Жанр: Боевик
Тайфуны с ласковыми именами
...Значит, не перевели вас в другую школу?
- Нет. Но однажды в нашем классе появилась новая девочка, она тоже была не из богатых, хотя одевалась не у
Мигро
, и
мы с ней постепенно подружились. Возможно,
подружились
- слишком сильно сказано, потому что она была очень
неразговорчива, держалась замкнуто, но иногда мы с ней гуляли вместе и часто ходили в картинную галерею
Пти пале
- ее
отец служил там администратором, - и для меня был настоящий праздник бродить по этим светлым и тихим залам и
рассматривать выставленные там прекрасные картины, ведь в те годы я не была избалована, у нас дома даже телевизора не было
- отец все экономил, чтобы платить по закладным, - да и в кино я бывала, только когда нас водили всем классом Полин,
знакомая с сокровищами галереи, рассказывала мне о некоторых, про то, как Зевс явился к Данае в виде золотого дождя, да про
то, как Сусанну подстерегали сладострастные старцы, но больше всего меня привлекали те картины, которые не нуждались в
пояснениях, особенно пейзажи, и особенно полотна импрессионистов - может быть, своими странными красками, потому что
от этих красок самое обыденное становилось каким-то праздничным, - и я могла до самозабвения любоваться какой-нибудь
рекой, лесом, небом, мысленно уносилась в дальние дали, испытывала чувство покоя и умиротворения - знаете, словно лежишь
в высокой траве и ласковый ветерок тихо веет, а ты всматриваешься в облачно-солнечные просторы неба.
Впереди, по правую сторону, маячили бензоколонка и ярко-желтый навес придорожного кафе.
- Я бы выпила кофе, - говорит Розмари, сбавляя скорость.
- Неплохая идея, - киваю я и все же посматриваю на часы: немногим больше девяти, времени у нас достаточно.
Мы садимся за столик на террасе. Место открытое, и никому не придет в голову, что тут замышляется нечто большее,
нежели мирный завтрак. Вероятно, того же мнения и те, что в
ситроене
, паркующемся за бензоколонкой.
- Значит, с тех пор вы посвятили себя искусству? - возобновляю я разговор, когда нам приносят кофе со сливками и
рогалики.
- Да, но это было всего лишь детское увлечение, не имевшее никаких последствий, - уточняет Розмари, помешивая кофе. -
Иногда Полин давала мне с собой какой-нибудь альбом своего отца, и дома, рассматривая его, я постепенно узнавала историю
каждого из этих художников, меня до слез растрогала печальная судьба Ван Гога, и Гогена, и бедного Сислея, и я все больше
мечтала заняться делом, которому посвятил себя отец Полин, а так как Полин мне говорила, что для этого надо знать историю
искусства, я постепенно свыклась с мыслью, что мой путь окончательно определился - я стану искусствоведом. Только когда
пришло время получать диплом об окончании гимназии и я поделилась своей мечтой с отцом, он заявил, что это чистое
ребячество, что у него нет никаких средств содержать меня долгие годы, пока я буду учиться в университете, что закладные
душат его как никогда и остается единственный выход - я должна поступить на курсы секретарш, по возможности скорее
окончить их, чтобы как-то оплатить эту крышу над моей головой, под которой мне предстоит жить всю жизнь.
Она кладет на стол ложечку, сообразив наконец, что увлеклась, подливает сливок в кофе и погружает в него кончик
рогалика. Затем откусывает его и отпивает кофе.
- Но вы же понимаете, Пьер, человеку нелегко расстаться со своей мечтой, особенно если это мечта его юности, самая
заветная. Я сказала отцу, что буду самостоятельно добывать себе средства, буду учиться и работать одновременно, а он мне в
ответ: что ж, дело твое, иди учись, раз тебе так хочется, а тем временем мы с матерью будем торговать цветами на улице, чтобы
платить по закладным. Он был уже в предпенсионном возрасте, и рассчитывать на его повышение не имело смысла, дело и
вправду могло дойти до торговли цветами, и, представив себе, как они с матерью стоят, словно нищие, где-нибудь на углу рю
Монблан, я чуть с ума не сошла, мне пришлось отказаться от мысли об университете и поступить на курсы машинописи и
стенографии. Этим и кончилась сказка.
- Первая сказка, - уточняю я - Чтобы началась вторая.
- Какая
вторая
? - спрашивает Розмари.
- Да эта, про драгоценные камни.
- Верно. Возможно, вы шутите, но так сложилось, что красота вечно искушает меня. Камни восхищали меня, когда я стала
работать в фирме... Эти кусочки затвердевшего света.., самые чистые цвета и самые звучные... Но что вам рассказывать о
красоте, если вы к ней не имеете никакого отношения, если для вас она не существует даже в денежном измерении? Тогда-то я
узнала не только как делаются камни, но и как делаются деньги. Бразильский бедняк лишает земные недра тысячелетних
кристаллов, а его грабит владелец шахты, которого в свою очередь грабит скупщик, сам он становится жертвой фирмача,
фирмач не остается в долгу перед оптовиком, оптовик перед ювелиром, а главный потерпевший этой цепной реакции, конечно,
покупатель - он покрывает все расходы.
- Разделение вины...
- Да, и такое разделение, что виновных не остается. Каждый грабит сообразно своему положению, грабит как может, и в
этом проявляется жизнь общества, его дыхание, кровообращение, и я не могу понять, какой нам с вами резон провозглашать
себя единственно честными людьми в этом мире всеобщего грабежа. Лично я на такую честь не претендую.
- Я вас прекрасно понимаю, - вторгаюсь я в ее монолог. - Но вы тоже должны меня понять: когда мы приедем в Женеву, мне
понадобится во что бы то ни стало ускользнуть от этих, что позади нас, чтобы сделать одно важное дело...
- Какое дело? - подозрительно спрашивает Розмари.
- Одно дело, непосредственно связанное с вашим интересом к камням. Мне кажется, я нащупал путь к месту, где таятся
брильянты.
- О Пьер!..
Она пытливо смотрит на меня своими темными глазами, и в их выражении надежда явно превозмогает недоверие.
- Вот видите, я ничего от вас не скрываю. Будь у меня желание что-то скрыть от вас, я бы мог поехать в Женеву один.
- Я вам верю... Мне бы хотелось вам верить...
- В таком случае вы остановите машину перед домом Грабера и подскажете, как мне пройти по дворам.
- Но ведь это означает, что я расконспирирую себя...
- С этим вы давно справились, - успокаиваю я ее.
- Думаете, что кто-то...
- Не думаю, а знаю. И не
кто-то
, а Ральф Бэнтон.
- Ральф Бэнтон? Не может быть!
- Вы однажды сказали, что в тихом омуте...
- Я имела в виду совсем другое, - торопится она возразить.
- Что именно?
- То, что он извращенный тип. И посещает проституток у вокзала... Что иметь дело с порядочными женщинами едва ли
способен.
- Может, ему просто не удается узреть тонкую разницу между теми и другими.
- Циник! - выстреливает она.
Проезжаем Лозанну, хотя в последнее время Лозанна все больше привлекает мое любопытство, и к одиннадцати мы в
Женеве. Розмари едет медленно, в строгом соответствии с инструкцией, и дает полную возможность
ситроену
следовать за
нами. Когда мы сворачиваем на небольшую улицу, где находится предприятие Грабера,
ситроен
останавливается в самом
начале ее, чтобы не уткнуться нам прямо в хвост. Когда мы с Розмари входим в парадную дверь, она поднимается по лестнице
наверх, а я незаметно пробираюсь к черному ходу и через двор попадаю в соседний проулок.
Чтобы нарваться на мою дорогую Флору.
- Предатель! - бросает она ледяным тоном.
- Любезности потом, - тихо говорю я. - У тебя есть машина?
И за могучим корпусом немки тотчас замечаю стоящий напротив
опель
.
- Бежим, - предлагаю я и тороплюсь к машине.
- Куда? А Бруннер? - спрашивает Флора, но покорно следует за мной, быть может, опасаясь, что я ускользну от нее.
- Бруннер, видимо, караулит с фасадной стороны, - говорю я и готовлюсь занять место водителя.
- Да, он там, в кафе, - вносит ясность Флора и каким-то чудом успевает опередить меня.
- Раз так, езжай на Лозанну.
- А чего это ты мною командуешь? - недоумевает она, пуская двигатель. - Разве я могу так оставить Бруннера?
- Бруннер не ребенок. Если мы пойдем его искать, все пропало. С той стороны люди Бэнтона.
Она резко трогается с места, молча выезжает на набережную, сворачивает на мост Монблан и только после этого
спрашивает:
- Люди Бэнтона?
- Да, твоего милого Бэнтона, которого ты пыталась охмурить.
- Стараться охмурить кого бы то ни было не в моем характере, Пьер, - с достоинством возражает Флора. - Мужчины и без
того постоянно липнут ко мне.
- Только Бэнтон почему-то к тебе ляпнуть не стал, а прилип ко мне.
- Это человек Кенига, не так ли?
- Наоборот, если ты хочешь знать.
- Тогда как ты весь к услугам Грабера и Розмари.
- Я давно оказываю услуги Розмари, но только как хозяин. Неужто не видишь, что она мне нужна в качестве ширмы? А
представилась возможность уйти черным ходом - и я тут же ее оставил.
- Слежу за вами с самого Берна.
- Ну раз больше делать нечего...
Миновав мост, она сворачивает направо и едет по набережной.
- А сейчас, милая, покрепче жми на железку своей нежной ножкой.
- Пьер, ты же знаешь, я терпеть не могу, когда мною командуют, - ворчит она, но повинуется.
Машина стремительно несется по бульвару, достаточно свободному в этот час, потом сворачивает влево, и несколько минут
спустя мы на шоссе, ведущем в Лозанну.
- А что, собственно, нам делать в Лозанне?
- То, что я обещал тебе и Бруннеру.
- Разве брильянты в Лозанне?
- Брильянты не в Лозанне, но путь к ним ведет через Лозанну.
- Я не люблю пустой болтовни, ты это знаешь. Говори ясно, мой мальчик.
- Яснее уже некуда. Я должен встретиться с одним человеком и получить от него кое-какие сведения. Сведения неполные,
однако в сочетании с другими картина предстанет полной.
- Какие еще сведения? Что ты мне морочишь голову? - восклицает обычно спокойная Флора, мои туманные намеки выводят
ее из себя.
Ужасная женщина. И причиняет мне сейчас столько неудобств. Но как я мог предвидеть эту встречу? Раз уж нарвался,
деваться некуда. Придется весь день таскать ее с собой. Кроме... Чего?
- Чутье подсказывает мне, что в какой-то момент ближайших суток я смогу изречь магическую фразу
Сезам, откройся!
, -
пробую я успокоить Флору. - Тогда-то ты поймешь, что не зря я морочил тебе голову - Имей в виду, ты можешь изрекать, что
тебе заблагорассудится, но только в моем присутствии, - предупреждает Флора. - Отныне мы неразлучны.
- Ну-ка повтори эти слова, мое солнышко! Мне почудилось, будто я слышу райскую музыку.
- Не распускай слюни, Пьер! Имей в виду, я говорю на полном серьезе.
У меня нет оснований сомневаться. Я обвожу унылым взглядом уже знакомый пейзаж - берега голубого Женевского озера,
в последнее время заметно помутневшего, зеленые парки, среди которых ютятся белые виллы и светлое небо, - но на душе от
этого светлее не становится.
- У тебя, дорогая, слишком коммерческий взгляд на жизнь. До такой степени коммерческий, что, когда я говорю
любовь
,
ты подразумеваешь
деньги
.
Но Флору, как видно, нисколько не обижают мои слова. Напротив.
- Самое главное в этом мире, мой мальчик, - уметь делать деньги. Но к этому надо добавить: для всякого дела нужен
инструмент. Для этого - тоже.
- Видимо, ты и меня рассматриваешь как инструмент.
- Почему бы нет? Лишь бы годился...
- Если меня не обманывает зрение, природа довольно щедро одарила тебя.., инструментом.
- Двумя, - уточняет она. - Но второй не из разряда телесных атрибутов, и он гораздо важнее - это разум, мой мальчик. А то,
что ты имеешь в виду, ценится только в публичных домах.
- Почему? Недавно я читал, в Америке какая-то феноменальная женщина ежедневно получает десятки писем с
предложениями вступить в брак. Верно, она сантиметров на двадцать выше тебя да и весом килограммов на сто превзошла, но
и тобой грех пренебречь. Вероятно, мужчины при виде тебя просто обалдевают.
- Я же тебе говорила! Липнут как мухи. Несмотря на твои гнусные намеки. Обалдевают, это правда. Но им лишь бы разок
поужинать со мной наедине, и больше чем на простенький браслетик в две тысячи их не хватает. Мне, чтобы заработать две
тысячи, проще раздеться в каком-нибудь притоне в Сан-Паулу. Ты, пожалуйста, не путай меня с любой другой женщиной.
- Ладно, - говорю. - Не будем пока о твоей фигуре и о твоих габаритах. Обратимся к интеллекту. Разве тебе есть на что
жаловаться?
- Отнюдь, но меня заботит другое. Чтобы делать деньги, надо иметь еще один инструмент...
- Опять же деньги.
- Именно. Нужен капитал.
- Держу пари, что в эту минуту в маленькой старой Европе двести - триста фирм на грани банкротства, хотя, когда они
начинали, и деньги были у них немалые, и мараковали они, должно быть, неплохо.
- Раз они на грани банкротства, значит, чего-то им определенно недоставало, - невозмутимо возражает Флора. - И скорее
всего именно сообразительности. Каждый дурак, способный копить и наживать, воображает, будто у него ума палата.
- Если под словом
интеллект
ты подразумеваешь свет гениальности...
- Моя соседка фрау Пульфер, - говорит Флора, не обращая внимания на чушь, которую я несу, - нажила состояние на
мизерном наследстве в двадцать тысяч плюс сообразительность. Могу запросто это подтвердить, потому что не так уж давно
заправляла в одной из ее лавчонок.
- Лавчонок по продаже чего?
- Не брильянтов. И не парижских туалетов. А самых банальных вещей: трубок, зажигалок, пепельниц, сигарет...
- Что можно выгадать на пачке сигарет?
- Мелочь, конечно. Но если ты за день сбываешь тысячи пачек... Когда трубка стоимостью в пятьсот марок приносит тебе
двести марок чистой прибыли и если ты имеешь понятие, где открыть лавчонку и как ее обставить...
- Это и есть твоя мечта?
- Торговать табаком? Ты опять путаешь меня с кем-то, Пьер. То я для тебя американский феномен, то фрау Пульфер.
- Вот там, сразу за перекрестком, небольшая развилка, - говорю я. - Свернешь направо и остановишься.
- Мы же едем в Лозанну?
- Свернешь направо и остановишься, - повторяю я.
- Ага, поняла! Ну и хитрец...
Мои наблюдения в зеркало заднего вида пока ничего особенного не дали, однако немудрено и ошибиться, особенно если у
того, кто тащится следом, чуть больше интеллекта, как выражается Флора. Так что невредно пропустить идущий за нами поток
машин - а вдруг кто-нибудь от самой Женевы нас сопровождает.
Мы остановились на небольшом проселке, скрытом тенистыми деревьями. Заметить нас с шоссе не так просто, зато мы
можем преспокойно вести наблюдение. И хотя мы успели выкурить по сигарете, ничего подозрительного на шоссе я не
обнаружил.
- Выруливай, - говорю. - И остановись где-нибудь у вокзала. Да по возможности не на виду у всего города.
- Видали, как он мною командует! - бормочет Флора, изумленная моим нахальством.
Однако выруливает на шоссе и десять минут спустя останавливается - в строгом соответствии с указаниями - на глухой
улочке позади вокзала.
Мы входим в отель
Терминюс
.
- Господин и госпожа Лоран, - сообщаю человеку за окошком регистратуры.
Человек разглядывает нас с видимым интересом, в особенности, конечно, Флору.
- На сколько дней?
- О, только на один вечер, - торопится предупредить моя дама, хотя ее информация в корне неверна: мы и до вечера не
собираемся оставаться.
Человек подает мне ключ, велит слуге проводить нас и сам все так же взглядом провожает Флору до лифта.
Пока моя временная супруга освежается под душем, я делаю два телефонных звонка, стараясь не перекрывать своим
голосом шум льющейся из крана воды. Сперва я звоню в авиакомпанию и прошу связать меня с господином Спрингом. Опять
неосторожность с моей стороны, но, когда до финиша осталось не так много, а обстоятельства складываются не лучшим
образом, осторожничать не приходится.
- Я бы хотел спросить... - говорю в трубку.
- Да?
Смысл вопросительной интонации вполне ясен, по крайней мере для меня: Борислав сумел все же отправить в Центр
вынутые из кассеты досье. Торжествующе вешаю трубку - прервали, дескать, окаянные.
- Кому ты звонишь, мой мальчик? - Флора высовывает из ванной мокрое лицо.
- Пытаюсь связаться с тем человеком, помнишь, я тебе говорил...
Она не возражает, но на всякий случай забывает закрыть дверь. Важнейшая часть операции закончена. Теперь можно
отдохнуть. И продолжать без того гнетущего чувства, будто играешь на средства, взятые из государственной казны.
Набираю другой номер. Флора, конечно, закрыла кран, чтобы лучше слышать.
- Мосье Арон?.. Это Лоран, вы, должно быть, слышали обо мне... Да-да, было бы очень приятно. Где бы вы предложили
встретиться? Словом, где можно хорошо поесть? Я, признаться, плохо знаю ваш город... Да, да... Чудесно!.. Ровно в час...
- Надо было ему сказать, что приедешь с женой, - напоминает Флора.
- Он заметит тебя и без предупреждения. Но боюсь, твой приход может все испортить...
Какое-то время мы спорим: Флора горит желанием присутствовать на предстоящей встрече, однако мысль, что ее
любопытство может погубить все дело, смиряет ее.
- Хорошо, мой мальчик, - уступает она в конце концов. - Послушаюсь тебя и на этот раз, хоть я терпеть не могу, когда мною
командуют. Но не воображай, что я предоставляю тебе полную свободу. Я буду в том же зале, только за другим столом. И
постарайся распрощаться с этим Ароном внутри помещения, потому что на улице тебя будет ждать твоя крошка Флора.
Надеюсь, ты запомнил: отныне мы неразлучны!
Ужасная женщина.
В ресторан
Два голубя
мы с Флорой входим вместе, но она располагается за отдельным столиком возле окна, что
побуждает меня занять место в противоположном углу. Народу здесь немного: сегодня рабочий день, да и цены тут дай бог.
Моя дама бросает на меня взгляд, полный укоризны, а я прикидываюсь рассеянным и время от времени посматриваю на
входную дверь. Дистанция между нашими столиками, видно, не нравится Флоре. Пускай. Не хватало еще, чтоб она сидела гденибудь
поблизости и подслушивала.
Но вот в зале появляется седой человечек в сером костюме, он озирается по сторонам - вероятно, пытается кого-то найти. Я
решаюсь помочь ему и, приподнявшись, взглядом приглашаю к себе.
- Мосье Арон?
- Мосье Лоран?
Предоставляю гостю самому ознакомиться с меню. Для мосье Арона это, вероятно, необычный случай - прийти в такой
ресторан и иметь возможность удовлетворить свои гастрономические вожделения. Стоит ли уточнять, что они сосредоточены
на самых дорогих блюдах, но тут уж я достаточно натренирован - школа моего Бенато.
Пока гость изучает меню, я окидываю беглым взглядом его самого. Многолетний канцелярский труд сделал этого человека
немного сутулым. Большой горбатый нос свисает вниз, как будто все годы вместе с хозяином усердно всматривался в бумаги.
Маленькие влажные глаза вооружены очками с толстенными стеклами, которые он снимает только затем, чтобы заменить
другими, для дальнего расстояния. В ходе обеда я имею удовольствие убедиться, что его постоянное внимание к оптике не
ограничивается сменой очков, а сказывается еще и в том, что он постоянно двигает их то вперед, то назад, по широкой
переносице, весьма удобной для таких операций.
Серый костюм гостя выглядит в общем прилично, однако, если посмотреть более придирчиво, нетрудно заметить, что он
уже на грани приличия: все
невралгические точки
- локти, спина и, вероятно, другие места - достаточно потерты. Подобные
следы заметного упадка видны на сорочке, вышедшем из моды галстуке и ботинках. Но если у вас закрадывается мысль, что
приметы обветшалости свойственны также и психике мосье Арона, то вы будете неприятно удивлены: он нисколько не утратил
своих духовных способностей, особенно ту из них, которую принято считать самой необходимой, - сообразительность. В этом я
убеждаюсь с первых же слов, когда метрдотель удаляется, чтобы сделать необходимые распоряжения.
- Ваш друг довольно подробно разъяснил мне, куда направлены ваши интересы, - говорит мосье Арон, совершенно
сознательно переступая досадное предисловие вроде:
Нравится ли вам наш город?
да
Какое впечатление произвел на вас
кафедральный собор?
- Я очень рад. Это позволит нам сэкономить время.
- Не знаю... Не уверен... - осторожно возражает гость. - Должен вам сказать, у меня возникли некоторые сомнения. Я имею в
виду профессиональную тайну и прочее. Мы люди старого поколения, мосье Лоран...
- Именно это внушает мне доверие, - спешу я пощекотать его самолюбие. - Старое поколение не то что новое.
Но щекотка, как видно, не оказывает желаемого действия.
- Приятно слышать. Однако, может быть именно этим и вызваны мои сомнения.
- Что вас так смущает? - стараюсь его подбодрить. - Вам скоро на пенсию.
- Да. Это еще одно основание проявлять осмотрительность.
Как бы в подтверждение сказанного он сменяет очки для чтения другими, позволяющими видеть дальше, только взгляд его
обращен не на меня, а скользит мимо, туда, где сидит Флора. Словом, Сусанна и сладострастные старцы, как говорит моя
квартирантка.
- Ничто ей не грозит, вашей пенсии, - продолжаю я успокаивать гостя. - В лучшем случае что-нибудь прибавится к ней.
- Что-нибудь... - недоверчиво вздыхает мосье Арон и снова предельно сосредоточивается. - Это ваше
что-нибудь
мне
ничего не говорит. Люди моего поколения привыкли выражаться более определенно.
- Надеюсь, единица с тремя нулями звучит достаточно определенно?
- Да, но и весьма обескураживающе. Как вам известно, единица - самая маленькая из всех возможных цифр.
- А нули позади нее...
- Нули есть нули, без них, конечно, не обойтись.
Он, вероятно, собирается выдать еще какое-нибудь оскорбление в адрес единицы, но в этот момент кельнер приносит для
мосье Арона черную икру, а мне - заурядные ломтики копченого окорока, потому что, если один из команды идет на
безоглядное расточительство, другому приходится балансировать на грани скупости.
Пока мы расправляемся с закуской, кельнер снова начинает суетиться возле нашего стола, вооруженный всякими
спиртовками и сковородками, чтобы закончить у нас на глазах сложное приготовление основного блюда. Блюдо это, говоря
между нами, кусок обычной телятины, приправленный какими-то там изысканными соусами, а в качестве гарнира кладут
грибы, мелкие кусочки мяса и не помню что еще - и все это только для того, чтобы пришлепнуть к простому блюду какоенибудь
диковинное название и заломить невероятную цену.
Наконец кельнер подносит нам в строгом соответствии с ритуалом фирменную достопримечательность и прохаживается в
сторонке, что позволяет мне вернуться к прерванной беседе.
- А могу ли я знать, как вы сами представляете интересующую нас цифру?
Гость методично дожевывает ломтик филе, добавляет для вкуса грибочек, отпивает
бордо
девятьсот пятьдесят какого-то
там года и лишь после этого отвечает:
- Я ее представляю как нечто действительно способное толкнуть разумного человека на риск...
- Но тут вообще нет риска.
- Вы так считаете? - укоризненно качает головой мосье Арон. - Для вас, молодых, существует лишь один риск - тюрьма. А
запятнанное достоинство? А попранная честь?
Раз в ход пошли такие громкие слова, значит, цена будет изрядная. Дети и те знают, что честь и достоинство дешево не
продаются.
Пускай, думаю, гость сперва насытится как следует да выпьет еще два-три бокала вина, может, тогда станет сговорчивей.
Старик действительно оживляется, но причина не столько во мне, сколько во Флоре, а та, как бы почувствовав, что на нее
обращают внимание, вызывающе закинула ногу на ногу, оголив свои импозантные бедра, и с равнодушным видом курит ту
вкусную сигарету, которая венчает обед и с которой так приятно кофейничать.
- Мне кажется, эту молодую даму я вижу впервые... - бормочет мосье Арон, меняя, уж не знаю в который раз, свои очки.
Он произносит эту фразу таким тоном, словно является завсегдатаем
Двух голубей
и со всеми здешними посетителями на
короткой ноге. Я не считаю нужным отвечать, поскольку я здесь человек случайный и у меня, естественно, нет оснований быть
знакомым с дамой.
- Я так и не услышал от вас, как вы сами представляете себе цифру, - пробую напомнить ему во время кофе.
- Мое представление, мосье Лоран, основательно тяготеет к семерке. Говорят, будто семь - еврейское число, но никуда не
денешься: я еврей по отцу, так что для меня это число в какой-то мере вопрос национальной гордости, - Если не ошибаюсь, в
Библии нередко встречается и цифра три, - пытаюсь я возразить.
Однако он решительно качает головой: в Библии, как и в любой большой книге, могут встречаться самые различные цифры,
однако всему миру известно, что истинно еврейское число - семь, и не случайно поэтому он не обращается к числу девять,
которое тоже почитается в Священном писании.
Наконец после долгих дружеских пререканий мы останавливаемся на числе довольно-таки безличном, но удобном для нас
обоих - пять.
- Вы только не забывайте, что в цифру пять входит и ключ, - спешу я предупредить собеседника.
- Ключ? Какой ключ? - удивляется мосье Арон и даже приподнимает очки, чтобы получше разглядеть меня и убедиться, что
собеседника не хватил солнечный удар. Он так удивляется, как будто все это время мы толковали не о сооружениях с замками и
ключами, а об охране окружающей среды.
- Ключ от сейфа, - наивно поясняю я.
Мосье Арон не склонен скрывать, что мои слова звучат действительно наивно, потому что к сейфу имеет отношение совсем
другая фирма, где у него есть один знакомый, правда, человек исключительно трудный, и потом, дело это очень старое, и
поиски дубликата будут сопряжены с немалыми трудностями, а раз так, то о пятерке не может быть и речи, и даже
кабалистическое число семь довольно мизерно, так что нам следует прямо и решительно переходить к девятке.
Флора издали следит за нашим оживленным разговором, она уже сама не своя от этого оживления и от того, что мы,
очевидно, буксуем на месте; при иных обстоятельствах я, наверное, пригласил бы ее к нам, чтобы старик мог увидеть ее
поближе и размяк малость, но в данный момент я даже дум
...Закладка в соц.сетях
