с металлическими заклепками, куртке.
Компания явно скучала. Бакир оценивающе обвел их взглядом, по привычке
прикинув соотношение сил, и, открывая дверцу, кинул лысоватому:
- Э, братишка, поищи другую скамейку.. Прыщавый послушно отошел от
капота.
- Слышь, друг, посмотри, какая очередь на тачки, - сказал лысоватый. - А
барахла вон сколько. Подкинь до Савеловки. Недалеко, километров двадцать от
города.
Он вынул две десятидолларовые бумажки и потряс. ими, заискивающе улыбаясь
при этом.
И Бакир соблазнился на эти несчастные баксы. Ничего не мог с собой
поделать. Пройти мимо "левых" двадцати долларов было выше его сил. Он
никогда не задумывался над тем, что жаден. Ему казалось неестественным иное,
нежели у него, отношение к деньгам.
- Ну-ка, дай взглянуть.
Он взял протянутую десятидолларовую купюру, потер ее, погладил пальцами,
убедился - не поддельная.
- Дай-ка, - он потянулся за второй купюрой - мятой и чуть ли не насильно
вырвал ее из рук.
Потом сложил бумажки и положил себе в карман.
- Садись. Только дорогу покажешь.
Эх, кабы знать Бакиру, что на такие "Жигули", как у него, недавно
поступил заказ. И что весь скарб - привычная разбойничья экипировка, а
посадил он Соболева, Гулиева и Севу, которые вышли на охоту. Да вот знать
это Бакиру было не дано.
Он беззаботно перекидывался ничего не значащимифразами с попутчиками,
смеялся над сальными шуточками, поддакивал и послушно нажал на тормоз,
прижимаясь к обочине грунтовой дороги, когда Соболев попросил остановиться.
Солнце уже садилось за горизонт, сочетание красного неба с сийим массивом
леса было фантастически прекрасным. Бакир расслабленно откинулся на спинку
сиденья и неожиданно услышал от сидячего справа, охрипшего от волнения
Гулиева:
- Вылазь-ка, хмырюга, из-за баранки!
Бакир умел драться, хорошо владел боксом, едва не дотянул до кандидата в
мастера спорта, да еще подучился искусству рукопашного боя во время службы в
Карабахе и у чеченцев. Он привык к бою, к драке, к опасности. Он был
решительным, сильным бойцом, и никогда не шел на попятный, тем более
поддаваться какой-то дорожной шушере.
Среагировал мгновенно. От удара локтем Гулиев по-поросячьи взвизгнул,
выронил нож и схватился за разбитое лицо. Потом...
Потом свет в глазах Бакира померк. Навсегда...
ВАШ ЗАКАЗ!
Матрос задумчиво барабанил пальцами по рулевому колесу, обтянутому
красной плетенкой. Он нервничал, в голову лезли неприятные мысли. Человек
должен был прибыть еще вчера. Если его уголовка повязала... Думать об этом
не хотелось. Матрос тряхнул головой, пытаясь избавиться от дурных мыслей, и
толкнул Киборга, уютно дремавшего на заднем сиденье "Волги".
- Пошли, соня.
Матрос вылез из машины, по привычке с размаху хлопнув дверцей. Местечко
было заброшенное, замусоренное: серый бетонный забор с колючей проволокой,
за которым виднелись утопающие в зелени желтые корпуса
научно-исследовательского института, мусорные баки, трансформаторная будка с
традиционным черепом, костями и надписью: "Осторожно, убьет!", у забора
приткнулся добротный, кирпичный гараж Соболева.
Матрос методично заколотил по металлической двери ногой. Вскоре что-то
звякнуло, скрипнуло, дверь медленно отворилась, и на пороге возник Соболев в
промасленном сером халате, пахнувший, как и все автомеханики, бензином и
машинным маслом.
- Здорово, Кардан. Это я, смерть твоя, ха-ха, - привычно развязно
хохотнул Матрос.
- Здорово. Заходь.
Три яркие лампы освещали помещение, в котором находились шкафы с банками,
канистрами, домкратами, непонятное устройство с цепями, на полу валялся
инструмент.
В просторном помещении стояли два "жигуля". Белая "четверка принадлежала
Соболеву. Новенькая, будто только с конвейера, синяя "девятка" с
затемненными стеклами и противотуманными фарами дожидалась нового хозяина.
- Красавица, - удовлетворенно сказал Соболев, потирая руки пробензиненной
тряпкой. - Проверил. Двигатель - как часы. Все в норме. Классная машина!
- Хороша, - согласился Матрос, улыбнувшись. Но когда он внимательно
присмотрелся к машине, лицо его непроизвольно вытянулось, и он судорожно
закашлялся.
Старые номерные-знаки Соболев еще не свинтил. Матрос же, с его прекрасной
памятью на числа, помнил, что машина с этими номерами принадлежала курьеру
из Москвы...
ПРОПАЖА КУРЬЕРА
Гвоздь сидел в своем любимом глубоком кресле перед камином и смотрел на
пляшущий огонь. Это стало традицией. Каждый вечер с Полосатиком на коленях
он расслаблялся, глядя на пламя и гоня от себя прочь дурные мысли,
воспоминания. Иногда он читал газеты, из которых порой удавалось почерпнуть
много интересного. Только что освоил статью в газете "Очная ставка", в
которой рассказывалось, как его старый знакомый пожилой вор в законе Кукла
напал на охранника, накинул себе четыре года, лишь бы сорваться на сходку в
Екатеринбургском СИЗО. Там решалась судьба, беспредельщиков в Екатеринбурге.
Интересно, выйдет Кукла на свободу, или так и уйдет в мир иной прямо из ИТУ
"Спец-лес" в Сосьве?
- Тише, Полосатик, - прикрикнул он и несильно хлопнул по боку кота.
Проснувшийся от шуршания газеты Полосатик меланхолично начал грызть руку
хозяина.
Кот снова цапнул хозяина, и тот согнал его с колен. Васька встряхнулся и
начал тереться о диван. С улицы послышался звук автомобильного мотора,
хлопнула дверца.
Гвоздь нажал на кнопку пульта дистанционного управления, и на небольшом
плоском черно-белом экране появилась картинка - часть улицы перед воротами.
Из белой "Волги" вылезали Матрос и Киборг.
- Впусти, - приказал Гвоздь охраннику в пятнистой форме, с кобурой на
поясе и эмблемой на груди "охранная фирма "Брасс". То, что его охраняют
вооруженные люди, Гвоздь привык за свою долгую жизнь. Только те, кто охранял
его раньше, могли пустить в него пулю из. автомата при малейшей попытке к
побегу. Те, кто охранял его сегодня, должны были грудью защищать его от
врагов и выполнять его указания, а в случае необходимости принять на себя
предназначенную ему пулю. Матрос умудрился прибрать к рукам частную охранную
структуру, и теперь у группировки было двадцать пять официально
зарегистрированных стволов и сорок пять человек, имевших право на их
ношение. Дом Гвоздя входил в число объектов, которые по официальному
договору сторожила фирма "Брасс".
- Оставь нас, - кинул Гвоздь охраннику и крити-\ ческим взглядом обвел
своих ближайших помощников. Понять что-то по лицу Киборга, как всегда, было
невозможно, а вот Матрос выглядел встревоженным, он сильно нервничал.
- Гвоздь, представляешь...
- Садись. Не стой, как сторожевая вышка.
Матрос уселся в кресло напротив босса. - Покорми кота, - велел Гвоздь
Кцворгу, склонившемуся над Полосатиком. - Открытая банка "Вискаса" в
холодильнике.
Выслушав сбивчивый рассказ, Гвоздь помолчал. Да, похоже, что-то стряслось
с курьером.
- Где этот твой Соболев машины берет?
- Ворует, где же еще!
- Если бы он увел у курьера машину, тот все равно бы объявился. За
помощью пришел бы.
- Конечно! Но где же он, падла?
- Мне плевать, где он! - повысил голос Гвоздь, что с ним случалось
нечасто. - Где "порошок" ?
Матрос, закусив губу, виновато пожал плечами. У него была привычка
отвечать нецензурными каламбурами, но в общении с боссом - упаси Бог. Он с
ненавистью подумал о Соболеве и курьере. Во, гады, решили свести его со
свету.
- Тащи этого механика сюда, - произнес вновь тихо и спокойно Гвоздь. - И
быстрее шевелись, Матрос... Быстрее...
"ОТКАЗ НЕ ПРИНИМАЕТСЯ"
Соболев сидел, откинувшись на алюминиевом стуле. Свет стосвечовых ламп,
делавших гараж похожим на операционную, проходил через прикрытые веки
какими-то красными кругами.
Руки его гудели, плечи налились тяжестью. Пришлось сегодня поработать.
Главное сделано - номера перебиты. Притом так, что комар носа не подточит.
Недаром Соболев считается признанным специалистом и до сих пор на свободе.
Ну все, на сегодня пора заканчивать. Он встал, сполоснул руки бензином,
вытер их, стянул халат. В это время в дверь постучали.
Соболев вздрогнул и передернул плечами. После убийства хозяина "девятки"
он дергался от малейшего шороха. Внешне он держался вполне спокойно, но
внутри его душу будто скребли наждачной бумагой.
- Кто там? - хрипло осведомился он.
- Матрос.
- Что ж так барабанить-то ? - облегченно вздохнув, пробурчал механик и
отодвинул засов. '
Матрос почти ворвался в гараж, быстро и деловито огляделся. "Уехал-то
всего два часа назад и чего возвратился? Да и странный он какой-то", -
подумал Соболев, почувствовавший - что-то не так. "Киборг тоже ведет себя
непонятно - перегородил проход, руки в карманах. А в глазах мелькнуло что-то
похожее на жалость. Тьфу, наверняка показалось".
- Хошь, Кардан, с нами покататься? - Матрос хлопнул хозяина гаража по
спине. - Посмотреть на огни вечернего города. Красота, я тебе скажу.
- На хрена негру лыжи ? - раздраженно осведомился Соболев.
- С тобой один мужик свидеться хочет. Денежный.
- Нет, сегодня не могу. Дел по горло. Завтра.
- Да ты че, Кардан, какие дела? Вечер же, почти девять. "Спокойной ночи,
малыши" уже показали. А мужик этот ждать не привык. В общем, не гони волну,
времени нет. Матрос взял Соболева за рукав и дернул легонько на себя. Киборг
подался вперед.
Поведение гостей было агрессивным. "Почему? - думал Соболев, - Угораздило
же с отпетыми бандюгами связаться! Кто знает, чего от них ждать".
- Ладно, - вздохнул механик, надел любимую куртку с надписью
"Нью-йоркские буйволы", застегнул молнию.
- Погодь, дай-ка я свою тачку новую осмотрю, - сказал Матрос. Минут
пятнадцать он возился в салоне.
- Чего ты там хоть ищешь? - спросил Соболев.
- Прошлогодний снег... Вот, - он отодрал спинку сиденья, отсоединил
металлическую пластину, за которой была ниша. - Это что, Кардан?
- Это? - Соболев сунул голову в салон, - Тайник, наверное.
- А что в тайнике?
- Не вижу.
- А ты руку засунь. Не бойся. Соболев засунул руку в тайник.
- Пусто.
- Ага, - недобро улыбнулся Матрос. - Пусто.
- Да чего ты в игрушки играешь? Говори прямо, что случилось, - возмутился
Соболев.
- Скажем. Скоро все узнаешь, - в голосе Матроса прозвучала сдерживаемая
до сих пор злоба. Соболеву стало по-настоящему страшно, он теперь понял, что
опасения его не напрасны, и от гостей ничего хорошего ждать не приходится.
- В дорогу, Кардан.
Выйдя из гаража, он неторопливо запер никелированный немецкий замок,
который никакому взломщику не по зубам, - надеясь потянуть время и нащупать
спасительное решение,
- Ребята, а может, все-таки завтра ?
- Нет, Кардан. Завтра, может, поздно будет. "Поздно будет", - вдруг как
эхом отдалось внутри Соболева, и сдерживаемые чувства, кошмар, таившийся в
нем последние два дня, всколыхнулись и затопили все его существо. Он
застонал, как от зубной боли. И вдруг с ясностью понял, что позавчера
действительно произошло нечто совершенно непоправимое и кошмарное. И кошмар
этот имеет продолжение. Может, Матрос с Киборгом и есть это продолжение?
Зачем он взял этот заказ Матроса? Знал же, что трудно найти подходящую
синюю "девятку". Искали ее неделю. А тут нагрянули втроем в город к бабам, и
у вокзала увидели - вот она стоит - "девятка", как раз такая, какую искали,
в идеальном состоянии. Только перебей номера и получай тысячу двести баксов.
Эх, кабы знать, что так кончится, - обошел бы эту машину за сто километров.
Как оно было? Соболев помнил это урывками. Как отдельные кадры,
вырезанные из киноленты. Азербайджанец одним ударом умело отключает Гулиева.
Его, Соболева, сердце ухает где-то в животе - кто же рассчитывал на такой
оборот.
Он представляет, как водитель разворачивается и начинает вытрясать душу
из него и Севы. Иррациональный страх от сокрушительного отпора казавшейся
беспомощной жертвы. Сотни поколений прятавшихся от зверей и врагов в
пещерах, боровшихся за жизнь, трясущихся от страха перед природой и людьми
предков, живущих в его подсознании, мигом проснулись в нем и в отчаянном
ужасе кинули его вперед. Зажмурившись, он бьет водителя кастетом. Потом,
окончательно обезумев, продолжает наносить удары, но уже ножом, оброненным
Гулиевым. Очнувшись от наваждения, глядя на свои окровавленные руки, он
понял, что убил человека. Эта мысль не укладывалась в голове, хотелось выть
волком. Убийца! Теперь он убийца! Как жить-то дальше? Ведь ничего нельзя
изменить. И завтра постучатся в дверь люди в милицейской форме и скажут:
"Пошли. Ты теперь наш. Мы пришли за твоей свободой. А то и за жизнью"...
Когда прошел первый шок, захотелось полоснуть этим же ножом себя по венам.
Но, выпив два стакана водки, Соболев забылся в тяжелом сне. А, проспавшись,
ощутил, что вчерашние события несколько потускнели, возникла какая-то
отстраненность от них, как будто и не с ним все происходило, а с кем-то
другим. На место отчаяния пришло тупое равнодушие. Но теперь все вспыхнуло в
нем вновь, и каким-то образом Соболев понял - визит Матроса связан с этим
убийством и не сулит ничего хорошего.
Он понимал, что ехать с незваными гостями никуда не должен. Идя к белой
"Волге", он неожиданно толкнул Матроса в грудь и рванулся вперед, но тот
успел среагировать, как регбист, и в падении, уцепившись за ноги беглеца,
покатился вместе с ним по земле. Тут подоспел Киборг, сопротивление было
подавлено. Пленника усадили в машину, наградив ссадиной над бровью и
пройдясь кулаками по ребрам и затылку. Голова у Соболева зашумела, он
тряхнул ею, попытался снова вырваться из Киборговых лап, но тут на запястьях
щелкнули наручники.
- Отпустите, сволочи! Что вы хотите? Я орать буду!
- Ори, - Матрос налепил ему на рот пластырь. - Громче ори, паскуда.
- М-м, - промычал Соболев.
- Вот тебе и "мым", - Матрос пригнул голову Соболева, забил его между
сиденьями и накрыл куском пыльного брезента.
ПОХИЩЕНИЕ
Сева всю жизнь был недотепой. Таких обычно называют лопухами. Не то чтобы
он страдал от этого, однако нередко его посещали мысли о несправедливости
такого уклада, при котором ему всю жизнь суждено быть крайним и страдать за
чужие шалости. А страдал он за них нередко. Если шли драться на пруд с
ребятами из "Электролитки" , то из тридцати человек, участвовавших в "битве"
, больше всего доставалось Севе. Если под стул Выдре, хмурой и вредной
учительнице химии, подкладывали небольшое, сооруженное из новогодних
хлопушек взрывное устройство, отдувался за всех, конечно же, Сева, несмотря
на полную невиновность - ведь в классе у него единственного по-воровски
бегали глаза, а лицо стыдливо краснело. И когда Гуня с Лобзиком нюхали в
подвале дихлофос, то, естественно, милиционер по делам несовершеннолетних
схватил Севу, который никогда ничего не нюхал, а в подвале находился просто
так, за компанию. Отец его, водитель-дальнобойщик, педагогическим тонкостям
не был обучен и драл сына, как в старорежимные времена.
Сосед Соболев знал о его любви к технике и не стеснялся использовать
безотказного, простодушного Севу - принеси, подкрути, подержи, сбегай за
пивом. Постепенно мальчишка почти все свободное время стал проводить в
гараже. Однажды выпил с приятелями первый стакан портвейна. Потом, когда
попойки стали постоянными, на одном из вечеров им бесстыдно и жарко овладела
пьяная толстая деваха в два раза старше его.
На первую кражу Сева пошел с ними, не задумываясь о том, правильно ли он
поступает. Если зовут куда-то - значит, так надо. Кроме того, откажешься -
заработаешь презрительный взор. Мол, слабаком оказался, что с него взять?
Из-за этого проклятого страха прослыть слабаком он постоянно и влипал в
истории.
Выстояв на стреме, пока подельники вскрывали машину, Сева пришел домой
больным. Неделю у него было болезненное состояние. Он ждал, что, как обычно,
все его художества выплывут наружу, но на этот раз закончится все гораздо
хуже.
Милиция, суд. А тут еще помощница прокурора района выступала в школе и
красиво живописала судьбы подростков, которые встали на путь преступлений.
Сева помнил, что она говорила о возрасте, с которого надо отвечать по суду.
Четырнадцать лет! Еще год назад он мог бы воровать спокойно и без опаски.
Но, теперь - все...
Через несколько дней, когда Сева понял, что, скорее всего, за ним не
придут, он почувствовал необычный прилив сил. Его распирало желание
поделиться с кем-нибудь воспоминаниями о своих подвигах. И, хотя Соболев
сказал, что спустит шкуру за одно лишние слово, а Гулиев для наглядности
потаскал Севу за ухо, мальчишка однажды понял, что просто лопнет, как
воздушный шар, если не похвастается перед кем-нибудь.
- Кури, - Сева протянул своему бывшему однокласснику Гуньке пачку
"Кэмела" и щелкнул дорогой золотистой зажигалкой, которую прихватил в
похищенной машине.
Они сидели на крыше восьмиэтажного дома, где проводила время малолетняя
шпана, соревнуясь в том, кто с закрытыми глазами пройдет по краю крыши и не
ойкнет.
- У батяни стянул? - Гуня с уважением посмотрел на зажигалку.
- За кого принимаешь ? Варю бабки, - загадочно протянул Сева.
- Ты? - усмехнулся презрительно Гуня.
- А чего? Я теперь с крутыми хожу. По машинам работаем.
- Магнитолы? - без особого интереса спросил Гуня. - Я их сам штук пять
снял. И фары.
- По магнитолам... - передразнил его Сева. - Тачки полностью уводим.
- Ух ты. С кем?
- Ты о чем спрашиваешь-то? Думай.
- Севка, ты узнай, им еще человек не нужен, твоим крутым. Я готов.
- Подумаем. Не знаю, но...
Вопрос отпал сам собой. Гуню повязали через неделю. Он раскололся на
двенадцать краж из автомашин. Он не врал Севе - действительно подрабатывал
раскурочиванием машин. И попался, когда пытался продать ворованные зеркала
одетому в штатское заместителю начальника отделения милиции. На допросе он
сдал еще двоих ребят, с которыми вместе тусовался в подвале, - они по заказу
местного палаточника сняли четыре колеса с "Жигулей". Сева еще не один месяц
дрожал при мысли, что Гуня заложит, выторговывая снисхождение, или просто
так, от скуки, и его. Но Гуня не заложил. Сева, вдоволь издергавшись, понял,
что рот действительно лучше держать на замке прочно.
После девятого класса, Сева, естественно, отправился продолжать
образование в профтехучилище, поскольку к высоким наукам высоких стремлений
не имел, считал их сущей чепухой, книжек не читал, не понимая, зачем они
человечеству, когда есть видики и игра "Денди". Кстати, именно "Денди" он
первым делом и купил, когда от Соболева ему начали капать первые деньги. За
электронной игрой он проводил многие часы, полностью выпадая из окружающего
мира.
- Ты даже не представляешь, что такое закон Ома, - возмущался седой
учитель физики в ПТУ на уроке. - Из раздела "Электричество" ты имеешь
понятие только о выключателе и проводе. Ты ничего не знаешь.
- И знать не хочу.
- А чего хочешь в жизни, Гарбузов ?
- Бабу он хочет, - с готовностью подсказал кто-то класса, и класс ответил
дружным развязным хохотом.
- Машину хочу, - буркнул Сева.
- Машину, - усмехнулся учитель. - Я за всю жизнь на машину не заработал.
- А я заработаю. Ноу проблем.
- Уф, - зашипел, морщась, как от мигрени, учитель, услышав это выражение.
Сева знал, что не будет работать всю жизнь на покупку машины. Даже
несколько лет его не устраивало. Можно пойти иным путем. Не хватает денег на
новый "Жигуль" - купи за пару сотен баксов старую развалюху с документами,
техпаспортом, а потом угони под нее новый автомобиль. Во всяком случае такую
операцию обещал провести Соболев, когда брал себе на работу вышибленного из
ПТУ Севу.
По-настоящему черная тень легла на его душу, когда брали "Москвич" -
первый и предпоследний Севин разбой.
Увидев жертву, Сева проникся к ней жалостью, почти парализовавшей волю.
Но длилось это состояние недолго.
Вскоре он забыл испуганный, наполненный болью взгляд хозяина того самого
"Москвича". Тень ушла. Ушла до того момента, как Соболев увидел у вокзала
синие "Жигули" и кивнул: "Берем".
Когда Гулиев вытащил нож, у Севы возникло ощущение какой-то
потусторонности происходящего. А потом, не в силах двинуться, широко
раскрытыми от ужаса глазами он смотрел, как Соболев с размаху бьет кастетом
и ножом водителя - вежливого, остроумного парня, вызвавшего у Севы
симпатию...
А дальше все как в тумане - дорога, лес, труп на размякшей от дождя
земле. Когда закапывали убитого, Севу стошнило. Ему захотелось самому
зарыться в землю.
Соболев внешне держался нормально, будто не произошло ничего особенного,
и вовсе нет на его руках крови. Просто удачно провел очередную "операцию" -
и все. Гулиев после убийства напился до беспамятства и, как обычно, подрался
с женой. А Сева жил как в тумане, все вокруг казалось ненужным и неважным,
покрытым скользкой пленкой - не ухватишь.
- Ты куда? - спросила мать, увидев, что Сева натягивает в прихожей
куртку.
- К Соболеву, - буркнул он, беря завернутый в газету паяльник, который
обещал принести еще утром.
- Тебе что там, медом намазано?
- Намазано!
- Чтобы к ужину был. Когда же отец приедет, займется тобой, оболтусом.
В подъезде стоял сивушный противный запах. Только вчера милиция выперла с
чердака двух бомжей, обосновавшихся там еще два месяца назад. Лифт не
работал. Сева сбежал по ступеням. На втором этаже стены были исписаны
русскими и английскими словами. "Тяжела жизнь наркомана". "Винт - надежда
утопающего наркома" и прочее. Стены старательно исписывали наркоманы,
заглядывавшие на огонек к Лобзику - однокласснику Севы и его соседу по
лестничной площадке.
Гараж располагался недалеко - надо углубиться немного во дворы, обогнуть
угол "почтового ящика". Место глухое, то, что надо, чтобы обрабатывать
награбленные машины...
Сева успел нырнуть за трансформаторную будку. Оттуда он наблюдал, как
двое мужчин бесцеремонно запихивают Соболева в белую "Волгу". Один из них
походил на одетого в костюм снежного человека, второй был смазлив, одет в
кожаную желтую куртку, весь в золотых цепях и кольцах. Последнего Сева узнал
сразу. Ведь именно он заказывал Соболеву ту синюю "девятку".
ГЕСТАПОВЦЫ
- Открывай, мы тут кучу дерьма привезли, - сказал Матрос охраннику из
"Барса".
Охранник сдвинул засов и распахнул ворота. "Волга" въехала в освещенный
круглыми фонарями, отбрасывающими желтый свет, дворик и остановилась на
бетонной площадке рядом с синим "Мерседесом" - машиной Гвоздя. Пахан
согласился на нее, войдя во вкус хорошей жизни. Водил он ее сам, припомнив,
что когда-то имел профессиональные права водителя второго класса.
Матрос распахнул дверцу "Волги", за плечо вытащил Соболева и пинком
толкнул его к застекленной веранде.
Пленника провели в комнату. В кресле сидел незнакомый ему мужчина.
Соболев понял - это и есть хозяин. Внешность его немножко успокоила
механика: уж очень какой-то домашний - невысокий, полноватый, с залысинами,
чем-то похож на Горбачева. Одет в спортивные брюки и длинный халат, на
коленях полосатый, блаженно урчащий котище. Трудно представить, что этот
человек может сделать что-то плохое.
Если бы Соболев слышал раньше о Гвозде, вряд ли эта встреча успокоила бы
его.
Матрос еще раз наградил Соболева пинком, снял наручники, грубо сорвал с
губ пластырь.
- Где взял синие "Жигули"? - без вступления, глядя прямо в глаза, спросил
Гвоздь.
- По случаю достались, - легкомысленно усмехнулся Соболев, вращая
затекшими кистями рук.
Гвоздь встал, бережно, чтобы не потревожить, положил кота на диван.
Спокойно подошел к пленнику, молча поднял стул и ударил им. Удар пришелся по
плечу и руке. Соболев отлетел на несколько шагов и скорчился от боли.
- Где взял машину? - как ни в чем не бывало снова спросил Гвоздь.
- Увел на улице... Правда, увел.
- Куда "порошок" дел?
- Чего? Какой такой "порошок"?
- Героин. В машине был мой героин. Если ты думаешь, что он может быть
твой, то ошибаешься, - нахмурился Гвоздь...
Пленника отвели в подземный гараж, заваленный ящиками, канистрами, в углу
стоял металлический стол с верстаком.
Опять щелкнули наручники. Матрос и Киборг принялись за "обработку".
Соболев свалился на пол, вскрикивая от обрушивающихся ударов. Киборг бил
молча. Матрос же подогревал себя наполненными истеричной злобой
ругательствами.
Съежившись на полу, Соболев прикрывал голову руками и чувствовал, как
тяжелые башмаки разносят в кровь губу, впиваются в тело. "Убьют", -
мелькнуло в голове. Он старался не кричать громко, понимая, что за крик
достанется еще больше.
Сильные руки подняли его с пола, кинули на скрипящий стул. Соболев
всхлипнул. Слезы душили его.
- Слюни не разводи, тухлятина! - крикнул Матрос и ударил еще раз ногой в
бок. Соболев старался сдерживаться, но слезы все равно текли по щекам. Здесь
эти слезы ни у кого не могли вызвать даже тени жалости.
- Излагай, - приказал Гвоздь. - Четко, ясно, по порядку. За каждое лживое
слово я у тебя отрежу по пальцу. Годится?
То, как буднично произнес это Гвоздь, почему-то убедило Соболева в
правдивости обещания гораздо лучше, чем крики, вопли, избиения.
Шмыгнув носом, забитым кровью, Соболев проглотил соленый сгусток. Он уже
понял, что выкручиваться бесполезно.
- Пришили азербуда. Не хотели его убивать, он на нас сам кинулся. Но
"порошка" никакого в глаза не видал. Он мне даром не нужен!
Гвоздь, стоявший у маленького низкого окошка, задумчиво сказал Матросу:
- По-моему, не врет. Где же этот черный тогда товар схоронил?
- У него баба здесь. Серафима. В прошлый раз, когда был, он ей звонил.
Номер ее у него в записной книжке.
Красивая такая записная книжка. Этот фраер любил красивые вещи. Эй,
Кардан, где записная книжка?
- Кажется, Севка взял, - заискивающе произнес Соболев, радуясь, что его
больше не бьют, он начал надеяться на благоприятный исход. В конце концов,
что он особенного сделал? Ну, пришили черного? С кем не бывает? Где это
видано, чтобы за черных славяне славян изводили ?
Он назвал адреса Севы и Гулиева, и Киборг записал их на бумажку. По лицу
Матроса прошла нервная судорога. Он подошел к пленнику и прошипел:
- Из-за такой сучары, как ты... На этот раз бил он яростно, не обращая
внимания, куда приходятся удары, лишь бы бить побольнее. Перед глазами
Соболева поплыли красные круги. В голове пронеслось: рано радовался, из этой
переделки не выбраться. И мелькнула обжигающая мысль: а что чувствовал в .
свой последний миг парень, которого они убили? Неожиданно нахлынуло
раскаяние, ощущение неизгладимой вины за отнятую жизнь.
- Хватит, Матрос, - щелкнул пальцами Гвоздь, будто отгоняя сторожевую
собаку. Но собака эта была бешеная.
- Падла, - Матрос на секунду замер, кивнул, напоследок размахнулся и со
всей силы ударил механика кулаком в грудь.
Соболев отлетел на несколько шагов, ноги его заплелись, и он,
споткнувшись, полетел на пол. При падении головой ударился об острый угол
верстака... Умер он сразу.
ОХОТНИКИ
Сева вздрогнул от стука в окно.
- Вот придурок, - прошептал он. В стекло комнаты скреблась швабра.
- Стекло разобьешь! - крикнул Сева, открывая дверь и выходя на балкон.
- Я к-кричу, а т-ты не слышишь, - Лобзик заикался. Представлял он собой
жалкое зрелище - худой, в чем только жизнь держится, бледный. Но, как писали
его приятели на стене в подъезде, "тяжела жизнь наркомана".
- Тебе чего?
- Д-дай уксусу.
- Зачем? ,
- Н-надо.
- Опять чтотто варишь? .
- Оп-пять.
Сева принес с кухни стаканчик с уксусом.
- Эт-та, спасибо. Сева, завтра зах-ходи. У меня р-ре-бята будут. Девочки.
Сам п-понимаешь.
- Понимаю. Как-нибудь зайду.
Лобзику было восемнадцать. С тринадцати он нюхал дихлофос. С четырнадцати
- курил анашу. С пятнадцати сел на иглу и употреблял "винт". У него
постоянно собирались наркоманские тусовки. Сева как-то раз был там. Ему
вкатили в вену несколько кубиков темной жидкости, после чего он чуть не
умер. И сообразил больше этим не заниматься.
- Иди, поешь, - крикнула мать с кухни.
- Не хочу. Потом.
- Иди. Потом не буду кормить.
Как раз выдался промежуток между "Санта-Барба-рой" и индийским фильмом.
Полгода назад на трикотажной фабрике, где много лет трудилась мать,
работников отправили в бессрочный отпуск. Теперь мать смотрела большинство
сериалов, которые шли по телевизору, покупала газету "Звезды телесериалов",
стала относиться ко всему окружающему гораздо спокойнее, чем раньше. Иногда
в гости приходили ее сестры или подруги, и они могли часами обсуждать
героев-латиноамериканцев, так что создавалось впечатление, будто они
сплетничают о собственных родственниках. Севу это раздражало. Он совершенно
не понимал, как люди смотрят такую чушь, когда дома есть видеомагнитофон, по
которому можно в пятый раз насладиться новыми "Звездными войнами" или старым
"Универсальным солдатом".
Сева наспех - кусок с трудом лез в горло - проглотил картошку с мясом и
отправился к себе в комнату. Вновь и вновь мысли крутились вокруг сцены,
которую он только что наблюдал у гаража. Что происходит? Что делать? Сева не
знал.
Поужинав, он лег на кровать, прикрыл глаза и провалился в дрему. Прошло
три часа. Он потянулся к выключателю, но передумал. В полумраке было
спокойнее и уютнее.
С улицы донесся звук подъезжающей машины. Сева встал, выглянула окно. На
площадку, где стояло несколько автомобилей, принадлежащих жителям дома,
заруливала белая "Волга"...
- Ух ты, бли-ин, - прошептал Сева...
- Нам Всеволода Гарбузова, - донесся из прихожей громкий голос. -
Нужен... Ничего, что спит... Мы из прокуратуры... Пойдемте посмотрим.
Медлить Сева не стал. Он натянул кожаную куртку, карман которой
оттягивала новая записная книжка, распахнул дверь на балкон, посмотрел вниз.
Четвертый этаж. Не прыгать же.
- Ой, бли-ин, - снова протянул он, зажмурив глаза, перемахнул на соседний
балкон. Под ложечкой засосало. Он боялся высоты.
Надавил на балконную дверь. Незаперта!.. В большой комнате на полу,
закатив глаза, лежала еле дышащая, голая по пояс девчонка лет двадцати.
Горящая лампа освещала ее зеленоватую кожу. В углу скорчился Лобзик. Он
часто дышал, около него валялись шприцы и жгут. На Севу они не обратили
никакого внимания. Они витали в космосе.
Сева посмотрел в глазок. Дверь его квартиры была закрыта. Значит, гости
еще внутри. Распахнув дверь, он бросился сломя голову вниз...
Дыхание спирало. Бок болел. Воздух со свистом вырывался из легких. Сева
никогда не был отменным бегуном. Сейчас он поставил свой личный рекорд. До
поселка "Госконюшня" он добрался за пятнадцать минут. Вот и "Чапаев-стрит" -
длинная череда небольших домишек, скрывающихся за покосившимися заборами -
самый покосившийся у Мухтара Гулиева. Сева отодвинул защелку, распахнул
калитку. Байкал хотел залиться хриплым, истошным лаем, но, узнав старого
знакомого, шмыгнул в будку.
На стук в дверь открыла недовольная заспанная Нинка.
Женщина она была скандальная, грубая, день и ночь вместе с маманей
"грызла" Гулиева. Правда, и тот был хорош - большой любитель пьяных дебошей.
- Где Мухтар? - через силу выдавил запыхавшийся Сева.
- Спит твой Мухтар, зараза он гнилая! Плыви отсюда.
Совсем очумел, дня ему мало.
Она попыталась закрыть дверь, но Сева поставил руку. - Да ты... - он
глубоко вздохнул, намереваясь сказать что-то колкое и обидное, но лишь
крикнул. - Ну-ка, зови его! Не то всем нам будет, блин, шторм на девять
баллов, - всплыло из глубин сознания красивое выражение.
- Ох, какой страшный... Иди, сам попробуй добудиться.
Нинка включила в коридоре свет, под глазом у нее сиял синяк - след
недавнего скандала.
Сева растолкал мычащего и ругающегося сквозь сон Гулиева. Тот продрал
глаза и непонимающе уставился на приятеля.
- Тебе чего, придурок?
- Мухтар, ко мне приходили...
"ОПЕРАТИВНАЯ ГРУППА, НА ВЫЕЗД!"
Косарев дежурил по отделу. Это означало выезды в течение суток на все
трупы по области, где может быть намек на криминал. Пока дежурство было
спокойным, если не считать поездки на Пятую Парковую улицу ночью. Там в
подвале обнаружили труп бомжа. Пожилой бродяга прожил в подъезде несколько
месяцев, потом перестал попадаться на глаза, и все решили, что он сорвался к
новым местам, как перелетная птица. А он лежал, завалившись за трубами
теплоцентрали, в окружении такого количества пустых бутылок, содержимым
которых можно было бы упоить до белой горячки полдома. Последние месяцы
своей жизни бомж провел как в раю, не отказывая себе в выпивке.
Косарев еще не видел такого. Многомесячный труп не разложился, а
мумифицировался, превратился в некое подобие папье-маше. Как фараон - хоть
сейчас в музей сдавай.
- Бывает же, - покачал головой Косарев, вместе с медиком осматривая труп
и не замечая на нем следов насильственной смерти.
- Наверно, от перепоя лапти откинул, - сказал судебный медик. - Дела не
будет.
- Ты будешь вскрывать? - спросил Косарев.
- Нет. Без меня есть кому...
Проведя полночи за этим занятием, Косарев спать уже не хотел. Он выпил
крепкого чая и чувствовал себя более-менее нормально.
В коридорах управления застучали женские каблуки, зашаркали форменные
ботинки, послышались голоса, захлопали двери. Начинался новый рабочий день.
Косарев, развалившись в кресле, читал материалы оперативного дела по
убийству очередного отморозка - восемнадцатилетнего бойца из группировки
"зеленых" и его любовницу взорвали гранатой Ф-1, которую подбросили через
окно прямо на ложе любви.
- Ясно, - вздохнул Косарев. Как пить дать, грохнули бойцы из
конкурирующей группировки - "разгуляевцы". У "зеленых" и "разгуляевцев"
война идет уже который месяц. Что они делят - никто не знает. Но бьют друг
друга методично и четко. Такие убийства раскрываются с трудом. А здесь
вообще получалась комедия. Косарев вышел на убийцу первого павшего
"разгуляевца", приехал с омоновцами его брать и застал еще теплый труп
злодея. Возбудили дело уже по этому убийству. Пока установили нового убийцу,
его тоже успели расхлопать. Потом установили следующего убийцу - с тем же
результатом.
Ну и так далее. Так уже получалось, что до момента задержания киллеры не
доживали. Ничего не попишешь - жесткая борьба, закон джунглей.
Косарев взял авторучку, вписал в план оперативно-розыскных мероприятий
очередной пункт. Щелкнул пальцем по носу стоящего на столе сиреневого
металлического пингвиненка. Сиреневых пингвинов не бывает, поэтому Косарев
подозревал, что и не пингвин это вовсе, а какая-то загадочная птица. Этой
игрушке много лет, побывала она с ним и в Афганистане, и на Севере.
Пингвин не был талисманом. В талисманы Косарев не верил, поскольку многих
знакомых ему людей они не сберегли.
Однако можно было допустить, что сиреневый пингвин отгоняет-таки от него
и от тесного, заставленного столами, стульями, несгораемыми шкафами кабинета
злых духов.
- С Алексеичем беседуешь? - спросил, заходя в кабинет, майор Мартынов.
Алексеичем он прозвал пингвина за его внешнее сходство с заместителем
начальника областного угрозыска.
- Убийство Сталлоне пытаюсь раскрыть на кончике пера.
- Не напрягайся без нужды, - Мартынов, отдуваясь и пыхтя, как паровоз,
что неудивительно при его ста пяти килограммах веса, плюхнулся на стул и
вытер лоб. - Скоро "зеленые" и "разгуляевцы" друг друга под корень
выведут...
- Ага. И на их место влезут казанцы. Конца и края этому не видно.
- Что ты хочешь. Неуничтожимость мирового зла.
- Когда они друг друга мочат - это их не пугает. На место одного
отморозка еще пятеро придут. Пацанва еще в школе мечтает бандитами стать. А
вот когда мы их мочить начнем - тут они быстро по щелям попрячутся. Поймут,
что за них не шпана с соседней улицы взялась, которую на место можно
поставить, а государство.
- Как же, начнем мы их мочить, - усмехнулся Мартынов. - Да и зачем? Если
государству ничего не надо, почему у нас должна душа болеть ? Дело бандитов
- убивать. Наше дело - ловить. А дело судей - пойманных отпускать. И все при
делах... Ты мне лучше скажи, у тебя сотни три до зарплаты не найдется?
- Вчера же получка была, куда ты ее дел?
- Ох, лучше не вспоминать, - махнул рукой Мартынов. - Пришел домой, как
положено порядочному отцу семейства, положил деньги на стол. Сидим со Светой
на кухне, и чую я, что непорядок какой-то - дочки долго не слышно. Пошел
посмотреть, а Леночка в туалете зарплату мою на мелкие клочки рвет и
бросает. Прям в унитаз...
Не скажу, что все изничтожила. Сто рублей Осталось.
- А зачем порвала? - спросил Косарев, протягивая три сотенных бумажки.
- Не говорит. Три года всего, а упрямая. Может, бессребреницей растет,
а?
- Может.
- Как ночь прошла?
- Мумию бомжа нашли. Кстати, - Косарев посмотрел на часы и потянулся к
телефону, набрал номер. - Але. Бюро судебно-медицинских экспертиз? Кто
вскрытие по неопознанному ночному трупу делал? А можно его к телефону?
- Граерман слушает, - послышался в трубке знакомый голос судебного
медика.
- Иосиф, здоров. Косарев.
- А, привет. Надо чего или по-дружески звонишь?
- Надо по-дружески. Ты вскрытие неопознанного бича закончил?
- Ага.
- Акт не подготовил?
- Смеешься.
- Черкани хотя бы бумажку, что признаков насильственной смерти не
имеется.
- Не имеется, да? - саркастически осведомился судмедэксперт.
- А что? - почуяв неладное, спросил Косарев.
- Что?! Вы привозите труп без головы, и заявляете, что нет признаков
насильственной смерти!
- Как без головы? - опешил Косарев.
- Повторяю, без головы.
- Так, кажется, была голова.
- "Всадник без головы" читал? Так это вторая часть - "бомж без головы".
- Понятно.
Через полчаса Косарев был снова в подвале с замом по розыску отделения
милиции.
- Вот она, - кивнул тот, носком ботинка выкатывая из-за трубы голову.
- Е-мое, - Косарев покачал головой.
- Санитары, когда грузили, она оторвалась - труп-то весь высох, хрупкий
стал. И ненароком закатилась.
- Повезу Граерману. А то он с ума сойдет, - Косарев сунул голову в
пакет...
Время близилось к семнадцати часам, и Косарев уже подумывал, что
недоразумение с бомжом - последний сюрприз за сутки. Спокойное дежурство -
это подарок. Только в последние годы таких подарков становится все меньше и
меньше.
- Труп с признаками насильственной смерти в пригороде, - сообщил в
семнадцать тридцать - за полчаса до окончания дежурства - дежурный по
области.
- Полчаса подождать не могли, - поморщился Косарев.
- Беда не ждет, - глубокомысленно заметил дежурный, и Косарев мысленно
послал его к чертям.
"Форд" - фургончик дежурной группы с полчаса крутился по проселочным
дорогам, пока не выбрался к широкой просеке. Там уже стоял дежурный "УАЗик"
Черняховского РОВД и "Жигули" его начальника, похожего на таксу,
длинноносого с печальными глазами, подполковника лет тридцати пяти. За годы
службы он поднабрался цинизма и язвительности и не уставал их
демонстрировать.
- О, здорово, гроза злых чечен, - начальник РОВД хлопнул по плечу
Косарева. Они вместе были в прошлом году в Чечне.
- Привет.
- Принимай по описи, - хмыкнул начальник отдела. - Красивое дело.
Неопознанный труп. Кавказец. Зацепок - ноль. Документов - никаких. Раскроешь
- отличишься.
- Вместе с твоими сыщиками. Чтоб не было как обычно в первые дни все
работу изображают, а потом ни одного человека не найдешь, чтобы отработку
жилсектора закончить, - произнес Косарев,
- Ты меня с кем-то спутал. Мои сыскари бьются над глухарями до
последнего.
- Как труп нашли?
- Рабочие совхоза "Пролетарий" отыскали. Он был скрыт тонким слоем земли
и ветками. Бродячие собаки, почуяв запах, разгребли, а рабочие их разогнали.
- Собаки?
- Их столько в последнее время развелось. Селяне боятся в лес ходить. Псы
в стаи сбиваются, на людей начинают нападать.
- Интересное что-нибудь обнаружили при осмотре?
- Вон там, за кустами, - начальник РОВД показал рукой, - следы
протектора. По ширине колеи - "Жигули". Может, на них жмурика этого и
привезли?
- А, может, и не на них... Надо окрестных жителей насчет "Жигулей"
поспрашивать.
- Поспрашиваем, не беспокойся.
- Давай-ка, поглядим на труп.
- Погляди, может, и узнаешь, - усмехнулся начальник отдела.
Труп лежал там, где его и обнаружили, дожидаясь судебного медика,
Косарев нагнулся над телом. Внимательно посмотрел на него. Трупные
изменения уже коснулись лица, но неД .настолько сильно, чтобы его невозможно
было опознать. Да Шрам над губой, черное родимое пятно на виске...
- Ну, что скажешь? - спросил начальник отдела. - Говорит тебе что-то
оперативная смекалка?
- Говорит, - Косарев вытащил потертую записную книжку, с которой никогда
не расставался, перелистнул ее. - Говорит, что это Бакир Бехбудович Керимов
из Мингечаура...
БЕСПЛОДНЫЕ ПОИСКИ
С Карданом получилась какая-то несуразица. Как ни крути, а получается,
что курьера автомеханик убрал по заказу Матроса. Ведь все началось с той
"девятки". А потом смерть Соболева. Не хотел его Матрос убивать, лишний труп
совсем ни к чему. Лучше, если бы механик сам принес записную книжку. А потом
можно было бы выбить из него деньги за доставленное беспокойство. Или отдать
азербайджанцам, если те захотят посчитаться. Теперь ничего не поделаешь.
Нужно, конечно, было держать себя в руках, но не получалось, хоть убей.
С головой у Матроса было не все в порядке - об этом ему часто говорили.
Когда накатывала ярость, сдерживать он себя порой не мог, да и не старался,
блаженно отдаваясь накатывающей жажде разрушения. Урки его за это уважали и
побаивались, что помогало поставить себя на достойное место.
Когда в первый раз садился по "хулиганской" статье, следователь повел его
на судебно-психиатрическую экспертизу.
Там люди в белых халатах полчаса терзали его глупыми вопросами типа: "что
тяжелее, килограмм железа или килограмм воздуха? ", "не было ли среди
родственников больных шизофренией?" Матрос, естественно, взорвался и обругал
женщину-главврача с недобрым колючим взглядом. Та холодно посмотрела на него
и процедила:
"Смотри, докричишься. В психушку запру - всю жизнь оттуда не выберешься".
Тогда Матрос закрыл рот и больше не возражал, поскольку немало был наслышан
о психиатрических больницах. В акте амбулаторной экспертизы врач
каллиграфическим почерком вывела:
"...психопатия возбудимого круга. Вменяем, мог отдавать отчет своим
действиям и руководить ими".
В тот роковой вечер ему, понятное дело, дешевле было бы не распускаться.
Когда Гвоздь понял, что Соболев мертв, он поднял глаза на Матроса и голосом,
от. которого мурашки поползли по коже, произнес:
- Матрос, ты найдешь записнуюкнижку и "дурь".
Не то...
Что скрывается за этим "не то", Матрос меньше всего хотел бы ощутить на
собственной шкуре. Он слишком хорошо знал Гвоздя и имел понятие, насколько
экономно тот бросается угрозами.
Труп Матрос и Киборг утопили в отстойнике около совхоза - это место они
давно присмотрели на крайний случай. И случай этот появился. Потом двинули в
Апрельск. Задача выглядела несложной - вызвать из квартиры этого пацана,
отобрать у него книжку с телефоном Серафимы, оттаскать его за уши, чтоб не
повадно было, и исчезнуть.
Позвонив в квартиру Севы, Матрос сунул его матери под нос красную
книжечку, которую смастерил один его кореш. Смастерил не шибко качественно,
но главное, что в глаза бросалась тисненая золотом надпись "Прокуратура
России". На лохов действует безотказно.
Парня дома не оказалось. Из-под носа ускользнул. Перевернули всю комнату,
осмотрели квартиру, но записной книжки не нашли. Хозяйка квартиры не
понимала ничего, кроме того, что происходит наглый произвол.
- Вякнешь кому - всей семьей в тюряге сгниете, от имени прокурора обещаю,
- Матрос положил в карман взятую с полки цветную фотографию Севы.
Гвоздь выслушал рассказ своих помощников и покачал головой.
- Эх, Матрос, если бы у тебя было столько мозгов, сколько гонора... Нужно
было к этому, к Гулиеву ехать, выколотить из него все, что знает.
- Сейчас сделаем, - с готовностью кивнул Матрос.
- Я же говорю - голова у тебя пустая. Ночь же, весь поселок на ноги
поднимешь. Завтра утром...
Утром, руля по омытым ночным дождем улицам, Матрос еще не знал, что
неприятности для него только начинаются. Он надеялся на лучшее. А зря. В
этот день фортуна не была намерена улыбаться ему.
ПОБЕГ
Вся Севина жизнь полетела кувырком. Он чувствовал себя так, как чувствует
пилот в самолете, потерявшем управление.
Все рушится, небо и земля кувыркаются, а внизу пустынные скалы, о которые
наверняка разобьешься.
В ту ночь Гулиев, выслушав рассказ Севы, всполошился и принял единственно
возможное для перепутанного человека решение:
- Сматываемся.
Севе было неважно, кто приходил по их душу - милиция или кто-то еще.
Вполне могло оказаться, что тот заказчик на "Жигули" - замаскированный
милиционер, а в его кармане лежит бумага с печатью, по которой Севу и
Гулиева надлежит арестовать за убийство, а затем расстрелять. А может быть,
тип в желтой кожанке и его приятель и есть те, кем отрекомендовались с
самого начала - обычные бандюги, по неизвестным причинам готовые разделаться
с Соболевым и его подельниками. Предположений можно было строить сколько
угодно, но одно Сева знал точно, куда ни кинь - везде клин. А потому решение
Мухтара исчезнуть и схорониться где-нибудь до лучших времен он расценил как
чрезвычайно мудрое и своевременное.
Бежать, скрыться... Но вот только куда бежать? Первую ночь худо-бедно
прокантовались у Борисова, приятеля Гулиева.
А что дальше? Оставаться в Апрельске страшно, да и Борисов - человек
ненадежный и болтливый, с ним связаться - все равно что объявление в газету
дать.
Встав пораньше, Гулиев направился к ближайшей телефонной будке - благо по
решению областных властей телефонные автоматы теперь работали бесплатно.
Опасливо озираясь, он нервно накручивал телефонный диск и выслушивал от
знакомых нецензурную брань и нелестные отзывы о "придурках, которые звонят в
шесть утра". Впору уже было отчаяться, но на четвертом звонке повезло.
Сонная Люська, терпеливо выслушав чушь о мифических кредиторах и "хреновой
ситуации", зевнув, осведомилась:
- Дядьке моему "запор" на колеса поставишь?
- О чем разговор, ласточка моя! - опасаясь, как бы не спугнуть удачу,
затараторил Гулиев. - "Мерседес" из него сделаю, как только проблемы свои
улажу.
- Мои снова на север укатили, дача свободная. Живи уж. Только чтоб не
мусорить, а то быстро в три шеи выгоню.
- Языком все буду вылизывать, голубушка моя!
- Мухтар, ты придуриваешься или всерьез?
- Куда серьезнее, кисонька...
"ЖМУРИК" В ОТСТОЙНИКЕ
Мартынов на дежурстве сменил Косарева. Ему "повезло" на "приключения"
побольше. Если быть точнее, то дежурство выдалось невероятно суетным. Да еще
с такими выездами на такие преступления и происшествия, от которых оторопь
брала.
Девятнадцать ноль-ноль - двойное самоубийство в Завадском районе.
Мужчина и женщина - оба бомжи - повесились на одной веревке, на которой
сделали две петли. Что их толкнуло на такой шаг - об этом можно только
гадать. Двадцать три часа - выезд в дом престарелых в Чудинском районе. Там
восьмидесятилетний дедок, в прошлом особо опасный рецидивист, приревновал
семидесятипятилетнюю даму сердца за то, что она нашла себе более молодого,
которому едва только стукнуло семьдесят. На вечерней прогулке, вынырнув из
кустов, отвергнутый поклонник порезал милующихся изменницу и соперника и
отправил их в реанимацию с тяжкими телесными повреждениями.
- Все равно убью, - шипел старый рецидивист. - И его... И ее... - он
поднял затуманенный взор на Мартынова и приглушенно сказал. - И тебя,
ментовская сволочь...
Что на это ответить, Мартынов не нашелся. Он лишь подумал, что вроде
немало видел, ко всему, кажется, привык, и все равно постоянно натыкаешься
на что-то, не лезящее ни в какие рамки.
Визит в дом престарелых настроил его на грустные мысли о старости, тлене,
о проходящих годах. Но долго предаваться ему этим размышлениям не дали.
- Труп у "Чаплыгинского", - сообщил дежурный в шесть тридцать утра.
- В Первомайском районе ?
- Да.
- Иду...
Труп убийцы кинули в отстойник около главной усадьбы агропромышленного
предприятия "Чаплыгинский" - бывшего колхоза "Знамя труда". Труп, по задумке
преступ - ников, должен был потонуть в вонючей жиже, да не получилось - он
лишь погрузился туда и лег на решетку.
- Я сперва подумал, просто ботинок кто кинул. ан нет, - хитро прищурился
пожилой местный пастух, - вижу, ботиночек-то на ноге. А потом глядь - а там
спина, дерьмом облепленная. Ну, думаю, непорядок. Потонул кто-то.
- Молодец, папаша, - кивнул Мартынов. - Будет тебе грамота от МВД. - Так
я завсегда. Ежели еще кого найду так сразу сообщу.
- Да, папаша, заходи почаще, ежели найдешь хмыкнул Мартынов.
- Не сумлевайся уж. Понятые - две тетки-доярки испуганно охали и
кудахтали, когда проходил осмотр трупа. Что жертва не сама прыгнула в
отстойник и не утопилась там - было видно сразу.
- Множественные телесные повреждения, - сообщил эксперт. - Причина
смерти? Насильственная. Точнее скажу после вскрытия.
- Отлично. Значит, не по собственной воле в дерьме утопился, - Мартынов
был раздражен и зол.
В карманах убитого было пусто. Ничего, что могло бы помочь установить
личность. Неопознанный труп - это страшный сон опера.
Но труп из отстойника был неопознанным недолго. Его дактилоскопировали, и
Информцентр областного УВД оперативно сообщил, что убитый по дактилоучетам
значится как Роман Константинович Соболев, 1967 года рождения, в девяносто
первом году осужденный Завадским райсудом за спекуляцию к году условно.
Мартынов понимал, что дело отпишут ему, поскольку убийство произошло в
зоне его ответственности. Он грустно размышлял, насколько велики шансы у
этого дела зависнуть. Примерно такие же мысли одолевали и Косарева, которому
предстояло заниматься убийством Бакира Керимова.
Зрительная память у Косарева была отличная, а за эти годы азербайджанец
практически не изменился. Да и воспоминания, которые получаешь в момент
наивысшего нервного напряжения, в память забиваются накрепко. Поэтому он был
уверен, что это именно Керимов.
По нему особых сдвигов не предвиделось. Косарев направил запрос по
записанному у него в блокноте месту жительства Керимова, совершенно не
надеясь на ответ.
Все-таки странная штука - судьба. Разве думал Косарев, записывая данные
на чеченского наемника на заводе "Красный молот" в Грозном, что через пять
лет он увидит его труп не на поле боя, а в своей родной области, где пока
мир. Мир? Есть ли сейчас они в России, мирные места?
Косарев и Мартынов утром сидели в кабинете, наполняя бумагами заведенные
дела оперативного учета по новым убийствам. Косарев печатал документ на
расшатанной машинке, которую позаимствовал в соседнем кабинете у ребят из
оперативно-розыскного отдела. Магистральная дорога компьютеризации пролегла
в стороне от областного уголовного розыска. Вчера в кабинете сломалась
единственная пишущая машинка, и теперь приходилось ходить с протянутой рукой
по всему этажу.
Между тем продолжались странные узнавания.
- Але, - сказал Мартынов, подняв телефонную трубку.
- Это Граерман говорит. Живет такой эксперт.
- Только о тебе и думал. Что скажешь нового о причинах смерти Соболева?
- Я тебе могу сказать новое о самом Соболеве. Помнишь, у меня год назад
машину увели.
- Это когда кастетом погладили?
- Ага... Так вот, кастетом меня приголубил Соболев.
- Да ты чего ?! Не обознался ?
- Запомнил я его лицо. Хорошо запомнил. Он.
- Интересно. Очень интересно...
- Что случилось? - спросил Косарев, глядя на озабоченное лицо своего
приятеля.
- Этот "жмурик" - ну Соболев который. Так он, родимый, в прошлом году
Граермана грабанул. Машину взял. Помнишь, какой шум тогда Иосик поднял.
- Такое не забудешь. Вот тебе версия - разборки вокруг теневого
автобизнеса... Вообще, что у тебя с этим делом?
- Пока ничего. Родственники Соболева - тетки и дядьки, ничего ни о чем не
знают. В квартире жил один - жена бросила три года назад - ушла к жокею с
городского ипподрома.
- Чего только не бывает.
- Квартиру осмотрели. Гараж - в нем две машины, запчасти, куча барахла.
И... И кастет.
- Которым и шарахнули Граермана.
- Может быть.
- Что у него за машины в гараже ? - спросил Косарев. Оперативники
Черняховского РОВД при опросе местных жителей узнали, что в день убийства в
окрестностях крутилась синяя "девятка". Поэтому любые известия об
автомобилях вызывали у него живой интерес.
- Белая "четверка" - она принадлежала самому Соболеву. И синяя "девятка".
Я сперва подумал - кто-то чинить отдал. Но теперь допускаю, что краденая.
Надо ее технарям показать на предмет перебива номеров.
- "Девятка" синяя, - кивнул Косарев. - Чего ты " раньше не сказал?
- А чего ты раньше не спросил? В чем дело-то? Косарев объяснил.
- Ты что, думаешь, оба убийства связаны? - спросил Мартынов.
- А почему им не быть связанными?
- С самого начала об этом думали. Но разница в дате наступления смерти -
более суток. Да и найдены трупы в разных концах области.
- Но машина-то одна, - хлопнул в ладони Косарев.
- С чего ты взял? Мало "девяток", что ли?
- Синий цвет не такой частый. Кстати, проверить версию легко. Мы изъяли с
места происшествия гипсовый слепок со следа протектора. Сравним с покрышками
машины из гаража Соболева. И сразу все встанет на свои места.
КРУТОЙ ОБЛОМ
Поселок "Госконюшня" нашли без труда. У пенсионеров, гревшихся на
солнышке, Матрос узнал, что Мухтар Гулиев "живет с Нинкой-стервозиной и с
тещей-ведьмой, от которой один толк: самогон варит и доброму люду продает".
Когда Киборг и Матрос подходили к покосившейся "избушке на курьих
ножках", оттуда вышла и неторопливо направилась вдоль улицы толстенная
женщина в цветастом платье.
- По-моему, это та самая, - сказал Матрос. Они бросились за ней. Матрос
взял ее ласково, за локоть и елейным голосом произнес:
- Ниночка, постой.
- Э, ты кто такой? - покосилась на него Нинка. - Грабли-то убери.
- Тихо, голубушка. Мне твой муж нужен. Дома он? - Нет его, голубок. г -
Пошли, поглядим.
- Чего? Плыви отседова, пьянь подзаборная, курсом на северо-юг.
- Ты, слониха жирная, - Матрос сильнее сжал ее локоть одной рукой, а
другой вытащил из кармана кнопочный нож, и лезвие прижалось к обтянутому
материей Телу. - Брюхо твое в момент препарирую!
Глаза ее забегали. Сначала она хотела завизжать, облаять этого нахалюгу в
кожанке, но, увидев нож, прикусила язык. Хоть и маловероятно, что средь бела
дня этот прощелыга надумает пустить его в ход, но кто знает, что у него на
уме.
- Взвизгнешь - пришью, - будто читая ее мысли, прошипел Матрос. - Будешь
тихой, как мышка, отпустим. Не трясись.
- Ладно, голубок, пошли, - подойдя к своему забору, она распахнула
калитку и прикрикнула. - Байкал, свои!
Вскоре Матрос, к разочарованию своему, убедился, что Гулиева нет дома.
Плюхнувшись на незастеленную кровать, грубо спросил:
- Где он?
- С Севкой куда-то отчалил, - шмыгнула неожиданно носом Нинка.
- Не реви, слониха. Лучше подумай, где он может быть.
- Да кабы я знала...
ЯВЛЕНИЕ КОНКУРЕНТОВ
Косарев повернул ключ, двигатель натужно заурчал, но не завелся.
- Что, не пашет твой БМП? - с участием произнес Мартынов.
БМП - так в отделе все называли зеленые, потрепанные, будто побывавшие в
боевых действиях, "Жигули" одиннадцатой модели - собственность Косарева.
- Может, подтолкнуть? Прямо до Апрельска.
- Побереги силы, - нахмурился Косарев, повернул еще раз ключ, включил
скорость и выжал акселератор так, что машина, подобно вспуганному джейрану,
сорвалась с места. Мартынов стукнулся головой о подголовник и чертыхнулся...
Сыщики хотели повидаться с людьми, входящими в круг знакомых Соболева.
Райотдельские оперативники установили, что в гараже крутились постоянно двое
- Всеволод Гарбузов и Мухтар Гулиев. Косарев уже прикидывал, на сколько
преступлений их удастся раскрутить после первого допроса.
Допрашивать Косарев умел. Мало кто мог выдержать его напор, больше
похожий на артиллерийскую подготовку. Ясно, что в гараже обрабатывались
похищенные машины. И трудно допустить, что Гарбузову и Гулиеву это было
неизвестно. Наверняка одна шайка-лейка.
- Возьмем Гулиева - и на опознание к Граерману, - сказал Косарев. -
Наверняка он и был тем вторым, с кем разбойничал Соболев.
- Да, похоже.
- Лишь бы местные опера не спугнули их.
- Будем надеяться...
Мартынов пригородный городишко Апрельск знал неплохо и показал, куда
ехать. За фабрикой игрушек - местным промышленным "гигантом", ныне
простаивающем, - поворот.
Дальше - мимо недостроенного культурного центра "Прогресс",
возводившегося уже восемь лет, перед которым возвышалась фигура Музы
болотно-зеленого цвета. Может, она и должна была напоминать замордованным
невыплатой зарплаты, безденежьем, безработицей, сумасшествием перестроечных
и постперестроечных голодно-свободных лет, утонувшим в беспробудном пьянстве
и безысходности, в никчемных заботах и мексиканских телесериалах жителям о
чем - то возвышенном и прекрасном. Однако больше статуя напоминала не Музу,
а утопившуюся от тоски гипсовую девушку с веслом, выуженную рыбаками и сразу
возведенную на пьедестал.
- За статуей направо. Там, где универсам, во двор, как опытный лоцман,
указывал Мартынов.
Дверь открыла поблекшая полная женщина с тусклыми, настороженными
глазами. Из большой комнаты доносились звуки работающего телевизора: "Луиза,
как ты могла не сказать, что это наш ребенок?"
- Нам бы Всеволода Гарбузова, - сказал Косарев.
- Нет его, - напряженно и неприветливо сказала женщина.
- Подполковник Косарев, областной уголовный розыск, - он показал
удостоверение и прошел в квартиру.
- Что же это делается? Что вы все от сынули моего хотите? - всплеснула
руками женщина, в ее голосе послышались базарные нотки.
- А кто и что еще от него хочет? - осведомился Косарев, окидывая взглядом
заставленную безвкусной и дорогой мебелью, заваленную хрусталем и
безделушками квартиру.
- Да еще двое, такие же, как вы, приходили. Из прокуратуры, с
неудовольствием произнесла женщина. - Везде бандиты, матерщинники, на
милицию вся надежда, а вы, оказывается, сами не лучше! Ворвались, всю
комнату Севы вверх дном перевернули. Я даже пригрозила начальству написать,
а один из них, нахальный, знаете, чего говорит? Ох, ну и нахальный...
Говорит: жалуйся, всю семью тогда пересажаем. Мол, прокурор обещал... Ох, ну
милиция пошла.
- Не милиция, а прокуратура. Кстати, почему вы решили, что они из
прокуратуры? - спросил Мартынов, усаживаясь на стул.
- Документ показали.
- Такой? - Косарев продемонстрировал свое удостоверение.
- Похож, но фотография с другой стороны была.
- Ясно. Как они выглядели?
Женщина нехотя и довольно сумбурно описала визитеров.
Больше ничего заслуживающего внимания узнать не удалось.
- А где сын может быть?
- Когда муж в рейсе, он от рук совсем отбивается. У Соболева своего. Или
у Мухтара Гулиева. Да что он натворил-то?
- Ничего страшного. Просто поговорить надо. Если появится - вот телефон.
Пусть позвонит. Ему самому лучше будет...
Косарев опять с трудом завел двигатель и тронул "БМП" с места. Прямо под
колеса кидалась ребятня, которая гоняла по двору, так что приходилось ехать
осторожно.
- "Таинственные соперники - тайна пещеры Лихтвейса", - так, кажется,
говаривал Остап Бендер? - Мартынов заразительно зевнул. - Кто они такие? И
чего квартиру перерыли ?
- Что не из прокуратуры - это несомненно, - сказал Косарев.
- Двигаем на "Госконюшню" к Гулиеву. Может, из него чего вытянем...
Дом Гулиева выглядел чрезвычайно запущенным. Косарев распахнул калитку,
на него, заливаясь злобным лаем, рванулась с цепи большая грязно-белая
дворняга. Затем на пороге появилась черноволосая, в безвкусном цветастом
платье толстая женщина. Хмурому выражению ее лица вполне соответствовал
синяк под левым глазом.
- Чего собаку пугаешь?
- Поговорить надо. Милиция, - Косарев продемонстрировал удостоверение.
Красная книжечка смутила хозяйку дома лишь на миг. В ее глазах даже
мелькнул испуг, но она быстро взяла себя в руки и звонко завопила:
- Ну и че? Ты энтот, как его - ордер неси, тогда заходь. А сейчас нечего
собачонку пугать!
Косарев зашел за калитку, собака вновь с лаем рванулась на него, но
достать не могла из-за короткой цепи.
- Слышь, хозяйка, - ледяным голосом произнес он. - Убери своего
волкодава, не то пристрелю его к чертовой матери. И не наглей - не то другой
разговор будет.
В этом человеке, которого Нинка видела впервые, было нечто пугающее и не
вызывавшее желания встречаться с ним вновь. От него исходила сковывающая
холодная энергия.
"Прям Кашпировский", - подумала она и недовольно махнула пухлой рукой,
которую стягивал дешевый браслетик:
- Ладно, проходите.
В тесном коридорчике Нинка протиснулась бочком в комнату, пытаясь что-то
заслонить от гостей. Косарев рассмотрел наполненную мутной жидкостью
двадцатилитровую бутыль. Наверняка самогон. Это объясняло недружелюбный
прием, оказанный милиции.
- Где мужик твой? - спросил Косарев, быстро и бесцеремонно осмотревший
все помещение. Он уселся на шатающийся стул в крохотной кухне с облупившейся
краской на стенах И потолке. Прямо над раковиной с яркого плаката томно
взирала полуголая Мадонна.
- Кто ж знает, где муженек мой, - непривычно вежливо и спокойно, сама
удивляясь себе, произнесла Нинка. - Он же дурной. Прибежал к нему этот Севка
шебутной, прям посреди ночи поднял, вместе и отвалили. Больше их не
видела... Сразу он всем понадобился. Тут двое каких-то паскудников
приходили. Тоже Мухтара искали.
- Один огромный, на обезьяну похож, другой смазливый, в кожаной куртке, в
золоте? - подал голос Мартынов, продолжавший позевывать.
- Ну да, милиция все знает, - Нинкин голос теперь был заискивающим и
угодливым.
- Где все-таки муженек твой может быть?
- Или у Соболева, или у девок своих. Кобель же. У Лидки, а может, еще у
кого. Что я их, всех, что ли, знаю? Интереса нет.
Задав еще несколько вопросов, Косарев встал. В коридорчике он рукой
смахнул с полки бутыль, успев отскочить, чтобы не забрызгаться.
Усмехнувшись, пожал плечами.
- Неудобно получилось...
СЛЕД ДЛЯ БРАТВЫ
- Гвоздь, тут проблемы, - сказал Матрос.
- Ну.
- Из Москвы рок-группа "Бархан" на гастроли приезжает.
Братва подмосковная просила встретить, досуг организовать. Их по всей
России уважают.
- Рок-группа? - переспросил Гвоздь, снимая Полосатика с колен.
- Ага. Хорошая группа. Душевные песни поют. Молодняк дохнет по ней.
- "Бархан"?
- Ага.
- Слушай, ты, полудурочный, - Гвоздь встал и подошел к сидящему в кресле
Матросу, наклонился над ним. - Ты в шоу-мены решил пойти? Я тебя отпущу.
Через морг.
- Да я ничего, Гвоздь, просто братва просила...
- Где "порошок"? Где мальчишка?.: Я тебе такой концерт устрою, поганец!
Матрос побледнел.
- Когда будет товар?
- Мы ищем. Ты же знаешь.
- Быстрее ищите. У тебя десятки уродов под ружьем. Они что, только и
умеют, что мышцы качать и пиво немецкое в банях жрать?! Ты знаешь, какой
день сегодня?
- Вторник?
- А ты знаешь, сколько нам времени осталось до передачи товара?
- Немного.
- А ты знаешь, что до этого времени мы нигде столько "порошка" на замену
не найдем?
- Но мы же не виноваты. Можно все стрелки на азеров перевести. Они товар
не доставили.
- Умно-то как... Матрос, твоя вина во всем. Ты мастера убил. Тебе
отвечать. А как отвечают у меня - ты знаешь.
- Но...
- Матрос. Работай. Землю носом рой. В горло вцепляйся. Но чтобы "порошок"
был.
Матрос напряженно думал. Выбить деньги у несговорчивых фраеров,
провернуть лихое дело - тут у него шарики в голове крутятся. Но как найти
человека в Апрельске? Лезть в каждый подвал и квартиру? А если двинул Сева в
областной центр, сюда, чтобы раствориться среди полутора миллионов человек?
Ехать-то недалеко, пятнадцать километров. Или подался в дальние края? Да и
при нем ли записная книжка? Есть ли еще способ найти эту Серафиму, о которой
ровным счетом ничего не известно.
- Осторожнее! - прикрикнул Киборг. - Еще одну тачку хочешь расколотить?
- Плевать, - зло кинул Матрос, сбрасывая скорость,
- И нас убьешь.
- Тоже плевать. Все равно нас Гвоздь порешит.
- Думаешь?
- Или мы его...
- Да ты чего?
- А ты не видишь, что с ним? Он же никогда голоса не повышал, даже когда
с грузинами в зоне на Дальнем Востоке крутой разбор шел. Они горячились,
финаря-ми трясли, а у Гвоздя ни один мускул не дрогнул. Где теперь они, те
смельчаки? Гвоздь - это кобра ядовитая. Ты его еще не знаешь.
- Ладно тебе тоску наводить, - скривился Киборг, сжимая пудовый кулачище,
одним ударом которого мог бы уложить трех Гвоздей.
- Я не навожу. Она сама идет, тоска.
- Гвоздь прав - искать надо.
- А мы не искали?
Матрос размножил фотографии Севы и Гулиева, снял с точек людей и послал
на поиски, перекрыл автостанции, вокзалы, аэропорт. В лучших традициях
вестернов пообещал за них награду. Подключил сыскарей из "Барса" - там
работало несколько бывших ментов, которые толк в этом деле знали.
Обшарили весь Апрельск. Додумался он и до того, чтобы дать объявление в
газету: "Серафима, позвони Бакиру", и оставил подставной номер. Без толку.
- Пойду, сигарет куплю.
Матрос остановился на пятачке перед "Универсамом". Магазин был давно
закрыт, но старушки перед ним торговали сигаретами. Матрос вернулся в машину
с пачкой "Явы" - импортные сигареты он принципиально не признавал.
- Будешь? - он протянул Киборгу пачку.
- Такую дрянь не курю.
- Ну и дурак.
Матрос резко разорвал пачку, вытащил неудачно, смяв, одну сигарету,
выбросил в открытую дверцу. Вторую сигарету засунул в рот и начал зажигать
спички. Они ломались, руки у Матроса дрожали все сильнее.
- Сучара... Вот сучара...
Он отбросил в порыве ярости коробок.
- Не мучайся, - Киборг протянул зажигалку "Ронсон".
Матрос щелкнул, появился язычок пламени. Прикурил. Яростно бросил
зажигалку на асфальт, так, что она разлетелась на две части.
- Ты что делаешь? - с некоторой обидой произнес Киборг. - Вещь дорогая?
- Хер с ней!
- Спокойно, Матрос, - рассудительно произнес Киборг, которого тяжело
пронять чем бы то ни было. Он обладал флегматичным темпераментом и не привык
рвать на груди тельняшку, как его приятель. - Не буйствуй. Лучше думай, как
выкручиваться.
- Как думать-то?
- Как? Головой своей думать. Башкой.
- Башкой? - Матрос хлопнул ладонью по сиденью. - А что, Киборг, может, ты
и прав. Башка. Как же я забыл?
СТАРЫЙ КАРМАННИК
Позавчера Башке исполнилось пятьдесят. Дата круглая. Но не было ни
ломящегося от яств стола, ни славящих юбиляра тостов и богатых подарков. Он
был непривычен к подобной торжественности и чувствовал бы себя в такой
обстановке не слишком-то уютно.
Кличку Башка Сергей Александрович Карасев получил из-за своей большой
головы. Впрочем, не она была важна в его работе, а чувствительные и ловкие
пальцы. Он был карманником-асом. "Купцом пропалых вещей", как их в старые
времена называли на Руси.
В принципе, работа карманника дурная, ею может заниматься кто угодно.
Любой дурак, морально созревший для того, чтобы зарабатывать на кражах,
способен протолкнуться в троллейбусе к зазевавшемуся гражданину или
гражданке и запустить им в карман руку. Но весь фокус заключается в том, что
на одном кармане много не возьмешь. Чтобы хорошо жить, надо воровать
постоянно. И вот - тут лопух, отчаявшийся на такой шаг, попадется на третьей
или четвертой краже, и не раз, сидя за колючей проволокой, подумает о том,
как был не прав, ступив на эту стезю без достаточного образования и без
заботы чутких наставников.
Другое дело карманник-профессионал. Он выходит на работу ежедневно. Он
уверен в себе. Он знает, как определить в толпе денежного человека, как
лучше притереться к нему, как выявить затесавшегося мента. Его пальцы тонки
и чувствительны. Чаще всего он работает в какой-то избранной им, более
близкой душе манере, имеет определенную специализацию. "Щипачи" выдергивают
из карманов и сумок сограждан "пропа-лые" кошельки, "писаки" (или "технари")
- режут их писками (заточенными пятаками) или бритвами с той же целью.
"Трясуны" ловким движением незаметно выбивают кошельки. "Кроты" промышляют
исключительно в метро, а "магазинщики" - в магазинах. Есть еще множество
специализаций. Истинные профи срывают в день один карман и затаиваются в
логове, чтобы на следующий день выйти на промысел. Они воруют, воруют и
воруют.
После каждого удачного дельца Башка, работавший преимущественно на рынках
и иногда заглядывавший в магазины, делал на шкафу зарубку, как Робинзон
Крузо - только последний отмечал черточками на столбе не лихие дела, а дни
своего пребывания на необитаемом острове. Однажды за период между отсидками
Башка всего несколько зарубок не добрал до полутора тысяч.
Бывают карманники, которые не попадаются, как легендарный Махмуд. Он на
протяжении тридцати лет ежедневно выходил "гнать коробку", то есть воровать
на общественном транспорте, и не попался ни разу! Стоило "Семену" (оперу из
отдела по борьбе с карманными кражами) зайти в троллейбус, - он мог быть в
любом маскированом наряде, Махмуд выходил на первой же остановке. Для
оперативно-поискового отдела он превратился в сущий кошмар. Он так и умер
непобежденным.
Башка к таким уникумам не относился. Он садился постоянно. Как и
большинство карманников. По количеству отсидок они всегда держали одно из
первых мест. Недаром среди них до последних времен было больше всего воров в
законе. Они жили всегда немножко обособленным миром, имели собственные
общаки, проводили свои. сходки. С развитием гангстеризма на Руси авторитет и
вес карманников в преступном мире сильно ослабли. Но среди настоящей, а не
молодой, не нюхавшей зоны, братвы они до сих пор пользуются большим
уважением.
Некоторые карманники умудряются неплохо разжиться - покупают машины и
дома. У Башки, как у многих его собратьев, запросы были гораздо скромнее:
выпил, закусил - и ладно. Но он чувствовал ответственность за родного
человека - девяностолетнюю бабку, с которой жил в одной квартире и которой
выпивки требовалось не меньше, чем ему самому.
Пьянство с каждым годом затягивало Башку все сильнее: лицо становилось
краснее, силенок - меньше. Четвертую судимость получил уже с "нагрузкой" -
принудлечением от алкоголизма. Вылечить, конечно, не вылечили, но кое-какой
результат был достигнут. Надоело сидеть по тюрьмам, надоело "работать по
карманам". И Башка решил "честно" трудиться на благо общества. Он, может, и
раньше бы начал "честно" трудиться, да мешали законы об уголовной
ответственности за тунеядство, тягостная необходимость иметь трудовую
книжку. По нынешним же временам никого не интересует, работаешь ты или нет
по трудовой книжке. Башка сменил род занятий...
Еще с утра он наглотался польской водки, которую притащили в скверик
мужики. До дома дотащился еле-еле и сразу провалился в тяжелый сон. Разбудил
его звонок в дверь.
За окнами было темно, и он не понимал - вечер на улице или раннее утро.
Так настырно могла звонить лишь милиция или Гришка Шпиндель из соседнего
подъезда, тоже постоянно озабоченный поисками, чего бы выпить или с кем.
Башка, покачиваясь, направился к двери, распахнул ее, протер глаза и в
упор уставился на визитеров.
- О, Матрос, брат мой! - он сразу бросился обниматься.
Матрос поморщился. Если бы он так хорошо не знал старого карманника, то
мог бы подумать, что тот искренне рад встрече.
Хозяин проводил гостей в большую комнату, стряхнул крошки со стульев и
пригласил садиться.
- Располагайтесь, гости дорогие.
Башка проживал в просторной двухкомнатной квартире с высокими потолками и
лепными карнизами. Запустил ее донельзя. Большая комната, где жил он сам,
была обставлена весьма скудно - скрипучая кровать с солдатским одеялом,
грязный, залитый портвейном стол, несколько стульев и покосившийся шкаф с
зеркалом. На старомодном телевизоре "Рубин" стоял оклад от иконы. Святой лик
заменяла мятая репродукция рублевской "Троицы". Саму икону загнала бабка,
когда понадобились средства на выпивку, и, как человек набожный, до сих пор
раскаивалась в этом, на коленях молила прощения у репродукции.
- Как, Башка, все карманы пылесосишь? - осведомился Матрос, вытаскивая из
сумки бутылку итальянского "Каберне".
- Не, надоело. Я теперь самый что ни на есть законопослушный гражданин.
Веду честную жизнь. На барахолке на "правом берегу" подрабатываю.
Монголу-торгашу вещички помог дотащить - стольник. Вьетнамцу - две сотни.
Пять дней поработал - полтора месяца можно жить.
- И пить, - кивнул Матрос.
- А куда же без этого ? Уважают Меня. Все знают, что я там промышляю. Ни
одна паскуда конкурентная туда не сунется.
- И чего, хватает денег? - спросил Матрос, разливая вино по стаканам,
которые Киборг, брезгливо морщась, тщательно, с мылом, отдраил в ванной.
- Матрос, я тебя не узнаю! Кому же хватает денег? Чем больше их, тем
больше хочется! Сейчас, например, у меня финансовый кризис.
- Это как? - удивился Матрос.
- Смотрю в кошелек, а там - хер, - загоготал Башка и хлопнул Матроса по
плечу. - Хорошо сказано, а?
- Годится, - поморщился Матрос.
- Расходы у меня, дружище, великоваты. Сам знаешь, сколько горючего жрет
мой "ржавый мотор".
Башка опрокинул стакан, налил себе еще, а бутылку спрятала шкаф, пояснив:
- Бабусе остатки. Пусть порадуется. Кто же о ней, старой, еще
позаботится.
- Да уж, такой внучек внимательный - радость на склоне лет, - Матрос
вытащил из кармана хрустящую стодолларовую купюру. - Нового образца. Менять
в банке не надо.
- Это мне что ли ? - Башка впился глазами в купюру.
- Соболева знаешь?
- Это который по машинам? Знаю. Ему за спекуляцию лет пять назад год
условно дали.
- А Гулиева Мухтара? Всеволода Гарбузова?
- Знаю. Севка-то совсем малой, лет семнадцать. Вежливый, здоровается.
Уважает меня.
- Мне этого малого найти надо. Он смылся куда-то. И срочно нужен.
Получишь еще три таких же бумажки.
Матрос знал, к кому обратиться. Башка с его общительным характером и
авторитетом ловкого вора знал все об Апрельске и его окрестностях: о жизни
местных наркоманов, грабителей, убийц. А с Соболевым и Гарбузовым жил по
соседству, так что ему и карты в руки. Башка посмотрел купюру на просвет.
- Ты еще на зуб попробуй, - посоветовал Матрос.
- Ладно. И не из-за денег, а токма лишь из душевного к тебе расположения,
Матросик. Мы же друг друга уважаем. Так, брат мой?
- Узнаю, что динамишь...
- Ладно, ладно, не маленький...
К порученному делу Башка отнесся со всей ответственностью. Пришлось
побегать, попотеть. Зато, когда вновь объявился Матрос, Башка небрежно
протянул ему мятый тетрадный листок, исписанный корявым почерком.
- На даче у одной шлюхи они. Вот тебе адрес. Гони бабки...
"КАКИЕ ПОНТЫ ДЕРЖАЛИ!"
- Сереж, у тебя еще ста штук на мою бедность не найдется? - спросил
Мартынов.
- Что, Леночка и мою сотню успела оприходовать?
- Нет. Жена софу купила.
- За стольник?
- Остальные теща дала.
- Ясно, - Косарев достал из кармана деньги.
- Уф, замотался.
- Конечно. Вон, утро дурное какое.
Утром Мартынова и Косарева подняли в ружье. Очередная мафиозная разборка
- так им сказали. Часов в семь замдиректора электролампового завода, как
всегда, бегал по набережной от инфаркта, и едва не прибежал к нему, застав
жутковатую сцену. Из остановившейся с визгом тормозов иномарки выскочили
двое, вытащили мешок, в котором по очертаниям угадывалось человеческое тело,
бросили его в реку и умчались так же резко. Одно дело читать о таком в
газетах и видеть по телевизору, и совсем другое - смотреть, как на твоих
глазах топят какого-то несчастного в мутных и загрязненных промышленными
отходами речных водах.
Подержавшись за вдруг занывшее сердце, замдиректора бросился к ближайшему
телефону-автомату и вскоре давал показания начальнику районного уголовного
розыска.
Выехавшая на место группа без труда нашла подтверждения словам свидетеля.
На асфальте и на парапете были обнаружены капельки крови.
- Ясно, запороли и сбросили, - кивнул начальник уголовного розыска. -
Машина-то какая была?
- Синяя "Дуди", а вот номер не припомню. Знаете, не до этого как-то было,
- свидетель вновь схватился за сердце.
- Понимаю, понимаю, - кивнул начальник розыска, накручивая телефон
начальника областного убойного отдела.
Последний подключил к раскрытию всех свободных людей. Убийство с
реальными зацепками - синюю "Ауди" в городе найти можно. Приметы
преступников имеются. Найдешь убийц в течение суток - честь и хвала
доблестным сотрудникам областного угрозыска!
Косарев и эксперт из криминалистического отдела сидели со свидетелем,
изображая на компьютере лица вскользь виденных негодяев. У замдиректора была
хорошая зрительная память, и композиционный портрет получился хоть куда. Тем
временем Мартынов намечал и организовывал мероприятия по розыску машины.
Водолазы, как обычно, лениво подкатили во второй половине дня.
- Где искать? - зевнув, осведомился бригадир.
- Тут, - сказал освободившийся к тому времени Косарев.
- Точнее.
- Куда точнее.
- Вам легко говорить. А под водой муть - ни черта не видно. Загадили
реку-то.
- Загадили.
- Вот и я говорю - точнее надо. Через несколько минут водолазы подняли
больше сверток и положили его на асфальт.
- Получайте ваш трупяк.
Судмедэксперт в резиновых перчатках осторожно развязал окровавленный
сверток из холстины. Там был труп здоровенного дога.
Удачу опергруппы отметил сам начальник УВД. Он позвонил начальнику
"убойного" отдела и сказал:
- Молодец. Раскрыл по горячим следам убийство собаки.
- Еще не до конца, - огрызнулся начальник отдела.
- Ну, с таким энтузиазмом быстро раскроешь.
- Спасибо за доверие, - вздохнул начальник отдела... Когда свистопляска
закончилась, Мартынов и Косарев занялись делами насущными. Они сидели и
кумекали над тем же вопросом, который волновал и Матроса, - где искать
скрывшихся подельников Соболева.
- Наугад их можно сто лет искать, - сказал Косарев. - Скорее всего они у
кого-то из своих корешей прячутся.
- Может быть, - пожал плечами Мартынов.
- Нужно подходы к апрелевской шантрапе искать.
- Опера апрелевские говорят, что нету них подходов к тусовке этого
Мухтара и Севы.
- Они болваны и ничего не умеют, - отмахнулся Косарев. - Володя, ты же
настоящий "Путилин". Ты всю шушеру знаешь. Придумай что-нибудь.
Мартынов работал в розыске почти с "детства" - с двадцати лет.
Четырнадцать годков службы, опыт и отличная зрительная память снискали ему
славу человека-компьютера.
Преступный мир он знал, пожалуй, лучше всех в отделе, не раз выручал при
раскрытии опасных преступлений тем, что припоминал выход на какого-нибудь
типа, который и давал необходимую информацию.
- Не знаю никого в Апрелевске. Хотя... О, елки-палки! - Мартынов с
размаху хлопнул себя по лбу ладонью. - Башка!
Башку Мартынов знал хорошо. И карманник знал старшего оперуполномоченного
тоже неплохо. А еще лучше знал, чем он ему обязан. Однажды на Башку хотели
повесить убийство двоих его коллег по ремеслу. Их запороли по решению
областного сходняка карманников, но Башка был к тому делу непричастен.
Выручил его Мартынов. А еще помнил Башка, что после этого был вынужден
делиться сведениями строго конфиденциального характера. В результате этого
бешеный Мамай, на совести которого было пять убийств, был пристрелен при
задержании, а группа Балаянца, трясшая цеховиков и фарцовщиков, получила
долгую "прописку" в местах лишения свободы. За подобные услуги уголовному
розыску Башке полагалось наказание, вовсе не относящееся в преступном мире к
разряду исключительных, - смерть.
Башка не получал с угрозыска денег - на рынке зарабатывал поболе,
предпочитал хитрить и морочить милицию.
Но при нажиме из него можно было порой выдавить ценные сведения. Правда,
беседовать он соглашался только с Мартыновым, никого другого не подпускал к
себе на пушечный выстрел. И по обоюдному договору Мартынов обращался к
старому карманнику лишь в исключительных случаях.
Узнав, кто такой Башка, Косарев недоверчиво пожал плечами:
- Думаешь, он может что-то знать?
- Не знает, так узнает. Такой жучок и проныра, каких поискать...
Загружаемся в "БМП" - и понеслись...
Когда зеленые "Жигули" остановились у добротного восьмиэтажного дома
пятидесятых годов - их в народе именуют генеральскими, - Косарев удивился:
- Этот ханыга в таком доме проживает?
- Ну да. Тут еще глава администрации и директор "почтового ящика" живут.
Это опера в хрущобах ютятся, а карманнику не положено.
На звонок в дверь долго никто не открывал. Наконец послышались шаркающие
шаги.
- О, Владимир Андреевич, как я рад тебя видеть! Башка покачивался, от
него несло перегаром, под глазами лежали синие тени. Он попытался придать
своему помятому лицу счастливое выражение.
- Привет, Башка.
- А товарища твоего что-то не узнаю.
- Еще узнаешь, - успокоил его Косарев. В комнате, пригласив незваных
гостей сесть, Башка как бы невзначай положил газету на край стола. Мартынов
заметил этот маневр, приподнял газету и ткнул пальцем в три хрустящих
стодолларовых купюры нового образца.
- Откуда?
- Да так, отдают люди старые долги.
- Как живешь-то, Башка?
- Неплохо. Бабулька жива.
- Все так же пьет?
- Этим и держится.
- Все по карманам лазишь?
- Ни в коем случае.
Башка изложил ту же историю о барахолке, которую недавно рассказывал
Матросу.
- Да, такие люди оставляют промысел. Скоро совсем профессия измельчает, -
вздохнул Мартынов.
- Точно говоришь, товарищ начальник. Раньше какие люди были. Какие
времена. Какие бригады сколачивали. Какие понты на гастролях держали.
- Было дело.
- Я ведь еще с Коротышкой Аденауэром работал.
Слышал о нем? .
- Как не слышать.
- Живая легенда!
Коротышка Аденауэр был всесоюзно известный вор-карлик. Братва
использовала его в самых необычных ситуациях. Сажали в бидон из-под сметаны,
чтобы он проник в магазин и отключил ночью сигнализацию. Посылали в коробках
из-под почты. Но самое невероятное использование нашли ему карманники. Они
клали его как младенца в коляску, совали ему в рот сигарету, он пыхтел ею,
вокруг собиралась совершенно обалдевшая толпа, а в это время ловкие пальцы
чистили карманы, и "писки" резали сумки. Это и называется "создать понт" -
то есть собрать толпу для работы.
- Помощь твоя требуется, - сказал Мартынов. - Не откажешь?
- Как можно, - наигранно бодро отозвался Башка.
- Надобно одного человечка найти.
- Все кого-то ищут.
- Кто "все" ?
- Да так, к делу не относится. Кого искать? - спросил Башка, поднимаясь с
кровати. Он плеснул себе в стакан воды из литровой банки с этикеткой
"маринованные огурцы" и начал жадно глотать.
- Соседей твоих, - Мартынов положил на стол две фотографии. - Всеволода
Гарбузова, и Марата Гулиева.
Башка поперхнулся и судорожно закашлялся. Откашлявшись, вытерев рукавом
лицо и пряча глаза, он покачал головой:
- Я их плохо знаю. Где искать? Я человек старый, больной, всеми
позабытый-позаброшенный.
- Не прибедняйся, Башка, а то у меня сейчас слезы на глаза навернутся, -
усмехнулся Мартынов.
- Не, тут глухо. Хотя, конечно, можно попытаться, но я не гарантирую,
потому что... - начал вяло тянуть волынку карманник, и стало понятно, что
искать никого он не намерен.
- Значит, считай, что тебе не повезло, - негромко произнес Косарев.
- Это почему? - насторожился Башка, подумав, что этот человек ему не
нравится. Похоже, он относится к худшей категории легавых - угрюмым фанатам.
Такие, чтобы раскрутить дело и запихнуть какого-нибудь беднягу-урку за
решетку, готовы земной шар перевернуть вверх тормашками.
- Потому что я человек трепливый, - Косарев вытащил сигарету, подошел к
окну, распахнул форточку, чтобы проветрить комнату, и затянулся. - Могу
невзначай проболтаться кому-нибудь о твоих подвигах на благо правосудия.
- Андреич, что он говорит? Это же западло! Мы же всегда с тобой
по-человечески.
- Мне очень жаль. Я к тебе со всей душой, - развел руками Мартынов и,
придвинувшись к Башке, прошептал. - Мой друг - человек иной породы. Его урки
"душ-маном" прозвали. Зверь.
- О, Бог ты мой, - простонал Башка. - Хорошо, черт с вами. Буду работать,
ничего не поделаешь.
Тут Косарев оторвался от окна, подошел к Башке и, смотря на него сверху
вниз, приподнял двумя пальцами его подбородок.
- Слышь, Башка, не валяй дурака. Я вижу, что ты крутишь.
Башка отпрянул, прикусил губу и вздохнул.
- Ну ладно, знаю я, где они. Случайно узнал. На даче в Каменке. У одной
девицы, - он назвал адрес.
- Поехали туда, Серег, - сказал Мартынов, поднимаясь.
У двери Косарев резко обернулся:
- Слушай, Володя, он же говорит не все. Башка, откуда ты все это знаешь?
- Ребята по случаю сказали.
- Не свисти.
- Ну хорошо, хорошо... Двое тут ими интересовались. Какой-то долг хотят
истребовать. Я им Севу и нашел.
- Кто они?
- Матрос... Ну, Дудин. И Киборг - фамилию его я не знаю. Они вроде бы на
Гвоздя работают. Ну, на Гвоздева. Уж его-то каждый пес знает.
- Ты им этот адрес отдал? - обеспокоенно спросил
Мартынов.
- Да, они за десять минут до вас отбыли туда. На белой "волжанке".
- Черт возьми, у них полчаса форы!..
В УБЕЖИЩЕ
Дача у люськиных родителей была не очень шикарная, но все-таки дача, а не
какой-нибудь щитовой домишко, которых полно понастроили в разных
садово-огородных товариществах.
Трехкомнатный, с застекленной верандой дом возвышался посреди участка в
восемь соток, некогда считавшегося пределом мечтаний советского человека.
Когда-то здесь была ведомственная вотчина электролампового завода, участки
выделялись через местком, вокруг их распределения кипели шекспировские
страсти и плелись изощренные интриги. Сегодня это место из-за близости
города и обилия вокруг лесов, озер и живописных мест стало лакомым кусочком
- сюда потянулись новые русские. Четыре участка напротив люськиной дачи
скупил владелец сети магазинов бытовой техники и стройматериалов. Их
расчистили от еще крепких, но никак не соответствовавших запросам нового
хозяина домов и сараев. Что здесь будет - можно только гадать. Сначала
территорию оградили высоким забором.
Потом там работал экскаватор, копая котлован. Затем активность строителей
упала до нуля - поговаривали, на торгового магната ополчилась налоговая
полиция. Но ходили и не менее авторитетные сплетни, что торгаш и полицейские
достигнут консенсуса, строительство возобновится и вскоре тут будет
возведено нечто такое, чему суждено поразить воображение всех городских
дельцов. Правда, это будет нелегко, - поскольку выделиться среди городской
"знати" сложно. Это было видно и по этому поселку, и по другим. Вон, хозяин
ресторана "Арык" умудрился даже сарай сделать из кирпича, с башенкой и
бойницей, а шпиль его дома возвышался над окружающими домами, подобно
готическому собору.
Слева от люськиной дачи находился заросший участок с покосившимся
крохотным домиком с заколоченными ставнями. Кому он принадлежал, куда делись
его хозяева - Сева и Гулиев не знали и знать не хотели. И вообще им меньше
всего хотелось лишний раз показываться на глаза людям. Но люди сами двинули
к ним. Первым заявился суровый бородатый полупьяный тип, отрекомендовавшийся
заместителем председателя кооператива и спросил, что они тут делают.
Гулиев протянул написанную Люськой бумагу, а потом предложил немножко
отметить новоселье. Расставались с зампредседателя они лучшими друзьями. Тот
обещал заглянуть еще. Чуть позже заявился молодой хмурый парень и заявил:
- Я соседний участок охраняю. Там стройматериалы. Не дай Бог что сопрете.
- О чем ты, родимый? - слезливо и пьяно воскликнул Гулиев. - Садись с
нами, пить будем.
- Я на службе, - угрюмо ответил сторож, но по тому, как загорелись его
глаза, было видно, что выпить ему хочется. И что выпить он вовсе не дурак.
Наконец, он опустошил пару стаканов и под дружественные похлопывания со
стороны Мухтара по плечам и спине ушел вполне довольный и жизнью, и новыми
соседями.
- Нормальные мужики тут живут, - говорил вечером Гулиев. - Наш народ.
- А заложат? - нахмурился Сева.
- Не нервируй меня, - отмахнулся Гулиев, повалился на кровать и тут же
захрапел.
Просиживать день и ночь напролет безвылазно на даче и бояться лишний раз
высунуть нос - это была пытка скукой и неопределенностью. Из развлечений
имелись лишь радио да кипа старых газет и журналов. Но Сева меньше всего
думал о развлечениях. Он никак не мог окончательно освободиться от
оцепенения и страха. Сегодняшнее существование, вдали от всех, вполне
устраивало его. Ему казалось, что он может прожить так всю жизнь. Лишь бы
забыть об убийстве, о пропасти, разверзшейся у него под ногами.
Гулиев же вскоре вошел в привычную колею. Ему это оказалось совсем
нетрудно. По соседству с дачным товариществом раскинулся поселок
Новооктябрьский. В старорежимные времена он именовался селом Могильным. А в
перестройку его переименовать обратно забыли. До сих пор жителей именовали
могильщиками. В Новооктябрьском-Могильном Гулиев отыскал бабку-самогонщицу,
у которой купил две бутылки с огненной водой - все дешевле, чем
затовариваться в магазинах. Да и водке Гулиев по каким-то своим извращенным
вкусам предпочитал чистый самогон. На три дня хватило, но потом снова начала
мучить жажда.
- Веди себя хорошо, дверь никому не открывай, спичек не жги, - шутливо
погрозил Гулиев пальцем Севе. - А я - за нектаром.
Темнело. Загородную тишь нарушали лишь лай собак, шуршание крон деревьев,
гудки далекой электрички да шум проносящихся по шоссе машин. Сева сидел в
комнате, перелистывая, наверное, в десятый раз, журнал "Америка". Девочки в
купальниках, небоскребы, рок - группы, сияющие лимузины - картинки с чужой,
далекой "планеты". Сева завороженно всматривался в фотографию Лос-Анджелеса
с птичьего полета. Картина будто гипнотизировала, и этот безмятежный покой,
казалось, не может нарушить ничто...
- Стой, стрелять буду! Стоять, гад!
Сева как подброшенный вскочил от доносившихся с улицы криков. Потом
послышались хлопки. Ошибиться невозможно - за окнами началась пальба.
Сева, пригибаясь, скользнул на веранду и выглянул из окна. Первый, кого
он увидел, был парень в желтой кожанке - тот самый! Пригнувшись за яблоней,
он палил в кого-то из пистолета. Выстрелы были не глухие, киношные, а сухие,
резкие и очень громкие. Противника его Сева не видел. И видеть не хотел.
Дальше Сева не задумывался, что делает. Думать в таких случаях вредно.
"Полундра, спасайся, кто может!" - кричат в подобных передрягах на флоте. Он
перемахнул через подоконник, побежал, задев ногой смородиновый куст,
растянулся на земле, но тут же вскочил и кинулся к сараю.
Услышал сзади хриплый нервный окрик "желтокурточника":
- Стой, сопляк!
- Как же, нашли дурака. Остановится он - держи карман шире! Окрик только
придал ускорение. У забора он оглянулся. Красавчик в желтой кожанке махал
ему пистолетом. Прогремел еще один выстрел. Пуля с металлическим "вжик"
пронеслась рядом с ухом, Сева понял, что стреляют в него, и следующая пуля
может впиться в его тело, разрывая внутренности.
- У, блин, - вскрикнул Сева. В три прыжка он набрал приличную скорость и
махом перепрыгнул через двухметровый забор, возведенный хозяином городских
магазинов.
Сева помнил, что такие трюки их заставляли делать на полосе препятствий в
ПТУ на уроках по начальной военной подготовке. И никогда ему не удавалось
преодолеть препятствие. Но тогда, на уроках, ему не палили в спину.
Он пробежал огороженную территорию, едва не угодил в котлован,
поскользнувшись на размякшей от вчерашнего дождя земле, потом больно
ударился о плиту.
- Э, какого черта? - заорал выглянувший из будки сторож Тут послышался
новый выстрел, и сторож исчез в будке. Теперь, гораздо менее проворно, с
третьей попытки
Сева преодолел второй забор, за которым начинался заваленный мусором
овраг, а дальше - лес. Спотыкаясь и падая, побежал по склону оврага,
прислушиваясь к выстрелам. Потом он так и не смог вспомнить, сколько их было
- два или десять...
ОГНЕВОЙ КОНТАКТ
- Чертова хлопушка! - раздраженно воскликнул
Косарев, взмахнув пистолетом Макарова. Мартынов, обессилено
прислонившийся к машине, вытирал носовым платком пот со лба и никак не мог
отдышаться.
- Ну да... Такого давно не было. Уф...
- ПМ - оружие для женщин и инвалидов, - не мог успокоиться Косарев - АКМ
бы - из них обоих за три секунды сито было!
- Угомонись, берет зеленый. Уф... С тобой, воякой сумасшедшим, свяжешься
- обязательно на приключения нарвешься... Уф, черт возьми, - Мартынов протер
платком красную толстую шею. - Так до пенсии не дотянешь. Кто семью мою
кормить будет?
- Государство.
- Ну да. Наше государство накормит... И самому пожить хочется. Уф..
- Нет, ну чертова хлопушка!..
Косареву было обидно. Ведь почти успели. ОтАпрель-ска до Каменки час
езды, но, нарушая все правила дорожного движения, им удалось отыграть минут
двадцать и прибыть почти вовремя. И улицу сразу нашли. Косарев едва успел
затормозить - чуть не влетел в перегородившую дорогу траншею. Дальше пути не
было.
И все-таки чуть-чуть опоздали. Белая "Волга" подъехала с другой стороны
на минуту раньше.
"Волга" стояла за стройплощадкой, заваленной плитами, досками, ржавыми
железяками. У калитки забора, за которым возвышался одноэтажный, островерхий
домик, засунув руки в карманы, стоял здоровенный детина. Его приятель -
красавчик в желтой кожанке, бодрым шагом направлялся к дому, держа правую
руку под курткой.
Между оперативниками и бандитами было метров пятьдесят. Медлить нельзя.
Неизвестно, что у этих ребят на уме. Может, они решили расхлопать обитателей
этого дома. Косарев распахнул дверцу и бросился вперед. Красавчик обернулся.
Он сразу понял, что за люди прибыли в зеленом "жигуле", выкинул вперед руку,
которую держал под курткой. Раздался хлопок.
Косарев, побывавший не в одной подобной переделке, кинулся на влажную
землю, угодил коленом в лужу, взметнув брызги, потом отполз за бетонную
трубу. Мартынов необычайно проворно для своей комплекции распластался за
машиной.
- Стой, стрелять буду! - крикнул Косарев. - Стоять, гад! Детина
устремился к "Волге", а красавчик, приняв ковбойскую позу, обхватив пистолет
двумя руками, принялся беспорядочно палить. Одна из пуль попала со звоном в
дверцу "жигуленка".
- Во, гаденыши, - прошептал Мартынов, сжимая пистолет.
Перестрелка - дело дурацкое. Это не драка, где мало найдется ему равных.
Свистнет пуля-дура - и конец. Высовываться не хотелось, но все-таки пришлось
- посмотреть, как там Косарев. Вроде в порядке... Мартынов снова притиснулся
к борту машины.
Косарев сперва на выстрелы не отвечал: на биссектрисе стрельбы метрах в
ста был дачный домик, со стороны которого слышалась музыка. Уйдет в сторону
пуля и угодит в какого-нибудь добропорядочного обывателя. И что тогда?
Взревел мотор. Детина сидел уже в белой "Волге" и давил на газ. Машина
начала разворачиваться, забуксовала на месте, разбрызгивая колесами грязь.
Из окна веранды выскочил парень в черной куртке и бросился наутек.
Красавчик выстрелил ему вслед, но беглец лихо перемахнул через бетонный
забор соседнего участка.
Бандит сплюнул, еще раз выстрелил наобум в сторону Косарева и бросился к
"Волге". Та уже выбралась из лужи. Красавчик на ходу запрыгнул в нее, и
машина устремилась вперед.
Когда Косарев добежал до дороги, "Волга" была далеко. Зато палить можно
было без опаски. Косарев выпустил три пули, прежде чем машина скрылась из
вида.
Местные собаки заходились в лае, где-то хлопнула дверь, но на улицу никто
не выглянул - себе дороже.
- Пошли, дом осмотрим, - предложил Косарев, засовывая в кобуру пистолет.
- Пошли.
Дача как дача. Хранилище старых, негодных для городских квартир вещей:
потрескавшаяся мебель, продавленные кресла, старое радио. Яркая спортивная
сумка на полу казалась здесь лишней. Из валявшихся пустых бутылок пахло
самогоном.
- На ключи от машины, - Косарев бросил на стол связку ключей. - Двигай до
ближайшего отделения, вызывай подмогу. А я здесь подожду. Из дома только
один выпорхнул. Второй может появиться.
После ухода Мартынова Косарев еще раз осмотрел дом и уселся в
расшатанное, с дырявой матерчатой обивкой низкое кресло. Прикрыл устало
глаза. Возбуждение от схватки проходило. У кого другого еще неделю бы
тряслись поджилки при мысли о том, что было бы, стреляй противник более
метко.
Косареву подобные переживания были чужды. Ожидание для него было делом
привычным. Он мог так сидеть часами, когда мысли свободно бегут по своим
дорожкам.
Еще когда подправлял здоровье после ранения, освоил несколько
медитативных техник. Однако, несмотря на расслабленность, в любую секунду он
мог перейти кдействиям.
За окном совсем стемнело. Мартынов куда-то запропастился - наверняка
сидит сейчас в прокуренной дежурке отделения милиции и объясняется по
телефону с начальником или дежурным по управлению.
Хлопнула калитка. Кто-то поднимался по скрипучему крыльцу.
- Севка, вылазь. Твоя мама пришла, молочка принесла, - прозвучал
развязный, пропитый голос...
МОМЕНТ ИСТИНЫ
Гулиев был в расслабленном состоянии и благостном настроении. Он
предвкушал приятное времяпрепровождение. А иначе зачем в его руке литровая
бутыль самогона?
Миновав веранду, он шагнул в комнату. Бутыль он, конечно, никогда в жизни
не уронил бы. Отточенный годами рефлекс: поскользнись, даже упади, но держи
бутылку так, чтобы не разбить. Но тут какая-то сила толкнула его к стене,
тряхнула руку, и бутыль - о ужас! - упала на пол. Но - о, счастье! - не
разбилась, а покатилась со стуком по доскам. Тут же левая рука оказалась
заведенной за спину, и он, позабыв о бутылке, понял, что попал в знатную
передрягу.
Незнакомец, державший его стальными, как клещи, руками, немного ослабил
хватку, обшарил карманы и швырнул Гулиева в кресло. Желания сопротивляться у
Мухтара не было. Возникло ощущение, что он угодил в смерч, и единственная
возможность выжить - отдаться на волю стихии...
Косарев щелкнул выключателем, в люстре с зеленым плафоном загорелась
слабая лампочка.
Гулиев, сглотнув комок в горле, отметил про себя, что вид у незнакомца
грозен и неприятен - лицо мрачное, губы сжаты, глаза прищурены. От людей с
такими лицами не приходится ждать ничего доброго.
- Только трепыхнись, подонок, - Косарев вытащил из кобуры под мышкой
пистолет.
- Не, я ничего... Я смирный! - замахал руками Гулиев.
Косарев наклонился над ним и негромко спросил:
- Говорить будем?
- Будем, - кивнул Гулиев.
Гулиев скривился, будто его заставили съесть пачку димедрола. Говорить?
Еще спрашивает! Уж лучше говорить, чем быть пристреленным, как куропатка.
- Поведай, "дух", как вы с Соболевым гуляли. Что такое "дух", Гулиев не
знал, а от предложения поведать о его и Соболева подвигах прошиб холодный
пот. Значит, вся эта история как-то связана с тем самым азером, которого они
пришили... Скорее всего именно так и есть. И понадобились им эти чертовы
"Жигули"!
- В каком смысле "гуляли" ? - округлил Гулиев пытаясь, довольно
ненатурально, разыграть удивление. Косарев приподнял пистолетом его
подбородок. Из к ствола ощущался запах пороха. - Ты сам знаешь, "в каком". -
Хорошо, я понял, - нервно взмахнул рукой Гулиев. - Сейчас расскажу. Дайте
только с мыслями собратькся... Сейчас...
- Ну!
- Ну, взяли мы несколько тачек. Я же слесарь. Починить, замок вскрыть,
отрихтовать - без проблем. А куда машины делись - без понятия.
- Что ты мне плетешь? Про синюю "девятку" давай.
- Н-не знаю.
- Я тебя сейчас удавлю!
Гулиев тряхнул головой, обхватил дрожащими пальцами виски, нервно потер
их.
- Нет!
- Кончай ломаться, я жду, - Косарев ткнул его стволом пистолета в шею. По
практике он знал, что подобные моменты лучше всего годятся для развязывания
языков. Нужно только посильнее встряхнуть нервы клиенту, не дать ему
освоиться с новым состоянием, начать искать выходы из создавшегося
положения, изворачиваться.
- Не знаю!
Гулиев с размаху ударил себя кулаком по колену. А Косарев добавил. Только
не по колену, а по уху, сбив на пол.
- Я не шучу, жук навозный, - Косарев вдавил коле - но поверженному в
грудь.
- Я не убивал! - затараторил Гулиев, хлюпая носом. - Только попугать
хотел. Это Соболев его на тот свет спровадил. Он, дурак клятый!
- А Киборг и Матрос что от тебя хотят?
- Кто?
- Один такой громила, на обезьяну похож. Другой смазливый пижон в золотых
цепях, наколках и желтой кожаной куртке.
- Не знаю. Приклеились к нам с Севкой. Я думал, вы из одного "колхоза".
- Размечтался... Я из угрозыска, - Косарев встал, ткнул легонько носком
ботинка бандита в бок. - Поднимайся.
Дрожащий Гулиев встал, поднял стул и уселся на него, нервно потирая
ладони.
- Ох, .. - сморщился он. - Мусора. Еще лучше...
КАК УЧАТСЯ БОМЖЕВАТЬ
Есть люди, созданные для бродяжничества, не способные и дня высидеть на
одном месте. Сева к таковым не относился.
Эта ночь показалась ему самой длинной в его жизни. Он брел через лес, не
разбирая пути, ломился через кусты, как лось. Продрог, испачкался в глине,
до крови веткой расцарапал шею, едва не утоп в болоте. Вскоре он наткнулся
на заброшенную, без следа пребывания человека ферму, рядом с которой стояли
три ветхих деревенских сруба, и от вида в свете луны этого, кажется,
выпавшего откуда-то из Зазеркалья уголка иного мира стало совсем жутко.
Потом набрел на ржавый, заросший мхом, запутавшийся в кустах трактор. Под
утро к Севе привязалась стая собак. Обычные дворняги, которых можно в городе
отогнать окриком, в крайнем случае, палкой, сейчас смотрели на него жадно и
испытующе. Захотелось забиться в какую-нибудь щель, когда он понял, как они
на него глядят. А присматривались они к нему, как к добыче.
- Прочь! Прочь, шавки! - заорал Сева, и понял, что голос его сейчас
звучит не угрожающе, а истерично визгливо.
От него исходили волны страха. Щ
Собаки стали приближаться, но тут издали послышался рев мотоцикла, и
участники этой сцены будто очнулись от наваждения. Собаки подались назад, а
Сева, сломя голову, рванул снова через кусты.
Уже совсем рассвело, когда отчаявшийся Сева выбрался на шоссе. С час
провел на скамейке у автобусной остановки. Первый автобус - красный
междугородный "Икарус", зашипев как-то устало, плавно остановился, когда
часы показывали полшестого. Направлялся он в Клячинск - городишко областного
подчинения. Из автобуса вышло несколько шумливых деревенских женщин в
телогрейках, с корзинками и мешками.
Сева поднялся в салон и уселся на свободное, похожее на самолетное,
кресло. Куда ехать - ему было все равно. Лишь бы подальше отсюда, где все -
воздух, деревья, земля - враждебно, наполнено угрозой.
Убаюканный мягким покачиванием автобуса, Сева задремал.
Проснулся он от того, что его тормошила улыбающаяся старушка.
- Э, молодежь, все на свете проспишь. Уже Клячинск...
Позавтракал он в шашлычной за автовокзалом. Стандартная забегаловка с
немытыми пыльными окнами, с грубо-требовательной надписью над мокрым столом
для подносов: "У нас закон такой: поел - убери за собой". С привычной
публикой: деревенскими гостями города в потертых клеенчатых куртках и
резиновых сапогах, небритыми кавказцами, расползшимися по всем рынкам
России, похожими на подростков вьетнамцами.
Сева без интереса посмотрел на меню, потом на раздачу - обещанными
шашлыками и не пахло. Поставив на поднос тарелки с едой, он устроился за
столиком рядом с лиловоликим, все время икающим мужичком. Пересчитал деньги.
Семьсот рублей, которые ему отстегнул перед тем, как попасть в лапы
"желтокурточнику", Соболев - они так и остались лежать в кармане куртки.
Вроде и не мало. Но особенно не разгуляешься, если учесть, что находишься в
бегах. Куда идти? Где жить? Что есть? Мрак...
Аппетита не было. Сева поковырял вилкой котлету, не доев ее, отодвинул от
себя тарелку и поднялся.
Тихий, провинциальный Клячинск можно обойти за час. В центре по окна
вросли в землю двухэтажные домишки, над ними, как утес, возвышалась новая
бетонная гостиница "Клячинск" с вывеской, исполненной на русском и
английском языках. Перед зданием городской администрации стояли памятник
Ленину и монументальный серп и молот с надписью "СССР". Казалось, время
обошло это место...
Пятиэтажные окраины были унылы и однообразны. Сохранились две церквушки.
Одна из них, действующая, радовала глаз золотом куполов и праздничной
голубизной стен. Для какого-нибудь увешанного фотоаппаратами, сверкающего
солнцезащитными очками иностранца они и могли представлять интерес, но Севу
церкви, равно как и другие памятники архитектуры, не волновали. Хотя,
бывало, в храм он заглядывал с Грибом, Гунькой (покатого не замели), Санькой
и другими ребятами - посмеяться над верующими, подразнить попа, затеять
какой-нибудь глупый разговор со старушками.
Гунька, большой любитель "теологических" споров, кричал вызывающе: "А
Бога-то вашего нет! И не было никогда!" Они даже сумели пульверизатором на
стенах церкви написать неприличное слово. Потом в школу к ним приходили
священники, убеждали, что надо верить в Бога, иначе ничего хорошего ни в
этой, ни в загробной жизни не ждет. И Сева задумался, что, может, и не
правильно было писать неприличные слова на стенах церкви. А позже нагрянули
в город проповедники из Богородичного братства, и по их словам получалось,
что церкви поганить - самое достойное дело. На этом духовное воспитание Севы
завершилось. В видеозале шел американский фильм "Глория". На афише была
интригующая надпись: "частично ужас". Сева этот фильм смотрел. Ерунда. Он
забрел в городской парк, где было неизменное чертово колесо, пруд с лодками
и кафе-мороженое. Павильон с игровыми автоматами был закрыт и заколочен
досками.
В общем, в Клячинске податься было некуда, и найти занятие, чтобы хоть
немного развеять страх, сковывающий душу, представлялось невозможным.
На вокзале Сева долго рассматривал расписание проходящих поездов, из
милости останавливающихся здесь на две-три минуты, а потом под стук колес
уносящихся к назначенной им цели - в Санкт-Петербург, Москву. Севе пришло в
голову, что в тех гигантских городах все может пойти по-другому. Там он
сможет стать другим человеком, не будет недотепой, постоянно попадающим в
дурацкие Истории.
Движимый неожиданным порывом, он подошел к кассе, выстоял небольшую
очередь и протянул чернобровой пожилой неприветливой кассирше смятые
десятирублевки.
- До Москвы, - произнес он.
- На сегодня нет, - ответила кассирша.
- А куда есть?
- А куда надо?
- Не знаю.
- Не занимай очередь. Следующий...
- До Петербурга, да.
- Сами не знают, чего хотят. Молодежь. Наказание, - бурчала кассирша,
выписывая билет.
- Грымза, - буркнул Сева напоследок.
- Что?!
Сева быстро вышел из зала. Билет он аккуратно сложил и сунул в карман.
Вот он, пропуск в новую жизнь, избавление от страха.
До семи вечера времени оставалось много. Сева побродил по городу.
Странное дело, но постепенно уверенность, что удастся все изменить, таяла.
Красивые картинки желанного светлого будущего блекли, вновь приходило
ощущение тревоги и безысходности.
Сева, пошатываясь, как пьяный, ни на кого не обращая внимания,
погруженный в свои мысли, шел по улице. Провел горестно рукой по лбу,
вздохнул и ступил на проезжую часть...
Спасло его чудо. Нажми водитель серой "Волги" на тормоз долей секунды
позже - мокрое место от Севы осталось бы. Но машина лишь легонько толкнула
его. Крутанувшись вокруг своей оси, он успел заметить перепуганное лицо
шофера и упал, раздирая о шершавый асфальт ладонь.
- Э, пацан, жив? - воскликнул выскочивший из "ра-фика" усатый водитель,
склоняясь над Севой.
- Жив.
- Так что ж ты на красный свет лезешь?! - завопил водитель.
- Че орешь-то? Нечего орать-то! - огрызнулся Сева и похромал прочь,
потирая ушибленную и окровавленную ладонь.
Отделался он легко. Но все это окончательно вывело его из равновесия. Он
ощутил себя слабым, трясущимся щенком, страшащимся неизвестности, ни на что
не годным.
Он сел на скамейку и закрыл лицо руками. На глаза навернулись слезы, он
всхлипнул, шмыгнул носом, закусил губу. Потом, не в силах сдерживаться,
затрясся в плаче.
- Точно в порядке? - кто-то потряс его за плечо.
- Угу.
- Что "угу" - то? Отвести тебя куда?
- Некуда меня вести, - воскликнул Сева, не отрывая ладоней от лица.
- Пошли, переговорим.
Сева поднял глаза, сфокусировал взор. И, наконец, рассмотрел человека, с
которым разговаривает. Это был приземистый, плотный, смуглый усатый мужчина
лет тридцати пяти на вид. Кавказец? Похож, но не кавказец. Именно он сидел
за рулем "Волги", на которую налетел Сева.
- Никуда не пойду.
- А куда тебе деваться ? Из дома ты сбежал. А бежать-то тебе некуда.
- Откуда вы знаете?
- На лице у тебя написано... Ну что, пошли?
- Пошли, - Сева поднялся со скамейки, потирая зашибленный локоть.
"Я ЕГО ДОСТАНУ"
- Это что, новое рубоповское вооружение? - спросил Косарев, заходя в
кабинет к заместителю начальника РУБОПа подполковнику Ромашину.
- Ага. Малины накрывать - раз, и никакого судебного фарса, - Ромашин
взвесил в руке ручной противотанковый гранатомет.
- Раз - и никакого РУБОПа, - хмыкнул Косарев присаживаясь.
В прошлом году действительно по зданию РУБОПа шарахнули из гранатомета.
Чья это была работа - так до сих пор и не установили, хотя перетрясли весь
город.
- Где взял-то? - Косарев кивнул на гранатомет.
- Такая комбинация красивая была... Киллер "правобережский" по обмену
опытом в Москву летал. По заказу тамошней братвы одного из "долгопрудненцев"
подорвал в машине. Когда возвращался, мы его у трапа выдернули. Обработали
чуток. Убедили, что с нами дружить надо. Он позвонил своим, сказал под нашу
диктовку, что его "разгуляевцы" захватили, выкуп требуют двадцать пять тысяч
баксов, и стрелку за городом у АВТОВАЗа забили. Ну, естественно,
"правобережские" на дыбы - мол, обнаглели "разгуляевцы", проучить надо.
Собрали все силы, и на "стрелку". Притом договорились врагов сразу мочить.
Тридцать человек съехалось. Мы их и повязали. Двенадцать пистолетов, три
автомата и два РПГ.
- Не хило.
- Еще как! Самое смешное, двух милиционеров повязали. Участковый и опер
из Завадского района.
- Да ты чего!
- На содержании у "правобережцев", на разборы уже ездят. У участкового
незарегистрированный ТТ.
- Вот, скоты. Давить надо!
- Ребята из СОБРа нервные, предателей не любят. Так что им больше всех
досталось.
- Ну а дальше-то что? Суета это все.
- Верно. Пожурят и отпустят, - кивнул Ромашин. - В лучшем случае кому-то
условно дадут. Комедия.
- Стрелять их, тварей, надо.
- Покажи пример, - усмехнулся Ромашин, но улыбка у него сползла с лица,
когда он наткнулся на острый, ледяной взор своего старого приятеля... -
Какими судьбами-то ко мне?
- Что ты можешь сказать о некоем Гвоздеве? Кличка Гвоздь.
- А что у тебя на него? - Ромашин напрягся. Косарев объяснил суть дела.
- Любопытный экземпляр, - сказал Ромашин. - Из тех, кто еще чтит блатной
закон.
- Не очень и чтит. Вон, домину отгрохал.
- Слаб человек... Гвоздь начинал с должности палача, приводила исполнение
приговоры сходняков. Сколько народу перерезал - никому не ведомо. Преуспел в
этом деле, умудрился ни разу не засветиться. Думаю, работа ему сильно
нравилась. Из тех, у кого слово с делом не расходится. Если сказал, что
пришьет, - пришьет обязательно.
- Убивец?
- Не простой убивец. Умный, осторожный, волевой. Его блатные хотели
смотрящим на город ставить... Кстати, он две зоны кормит. Благодетель. - Чем
же он сейчас занимается?
- Да тем же, чем и вся мразь уголовная - вымогательства, махинации, левые
фирмы. В девяносто шестом с чеченцами спутался. Поставлял им
наемников-снайперов. И, кажется, был посредником в какой-то сделке с
оружием. Тоже для Чечни. - На черных работал?
- А что ему? "Национализм расшатывает элементарное, арестантское. Этот
блуд надлежит искоренять". Такое было решение авторитетного сходняка еще лет
пять назад. Воры сегодня самые большие интернационалисты. Армянский и
азербайджанский вор друг друга резать из-за национальности не будут. Так
почему бы не помочь чеченским братьям?
- Вот мразь.
- Еще какая... Слушай, если ты его на чем зацепишь - мы тебе любыми
средствами поможем. И за мной тогда коньяк.
- Не знаю, что получится. Мне неясно, что его шестерки от моих "клиентов"
хотят. Ладно, пока... Чтобы разобраться в этом ребусе, для начала нужно
отыскать Севу. Ведь у Гулиеватак ничего и не удалось выяснить. Может,
мальчишка поможет разобраться? Но он как сквозь землю провалился.
Что касается Матроса и Киборга - их можно арестовывать хоть сейчас.
Однако с этим на совещании у начальника уголовного розыска решили
повременить. Полезнее будет попытаться провести оперативную разборку,
поискать подходы к этой компании. , - Серега, тут такое дело... - занудил
Мартынов, когдa Косарев вошел в кабинет.
- Сколько?
- Две сотни, - потупился Мартынов.
- С таким напарником с голоду скоро подохнешь, - Косарев протянул две
сотенные купюры.
- Ты же один живешь. А у меня дети.
- Ладно, не тяни за душу, - Косарев уселся за свой стол, задумчиво
поглядел на сиреневого пингвина Алексеича.
- А ты знаешь, чем Гвоздь занимался?
- Бандитствовал.
- Да... Он в девяносто шестом снайперов в Чечню посылал. И с оружием
"нохчам" подсабливал.
- Козел.
- Этим оружием его наемники клали наших солдат. Это что, теневой бизнес?
- Получается.
- Ничего подобного, Володя. Это - измена Родине. И знаешь, что я скажу.
- Что?
- Он сильно пожалеет об этом...
- Да ладно. Поди, достань по нынешним временам "законника". Глядишь, его
еще в Думу изберут. Они ныне в почете.
- Я его достану...
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
ЦЫГАНЕ
Будешь? - хозяин дома Михась протянул Севе папироску "Беломора".
- Я такие не курю.
- Это косяк. Анаша.
- Не хочу.
- Не пробовал, что ли? - усмехнулся хозяин.
- Пробовал, - приосанился Сева. - Давайте, - и потянулся за папироской.
- Ладно, не стоит. Может, потом распробуешь. Помогает жить. Хотя сам не
слишком уважаю, - Михась , спрятал папиросу и отхлебнул чая из большой,
красивой фарфоровой чашки.
Сева чувствовал себя здесь вполне прилично. Обиль - ный стол, вкусно
приготовленное мясо, наваристый суп, мягкий, домашний хлеб - наслаждение
после тех дней, когда приходилось прятаться и после той жуткой ночи, когда
под вой бродячих собак он ломился через лес. По комнате сновали женщины,
меняя блюда, расставляя посуду. Михась с ними обменивался короткими
репликами на незнакомом Севе языке - одном из цыганских наречий.
- Поел, попил? - спросил Михась. - Теперь рассказывай, в чем
беда-кручина.
- Ну...
- Не стесняйся. Зла тебе тут никто не пожелает. Давай, как на духу.
От хозяина дома исходила энергия обаяния и властности. И противиться ему
было трудно. Да Сева был нетаком положении, чтобы упрямиться.
- Значит, так получилось...
- Только не выдумывай ничего. Давай честно... Сева сбивчиво и
маловразумительно, глотая окончания слов, изложил свою историю. Михась
слушал внимательно, почти не перебивая, лишь изредка задавая уточняющие
вопросы.
- Попал как кур в ощип, - кивнул он, выслушав печальную повесть. - Слева
- власть государева. Справа - воровская. А посредине - ты, беззащитный и
никому не нужный. Так?
- Ага, - Сева вздохнул, и на лице его отразилось жалобное отчаяние, как у
щенка, которого несут топить.
- Не было бы счастья, да несчастье помогло. Михась потянулся на стуле,
положил с удовлетворением руки на слегка выступающий кругленький животик.
Просторный двухэтажный дом в самом центре цыганского поселка был
обставлен добротной старой резной мебелью. В углу чернел метровым экраном
телевизор "Soy". В серванте, горках было очень много хрусталя и старинного
фарфора. На стене висели иконы, рядом с ними стояли свечки - похоже, народ
здесь жил верующий. Жилище было довольно уютное, заполненное народом -
женщинами, ребятней. Но они старались не лезть на глаза. Ощущалось, что
Михась тут хозяин и держит всех крепко в руках.
- Повезло тебе, что ты на мою машину в Клячинске наехал, - хмыкнул
Михась. Сева, сморщив лоб, потер ушибленный локоть.
- Ну, не стони, пацан, - Михась положил вишневое варенье в чай и начал
размешивать серебряной ложкой. - Ты думаешь, куда ты попал?
- К цыганам.
- Фантастику любишь?
- Люблю. По видику.
- Ясно. Читать, значит, не приучен. А я грешным делом люблю книги
полистать. Ты попал в параллельный мир.
- Как это? - непонимающе посмотрел на хозяина
Сева.
- Мы живем на территориях каких-то стран. Платим теми же деньгами. Можем
говорить на том же языке. Но это ничего не меняет. Мы живем своим миром,
который пересекается с обычным лишь постольку-по-скольку. У нас своя жизнь.
Мы - сами по себе. Большой, внешний мир - это как охотничьи угодья для
охотника. Мы промышляем там. Выходим на охоту, зарабатываем на хлеб. Но дом
наш - это наш круг, наши соплеменники.
Сева тупо смотрел на Михася.
- Что, непонятно?.. Не одну тысячу лет мы кочуем по всему миру, так и не
найдя приюта. Нас никогда никто не любил. И не любит. Все полны
предубеждений, не приязни, а порой и ненависти к нам. В былые времена в
Испании нас жгла инквизиция. Из Франции нас выдворяли, запрещая возвращаться
под страхом смертной казни. В Турции у нас не было никаких прав, убийство
цыгана не преследовалось по закону. Нас били батогами, нам рвали ноздри. За
века мы привыкли надеяться только на себя, на свою силу и ловкость. На
единство. Мы ни к кому не лезем со своим уставом, но и нам чужой не нужен.
Нам ни от кого ничего не надо. Мы ни у кого ничего не просим...
- Кроме подаяния, - брякнул Сева и тут же прикусил язык. Но Михась ничуть
не обиделся.
- Да, просим подаяние. Подворовываем... Когда распинали Иисуса Христа,
цыган украл гвоздь, который должны были забить Спасителю в лоб, и после
этого Господь повелел цыганам воровать.
- Правда, что ли? - удивился Сева вполне искренне.
- Правда, - усмехнулся Михась. - Думаю, правда, - говорил он спокойно,
очень убедительно, свободно. В нем пропадал дар оратора или
телеобозревателя. - Да, наши женщины гадают и воруют. Мы спекулируем
бижутерией, золотом и наркотиками. Мы нарушаем закон? Этот закон - не-наш.
Мы не воруем. Украсть цыган может только у цыгана. Мы работаем. Мы живем
так, как нас вынуждали жить испокон веков. И живем по совести. Честнее, чем
большинство людей в большом мире.
Сева озадаченно посмотрел на Михася.
- Ваши суды, милиция, административные органы - они ваши, но не наши. Они
не властны над нами. И это не просто разговоры. Много цыган сидит в тюрьмах?
- Не знаю.
- Мало. Мы берем свой кусок, определенный нам эогом, и никто не может нам
помешать. Потому что ник-го не умеет так искусно брать его, как мы. И
скрываться этим куском.
Веками мы учились жить и выживать среди врагов.Михась подошел к серванту
и вытащил из ящика два паспорта.
- Смотри.
- Ваши? - удивился Сева, смотря на фотографии
Михася в обоих паспортах.
- Но на разные фамилии. Когда я родился, мой табор кочевал, и в каждом
сельсовете по пути следования мои родители получили на меня по свидетельству
о рождении на разные имена и фамилии. Я вырос и получил четыре паспорта. Но
ни в одной из этих бумажек нет моего настоящего имени. Тот мир не знает, что
я Михась, а не кто-то другой.
Михась спрятал паспорта.
- Судьи не могут судить наших женщин - они матери-героини. - Милиция не
может поймать наших мужчин - они всегда скроются в другом таборе под новыми
документами. Среди нас милиция не найдет стукачей. Цыган никогда не продаст
цыгана хотя бы потому, что тогда ему придется кормить всех детей
очутившегося в заключении...
- У, блин, - с уважением произнес Сева.
- Тебе повезло, что ты попал именно к нам. Чтобы исчезнуть с глаз долой -
вовсе не обязательно ехать в США или Японию. Шаг в сторону, к нам, и, не
уезжая никуда, становишься эмигрантом.
- Но...
Тут речь Михася прервал гость. В комнату вошел человек лет шестидесяти
пяти со специфическим красным алкогольным отливом кожи.
- Ну чего, Михась, привез из города гостинец? - спросил он,
поздоровавшись.
- Нашел. И привез.
- Почитаем, - потер руки дед.
- Вон, на серванте.
На серванте лежал двухтомник мемуаров последнего
Председателя КГБ СССР Крючкова.
Дед перелистал книги.
- Ну, спасибо.
- Не за что.
Когда дед удалился, Михась, улыбнувшись, произнес
- Вот тебе рисунок к моим словам. Кто это, думаешь? Алкаш деревенский?
- Ага, - кивнул Сева.
- Ага, - передразнил его Михась, - Это подполковник КГБ. Восемь лет
просидел за связь с английской разведкой. Ты о таком, наверное, только в
книгах и читал.
- Ну...
- А, ты же книг не читаешь... Отсидел. Потом жил один в Москве. Спился.
Продал квартиру фирме, зарабатывающей на алкоголиках. Селить его куда-то
надо. фирма нас попросила помочь. Не бесплатно. Мы его в дом определили. Вот
и живет. Жизнью доволен. Пить меньше стал. Ребятишек наших грамоте учит. И
мемуары о работе в КГБ пишет. Говорит - опубликует.
- Ничего себе.
Сева озадаченно посмотрел на закрывшуюся за стариком дверь.
- Нам не важна национальность, - продолжил Михась. - Мы не рвем друг
другу горло из-за цвета кожи. Нам все равно, кто ты - грек или уйгур.
Сева заерзал на стуле. Кто такие "уйгуры", он не имел ни малейшего
понятия.
- Мы - добрые люди. Нам нужно лишь, чтобы человек, которому мы даем
пристанище, жил с нами в мире, соблюдал наши правила и обычаи. И иногда
помогал нам по мере сил. Живем мы сыто, не нуждаемся. И ни мафии, ни милиции
к нам ходу нет... Ну как? Будешь с нами?
Сева пожал плечами.
- Можешь, конечно, уйти, - выразительно, будто прощаясь с Севой, махнул
рукой Михась. - А куда?
- Я согласен.
- Требуется от тебя сущая безделица. К цыганам отношение предвзятое. Аты
парень русский, лицо открытое. - Отвезешь посылочку в Московскую область.
- Аче? Отвезу, - кивнул Сева, готовый после такой речи везти что угодно и
куда угодно. - Когда?
- Завтра. Вот на дорожку, - Михась положил на стол пачку со
сторублевками.
- Хоть сегодня, - приободрился Сева, глядя на деньги.
СХОДНЯК ПОД ЛАЗЕРНЫМ ПРИЦЕЛОМ
Он пришел один. На такие встречи принято являться в сопровождении свиты.
С шелестом подкатывать на лимузинах, чувствуя за спиной своих парней,
сжимающих под куртками пластмассовые рукоятки пистолетов и готовых грудью
заслонить хозяина от выстрелов. Но гость демонстративно-пренебрежительно
отнесся к подобным, далеко не излишним, предосторожностям.
Гвоздь видел этого нездорово-тучного мужчину лет пятидесяти на вид в
первый раз. Незнакомец легко и умело выстраивал разговор, направляя его в
нужное русло. Он держался очень независимо. И не боялся ничего.
Он позвонил вчера, назвал пароль и сказал, что есть темы, которые
необходимо срочно обсудить. Что это за темы, Гвоздь знал прекрасно. И
понимал, что никуда не денешься. Предстоит неприятный, с неизвестными
последствиями разговор.
Назначал место встречи Гвоздь. Естественно, он выбрал свою территорию -
находящийся в тихом укромном местечке недалеко от центра ресторан "Зенит".
Столы были накрыты по представительским стандартам, но гость не прикасался к
еде.
- Диета, - сообщил он. - Ем только по расписанию. Каша, куриный бульон.
Язва виновата, подлая.
- У меня тоже язва, - сказал Гвоздь.
- На нервной почве и от лагерного недоедания? - усмехнулся гость, и
Гвоздь недобро посмотрел на него. Ему не понравился фривольный тон. И вообще
не нравилось, когда о таких вещах говорят с легкой улыбкой на лице.
- От нервов, - кивнул он. - После того, как в ответ на ментовские
провокации, вены вскрыл и тем зону на бунт поднял. Менты сильно пожалели,
что связались.
- У меня тоже от нервов, - гость демонстративно не обращал внимания на
нотки угрозы в голосе Гвоздя. - Только я их на другое тратил... Вот от пива
не откажусь. Люблю пиво. Что бы врачи ни говорили - буду его пить. Слабость.
Гость налил в высокий фужер немецкого пива из стеклянного бочонка и жадно
проглотил, вытер салфеткой лицо.
- Хорошо.
- Вас так и называть, как вы представились - Семен Семенович?
- А чем плохое имя? Да и что наши имена? Главное, чтобы человек был
достойный.
- Хотелось бы.
- Хотелось - что? Убедиться в моих достоинствах? Не стоит, - теперь уже в
беззаботном голосе гостя слышалась угроза. - К делу. Мы люди не жадные, но
грядущие убытки нас совсем не радуют.
- Небольшой сбой. Но "порошок" будет.
- Что за "порошок"? - непонимающе посмотрел на Гвоздя незнакомец. -
"Тайд" ?
- Посылка, - поправился Гвоздь, подумав про себя:
"Конспиратор хренов". - Будет через несколько дней.
- Через несколько дней? .
- Сбой в канале. Обстоятельства.
- Вы как "Аэрофлот" - никакой ответственности за опоздание.
- Бывают накладки, - Гвоздю меньше всего нравилось оправдываться.
- Когда будет?
- Двое-трое суток. Мы сумеем решить все проблемы.
- Что я слышу? Двое-трое суток... В приличном обществе принято соизмерять
свои возможности и обязательства.
- Вы не работали учителем ? У вас хорошо получаются назидания.
- Нет, я работал в другой системе. Уверяю, та работа у меня тоже
получалась недурно.
- По-моему, начинается гнилой базар, уважаемый Семен Семенович.
- Ни в коем случае. Никакого, как вы говорите, гнилого базара.
- Я сказал - три дня. Через три дня груз будет. Все, - хлопнул ладонью по
столу Гвоздь. - И не зли меня. Не надо, - он наклонился над столом и
вперился своим самым суровым взором в гостя.
- Согласен, конечно, согласен, - поспешно забормотал Семен Семенович. -
Никаких вопросов.
- Так бы и начинал. А не гнал бы сразу волну, - Гвоздь откинулся на стуле
и налил себе стопку водки, с удовольствием и некоторым разочарованием
подумав: "Быстро сломался. А поначалу неплохо себя поставил... Дешевка".
- Два дня, - кивнул Семен Семенович. - Два дня отсрочки. На третий день
груз уценится на двадцать процентов. Через пять дней мы получим его
бесплатно.
Гвоздь сжал кулак.
- Слышь, фрайер дешевый, ты на кого прешь? Ты знаешь?
- Еще бы, - улыбнулся гость. - Гвоздев Николай Николаевич, родился в...
Семен Семенович в двух словах изложил биографию собеседника, при этом
прибавив пару подробностей, от которых Гвоздю стало зябко, - об этих фактах
его биографии мало кто знал.
- Умный да? Ты что, меня на счетчик собрался ставить? Никому неизвестный
фрайер Гвоздя на счетчик - поставит?
- Какой счетчик? - обиделся гость. - Штрафные санкции. Пени.
- Войну хочешь ? - произнес угрожающе Гвоздь, ощущая, как его захватывает
волна холодного бешенства. - Да? Если хочешь - будет война. Кровью еще
харкать будете.
- Война? О чем ты, Гвоздь? Это не война. Это мясозаготовки будут.
- Что?!
- Как ты меня назвал - никому неизвестный фрайер. Точно - никому не
известный. Зато о тебе известно все. Так что войны не будет. Будет избиение.
Постепенная зачистка. А на ваши блатные понятия и правила нам плевать.
Кирза, тельник, финка, да лишнее масло в пайке - в этом вы все. Какими были,
такими и останетесь.
- Так, - Гвоздь вдруг успокоился, откинулся на спинку стула и осмотрел
гостя, будто изучая вредное насекомое. - Ничего не знаем о вас? Это
поправимо. В подвал тебя сейчас - быстро язык развяжешь. Один пришел. Понт
показать. Вот и поплатишься.
- Много ты от меня не узнаешь. Это у блатных так один за бутыль самогона
старушку придушит - на следующий день вся братва об этом знает. В порядочной
организации человек знает не больше того, что ему положено и что не может
нанести урон организации в целом... Кстати, Гвоздь, я бы на твоем месте тут
ставни поставил. Опасно окна нараспашку держать.
Гвоздь встревоженно посмотрел в открытое окно.
- Да не туда смотришь. На грудь свою посмотри. Гвоздь вздрогнул, увидев
на своей груди пятнышко от лазерного прицела. Это означало, что кто-то
сейчас целится в него из снайперской винтовки.
- Спасибо за пиво. Я все сказал, - Семен Семенович отставил фужер,
поднялся. - Задерживать меня не стоит. Вся харчевня на воздух взлетит.
Запомни - два дня. Потом еще пять. А затем ты уже нам должен деньги за свой
товар будешь...
Гвоздь неподвижно сидел, рассматривая свои татуированные пальцы, и думал
о состоявшейся встрече. Как же он был прав, когда не хотел связываться с
этими типами. А ведь этот Семен Семенович прав. Для того, чтобы воевать,
нужно иметь представление, с кем. Кого отстреливать, на кого вести охоту,
где устраивать засады и кого брать в заложники. Эти же партнеры в
криминальном мире - величина неясная. Жутко законспирированная структура,
которая напоминает о себе только тогда, когда нужно заключить какую-то
сделку или кого-то отправить на тот свет. Гвоздь почувствовал себя
незащищенным. Тут шли какие-то иные счеты, чем привычные стрелки, разборы,
сходняки и правилки. Тут игра могла идти еще более жестокая, но, хуже всего,
без правил. Надо искать героин, привезенный курьером. Или попытаться
прикупить его на стороне - однако такую партию достать непросто. Попытался
состыковаться с азербайджанцами. Те из себя наивных начали строить. Ничего,
мол, не знаем, груз отправлен. А куда делся - может, вы курьера и грохнули,
чтобы за товар не платить. В общем, еще один разбор светит. Так что товар
нужно найти во что бы то ни стало. Вручить покупателям "порошок" и впредь
держаться от них подальше.
- Зыря, - крикнул Гвоздь.
В комнату влетел глава охраны и боевиков.
- Ты знаешь, что меня снайпер на мушке держал! - прошипел Гвоздь. - Твои
быки зачем нужны - чтобы массовку создавать?!
- А где он схоронился-то? Негде, - Зыря выглянул из окна.
- На окнах - ставни должны быть. Лучше из железа. Сученыш, ты нас всех
угробишь!
- Все сделаем.
Гвоздь зло посмотрел на своего помощника.
- С такими специалистами чудо, что мы еще жив! сказал он. - Только из-за
угла стрелять умеете.
- Не, ну не так...
- Заглохни.
ШМОН
Расследование убийств Соболева и Керимова тормозилось. На отдел по
раскрытию убийств, как всегда, продолжали наваливаться другие дела. Внук
хотел смотреть телевизор, бабушка возражала. Внук избил и задушил ее, а тело
сбросил в реку. Типичное "телевизионное убийство". Время от времени они
случаются - в основном на почве того, кому какую программу смотреть... "Ты
мне на полпальца меньше налил" - заявил один бомж другому - удавка из
проволоки, труп - в лесополосу. Тоже типичная история - за недолив спиртного
народу пало, наверное, намного больше, чем в Афганской войне... Мать
поругалась с сыном и влила тому в водку флакон психотропного вещества.
Угробив его, отравилась сама... На пригородном кладбище в свежей могиле
нашли труп шестнадцатилетей девчонки - жутко изуродованный, с содранным
скальпом. В тот же день взяли за это дело убийц - двух ее одноклассников.
Развлекались ребята со скуки... Обычная житейская гнусь.
Да тут еще замучили общегородские мероприятия. "Арсенал", "Мак-2000".
"Гастролер". Обещали очередной этап измотавшего каждого сотрудника милиции
на Руси "Вихря-антитеррора". Городским властям вновь захотелось призвать к
порядку приезжих.
- Проводим рейды по гостиницам, - заявил на инструктаже начальник милиции
общественной безопасности УВД. - Нарушение режима проживания, оружие,
наркотические вещества - этому основное внимание. В каждой группе -
сотрудник угрозыска или РУБОПа, паспортной службы, бойцы ОМОНа. Действовать
вежливо, но решительно. Соблюдать права граждан и социалистическую
законность.
По старой привычке начальник МОБ сказал "социалистическая законность",
хотя давно уже нет ни социализма, ни законности, ни порядка.
Косарев и Мартынов попали в одну группу. Гостиница "Восток" вполне
оправдывала свое название. Но точнее ее все-таки было бы назвать "Кавказ".
- Стой здесь. До последней капли крови. Никого подозрительного не
выпускай, - проинструктировал Косарев бойца ОМОНа, чье стокилограммовое тело
загородило выход из гостиницы. - Работаем по этажам. Одна группа - в правое
крыло. Другая - в левое. Рации - на третьем канале.
Мероприятие проходило уныло и неинтересно. Агент еще вчера сказал
Косареву, что Новокузнецкая банда, жившая в этой гостинице, сказала "завтра
менты со шмоном заявятся" и исчезла в неизвестном направлении. Косарев в
очередной раз убеждался, что работа без конкретной информации, да еще в
таких масштабах - дело совсем бестолковое.
Так и получалось. Постучаться в номер, проверить паспорт, досмотреть вещи
в случае необходимости - и до свидания. Почему-то как раз в тот день все
постояльцы подобрались как на подбор вежливые и правопослушные
- У вас на меню печати нет. Администратора сюда, - наконец нашел к чему
прицепиться командир группы омоновцев - бывший сотрудник ОБХСС.
Хоть какой-то результат. Будет чем забить рапорт. "Нарушение правил
торговли" - звучит!
Этаж за этажом. Номер за номером.
- Гуляем? - спросил Косарев, открывая незапертую дверь. Можно было бы и
не спрашивать. Гульба была в самом разгаре. Двое кавказцев, две туполицых,
смазливых дивчины и скромно сидящий в углу качок собрались в номере. Стол
ломился от выпивки и еды.
- Сутенерствуешь, сынок? - спросил Косарев качка.
- Да нет. К знакомым зашел.
- Ага. В горном ауле вместе жили ? Как их хоть зовут, братьев твоих?
- А чего, я помню.
- Забирай своих матрешек и дуй отсюда, - порекомендовал Косарев.
Качок нахмурился, недовольный тем, что заработок срывается. Девочки -
видно сразу - из интимной фирмы. Качок - охранник, который привел их в номер
и должен получить деньги, после чего оставить своих подопечных для любовных
утех, а через пару часов (или поутру) получить их целыми и невредимыми
обратно.
- Но... - решил возразить качок.
- Не раздражай. Иначе всю твою фирму на уши поставлю.
Парень пробурчал что-то под нос и вместе с девахами удалился.
- Цепляете тварей всяких, а потом плачете, что вас водкой с психотропными
веществами накачивают, - сказал Косарев.
- Да мы... - начали оправдываться покрасневшие кавказцы солидного
возраста.
- До свидания, - Косарев отдал их паспорта и вышел прочь.
Следующий номер. Тук-тук. Два дагестанца без отметки о проживании - в
отделение на разбор и на штраф... Следующий.
Нет пропуска в гостиницу - в отделение... Суровая работа для уголовного
розыска - борьба с особо опасными уклонистами от регистрации...
С третьим этажом покончено. Теперь на четвертый.
- Хоть бы пару патронов, или доллар фальшивый найти, - сказал Мартынов.
- Да брось ты., - отмахнулся Косарев. - Меньше думай о том, как пустить
пыль в глаза. Вечер прошел бесполезно - и спиши его.
Группа разделилась. Пошли по номерам. Косарев закончил проверку своих
номеров и направился в конец коридора.
Там работал старший лейтенант - участковый из местного отдела. Подойдя к
дверям, Косарев услышал возбужденные голоса. Переговаривающиеся особенно не
стеснялись в выражениях.
- Ты чего, черножопый, решил за сто баксов откупиться?
- Э, мое, клянусь хлебом. Не хотэл продавать. Сам хотэл косяк забить!
- А кого волнует - хотел или не хотел. На хранение тянет. Два года на
парашу.
- Нэт денег больше... Ну, двести.
- Что? Мне, офицеру?! Двести баксов? Ты о чем? А со старшим делиться? А с
товарищами по работе? Ты чего, обезьяна?
- Э, зачем обзываться?
- Не нравится? А дубиной по ребрам?
- Ладно. Бэз денег оставляешь. Триста баксов.
- По рукам. Четыреста... , - Триста пятьдесят.
- Уговорил...
Косарев взмахом руки подозвал омоновца и Мартынова, толкнул дверь. В
номере старший лейтенант держал за шкирку кавказца. На столе лежал кулек с
анашой.
- Понятых, - кивнул Косарев омоновцу.
- Э, братья, - озадаченно посмотрел на пришедших кавказец. - Больше
четырех сотен баксов нэт.
- И не надо. Побереги на адвокатов, - Косарев завернул руки кавказцу,
нацепил на них наручники и засунул ему кулек в карман.
- Э, брат, ты что дэлаешь?
- Твои братья в другом месте, - он толкнул кавказца на стул и кивнул
старшему лейтенанту. - Пошли, перекинемся словечком.
Они прошли в темный холл, где стояли расшатанные кресла и неработающий
телевизор за решеткой.
- Значит, пятьсот баксов тебе? - спросил Косарев.
- Вы о чем?
- Двести - мало ? Надо со старшим поделиться ?
- Я бы поделился.
- Да-а?
- Поделился бы, падлой буду.
- Ты и так падла.
Косарев ударил старшего лейтенанта в грудь, тот отлетел на пару шагов.
Потом последовал оглушающий удар в лоб, и участковый впечатался в стенку.
- Душманский прихвостень, - прошипел Косарев. - Таких гадов четвертовать
надо.
- Да вы... Да ты, - участковый встряхнул головой. - Это так даром не
пройдет.
- Не пройдет? - Косарев взял старшего лейтенанта рукой за горло,
встряхнул, потом отпустил и перевел дыхание. - Я бы тебя, будь моя воля,
здесь бы и порешил... Можешь подать на меня рапорт.
- Так со своими нельзя! Могу ведь и без рапорта разобраться.
- А ты попробуй. Застрелю к чертовой бабушке. Поспрашивай, кто такой
подполковник Косарев, если еще не слышал.
- Да ладно.
- Вот тебе и ладно, - Косарев ударил его резко в челюсть тыльной стороной
ладони - чтобы ничего не сломать.
Послал на пол отдохнуть. Сплюнул, повернулся и пошел прочь.
После операции, которая, естественно, ничего не дала, уже ночью Косарев
вез Мартынова домой.
- Гниль какая, - сказал Косарев, возвращаясь все снова и снова к
сегодняшней истории. - За рваные баксы барыгу с наркотой отпустить.
- Подрабатывает народ, как может, - пожал плечами Мартынов. - А как можно
милиции не платить по три месяца зарплату и ждать, что она не доберет свое?
- Иди, джинсами на рынке торгуй, если не доволен. Или банк охраняй -
зарабатывай. Тебя в форму одели, удостоверение, оружие, власть дали. А ты
баксы сшибаешь вместо того, чтобы подонков арестовывать. Как такого героя
назвать? Вражина.
- Ох, неистовый ты, Косарев.
- Да, неистовый. Я привык полагаться на тех, с кем воюю бок о бок. Знать,
что мне прикроют спину. А эта тварь тебя за баксы продаст с потрохами.
- Продаст. Ступивший на путь предательства идет по нему до конца, -
согласился Мартынов.
- Сегодня он у наркоша баксы взял. Потом похоронил вещдоки. Потом продал
информацию. И вот он уже на содержании у мафии и сдает всех - агентов, своих
коллег... Трудно работать, когда не знаешь, откуда ждать подвоха - от таких
же, как ты, сотрудников или от начальства?
- Такова жизнь.
- Ага, - Косарев наподдал газу, и машина резко рванула вперед. - Надо
было бы Допытаться этого старлея за жабры взять как положено... Да все равно
дело бы сгорело - одна морока. Доказательств никаких. Хоть рыло почистил
ему.
- А, понятно, почему у него челюсть распухла.
- Мало досталось... В расход бы его пустить. По законам военного времени.
- Да ладно, всех не пустишь. Все С черных деньги берут.
- Ты берешь?
- Я - нет.
- А ребята наши?
- Нет.
- Значит, не все. А эта мразь в старлейских погонах" берет. Вот я и
говорю - по законам военного времени
- Сейчас не военное время.
- Ты уверен?
ТАБОР ПОД ЛУНОЙ
Стучат колеса. Мечутся по тамбуру дети. Звенят стаканы, и слышится из
купе привычное русское: "Ну, бу-' дем". Пассажиры спят, завернувшись в
простыни, листают книги, ведут долгие разговоры о жизни, о политике. Пылятся
пакеты и чемоданы. Лежат наверху две объемистые сумки с маковой соломкой...
Как и обещал Михась, работа была не тяжелая. Глазей в окно, пей чай,
трепись с попутчиками. Заливай, что тебе скоро в армию и ты едешь в
Московскую область повидать тетушку. И присматривай за грузом - он дорого
стоит.
Сева за свою жизнь насмотрелся множество фильмов "про наркомафию. В них
чемоданчики с пакетами белого порошка менялись на чемоданчики с деньгами. В
них гремели выстрелы, бились шикарные машины, стрекотали вертолеты и
обязательно присутствовали красивые блондинки. Такая жизнь виделась
беззаботной, интересной и приятной. Но опасной. В том, чтобы перевозить в
купе товар, приятного было немного поменьше, но зато, как заверял Михась, и
опасности ровным счетом никакой. Кому интересно проверять мальчишку? А если
и возьмут за ухо - главное ни в чем не признаваться. Знай себе, тверди, что
сумки передали случайные люди, а что в них - понятия не имеешь... Правда,
верилось в такую простоту и легкость с трудом, но Севе хотелось верить - и
он верил, И чувствовал себя очень неплохо.
- Хоть бы в Чечню не послали, - в который раз заводила знакомую песню
пышнотелая женщина лет сорока пяти. Груженая гостинцами, она ехала к сыну,
служившему в Москве.
- Не пошлют, - возразил второй попутчик - очкастый, интеллигентного вида
мужчина лет пятидесяти. - В горячие точки направляют только с согласия
солдат.
- С согласия, - вздохнула женщина. - Он у меня шебутной. Сам в армию
напросился - говорит, хочет . испытать себя. А теперь в горячую точку
просится.
- Зачем? - удивился Сева.
- За Россию, говорит, воевать хочет, - хмыкнула женщина. - Ау меня детей
всего двое. И мне эта Россия... Лишь бы дите живо было. Пусть кто другой за
нее воюет.
- И это верно, - кивнул очкарик. - А вы как считаете, молодой человек? -
обернулся он к Севе.
- Не хочу воевать, - отрезал Сева.
- Вот, правильно, сынок, - попутчица пододвинула к Севе пакет с
пирожками. Она всю дорогу пичкала его разной снедью - он напоминал ей сына.
- Беда с этой молодежью, - покачал головой очкастый. - На мотоциклах как
бешеные по ночам носятся. Ансамбли эти. Наркотики. Вот ты, Всеволод, как
относишься к наркотикам?
- Плохо, - сказал Сева.
- Вот, есть все же нормальные ребята, - кивнул очкарик в сторону Севу. -
Но большинство... Пропащее поколение.
- Муж-то ездил к нему, - гнула свое женщина. - Обещал всыпать по первое
число. А я хочу кому-нибудь денег дать, чтобы не посылали сына никуда. Кому
бы дать-то?
- Это надо на месте поспрашивать, - сказал очкастый интеллигент.
Сева слушал разговор, с готовностью уплетая за обе щеки пирожки и запивая
" Пепси".
Пассажирский поезд тащился устало, как будто после тяжелой болезни, Он
простаивал у каждого столба и останавливался на каждой станции. Как раз
это-то и было нужно. Выгружать такой груз лучше на незаметном полустанке,
где о милиции и слыхом не слыхивали, и где никто не поинтересуется, что же
лежит в здоровенных сумках у молодого человека. Севу должны были ждать на
одной такой станции на самой окраине Московской области.
- Стоянка - две минуты, - сообщила проводница. А Севе больше и не надо.
Очкарик, твердивший о вреде наркотиков, помог Севе выгрузить сумки, и
покачал головой:
- Все-таки есть еще вежливая молодежь.
- А мой...Как пошлют в Таджикистан... - опять за охала женщина, и
разговор пошел по очередному кругу...
Поезд начал набирать скорость, а Сева остался стоять посреди перрона со
своей поклажей.
Так он простоял минут пятнадцать. Растерянность .была готова перерасти в
отчаяние. Один. В незнакомой местности. С грузом маковой соломки, за который
в случае чего, с него пообещали снять шкуру и достать из-под земли. И никого
из встречающих. Севе захотелось заплакать. И действительно слеза навернулась
на глаз. - Кого ждешь? - спросили за спиной.
- Алеху Ждана, - произнес условленное имя Сева, увидев плотного хорошо
одетого с ртом, полным золота, цыгана и худого в кожанке русского
белобрысого мужчину.
- От Михася?
- Ага.
- Поехали...
Такой груз не должен концентрироваться в одном месте. Его сразу
раскидывают по барыгам. А те отдают его уличным торговцам. Путь этой партии
маковой соломки был точно таким же.
- Два дня перекантуешься и обратно поедешь, - сказал цыган. - Тоже с
посылкой.
- Ладно. А где жить?
- Найдем.
И нашли...
Сева изумленно взирал на открывшееся ему зрелище. На широкой лесной
просеке вырос целый поселок - несколько брезентовых палаток, десятки
странных строений, сколоченных из фанеры, реек, обклеенных плотной бумагой,
покрытых полиэтиленовой пленкой, которой прикрывают парники. На кострах
варилась еда, в лужах плескались голые дети, которые были абсолютно
нечувствительны к утренней прохладе. Цыганки суетились по хозяйству, совсем
еще юные мамаши - почти девчонки - кормили грудью детей, без всякого
стеснения, и их юные женские прелести приковывали Севин взор. В одной
палатке кряжистый цыган подравнивал огромную гору мелочи - похоже, это был
семейный доход за день. Вся земля в лагере была усыпана пятидесятирублевыми
монетами - они были добыты путем попрошайничества в городе, перетаскивались
в мешочках, которые рвались, так что мелочь сыпалась, как зерно во время
уборочной из дырявых бортов грузовиков.
- Это что? - ошарашенно спросил Сева.
- Это табор, - пояснил сопровождавший его цыган.
- А зачем?
- Поживешь тут пару дней. Спи. Ешь. Пей. В ус не дуй. Свобода. Чем
плохо?
- А...
- Мы живем, и ты пару дней проживешь. Ничего, не умрешь, неженка.
- Ладно, - кивнул Сева...
ЛИЦО ВОЙНЫ
Косарев смотрел на экран телевизора в углу кабинета, ощущая почти
физическую боль. Показывали снятые чеченцами кадры нападения на колонну
внутренних войск. Косарев почти наяву ощущал запах паленой резины, пороха и
горящих человеческих тел.
- Сколько можно наступать на одни и те же грабли? - Еще с Афгана знали,
как надо водить колонны, - воскликнул он.
- Вспомнил, - усмехнулся Мартынов.
- Да, потом из армии вышибли самых дееспособных офицеров, которые знали
все. Пришлось учиться на своей крови в девяносто пятом. И снова учимся...
Господи, как же это знакомо. Война... Косарев часто думал о том, что уже
не представляет себя без войны. Он не любил ее, но знал, что создан для нее.
И знал, что в такие времена, как наше, от нее не уйдешь. Она сама найдет
тебя.
Она придет к тебе в дом, ворвется на твоих плечах. Войну нужно встречать
лицом к лицу.
Он вспомнил гориллобразную физиономию генерала-миротворца. Это был
девяносто шестой, бандиты растворились в Грозном, а потом полезли изо всех
щелей, уничтожая наших солдат. Лидеры большинства незаконных вооруженных
формирований собрались тогда В столице Ичкерии.
Да, внутренние войска и милиция, которые держали порядок в городе,
понесли в первые дни большие потери, но и боевики оказались запертыми в
столице Чечни - у них кончались боеприпасы, и вскоре можно было начать
изничтожение. К окрестностям Грозного подтянули части Министерства обороны и
командующий предъявил ультиматум бандитам, обещая зачистку по всем правилам
- с авиацией и артиллерией, вызвав своими словами у журналистов примерно
такой же ужас, который испытывает монашка, впервые увидев неодетого
мужчину... Но у Косарева возникло ощущение, что чеченцы вовсе не собирались
лезть в капкан. Что у них была какая-то договоренность на самом верху
политического Олимпа. Они будто знали, что когда им придется туго, их
выручат. И спасителем их стал недалекий, самовлюбленный, делавший
головокружительную политическую карьеру и готовый из-за нее на все генерал.
Тогда Косарев по телевизору, стоящему на сейфе в углу кабинета, смотрел
на генерала Лебедя, обнимающегося с чеченским лидером Асланом Масхадовым и
подписывающего договор о совместном патрулировании Грозного и о выводе
войск. Косарев на некоторое время впал в оцепенение. Потом он встал и
отправился в магазинчик на первом этаже управления. Там купил две бутылки
кристалловской водки и, вернувшись в кабинет, сообщил Мартынову:
- Сегодня надо напиться. Поехали ко мне в гости.
- Да теща просила кое-чем помочь, - промямлил Мартынов.
- Плюнь. Говорю - поехали.
- Ну, поехали...
Косарев тогда жил (и живет по сей день) в однокомнатной квартире на
четырнадцатом этаже. Из окон открывался вид на реку, на монастырь и две
старинные церкви на берегу. Мебели в комнате было немного. Стол, три стула,
жесткая, неудобная кушетка. В углу висела икона Божьей Матери. На стене была
прилеплена большая репродукция - портрет маршала Жукова со всеми орденами.
Так же на стенах висели плакаты с изображениями человеческих тел и ладоней,
усеянных акупунктурными точками и какими-то иероглифами. Пол-комнаты
занимали силовые тренажеры, большая боксерская груша. На полу лежали две
двух пудовые гири. На низкой тумбочке стоял старый черно-белый телевизор, а
рядом двухкассетный магнитофон.
- Ну, давай, - Косарев поднял стакан и залпом выпил его, крякнул и не
удосужился даже закусить.
Сперва пили молча, чокаясь без тостов. Настроение у Косарева было хмурое.
Он пил, не пьянея, лишь лицо его слегка покраснело. Наконец, выпитое
все-таки дало о себе знать. Он преисполнился злым цинизмом, язык его
развязался.
Со стуком поставил стакан на стол.
- Предали армию, подонки.
- Да не переживай ты так, Серега, - язык Мартынова наоборот начинал
заплетаться.
- С самого начала нас предавали там. И били в спину. Все, кому не лень.
- Человек есть существо продажное, - философски заметил Мартынов,
хрумкнув соленым огурчиком.
- Еще в начале девяносто пятого, как только бандюг из Грозного выбили,
война, считай, была закончена. Додавить оставалось. И тут перемирие. Это,
считай, все равно что во время боев под Берлином садиться за стол
переговоров с Гитлером и обсуждать, нужна ли ему еще Россия до Урала или он
меньшим удовлетворится. Как мы их дожимать начинаем - сразу новое перемирие.
- Там, где варятся бабки, там жизни солдат и интересы страны ничего не
значат, - изрек очередное философское откровение Мартынов и потянулся снова
разливать по стаканам "кристалловку".
- А теперь за столом переговоров - наши генералы и бандюги, по чьему
приказу больницы брали, женщин и детей убивали. Войска выводим. Совместное
патрулирование. С бандитами. Эдак нам предложат с "правобереж-цами" договор
подписать и улицы совместно патрулировать. Или москвичам с солнцевской
мафией.
- А чего? Мысль. ,
- Мысль... Володь, с этими договорами, чую - тут оперативная комбинация.
Или американцы сработали, чтобы нас мордой в грязь ткнуть. Или чеченцы. Это
настоящее предательство. Кстати, недавно поднял литературу. Оказывается,
Власов с такими же словами сдавал в плен своих солдат, как сегодня сдают их
в Чечне. "Дабы избежать кровопролития". А что потом будет еще больше крови -
это никого не волнует. А она будет. Предательство! - Косарев хлопнул ладонью
по столу.
- А сейчас вся жизнь - предательство. Это оказался выгодный промысел -
предательство. Предательство - главное слово эпохи, - Мартынов пьяно клюнул
носом, но тут же приосанился и поднял стакан. - Выпьем?
Звякнули стаканы.
- Плюнуть теперь на эту Чечню и забыть, - Мартынов икнул.
- Они сами о себе напомнят. Смотри, считай, половину населения Чечни,
тех, кто за Россию был, мы отдали на растерзание бандитам. Уже сейчас их под
нож пускают. Так?
- Угу.
- Еще года три назад все краденые машины, все беглые преступники, все
авизовочные наворованные миллиарды шли прямиком куда? В Чечню. Так?
- Угу.
- Но тогда мы этот режим не признавали. А теперь им на пять лет
гарантируют полнейшую свободу, в том числе и от уголовного кодекса, лишь бы
они оставались в составе России. Все им отстроим. Часть денег бюджетных они
разграбят. Пять лет там будет в составе России суверенный центр наркомафии,
рабовладения, торговли человеческими органами. Потом воцарится свободная
Ичкерия - пиратская республика. К тому времени ее щупальца сдавят экономику
России, окончательно опутают коррупцией госвласть, они запугают все
население России.
- Обязательно, - снова икнул Мартынов.
- А пока они полезут баламутить другие республики Кавказа, Татарстан.
"Нохчей", которые кровь нашим солдатам пускали, уже ждут в Крыму - там
татары давно на русских ножи точат. Кровушка хлынет похлеще, чем в Грозном в
январе девяносто пятого. Ох, головы полетят... Во, договора понаподписывали.
И еще по телевизору некто с казарменной тупостью вещает:
"Ура-патриотов на фронт пошлем". А я готов на фронт. Только дайте "духов"
душить, а не заставляйте им зад лизать. Не добивайте нас бесконечными
переговорами и перемириями.
- Размечтался.
- Военной-то проблемы там не было. Преданная война! Первое военное
поражение в борьбе с организованной преступностью!
- Да плюнь ты на все. Чего суетиться? - пожал плечами Мартынов.
- Плюнуть? На отрезанные головы наших солдат? На кастрированных пленных,
замученных до смерти? Давай, плюнем.
- Должен же кто-то был закончить войну.
- Капитулировать? Мы так могли все войны закончить. И очень быстро.
Сдаться Наполеону, Гитлеру. Только проигранные войны для России кончаются
плохо. Цусима - революция девятьсот пятого. Неудачи первой мировой -
революция семнадцатого. Поражение в Афганистане - развал страны девяносто
первого. А что вслед за этим поражением? Полный развал?
- Да все уже давно и так развалено.
- Ты знаешь, какое ощущение? Россию опустили. Отпетушили, как на зоне.
Теперь Россия опущенная. Собственное достоинство, безопасность - все
соответствует опущенным. Опустили нас несколько политиканов, журналистов и
деятелей в генеральской форме! - Косарев врезал по столу так, что бутылка с
водкой подскочила и упала. Мартынов проворно подхватил ее и содержимое почти
не убыло.
- Да чего ты убиваешься-то?
- Народ наш, - пьяно качнувшись, произнес Косарев, - петухи сейчас.
Никому ничего не интересно. Петухов, кстати, на зоне неплохо кормят. И
работать не заставляют. Только задницу подставляй - и живи сыто и довольно.
Это тот народ, который и французов, и Гитлера, и всех бил. Тьфу...
- Ты экстремист натуральный, Серега. Тебе в террористы подаваться. Шире
надо смотреть. Да и вообще - чего кипятиться? От нас-то что зависит? От двух
пьяных ментов. Что мы можем?
- Что-нибудь можем. Человек всегда может что-то изменить. Пусть немного,
но все-таки.
- Так выпьем за это, - Мартынов поднял стакан...
Война настигла русских уже в Москве. Убежать от нее не удалось. Ее голос
был грохотом взлетающих на воздухдомов.
Как только началось вторжение бандитов в Дагестан, Косарев добровольно
напросился на три месяца в следственно-оперативную группу. Увидел там то,
что и ожидал тюрьмы для содержания рабов, склады оружия, следы крови в
подвалах - там пытали русских людей, видеозаписи показательных казней,
отрубания голов. Агрессия исламского фундаментализма - это ничуть не лучше
фашистских орд и дивизий СС.
Косарева отвлек от дурных мыслей звонок.
- Косарев у телефона... Да. Привет... Правда? Отлично, - Косарев бросил
трубку.
- Что? - спросил Мартынов.
- Тут по убийствам Соболева-Керимова кое-что выплыло...
МОСКОВСКИЕ ЗАЧИСТКИ
- Обрисовываю ситуацию. Потерпевшие - председатель совета директоров
крупнейшего французского банка "Лионский кредит", жена английского посла,
председатель правления японской электронной корпорации, немецкий генерал -
один из руководителей Бундесвера... Ну и далее в том же духе, - описывал
руководитель операции по пресечению преступлений шайки, которую предстояло
брать. - Пять дипломатических нот поступило только за последние два месяца
по поводу их деяний.
Инструктаж проходил в зале на четвертом этаже Петровки, 38 в шесть часов
утра. Там собрались оперативники из всех муровских отделов, сотрудники
ОМОНа.
- Вот план операции, - генерал прилепил на доску коряво нарисованную на
ватмане схему, напоминавшую план битвы на Чудском озере. - Первая группа
отсекает их от железнодорожной станции и задерживает всех подозрительных.
Вторая - продвигается через лесополосу и выходит к лагерю. Третья заходит
с юга и производит оцепление. Учтите, таких диких у нас давно не было.
Вполне могут открыть стрельбу.
Действовать жестко, но аккуратно. Там полно женщин и детей.
Прорабатывался план захвата цыганского табора из Закарпатья уже три
месяца терроризировавшего Москву. Он разбил стоянку в Ногинском районе. В
восемь утра ежедневно толпы женщин с детьми направлялись в столицу - гадать,
мошенничать, воровать. Их коронным трюком стала "работа" с иностранцами.
Пацаны десяти-двенадцати лет от роду налетали на иностранцев, выходящих из
машин, облепляли, вцеплялись, как бульдоги. И пока ошарашенный гость Москвы
пытался стряхнуть их с себя - выворачивали карманы. Кто-то попытался
обработать их из газового баллончика - получил нож в бок.
- Предъявлять нам им нечего, - продолжил руководитель операции. -
Детишки, которые совершали преступления, не достигли возраста уголовной
ответственности. Так что собираем их, обыскиваем, находим деньги, на них
покупаем билеты, - вагон уже зафрахтован. Загружаем в поезд - и на Родину.
Решение обладминистрации об их выселении есть. Ясно?
- Ясно, - произнес старший омоновской группы, барабаня по ладони
резиновой дубинкой...
Утренний подмосковный лес. Идиллия - пели птички, светило ласковое
солнце, таял утренний туман. По лесу растягивалась цепочка одетых в серые
куртки, с дубинами и автоматами омоновцев - экипировкой и внешним видом они
чем-то напоминали партизан из старых фильмов. За деревьями виднелась просека
с белыми пятнами палаток.
Тяжелые омоновские башмаки месили грязь и ломали сухие ветки.
- Вперед, - послышалась из рации команда. Бойцы устремились вперед и с
гиканьем, криками ворвались на территорию лагеря, состоящего из нескольких
десятков палаток и шалашей. Дальше все стало еще больше напоминать старые
фильмы о войне.
- На землю!
Сотрудники милиции знали, что церемониться с цыганами не рекомендуется -
дороже станет. При задержании цыгане очень агрессивны, оказывают
ожесточенное сопротивление. Особенно женщины - царапаются, лягаются,
плюются, ругаются. . - На землю, сказал, - орет омоновец цыгану, под сечкой
сбивает его с ног и охаживает дубинкой. - В круг, - другой омоновец пинком
сопровождает визжащую цыганку в круг, куда собирают женщин и детишек.
Омоновцы споро работали дубинками и сапогами. Под тяжелыми ударами
трещали и сыпались шалаши и рвались палатки. Растекалось по земле какое-то
остро пахнущее куриное варево, Стоял женский вой, как от десятка милицейских
сирен, перемежаемый такой матерщиной, что вяли даже привычные ко всему
милицейские уши.
Муровский оперативник вспорол подушку, поднявшийся ветер кружил по поляне
перья и пух, так, будто это снег. В самом центре "снегопада" по разбросанным
вещам металась огромная муровская овчарка в поисках наркотиков.
Минут через пять все немножко успокоилось, начался личный досмотр и
обыск. Когда перешли к досмотру вещей цыганок, вой и ругань поднялись с
новой силой.
- На, смотри, сволочь, - цыганка задрала футболку и затрясла увесистыми
грудями.
- Э, начальничек, нет ничего, - крикнула ее подружка, взмахнув
навернутыми на нее, как листья капусты на кочан, несколькими платками и
юбками.
- Чтоб ты сдох! Чтоб у тебя рак был! О, я вижу, будет у тебя рак. Будет,
- орала еще одна цыганка оперативнику.
- Да у тебя самой рак, дура, - огрызался опер. Муровцы оттащили в
сторонку мальчишку лет десяти, по 'их мнению, никак не походившего на цыгана
- белобрысого, веснушчатого.
- Ты кто такой? - спросил муровец, положив руку на плечо мальчишки.
- Цыган, - гордо отозвался мальчишка.
- А волосы что такие белые?
- Сделались, - нахально отозвался мальчишка.
- Выкрасил, что ли?
- Выкрасил.
Тут прислушавшаяся к беседе полная цыганка в ворохе ярких одежд и в майке
с английской надписью, похоже, одна из авторитетов в таборе, заорала:
- И чегой-то вы к ребенку пристали?
- Помолчи, - отмахнулся оперативник, беседовавший с мальчишкой.
- Чего привязались-то?! Волосы белые, ха! У нас же не все черные. Белые
тоже бывают.
Ее зычный голос, приправленный матом, был слышен далеко за пределами
табора.
Между тем на брезент ложилась добыча - найденные оперативниками
вещественные доказательства - доллары, юани, золотые кредитные карточки.
Муровская собака, скуля, уселась около кипы матрасов.
- Что там, Лорд? - спросил оперативник из УБНО. - На, вспарывая матрасы.
- Во, то что надо.
Внутри они были заполнены маковой соломкой. Продолжавшую галдеть
ругающуюся толпу начали усаживать в автобусы. Дальше - в УВД на разбор и - в
поезд. Мужчин поднимали с земли и пинками сопровождали к автобусам.
Женщины и дети шли сами.
- Ну-ка, а ты кто? - спросил оперативник - капитан из МУРа, беря за
шкирку русского парнишку на вид лет шестнадцати-семнадцати. - Что, тоже дитя
цыганского народа?
- Да я тут случайно, - замялся он.
- Подними руки.
- Меня уже обыскивали.
- Поднимай.
Муровец нашел нечто новое - паспорт.
- Так, Гарбузов Всеволод Игоревич. Где прописан? - открыл паспорт на
странице с пропиской. - Значит, в гости заскочил? Далеко шел.
- Познакомился с цыганами. Заехал.
- Небось наркоту привез?
- Нет, - испуганно воскликнул мальчишка.
- Разберемся. Из отдела милиции, к которому доставили автобусы с
цыганами, муровец прозвонил в ОВД Апрельска. Там ему сообщили, что Всеволода
Гарбузова ищут уже несколько дней, и он очень нужен отделу по убийствам.
- Постановление на арест есть? - осведомился муровец.
- Нет, - ответили ему. - Пока он свидетель.
- От свидетеля до обвиняемого один шаг.
- Продержите его у себя. За ним подъедут.
- Ладно, попытаемся, - оперативник положил трубку и поднял глаза на Севу.
- Тебе есть, где жить-то, сынок?
- Нет.
- Тогда здесь поживешь. В камере. Пока твои друзья из уголовного розыска
не приедут. Не возражаешь?
- Согласен. Так и запишем...
КОМАНДИРОВКА
Время поджимало. Сколько еще продержат Севу в Москве? Неизвестно. На
поезде - не успеть...
Денег в бухгалтерии привычно не оказалось, так что Косареву пришлось
мотаться по друзьям и занимать на проезд.
С трудом набрал требуемую сумму. Хорошо, что сослуживец по Афгану
пристроился заместителем босса в банке.
В аэропорту народу было немного, но рейсов еще меньше.
- Билетов на Москву нет, - сообщила кассирша. Только на коммерческий
рейс.
- Сколько?
- В три раза дороже.
- Спасибо, не надо.
С помощью сотрудников ЛОВД удалось все-таки протолкнуться в самолет.
Летел чуть ли не стоя. Когда шасси оторвались от земли, уже уставший
материться про себя Косарев никак не мог поверить, что предполетная
лихорадка позади.
Москву Косарев знал не очень хорошо, а Подмосковье тем более. Но все-таки
он нашел Ногинское УВД, где сутки по "собственному желанию" томился Сева.
- Как он себя ведет? - спросил Косарев начальника районного уголовного
розыска.
- Смирный. На побитую собаку похож. И со всем соглашается.
- Чего он в таборе делал?
- Не говорит. Наверное, наркоту цыганам возил. Они для этих целей обычно
русских привлекают.
- Что еще говорит?
- Ничего. Но вежливый - жуть.
- Где я с ним поговорить могу?
- В кабинете моего зама.
Косарев устроился в тесном кабинете заместителя начальника уголовного
розыска, заставленном видео - и аудиоаппаратурой, изъятой по какому-то делу.
Вскоре туда привели Севу. Выглядел он действительно запуганным и побитым.
- Я за тобой, - сообщил Косарев и представился. - Поговорим?
- Да, конечно.
- Рассказывай.
Неожиданно плечи у сидящего на стуле Севы поникли, и он, всхлипнув,
выдавил:
- Не могу-у... Они... Они меня порешить хотят. Я знаю.
- Кто?
- Они! Н-не знаю кто...
Из последовавшего сбивчивого рассказа Косарев узнал кое-какие
занимательные подробности. Например, что Киборг с Матросом увезли Соболева
на белой "Волге". Значит, похоже, они его и подготовили к "отпеванию".
Многое прояснив своим рассказом, мальчишка и словом не обмолвился об
убийстве азербайджанца.
- Складно излагаешь. А кто ударил владельца "Жигулей" ножом?
- М-м, - Сева замычал , как будто опустил руку в кипяток, и прикрыл
ладонью глаза, словно закрываясь от яркого света. - Я не знал, что они хотят
вот так... Я бы никогда, если б...
- Что эти двое подонков от тебя хотят?
- Я сперва думал, что они из милиции.
- Ну, это ты зря думал.
- Зря... Не знаю я ничего.
- Ты что-нибудь брал из тех синих "Жигулей"?
- Нет, - покачал головой Сева, потом хлопнул себя по-карману, достал
записную книжку. - Вот, только это.
Косарев пролистнул книжку, положил ее в карман. Нужно будет оформить ее
протоколом выемки.
- Хорошо. Поднимайся, поехали.
- Куда?
- Домой...
"ИЗВИНИТЕ, ОШИБЛИСЬ НОМЕРОМ"
Обратно на самолет денег у Косарева не было, так что пришлось ехать на
поезде. Занятие малоприятное, если учесть, что нет ни сна, ни отдыха -
постоянно нужно думать о том, не взбредет ли Севе в голову на очередной
станции прощально махнуть рукой. За время поездки Косарев вдоль и поперек
изучил записную книжку Керимова, просмотрел на свет и под косыми лучами
каждую страницу. По приезде надо будет ее прогнать через компьютер. Технари
в УВД поставили программу, и теперь заносят каждый телефон, обнаруженный у
преступников, в базу данных. Поступающие телефоны тоже прогоняются по ней,
ищутся аналогичные. Программа позволяет выявлять общие связи у контингента.
На конечную станцию поезд прибыл ночью. Хорошо еще, что на вокзале ждал
Мартынов с машиной. Севу доставили по первому разряду - на черной "Волге" -
в УВД. Там злой, как черт, следователь областной прокуратуры, ведший эти
убийства, допросил его, изъял с понятыми записную книжку, оформил бумаги и
препроводил мальчишку в камеру.
- Всего-то и делов, - сказал Мартынов, открывая перед следователем дверь
"Волги".
- Делов? Полчетвертого, а завтра на работу, - недовольно произнес
следователь.
- Оно конечно...
Косарев не рассчитывал выспаться. Домой он добрался не раньше следователя
- в четыре утра. А в шесть его разбудил настойчивый зуммер будильника.
Косарев довольно бодро вскочил с кровати, сделал зарядку, помахал пару минут
двухпудовыми гирями, принял ледяной душ, прогнав тем самым остатки сна,
позавтракал сделанными на скорую руку бутербродами. В семь часов он сидел у
телефона и звонил по номерам из записной книжки Керимова. Стоило звонить
только по шестизначным - таких набралось десятка два. Предельно вежливо он
говорил людям, поднимавшим трубку:
- Мне Бакира Керимова... А давно?.. Сказал, что по этому телефону
будет... Ну хорошо, извините, если разбудил...
ДЕЛОВАЯ ЖЕНЩИНА
Серафима Голубец относилась к тем женщинам, чья внешность нравится не
только им самим, но и окружающим мужчинам. Ладная фигура, длинные ноги, не
то, чтобы безупречно красивое, но с правильными чертами лицо. Что еще
мужчинам нужно? Вот только характер. Она была энергична, напориста -
свойства, столь необходимые современной деловой особе, без чьей-либо
поддержки устраивающей свою жизнь. И все бы ничего, если бы не тяжелый
характер, сильно затруднявший общение с ней.
Все у нее как будто складывалось нормально. После окончания
экономического факультета поступила в аспирантуру, теперь заканчивает
диссертацию, и ни у кого не возникало сомнений, что она останется
преподавать на кафедре. Недавно два месяца была по обмену в Англии. С
деньгами тоже вроде бы неплохо - давала консультации нескольким фирмам,
помогая сбивать налоги.
Глядя на нее, никому бы в голову не пришло, что эта эмансипированная,
острая на язык девица в глубине души удручена сознанием своей
неустроенности, одиночества. Что она довольно ранима, и больше всего ей
нужны человеческое тепло и участие. Вместе с тем она отталкивала каждого,
кто смог бы предложить ей это. Она имела шансы со временем превратиться в
старую деву, сущую ведьму, стать доцентом или профессором и прослыть среди
студентов "кровопийцей", которой на экзамене лучше не попадаться.
На Востоке за умных и образованных женщин калым дают в несколько раз
меньший. И не даром. Серафима еще раз подтверждала абсолютную правомочность
этой восточной мудрости - ум для женщины зло. Порой она и сама подумывала об
этом, глядя, как роскошно устраиваются длинноногие смазливые курицы,
выскакивающие замуж за новых русских или поступающие к ним на содержание,
беззаботно порхающие по жизни и не заботящиеся ни о чем, кроме выбора духов
и парикмахера.
В Бакире Серафиму привлекало то, что их отношения носили поверхностный
характер, без каких-либо претензий на углубление, на копание в душах Друг
друга - этого бы она не потерпела. Бакир для нее был красивым мужчиной,
внимательным, не из осточертевших интеллигентов, у которых и разговоров
только про Дали, да про Ницше. Голова его была совершенно незамутнена
подобными премудростями. По-русски он говорил с акцентом, вряд ли закончил и
десятилетку. Его невежество тоже притягивало Серафиму - эдакая животина,
ближе к пещере, чем к компьютеру...
История их отношений не отличалась продолжительностью, романтичностью и
силой привязанности. Обычный городской, плотский по своей сути роман.
Приезжал Бакир всего раза четыре по каким-то своим делам на несколько дней,
а однажды специально ради нее выбрался на целую неделю. Чем он занимается -
ее не интересовало, равно как и то, откуда у него пачки денег, машина. Не
все ли равно? Все сейчас делают деньги из воздуха. И откуда что берется -
никто не знает.
Несколько дней назад Бакир появился вновь и, когда Серафима отворила
дверь, улыбаясь, спросил:
- Ты одна?
- Пока одна, так что тебе повезло.
Хоть она и обрадовалась его приезду, но, осознав это чувство и
устыдившись его, поспешила уколоть кавалера. Но Бакир и не заметил этого
укола.
- Тогда я к тебе, Серафима.
Он втащил в комнату потертый чемодан. Что в нем - одному Богу известно.
Не успев появиться, Бакир исчез, как сквозь землю провалился. Хоть бы
позвонил. Может, укатил восвояси, а что ей с этим чемоданом делать?..
Серафима по привычке проснулась в семь. На завтрак, как обычно - яйцо
всмятку, бутерброд с импортной, отдающей химией колбасой, бутерброд с
джемом, душистый черный кофе.
Так, что у нее запланировано на сегодня? Она раскрыла толстый ежедневник,
куда записывала по часам, что ей предстоит сделать. Следовала она этому
правилу скрупулезно. К девяти - в библиотеку иностранной литературы. Научный
руководитель сказал, что там появилась книга на английском - как раз по ее
тематике. К двум часам на кафедру - там будут обсуждать статью старичка
Суворовского, который затравил всех своими бесчисленными "точками зрения" на
ясные проблемы. Потом...
Прервал ее размышления телефонный звонок. Она вышла в коридор, где на
тумбочке стоял кнопочный японский аппарат.
Поднимая трубку, она думала, кто бы это мог быть в такую рань.
Может, Бакир, голубчик, объявился? :
- Извините, можно Бакира Керимова, - послышался в трубке незнакомый
мужской голос.
- Его нет. - А где он?
- Не знаю. Ушел.
- А вещи какие-нибудь оставил?
- Оставил, - тут Серафима взорвалась. - Слушайте вы, звоните спозаранку,
будите, задаете какие-то вопросы. Не знаю я, где он!
Серафима с размаху хлопнула трубкой о телефонный аппарат. Она разозлилась
не на шутку. Мало того, что Бакир заехал на полчаса, оставил свой саквояж и
исчез. Так он еще и всем телефон ее раздает!
Она допила кофе, вымыла посуду, надела легкое платье, причесалась,
накрасила губы, подвела голубыми тенями веки. Противный цвет, покойницкий
оттенок лицу придает, но ничего не поделаешь - так модно. Она уже собралась
уходить, сунула в сумку папку с материалами, тут в дверь постучали.
Звонок сломался, так что гостям приходилось барабанить по двери.
За дверью стоял высокий, с литыми плечами мужчина, одетый в джинсы и
ветровку. За ним топтались еще двое - один тучный, как Гаргантюа, второй -
молодой, худой, как тростиночка, в элегантном костюме, при галстуке.
- Вам кого? - привычно холодно осведомилась Серафима, хотя сердце ее
екнуло. Никого из этих мужчин она раньше в глаза не видела. Неужто грабить?
Судя по газетам, теперь такое не редкость. Но эту мысль она тут же отогнала
от себя как абсурдную. На грабителей визитеры не очень походили. Ну а хотя
бы и грабители - все равно в ее квартире нечем разжиться. Разве что
видеомагнитофоном, который она из Англии привезла.
- Нам нужны вы, Серафима Валентиновна, - сказал мужчина в ветровке. -
Хотим переговорить.
- Я вас не приглашала. Так что в другой раз. Опаздываю.
Серафиме хотелось на ком-то сорвать накопившееся раздражение, поэтому с
визитерами она не церемонилась. Она сделала шаг на лестничную площадку,
собираясь захлопнуть дверь. Если уж очень им нужна, пусть здесь объясняются.
- Нам очень нужно поговорить, - мужчина в ветровке мягко отстранил ее и
прошел в прихожую.
- Что вы себе позволяете?.. Я... Я ведь закричать могу. Милицию позвать.
- Считайте, что дозвались, - мужчина вынул из кармана красную книжечку. -
Подполковник Косарев, уголовный розыск.
Этого еще не хватало. Серафима набрала воздуху, намереваясь сказать
многое. Например, что мышиная милицейская форма - еще не основание, чтобы
отрывать ее от дел. Что она опаздывает в библиотеку, так как пишет
диссертацию, в которой ни один милиционер ничего не поймет.
Но секундный порыв прошел. Надо же узнать, зачем они пришли. Может,
что-то важное. Кроме того, к ней милиция обращается первый раз в жизни, и
сразу указывать на дверь - неразумно, хотя бы с познавательной точки зрения.
- Что вы хотите от меня, господин подполковник? В эти слова ей хотелось
вложить побольше язвительности.
- Далеко собрались? - Косарев кивнул на чемодан, стоявший в коридоре у
стенного шкафа.
- В деревню к деду.
- А, понятно. Бакир вам оставлял что-нибудь?
- Не оставлял. Слушайте, я же вас спросила, что вам от меня надо.
- А ведь это его чемодан, - задумчиво произнес Косарев.
- Ну, его. И что с того?
- Посмотреть бы содержимое.
- И не мечтайте. Ничего я вам не дам смотреть без разрешения Бакира.
- Считайте, что он нам это разрешение дал, - Косарев вынул из нагрудного
кармана ветровки фотографию с места происшествия и протянул Серафиме.
- Ox, - воскликнула она от неожиданности, узнав в обезображенном трупе
Бакира. На секунду ей захотелось броситься на диван и завыть по-бабьи, во
весь голос, но сработала привычка во всех ситуациях владеть своими эмоциями.
Бакир погиб. Жаль, конечно, но в конце концов это не самый близкий для нее
человек. Нужно вести себя спокойнее, не ныть, не заламывать руки и не рвать
на себе волосы. Просто выкинуть все это из головы, постараться забыть.
- Искренне выражаю вам сочувствие, - церемонно и с долей иронии произнес
Косарев, отметив про себя, что аспирантка не слишком убивается по своему
приятелю. - Коля, найди понятых, - обернулся он к парню в галстуке и
костюме.
Коля появился через минуту с двумя парнями - знакомыми Мартынова, которых
он использовал в качестве понятых в особенно деликатных делах.
Косарев вытащил перочинный нож и занялся чемоданом.
Замки щелкнули. Внутри лежало несколько пакетов с белым порошком. Косарев
взвесил один в руке и обернулся к Мартынову:
- Героин, кажется.
- Да иди ты, - Мартынов склонился над чемоданом. - Тут килограмма
три-четыре. Столько наше УВД за всю свою историю не изымало.
- Ну вот только этого мне для полного счастья не хватало, - всплеснула
руками Серафима.
Выемка была оформлена. Коля - стажер из прокуратуры, включенный в
следственную группу, закончил писать протокол, опечатал чемодан, дал
расписаться и в документе, и на бирке хозяйке квартиры и понятым.
Косарев подвинул кресло к дивану, на котором сидела, закинув ногу на ногу
и поджав губы, Серафима.
- Серафима Валентиновна, вы должны нам помочь. Мне хотелось бы, чтобы вы
подержали это зелье после экспертизы у себя денька два.
- Что ? Только об этом всю жизнь и мечтала, - Серафима вышла из себя, а в
этом случае вести с ней конструктивную беседу было довольно затруднительно.
- Я в ваши гангстерские истории полезу!
- Серафима Валентиновна, мы очень нуждаемся в вашей помощи. Вы должны
помочь изобличить опасных преступников. Убийц. Подумайте, сколько зла они
могут еще причинить. А сколько уже причинили.
Серафима иронично хмыкнула.
- Серафима Валентиновна, это же ваш гражданский долг, - уныло, без
малейшей надежды на успех подобных увещеваний, больше для галочки, произнес
Косарев.
- Вы еще моральный кодекс строителя коммунизма вспомните. Что я, дурочка,
в такие дела лезть!
- Ну зачем же грубить, Серафима Валентиновна? - скучающе произнес
Косарев, лениво потянувшись. - Ваша беда, что вы, как и многие одинокие
женщины, злы на весь мир и скрываете это за внешней холодностью и грубостью.
Все кому-то что-то доказываете, а зачем? Все ваши амбиции гроша ломаного не
стоят.
Серафима задохнулась от возмущения. Больше всего ее задело то, что этот
милиционер сказал истинную правду. С ходу разгадал ее, не обманулся маской
снежной королевы. В пять минут раскусил, телепат чертов!
- Все, разговор окончен!
- Вы так считаете? - голос у Косарева стал мягким и вкрадчивым. - Вы
ошибаетесь. На вашем месте я не стал бы ссориться с уголовным розыском. Хотя
бы потому, что вам нужно будет доказать, что к наркотикам вы не имеете
никакого отношения. Нашли-то их в вашей квартире. Кстати, вы часом
"порошком" с Бакиром не приторговывали, а?
- Что? - Серафима, ошарашенная, уставилась на Косарева.
Тот говорил малопонятные, дикие вещи. Такой поворот никогда бы ей и в
голову не пришел. Господи, торговала каким-то "порошком" с Бакиром на пару!
Дичь какая.
- А что вас удивляет? Ну хорошо, не посадят вас, так еще долго придется
отмываться, убеждать всех, что сами герой, ну, героином, не злоупотребляли.
Представляете, какой шум поднимется на работе, когда там случайно узнают обо
всем. Позор-то какой, Серафима Валентиновна.
Косарев видел, что нарочитый цинизм его слов и угроза в них начинают
пронимать Серафиму, чего он и добивался всем этим разговором.
- Шутите?
- Конечно, шучу. У меня таких шуток богатый набор. Например, статья в
городской газете с описанием этой истории.
- Хватит! - крикнула Серафима и закусила губу.
- Почему? Только начали.
- Вы... - она не нашлась, как похлестче ответить, Она почувствовала, что
не в состоянии противиться этому человеку...
ПОДСАДНАЯ УТКА
Всего лишь день Сева провел в изоляторе временного содержания, а держал
руки за спиной так, будто всю жизнь проходил подобным образом. Тюремные
привычки приобретаются быстро.
Задержанного привел в кабинет Косарева усатый сержант-выводной.
- Задержанный по вашему приказанию доставлен..
- Спасибо. Свободны. А ты, Сева, располагайся. Сева, продолжая держать
руки за спиной, подошел к стулу, потом, сцепив до белизны пальцы перед
собой, сед.
- Чайку не хочешь? Хочешь. Небось ничего не ел.
Сева согласно кивнул.
Косарев насыпал в стакан немного заварки, налил из кувшина только что
вскипяченную воду, вытащил из стола блюдце с печеньем и конфетами.
- Почти как в поезде, - усмехнулся он. - Угощайся. Ну как, не надоело на
нарах?
- Надоело, - вздохнул Сева, прихлебывая чай. За часы, проведенные в
изоляторе временного содержания, он осунулся, побледнел, но в глазах
появилась какая-то успокоенность. Изолятор, следствие, суд - для него
перенести это было легче, чем скитания, страх, неопределенность.
- Значит, надоело, - Косарев взял конфету, прихлебнул из своего стакана,
не отрывая изучающего взгляда от Севы, сосредоточенно уставившегося куда-то
вниз. - Знаешь, какая ныне эпоха?
- Что? - тупо удивился Сева.
- Нынче эпоха гуманизма. Это значит, если оступился, то можешь ответить и
не по всей строгости, а по милосердию. Могу тебя отпустить на несколько
дней. Или даже до суда.
Погуляешь, на людей поглядишь, в кино сходишь. Глядишь, потом и срок
условный дадут - хотя тут я гарантий не даю. Идет?
- Идет, - настороженно, ожидая подвоха, произнес Сева, подняв глаза на
Косарева.
- За пустяковую услугу.
Косарев доходчиво объяснил, что он хочет.
- Нет, - испуганно замотал головой Сева. - Не могу. Я боюсь! Не хочу!
- Все мы чего-то не хотим. И все делаем то, чего не хотим, -
глубокомысленно отметил Косарев. - Так ведь?
- Так...
- Ну, значит, договорились.
- А? - удивленно распахнул глаза Сева, понимая, что из него вьют веревки.
- Деваться тебе некуда. Если не хочешь загреметь за убийство на десять
лет, будешь работать со мной, - теперь в голосе Косарева были стальные
нотки. И голос этот действовал на Севу завораживающе. Сева понимал, что он
все равно будет делать то, что надо этому подполковнику.
- Убьют.
- Я тебе обещаю - все будет нормально. Я обещания сдерживаю.
- Хорошо...
- Теперь слушай...
НЕОЖИДАННАЯ УДАЧА
- Срок сегодня истекает, - сказал Матрос. Он надавил на педаль, и белая
"Волга", обогнув интуристовский автобус с дымчатыми стеклами, проскочила на
красный свет.
- Точно, - произнес равнодушно Киборг, которого, похоже, невозможно было
пронять ничем. - А потом счетчик щелкать начнет. Гвоздь будет по счетчику
платить. Не анекдот?
- Ты чего, совсем сдурел?! - взорвался Матрос. Сейчас на Гвоздя москвичи
наедут, а он на нас наедет.
- На тебя, Матрос.
- И на тебя, будь спокоен. Он на нас двоих зуб точит. Считает, что мы
кореша - не разлей вода. Так что резать он нас будет обоих.
- Да? - заерзал на сиденье Киборг.
- Или он нас грохнет. Или мы его - тогда нас грохнут остальные или
воры... Или москвичи грохнут нас всех. И все из-за какого-то чемодана с
"порошком".
- Может, свинтить нам куда-нибудь? - предложил Киборг. - Уедем на
несколько месяцев. Пока Гвоздь будет разбираться с москвичами. Они его,
скорее всего, завалят.
- И мы приедем с цветами на его могилу.
- Именно.
- А если не завалят? - Матрос нахмурился. - Из под земли - не знаю, но
откуда-нибудь из Австралии Гвоздь нас достанет. Его характер знать надо.
Никогда никому и ничего не прощал.
- Ангел мщения.
- Чего?
- Фильм по видео смотрел. Про Ангела мщения.
- Киборг, ты что, издеваешься?
- Нет.
- Издеваешься... - начал заводиться Матрос.
- Осторожнее. Руль не отпускай!
- Нечего надо мной издеваться-то!
- Да не издеваюсь я. Угомонись.
Отвлекшись от дороги, Матрос едва не врезался во встречный молоковоз, но
в последний момент успел вывернуть.
- Смотри, куда рулишь, чурбан с глазами! - крикнул Киборг.
- Уф-ф, едва не накрылись. А тебе нечего подкалывать. Матрос притормозил
и вырулил на площадь Борьбы. По одну ее сторону возвышался четырехэтажный
универмаг - он возводился почти десять лет и недавно с оркестром и
ленточками был сдан в эксплуатацию. По другую сторону раскинулся действующий
монастырь, белокаменный, с голубыми куполами. В центре площади, повернутый
спиной к монастырю, с протянутой, будто за подаянием, рукой стоял чугунный
Свердлов - его не успели скинуть во времена крутых перемен, когда сносили
почти все памятники, а теперь он попал в число достопримечательностей
города.
"Волга" перестроилась в правый ряд и свернула на Святоцерковную, бывшую
Двадцатилетия ВЛКСМ, состоящую из невысоких обшарпанных домишек
девятнадцатого века. Матрос услышал трель милицейского свистка и увидел
сотрудника ГИБДД, махавшего жезлом.
- Никогда здесь гаишников не было.
- Готовь десять баксов, - посоветовал Киборг.
- Десять?
- А что? Нынче они меньше не берут.
Матрос нехотя вылез из салона и с размаху хлопнул дверью. Сотрудник ГИБДД
неторопливо и важно подошел к нему.
- Сержант Никифоров. Нарушаете. Поворот-то не включили.
- Как это не включил? Включил. Он у меня, как часы, работает.
- Вы не включили сигнал поворота, - повторил сержант монотонно, привычно
не обращая внимания на кажущиеся ему жалкими оправдания водителя - таких на
день приходится выслушивать не один десяток.
- Да ты чего, сержант?
- Бесполезно, - сказал Киборг, вылезая из машины и потирая затекшую ногу.
- Сколько, командир?
Сержант размеренно, с видом человека, выполняющего работу исключительной
государственной важности, начал выписывать квитанцию.
- А без квитка? - подмигнул Матрос.
- Нельзя, - ответил милиционер.
- Эх, сержант, нет у милиции правды для простого человека, - начал лениво
балагурить Матрос, но тут же осекся, будто получил кулаком под дых. Он
схватил Киборга за рукав и оттащил в сторону.
- Гадом буду, но это наш сопляк! Вон, у ларька с мороженым. Точно он. Я
его, падлу, на всю жизнь запомнил... И одет так же.
Матрос вынул из кармана затершуюся цветную фотографию, ткнул под нос
Киборгу и показал пальцем на коротко остриженного парня в черной куртке с
заклепками.
- Похож, - согласился Киборг.
Тем временем сержант закончил заполнять квитанцию и протянул ее Матросу,
предварительно получив от него купюру.
- Вот ваши документы.
- Спасибо, начальник.
- Не за что, - сержант отдал честь и все так же степенно направился
стеречь очередную жертву.
- Скот, - прошептал ему вслед Матрос.
- О чем ты думаешь, дурило? Пошли вслед за щенком, - ткнул его
раздраженно пальцем в бок Киборг.
Сева купил мороженое и медленно направился вдоль улицы, останавливаясь у
витрин. Через несколько кварталов он свернул в сквер, уселся на скамейку
рядом со стариком, сжимавшим в дрожащих руках деревянную клюку. Сева вытащил
из кармана журнал "Поп-корн" и углубился в его изучение. Вскоре старик
поднялся со своего места, тяжело опираясь на палку, заковылял прочь. Тут же
с двух сторон к Севе подсели Матрос и Киборг.
- Привет, падла.
Сева испуганно посмотрел на них, попытался встать, но Матрос грубо усадил
его на место.
- Жить хочешь? Тогда сиди тихо, - прорычал Киборг. В его устах эти слова
звучали убедительно. Он весьма походил на человека, способного разорвать
жертву на кусочки руками. Или зубами - как получится.
- Пошли с нами, - потребовал Матрос.
- Не пойду!
- Еще как пойдешь. Куда, падла, записную книжку дел?
- Какую книжку?
- Какую в машине у азербуда подобрал.
- Эту, что ли?
Сева вынул из нагрудного кармана красивую записную книжку с изображением
великолепного горного пейзажа и иероглифами на обложке. Матрос выхватил ее
из рук и стал быстро листать. Телефон Серафимы в ней был.
- Живи, сосунок, - Матрос резко ударил Севу кулаком в живот и поднялся со
скамейки. - Жаль, не довелось тебе брюхо вспороть...
ПОСЫЛКА ПОЛУЧЕНА
- Серафима? - Матрос старался говорить как можно мягче, и от
противоестественного усилия на его лице застыла кривая гримаса. -
Здравствуйте. Поверьте, мне крайне неудобно вас беспокоить. Меня просил
позвонить Бакир. К сожалению, он был вынужден срочно уехать. Обстоятельства
так сложились... Он вещи у вас просил забрать... Меня Толей зовут, он должен
был обо мне рассказывать... Что, ничего не рассказывал? Ну как же...
Серафима, дорогая, так как мне вещи побыстрее забрать?.. Как доехать до
вас?.. А код на двери подъезда какой?.. Хорошо, я минут через двадцать
буду...
Матрос с силой бросил трубку на рычаг многострадального
телефона-автомата, который за свою жизнь натерпелся немало ударов,
наслушался множество матюгов, лести, лжи и грубости.
- Все тип-топ, - ухмыльнулся Матрос, выйдя из будки. Он по-дружески
похлопал Киборга по необъятному животу. - Вещички он у курицы своей оставил,
я был прав. Она нас ждет.
- Что, отдает вещички?
- Отдает. Сила обаяния.
- Ну да...
Через полчаса Матрос, убедившись, что нашел то, что искал, загружал
чемодан в багажник. Нашли-таки товар! В миллионном городе! Правда, можно
сказать, что это случайность, но боссу о том знать совсем не обязательно.
Пусть считает, что помощники землю носом рыли и в результате этого
достигли успеха.
- Выкрутились, - сказал Киборг устало.
- Есть, дружище, Бог на свете, - расплылся Матрос в белозубой, будто
срисованной с рекламного журнала, улыбке. - И он нам помогает.
Матрос вел машину осторожно и аккуратно. Так осторожно, как не водил ее
никогда: не превышая скорости, обгоняя разве только велосипедистов да
тракторы, уступая дорогу нетерпеливым лихачам, пропуская пешеходов. Его
пугала мысль, что сейчас, когда все сделано, он может попасть в
дорожно-транспортное происшествие или машину досмотрит милиция. Нет уж,
сегодня самый дисциплинированный водитель в городе - рецидивист Дудин.
- Ну? - с порога, не здороваясь, спросил Гвоздь, жестом отослав из
комнаты охранника из "Брасса". В руках вора мурлыкал Полосатик - его урчание
напоминало шум мотора.
- Все в порядке, Гвоздь. Чемодан в машине, - кивнул Матрос. - Как, хороша
работа?
- Неси - посмотрим, не подсунули ли тебе сахар, - Гвоздь оставался
невозмутимым, но было видно, что у него гора свалилась с плеч.
Матрос завел во дворик "Волгу" и поставил ее рядом с синим "Мерседесом".
Пока он закрывал на засов тяжелые ворота, Киборг выгрузил из багажника
чемодан, занес в дом и положил перед Гвоздем.
Гвоздь открыл чемодан и прищурился. Взял пакетик, разорвал его,
попробовал содержимое на вкус, с омерзением выплюнул. Потом положил щепотку
порошка на стекло, капнул реактивом.
- Хороший Ибиш товар прислал.
Гвоздь вытащил специально приобретенные по этому случаю электронные весы.
Вес сходился - тютелька в тютельку.
- Как в аптеке. - кивнул он, заглядевшись на товар. Героин - его оборот
порождает гигантские состояния, перемалывая судьбы людей. Героин - это
власть, богатство. Это - символ. Он обладает магнетизмом. Его вид вызывает
восторг и берет в плен алчные сердца, как некогда золото - желтый дьявол
прошедших веков, которому приносились в жертву целые народы. Что оно
сегодня? Потускневший нержавеющий тяжелый металл, утративший мистическую
силу в век кредитных карточек и безналичных расчетов. Героин - вот истинный
дьявол века двадцатого. Белый дьявол.
Переложив пакетики в кейс, Гвоздь небрежно кинул:
- Киборг, тащи в машину.
Гвоздь набрал на радиотелефоне номер, дождался пока женский голос на том
конце провода скажет "але", и произнес условленную фразу, означавшую - груз
подготовлен, встреча в условленном месте в условленное время. Кодированный
ответ означал - сообщение принято, будет передано по назначению.
- Все в порядке, - сказал Гвоздь, вешая трубку. - Передача через полчаса.
- Не успеем организовать нормальное сопровождение, - засуетился Матрос. -
Надо братву на тачках с оружием выкликать.
- Остынь, Матрос. Такие встречи проводятся с глазу на глаз.
- А если москвичи учинят гнилые провокации? Грохнут тебя, героин возьмут,
а потом скажут, что ты до места встречи не доехал?
- Не тот случай. И место не то. Все просчитано, Матрос. Не дурнее тебя.
- Все равно...
- Жди с Киборгом меня здесь.
Киборг, открыв заднюю дверцу "Мерседеса", уложил ценный груз на заднее
сиденье. Вскоре из дома вышел Гвоздь. На нем вместо длинного домашнего
халата был надет ладный, сшитый хорошим портным костюм-тройка. В таком
костюме не стыдно появиться и на заседании правления какой-нибудь фирмы, и
на заседании Государственной Думы.
- Открывай ворота, - он сел за руль и резко захлопнул дверь.
Киборг отодвинул засов и начал отворять тяжелую створку ворот.
В этот же момент Матрос, занявший место Гвоздя перед камином, грубо
согнав примостившегося на подлокотнике кресла Полосатика, вытаращил глаза на
экран монитора видеокамеры, дающей изображение того, что происходило на
улице перед домом Гвоздя. Апроисходи-ло там нечто из ряда вон выходящее.
- У, бля-а... - зашипел Матрос, вскакивая...
СИГНАЛ "ОТБОЙ"
Когда поступил сигнал "отбой", руководивший операцией заместитель
начальника РУБОПа подполковник Ромашин уже и сам склонялся к тому, что так,
пожалуй, будет лучше.
Затеять изящную, на несколько ходов вперед продуманную комбинацию
предложил Косарев. Ромашин и высокое начальство приняли это предложение.
Контролируемая поставка - когда грузу, о котором хорошо известно и который
не исчезает из поля зрения, дают возможность достичь адресата. Тут
появлялось несколько заманчивых перспектив. Например, можно вычислить всю
цепочку - от поставщика до последнего покупателя. Задача не из легких, но
при упорстве и наличии средств вполне выполнимая. По ходу дела могли
возникнуть и другие варианты.
К визиту Матроса в квартиру Серафимы готовились тщательно. Специалисты
технического отдела УВД и технари из РУБОПа начинили комнаты теле - и
радиоаппаратурой. Было задействовано несколько экипажей наружного
наблюдения, а также установлены стационарные пункты. Белая "Волга" с
наркотиками сопровождалась, как правительственный лимузин, с той лишь
разницей, что ее пассажиры не должны были даже предпологать, что им уделено
столько внимания. Тяжелей всего было ненавязчиво подставить Матросу Севу.
Подручному Гвоздя нужна записная книжка, чтобы узнать адрес, где хранится
груз, это очевидно. Никаких других идей в голову просто не приходило.
Записную книжку нужно отдать им так, чтобы не вызвать подозрений и не
поставить под удар мальчишку. Ведь психопат Матрос вполне способен пустить в
ход нож, а то и ствол.
Чтобы исключить эту вероятность, встречу решили организовать в людном
месте. При этом Севу предупредили - ни под каким предлогом не садиться в
машину. Кроме того, Севу подстраховывали парни из СОБРа, готовые прикрыть
его в случае чего, но все равно у оперативников кошки скребли на душе.
Прошло все на редкость гладко. Начало "партии" оперативники выиграли.
Удалось проследить путь белой "Волги", просчитать, куда она направляется,
подставить работника ГИБДД, а потом и Севу. Матрос и Киборг клюнули,
заглотнули наживку. Опасения насчет того, что парень не выдержит и сорвет
операцию, оказались напрасными. Сева держался молодцом.
Как и предполагалось, когда чемодан был загружен в багажник, белая
"Волга" неторопливо поплыла в потоке уличного движения в направлении дома,
где обосновался Гвоздь. Наступал самый ответственный момент - проследить
дальнейший путь груза. Кому же он предназначен? Сам Гвоздев торговать
наркотиками не будет - не его профиль. Значит, нужно контролировать
передвижение "Волги" Матроса и "Мерседеса", на котором разъезжал сам Гвоздь.
Для этого все подготовлено. Разведка дело свое знает хорошо, на слежке
ребята собаку съели.
Но если упустить груз... Тогда наркотики растекутся по городу, или,
скорее всего - уйдут за его пределы. А это будет означать, что милиция не
пресекла преступление. Но сто даже девяностопроцентной гарантии, что путь
"порошка" удастся проследить, никто дать не мог. От использования
радиоактивных изотопов отказались - если у Гвоздя есть счетчик Гейгера, а
это вполне возможно, вор сразу поймет, что к чему. Наверху,
подстраховываясь, решили, что как только груз прибудет на место, - брать
всех.
- Посылка на адресе, - послышалось из рации. Переговоры были сведены до
минимума на случай, если в доме у Гвоздя имеются сканеры. "Брать - и
немедленно", - шутливо цитировал в таких случаях Ромашин вождя мирового
пролетариата. Ну что же, наверное, удастся привязать к наркотикам Матроса и
Киборга.
Хотя "привязка" - дело непростое. Обычно, когда при .обысках находят
наркотики, все кричат в один голос: не мое, первый раз вижу. Не исключено,
что убийство Соболева произошло в этом доме. Опросом, ненавязчиво и скрытно
проведенным оперативниками, установлено, что в то время, когда, по
заключению судмедэксперта, убили автомеханика, белая "Волга" приезжала сюда.
Значит, в доме должны остаться следы, и тогда в деле об убийстве Соболева
вскоре будет поставлена точка. Силовой вариант просчитывали заранее.
Наготове была бригада "тяжелых" - она с нетерпением ждала приказа.
Ромашин взял микрофон автомобильной рации и произнес в него.
- Говорит первый...
ЗАХВАТ
Шутки-прибаутки, легкий треп, дружеские подначки - такая атмосфера царила
в микроавтобусе "форд" с занавешенными окнами. На полу и сиденьях были
разложены бронежилеты, каски "Сфера", оружие, инвентарь, коробки со
спецсредствами. Сотрудники спецотдела быстрого реагирования, "тяжелые", как
их называют на оперском сленге, готовы были к самому жесткому и
непредвиденному развитию событий. Собровцы - спецы, это ни у кого не
вызывает сомнений - ни у сотрудников МВД, ни у бандитов. И как настоящие
спецы они рассчитывают всегда на самое неблагоприятное развитие событий.
Благодаря этому за годы существования отдела - ни одной жертвы среди
сотрудников, ни одного погибшего заложника.
- Прибыли, - сказал командир группы - худощавый, высокий майор Симонов.
Микроавтобус остановился в стороне от автозаправочной станции.
- Кого брать-то?
- К ужину успеем?
- К завтрашнему ужину?
- А тебе бы все лопать. Слышались голоса.
- Внимание, - произнес Симонов. - Работаем по задержанию преступной
группы. Работаем в частном секторе поселка.
- Черные или славяне? - последовали вопросы.
- Отмороженные?
- Принимаем вора в законе Гвоздя и его подручных. Берем на хате. Скорее
всего с партией наркотиков. Дом наверняка охраняется. Вот схема.
Симонов продемонстрировал схему.
- Улица... Проход... Ворота... Предположительное расположение комнат.
Подходы просматриваются видеокамерами, так что сразу по выдвижению работаем
в максимальном темпе. В случае вооруженного сопротивления - бить без
жалости.
- Какой вариант?
- Тяжелый. Бронежилеты. "Сферы". Дверь - металлическая, сносим "ключом".
Ясно?
Последовали вопросы по существу. Наконец все точки над "i" были
расставлены, определен порядок действий, распланировано, кто кого
прикрывает. Кто в штурмовой группе. Кто - в группе прикрытия.
- С той стороны дом прикрывают двое наших бойцов и опера из РУОПа... Все,
готовьтесь.
- Бойцы стали натягивать бронежилеты, проверять оружие,
Снайпер поглаживал свою СВД... Готово. Теперь - самое противное.
Ожидание.
Собровцы на собственном опыте знали, что две трети выездов - пустые.
Что-то не сладилось. Или преступники не появились, почуяли неладное. Или
информация "прошла тухлая.
Такие несостоявшиеся захваты больше всего действуют бойцам на нервы. В
СОБР приходят работать люди, чья стихия - жесткий бой, когда не вымаливаешь
послаблений и пощады, но и другим их не даешь. Взять, победить, уничтожить
преступника - это вопрос чести. В любой момент будь готов надеть бронежилет,
подхватить автомат - и ринуться в бой... Но самое главное в психологии бойца
спецотдела - забитая на уровне подсознания программа - в случае
необходимости прикрыть невиновного человека, жертву преступников, даже своим
телом. Ни на секунду не раздумывая, иначе какой ты собровец.
- Приготовиться, объект прибыл, - сообщили по рации.
- Будет работа, - вздохнул облегченно кто-то из ребят, натягивая сферу на
голову.
- Первый ноль-пятому. Выдвигайтесь, - последовал приказ.
"Форд" тронулся с места и въехал на поселковую улицу...
- Внимание... Захват...
В один момент компания перебрасывающихся шуточками парней, острящих по
поводу предстоящего захвата и вообще милицейской жизни, стала слаженной
боевой единицей. Со скрипом остановился "Форд". Дверь отъехала в сторону, и
из его чрева вырвались закованные в металл рыцари - неудержимая, неуемная
мощь, сметающая все на своем пути.
Шашка "ключа" на металлическую дверь. Грохот ударил по ушам. Дверь
вылетела, и штурмовая группа ворвалась в дом.
Собровцы, как ураган, неслись по комнатам, распахивая тяжелыми десантными
сапогами двери. На пол летели переворачиваемые столы и стулья. Вдребезги
разбилось дверное стекло - его протаранил торпедой пролетевший от мощного
удара охранник "Брасса". Матрос схватил раскаленную кочергу из камина,
жалея, что нет у него с собой сейчас ствола.
- Ну, козлы, подходите! Живым не возьмете! Взмах кочергой... Еще один.
Третьего не последовало. Ударом приклада Матроса сбили на пол. Щелк - на
руках сомкнулись браслеты. Он взревел раненым зверем.
- Менты!!! Сучары-ы-ы!
От удара носком сапога в живот он застонал, скорчился, в глазах его
потемнело.
- А башкой в камин не хочешь? - осведомился собровец, припечатывая
Матроса ударом пудового кулака по загривку.
- Суки-и, - в бессильной злобе завращал глазами Матрос и, изловчившись,
попытался ударить бойца.
После еще пары ударов он на несколько секунд потерял сознание, а потом
наконец заткнулся. Кто же орет на собровцев, да еще лягается? Ребята нежные,
к такому обращению не привычные.
Майор Симонов бросился через веранду во двор.
- Стоять! - угрожающе крикнул он.
Собровцы опоздали на какие-то секунды. Киборг поднял, как пленный немец
под Сталинградом, руки вверх. "Мерседес", громко взревев, рванулся вперед.
Он налетел бампером на полуоткрытые ворота, разбивая фару, царапая кузов.
- Стой! - крикнул опять Симонов. Прогрохотала предупредительная очередь
вверх. Ошибся водитель милицейского "Форда", плохо заблокировавший ворота,
оставив просвет. "Мерседес" рванулся в него. Со стуком тяжелая машина
развернула " Форд" и вырвалась на улицу...
СТВОЛ НА СТВОЛ
Косарев выбрал место для своего "жигуля" в поселке недалеко от дома
Гвоздя, рядом со стеклянным сельским магазином, на дверях которого висела
вывеска "Ремонт". За исход задержания он не беспокоился. Ребята Симонова
возьмут бандитов без труда. Видел их в работе и в Чечне, и в родном городе.
Подготовка на уровне.
- Захват, - послышалось из динамика лежащей рядом на сиденье оперативной
рации "Моторолла" привычное, будоражащее кровь получше стакана доброго вина,
слово.
Косарев мечтал посмотреть на разбитую физиономию Гвоздя, глянуть ему в
глаза. Уже скоро...
А потом все пошло не так, как задумывалось. Сквозь эфирный треск в рации
донеслись ругательства. Произошло трудно объяснимое - Гвоздь обхитрил всех.
Он вырвался на машине, и теперь уходил.
- Блокируйте улицу Чкалова, - слышались радиопереговоры.
- Применяйте оружие...
- Ушел...
- Где пятый и восьмой?..
- Он обошел их. И сейчас выйдет на трассу...
- Прошляпили, - прошептал Косарев. - Лопухнулись. Он повернул ключ в
замке зажигания и тронул машину с места. Прихватил ли Гвоздь товар? Если
прихватил - дела плохи. Это означает провал операции. Одна надежда -
попытаться остановить его на трассе.
Подъезжая к повороту, Косарев увидел, как из-за угла на всех парах
вылетел "мере". Косарев резко крутанул руль, надавил на газ. И сел
"Мерседесу" на хвост.
Едва не сбив молодую беспечную парочку, "мере" подпрыгнул на ухабе и
вывернул на скоростную трассу. Здесь имелись все возможности использовать
преимущества иномарки перед чиненным-перечинненым "жигуленком". Но на беду
Гвоздева, дорога была запружена машинами. Приходилось лавировать,
вклиниваться между автомобилями, задевать иные из них бампером или крылом.
Гвоздь понимал, что о нем наверняка уведомили все посты ГИБДД и впереди
может ждать заслон, - выделить в транспортном потоке "Мерседес" нетрудно. Да
и от назойливого зеленого "жигуля", который прицепился к нему в поселке,
здесь не оторвешься. Гвоздь перестроился в правый ряд, а затем за
пожелтевшим устаревшим указателем "Совхоз ХХ-летия Октября" резко свернул
направо, едва не влетев в кювет.
Дорога была узкая, прямая, как стрела, и совсем свободная, если не
считать двух грузовиков, маячивших впереди. Справа шли совхозные поля, по
которым лениво двигался трактор, слева - лесопосадки. Чуть дальше
раскинулась охранная зона водохранилища, снабжавшего город водой. Можно
теперь отрываться...
У Косарева сейчас не было чувства опасности. Словно ракета, он был
устремлен на цель, кроме которой для него сейчас не существовало ничего. Из
своего "жигуля" он выжимал все, что можно. В поселке и на трассе удавалось
держать дистанцию, хотя несколько раз он уже был на волоске от катастрофы.
Помощи пока ждать неоткуда. Оперативная рация замолкла. Надежда была на то,
что по тревоге ГИБДД перекроет основные дороги, но "Мерседес" свернул с
трассы - теперь он уходил вперед, с каждой секундой увеличивая разрыв...
Гвоздь был уверен - еще немного, и он стряхнет "хвост". Несмотря на
полученные повреждения, "Мерседес" несся мягко, хорошо слушался руля и резко
набирал скорость.
- Не надейся, легавый, - процедил он, улыбнувшись. Радовался он рано.
Российские дороги - не лучшее место для автогонок. "Мерседес" тряхнуло -
колесо влетело в выбоину. Машину неумолимо повело вправо. Гвоздь изо всех
сил нажал тормоз и пытался вывернуть руль, но было поздно.
Машина соскользнула к обочине. Ее снова тряхнуло - и все закрутилось в
глазах Гвоздя. Вот и смерть - мелькнуло в его голове. Сильнейший удар. У
Гвоздя на миг почернело в глазах.
Очнувшись, он обнаружил, что висит на ремне в перевернувшейся на крышу
машине.
- Уф-ф, - выдохнул он. Понял, что чудом почти не пострадал. Лишь больно
ударился коленом, да тряхнуло малость. Ничего, бывало и похуже. Когда
прапорщики-конвойники, повесив его на наручниках, почти сутки лупили его
дубинками, выбивая воровской кураж - да только без толку. Когда дрался с
черными на зоне, и его доставили в лазарет как мертвого. А он выжил. И живет
с того момента двадцать лет. И еще сто лет проживет. И никакой легавой
собаке этого не изменить!
Нужно уйти во что бы то ни стало. Уйти вместе с наркотиками. Потом
попробуй, докажи его вину. Угрозыск останется с носом.
Гвоздь освободился от ремня безопасности, ногой распахнул заклинившую
дверь, выбрался из покореженной машины, вцепившись в "кейс" с героином. От
тяжелого бега спирало дыхание - возраст все-таки. Подошвы заскользили по
грязи, он упал, поднялся, перепрыгнул через ручей, цепляясь за корни,
выбрался из неглубокого оврага, перебежал через проселочную дорогу. Воздуха
совершенно не хватало, будто кто-то выкачал его из окружающего пространства
фантастическим насосом. "Ничего, еще полкилометра - и свобода. Все
окрестности менты не прочешут. Силенок у них не хватит". Он прислонился лбом
к влажному шершавому стволу березы, хватая ртом воздух, и тут услышал позади
себя треск. Оглянулся, метрах в двадцати увидел высокую фигуру.
- Напросился, - отпихнув ногой "кейс", Гвоздь кинулся в сторону, выхватил
из-за пояса "браунинг", который предусмотрительно захватил с собой.
Передернул затвор и, наспех прицелившись, выстрелил. Преследователь бросился
на землю.
- Стой, Гвоздь, пристрелю!
Гвоздев выстрелил еще два раза, и тут затвор заклинило. Он со злостью
стукнул по пистолету ладонью, пытаясь привести его в боевое состояние. Пока
возился с "браунингом", противник куда-то исчез. Будто сквозь землю
провалился. Неожиданно он возник в нескольких метрах.
- Брось пушку, - Косарев махнул пистолетом. Гвоздь досадливо сплюнул и с
размаху швырнул "браунинг" на землю.
- Теперь подними руки.
Гвоздь медленно, с явной неохотой, повиновался. Косарев подошел к нему,
быстро обшарил карманы, прижимая к спине дуло пистолета, потом отошел на три
шага.
- А теперь бери "кейс" и пошли.
- Какой "кейс"? А, этот. Так не мой. Тут валялся.
- Я сказал, бери.
- Слышь, легавый, договоримся?.. - Гвоздь привык биться до последнего,
пока оставался хоть какой-то шанс. Нет безвыходных положений. - Десять
тысяч. Зелеными. Годится? А в залог бери "кейс". Он дорого стоит. Особенно
для меня. А деньги я тебе сегодня же привезу.
- Пошли.
- Пятнадцать... Да чего ты заладил - пошли да пошли.. Двадцать пять...
- Не будь идиотом. Я же сказал - бери "кейс" и шевели ногами.
Гвоздь прошипел с ненавистью, щека его при этом задергалась:
- Думаешь взял меня? Дурной ты, легаш. Вы же ничего не докажете. Бежал от
милиции? А где такой закон, что бегать нельзя? Пятнадцать суток - максимум.
А чемодан этот в глаза не видел. Подбросили. Ну чего зенки вылупил? Не
нравится? - Гвоздь хрипло засмеялся. - Не нравится, легаш. А Вейсмана
знаешь? Лучший адвокат в городе, и в башке у него не вата. Все дело ваше
развалит. Слышь, легаш, ты же тогда и виноватым останешься. С работы
погонят, и будешь ты один-одинешенек, под забором, никому не нужный. По душе
такой расклад?
- Пошли, - сдавленно произнес Косарев...Прожаренное солнцем ущелье,
пулемет, безжалостно косящий его ребят уже и так поредевшей роты, свинцовый
дождь, от которого нет спасения... Яркая, как тысяча солнц, лампа в
операционной - все разом навалилось на него. Он как бы раздвоился. Душой он
снова был на войне, с двумя гранатами в руке, распластавшийся на каменной
стене и здесь, в лесу, с рецидивистом Гвоздем, почему-то решившим, что
может запугать его, командира разведроты Косарева, который прошел через ад.
Гвоздя не раз выручала способность заговаривать собеседника. Вот и сейчас
ему показалось, что он берет верх, начинает овладевать ситуацией. Он
воспрянул духом и снисходительно продолжил:
- А когда с тебя снимут погоны, я тебя пришью. Точнее, другие найдутся.
Сначала только уши отрежут... Тридцать тысяч...
- Соришь деньгами, Гвоздь, - улыбнулся криво Косарев. - Небось немало
заколотил, чеченцам снайперов и патроны доставая.
- Хватает на молочишко.
- Хороший бизнес?
- Нормальный.
- Чеченцам помогать наших ребят убивать.
- Пустой разговор. Тридцать пять - последнее слово. Или - хана тебе.
Выбирай.
Гвоздю изменило чувство реальности. Он не правильно оценил обстановку.
Пожалуй, в самый критический момент своей жизни он сплоховал.
- Дурак ты, Гвоздь, я давно уже все выбрал.
Косарев вдруг понял, что никогда не сможет стать настоящим "полицейским".
Он был и остается солдатом афганской войны. И он никогда не научится играть
по правилам, выдуманным для мирных, благополучных времен.
Правилам, по которым такой тип, как Гвоздев, действительно может
откупиться, вывернуться. Удел же его, боевого офицера Косарева, - война, и
пока он жив, будет вести ее в этом сумасшедшем несправедливом мире. Он
поднял пистолет.
Последним на лице Гвоздя было выражение не ненависти, а животного ужаса.
Умер Гвоздев сразу - пуля пробила сердце.
Косарев ткнул носком ботинка бездыханное тело, подобрал "браунинг",
умелым ударом ладони привел его в боевое положение, стер рукавом следы и
вложил пистолет в мертвые пальцы.
Отвернувшись, вынул сигарету. Все будет в порядке.
Правым окажется тот, кто остался жив. Это право выжившего.
Право его, бывшего командира разведывательной роты Косарева.
- Душман, - прошептал он и жадно затянулся...
Закладка в соц.сетях
