Жанр: Боевик
Тайфуны с ласковыми именами
...ий. Однако, чтобы
решить у равнение до конца, мне предстоит пройти немалый путь.
Когда прощаешься с жизнью земной, принято оставлять на месте происшествия свои бренные останки, чтобы твои близкие
получили возможность их оплакать, а врач - установить причину смерти. В обществе существует порядок, согласно которому
даже факт переселения в мир иной регистрируется и скрепляется печатью. А вот Горанов в нарушение элементарных приличий
исчез, не оставив никаких следов. Может быть, он все еще жив? В таком случае по какому адресу он прописан? А если его надо
искать в числе усопших, где его свидетельство о смерти?
То обстоятельство, что вот уже более тридцати лет никто ничего не слышал о существовании Горанова - я имею в виду
настоящего, а не этого, живущего по соседству, - уже само по себе наводит на размышления. В конце концов Горанов не
Борман, и у него не было особых причин провалиться в тартарары, если не иметь в виду ту, что рано или поздно переселяет
всех нас в мир иной Он не единственный богач, бежавший в канун революционного переворота за границу, и мог бы, подобно
другим, не имея возможности продавать родину оптом и в розницу, жить на проценты от прежних накоплений.
Начав когда-то с экспорта продовольствия в Германию и переключившись вскоре на экспорт секретных сведений
гитлеровской разведке, Горанов стал представителем крупнейших немецких фирм, производивших всевозможную технику -
начиная с легковых автомобилей и кончая боевыми самолетами. Проценты от военных поставок очень скоро превратили его в
финансового магната первой величины. И легко понять, что, решив бежать под угрозой надвигающихся событий, он пустился
во все тяжкие не с пустыми руками. Но сейчас важнее другое: куда он сбежал, в какую забился дыру? И если в ту, из которой
нет возврата, то почему над ней не установлен крест с его именем? Напрашивается и другой вопрос: почему Борис Ганев
скрывается под именем Андрея Горанова? Легко догадаться, что у Ганева куда больше серьезных основании скрываться, чем у
Горанова, хотя и Ганев не Борман. Но почему он скрывается именно под вывеской бывшего торговца? Не означает ли это, что
Ганев лучше кого бы то ни было знает о бесследном и окончательном исчезновении ее настоящего хозяина?
Этот, как всякий тенденциозный вопрос, содержит в себе и ответ. Правда, полноценным ответом он станет лишь в том
случае, если удастся подкрепить его необходимыми данными. И возможно, только тогда передо мной откроется путь, ведущий
к окончательному решению уравнения.
- О, вы меня ждете, Пьер!.. Как мило с вашей стороны! - щебечет позади меня Розмари. - До чего же нудные эти люди...
Что эти люди ужасно нудные - единственная информация, которую Розмари благоволит мне приносить всякий раз после
встречи с Ганевым и Пеневым.
- У меня такое чувство, что они вас основательно обирают, - позволяю себе заметить.
В силу привычки мы с нею продолжаем обращаться друг к другу на
вы
- остаток былой официальности, которая едва ли
вообще существовала между нами - Они просто пользуются моим великодушием, - уточняет Розмари. - Такие скряги, такие
мелочные - мне просто жаль их обыгрывать. Надо бы как-нибудь подослать к ним Флору, тогда они поймут, что значит
настоящий противник.
- Давно следовало это сделать, раз они такие.
- Неужели вы способны так уж решительно избавляться от всего досадного? - спрашивает она, усаживаясь по своему
обыкновению на диван и закидывая ногу за ногу.
- Нет, конечно. В противном случае вокруг меня не осталось бы абсолютно ничего.., за исключением дорогой Розмари.
- Мерси, - кивает она. - Получилось не слишком убедительно. Дайте мне сигарету.
Я даю ей сигарету.
- А как вы сами представляете жизнь без досадных ситуаций?
- О, есть достаточно много простых и верных способов: почаще путешествовать, заводить новые знакомства, менять место
жительства, впечатления... Пользоваться обществом Лорана, только не Лорана-торговца, а такого Лорана, который в редкие
минуты, как бы случайно, становится очень милым... Не зависеть от отцовского бумажника, удовлетворять собственные
капризы, сознавать в моменты усталости, что где-то меня ждет мой собственный уголок...
- И потом? - спрашиваю, когда она замолкает.
- Потом ничего. Внезапно прекратить свое существование в момент какой-нибудь катастрофы, даже не опомнившись, -
прежде чем пресытишься, познаешь хандру, прежде чем старость обезобразит тебя... Взять свое и исчезнуть... Чего еще
желать?
- Банально, - качаю я головой. - К тому же чересчур расточительно. Такие траты - и только ради того, чтобы не испытывать
досады.
- Понимаю. Зато помечтать нам решительно ничего не стоит. Нужно только иметь желание. Впрочем, у меня такое чувство,
что вам, к примеру, и в голову никогда не придет помечтать немного.
- Мне и в самом деле ничего подобного не приходит в голову.
- Вы, вероятно, только проекты вынашиваете. И конечно же, только в рамках полезного и вполне осуществимого.
- Совершенно верно.
Я охотно соглашаюсь с нею, чтобы доставить ей удовольствие, но, похоже, это ее лишь раздражает. Розмари бросает в
пепельницу недокуренную сигарету, смотрит на меня недовольно и неожиданно взрывается.
- Зачем вы дурака валяете? Какого черта вы меня обманываете? Какая вам от этого польза?
- Но почему вы пришли к мысли, что я вас обманываю? - спрашиваю предельно спокойным тоном.
- Потому что вы совсем не тот, за кого себя выдаете. Я достаточно наблюдала, как вы проводите дни, как делаете покупки и
как играете в бридж. У вас нет ничего общего с торговцами, которые поглощены заботой о том, как из одного франка сделать
два, а из двух - четыре. Вы не умеете дорожить деньгами, вы их проигрываете так же небрежно; как стряхиваете пепел с
сигареты!
- Я воспитанный человек, Розмари.
- Не особенно. Когда человек воспитан, это видно по его поведению. Особенно при затяжной игре.
- А почему вы не можете согласиться с тем, что у меня свое отношение к жизни?
- Какое именно?
- Совершенно непохожее на ваше. Вы гонитесь за ветром. Вполне естественный порыв, не отрицаю. Человек всегда склонен
гнаться за тем, что ускользает от него.
- Ну хорошо, а вы? - спрашивает она, вытягиваясь на диване и бесцеремонно занося на столик ноги, обутые в туфли на
толстенных каблуках, представляющие с некоторых пор крик моды.
- Я? Возможно, в определенном возрасте я тоже был неравнодушен к такому виду спорта. Но почему вы не хотите поверить,
что я давно стал совсем другим и мы с вами смотрим на вещи совершенно по-разному? Вы бегаете, а я сижу смирно. Такой
взгляд на вещи ведь тоже возможен: если желание недостижимо, не проще ли махнуть на него рукой? Раз непомерные
претензии связаны с риском и приводят к банкротству, да пошли они ко всем чертям! Зачем иметь собственную виллу, когда я
могу снять ее? К чему мне десять комнат, если меня устраивают две? Какой смысл стремиться к большим барышам, если
необходимое я зарабатываю без особого труда?
Она слушает меня с отсутствующим видом, словно думает совсем о другом. Я уверен, ни о чем другом она не думает, но
пока не могу понять, чем же она сейчас занята: то ли силится понять мое жизненное кредо, то ли старается разобраться, кто я
есть на самом деле. Ведь человек, вынужденный выдавать себя за другого, - тот же актер. Только актер скрывающий, что он
актер, попадает в довольно затруднительное положение на виду у одного и того же зрителя.
- Может быть, вы правы, - произносит она наконец с усталым видом. - Но это ваша правда. Досадная правда этого досадного
мира. Потому-то для меня все же привлекательней мираж.
Она медленно встает, подавляя зевок, и направляется к спальне, не забыв пожелать мне спокойной ночи. Я в свою очередь
поднимаюсь по лестнице, говоря ей вслед, что и ее банальный мираж, и мои плебейские рецепты в конечном итоге друг друга
стоят.
Разумеется, я разыгрываю роль. Однако стоит мне задуматься на минуту, что эта сонная апатия без всякой надежды на
пробуждение - прискорбная реальность, как меня начинает мутить. Хорошо, если тут роль виновата, а не яичница. Мне
показалось, яйца были не совсем свежие.
Моя миниатюрная подзорная труба направлена на худое морщинистое лицо человека, стоящего на террасе. Свет,
процеживающийся сквозь тканевые занавески в зеленую и белую полоску, делает это лицо зеленоватым, как будто перед
моими глазами вампир Дракула отталкивающего вида, но не такой уж страшный Дракула, потому что вместо острых собачьих
клыков у него искусственные челюсти. Это, разумеется, Горанов или, если угодно, Ганев.
Вместо обычного темно-красного халата на нем темно-синий, несколько вышедший из моды костюм - Горанов надевает его
в тех редких случаях, когда отправляется в город. Пожилой человек прохаживается по террасе в тени занавесок, время от
времени посматривает на часы, а его обычную гримасу, характерную для страдающих от зубной боли, несколько видоизменила
нотка нетерпения - больной напрасно ждет зубного врача, который избавил бы его от страданий.
Если вы интересуетесь поведением субъекта, почти не выходящего из дому, и если вы заметили, что этот субъект собрался
куда-то ехать и даже обнаруживает несвойственное ему нетерпение, легко объяснить ваше страстное желание последовать за
ним. Такое желание я испытал еще в самом начале - через несколько дней после того, как поселился на этой вилле. Однажды
утром Горанов отбыл на своем
шевроле
в неизвестном направлении и вернулся только вечером. Отбыл, а я остался дома.
Потому что я уже тогда достаточно твердо уяснил две вещи. Во-первых, все действия этого подозрительного человека,
вероятно, в полной мере сообразуются с требованиями безопасности, следовательно, ничего, что заслуживало бы внимания,
они мне не откроют. И во-вторых, также по соображениям безопасности, Горанов не побрезгует никакими средствами, лишь
бы установить, следят ли за ним, и обнаружит меня. Потому-то я тогда остался дома.
С асфальтовой аллеи доносится шум мотора и возле соседней виллы замирает. Человек в темно-синем костюме спускается
по ступеням террасы на садовую дорожку. Даже теперь, когда на него не ложится зеленая тень занавески, его лицо кажется
совершенно бескровным и очень болезненным. Ганев приближается к калитке, когда с улицы в нее входит Пенев. Между ними
происходит короткий и, видимо, неприятный разговор. Старик сердито жестикулирует. Молодой дает ему ключ от машины и,
видимо, в чем-то оправдывается, но тот выходит из калитки, не дослушав.
Минуту спустя включается первая скорость, а моего страстного желания поохотиться уже нет и в помине. Меня разбирает
досада. Шесть месяцев предостаточно убедили меня, что все житье-бытье Горанова-Ганева педантично сообразуется с
требованиями безопасности. Я могу заглядывать в щелку между шторами еще шесть месяцев или даже шесть лет - и ничего
интересного не обнаружу. Не обнаружу ничего интересного и в том случае, если, подвергая себя глупому риску, потащусь
следом за его
шевроле
. Потому что нечто интересное, если оно вообще существует, тщательно скрыто от любопытных вроде
меня.
Выход один: надо нарушить размеренное течение этого педантично продуманного житья-бытья, вырвать этого человека с
недоверчивым взглядом из привычного ему состояния. Надо его встряхнуть, ошарашить, напугать, вплоть до того, что вызвать
внезапный пожар в его доме.
От пожара, конечно, пользы будет мало. Но есть множество других средств, и два дня назад я предложил одно в коротком
послании, оставленном в тайнике
вольво
, вниманию Центра. Теперь мне не остается ничего другого, кроме как ждать
результата.
Да, от пожара проку мало. Пожар всегда привлекает зрителей. Сбегается толпа. В первый ряд протискиваются такие не в
меру любопытные, как Флора и Розмари. Словом, вместо конспирации получается цирк.
Тем временем внизу отчетливо слышен стук дамских каблуков. Моя квартирантка закончила обход окрестных магазинов.
Каблуки уже стучат по лестнице. Я успеваю плюхнуться в кровать, чтобы изобразить сценку, которую можно было бы назвать
Мирный сон
.
- Пьер, вы спите?
- Должно быть, уснул... Перед тем как вы пришли, - бормочу я недовольно.
- И намерены продолжать, когда уйду?
- Почему бы и нет.
- А то, что вечером у нас будут гости, вас нисколько не смущает...
- Опять? - страдальчески вопрошаю я.
- Неужели вас не радует предстоящая встреча с Флорой?
- Три женщины мне ни к чему. С меня достаточно одной.
- А их скоро станет три? Это что-то новое.
- Я потому так говорю, что Флора вполне сойдет за двух.
- Оставьте ваши гимназические шутки и спускайтесь вниз, помогите мне, пожалуйста.
- Неужто поедем покупать еще один зеленый стол?
- Вы же знаете, сандвичей за пять минут не наготовишь...
Страдальчески вздохнув, я встаю. Не зря говорится - светским удовольствиям предшествуют кухонные муки.
В дверях раздается звонок. Это, конечно же, Ральф Бэнтон, аккуратный и точный, как всегда Он подносит Розмари букет
огненно-красных тюльпанов, меня одаряет своей бледной сонной улыбкой и начинает расхаживать по холлу, чтобы не измять в
кресле костюм раньше времени. Костюм у него светло-серый, сорочка снежно-белая, и все вместе это хорошо сочетается с его
матовым лицом и черными густыми волосами, в чем юрисконсульт, вероятно, не сомневается.
Американец любит франтить, в этом нет ничего странного, но человеку свойственно франтить перед другими, будь то
мужчины или женщины, а Бэнтон, насколько я заметил, особой склонности к женщинам не обнаруживает. Это уже странно. Не
исключено, впрочем, что он проявляет склонность к мужчинам, хотя такое предположение может показаться вульгарным.
Розмари ушла на кухню, так что Ральф в силу необходимости вынужден начать чисто мужской разговор. А к чему может
свестись мужской разговор, кроме денег и сделок?
- Ну, Пьер, надеюсь, вы довольны. Цены на продовольствие растут...
- Верно, - киваю я. - Только чему тут радоваться?
- Вот как? Разве вас не радует то обстоятельство, что вы будете продавать дороже, чем было до сих пор?
- Нисколько. Покупать ведь тоже придется дороже.
- Но у вас, вероятно, есть запасы...
- Боюсь, вы путаете меня с кем-то другим, Ральф. Я из тех горемык-торговцев, которые покупают сегодня, а завтра продают.
И если завтра продать не удастся, им не купить послезавтра.
Он, как видно, собирается сказать, что я скромничаю или что-то еще в этом роде, но в дверях снова звонят, и я вынужден
пойти встретить Флору. Вот это женщина! На ней светлый костюм из шотландки и белая гипюровая блузка, едва
удерживающая ее пышные формы.
- Вы сама весна, Флора...
- Стараюсь оправдывать свое имя, мой мальчик, - скромно отвечает она. И, по-матерински пошлепав меня по щеке,
добавляет:
- Глядите на меня, глядите... Пока не появилась Розмари и не надрала вам уши.
В это время, как и следовало ожидать, на пороге расцветает Розмари и звучат ее взволнованные слова:
Ах, наконец-то, дорогая!
, затем ответное приветствие Флоры:
Рада вас видеть, милая!
, но щедрое сердце Розмари не
может этим ограничиться, и она изрекает:
А костюмчик ваш - просто чудо!
Это уменьшительное как бы подчеркивает, что
костюмчик вполне способен вместить всех четырех партнеров по карточной игре. Но Флора тоже не остается в долгу:
А вы в этом длинном платье и на самом деле кажетесь чуть выше!
Обмен змеиными любезностями продолжается, но этот
репертуар слишком хорошо знаком, и я не стану воспроизводить его до конца.
Хорошо знаком и ход игры, к которой мы тут же приступаем: уже с самого начала я, как обычно, проигрываю. Проигрываю
по мелочам, но методично и неизменно, так что даже Флоре не удается предотвратить мой крах.
- Рассчитывайте на меня, мой мальчик, во что бы то ни стало я должна вас спасти, - предупреждает женщина-вамп с
непроницаемым лицом, и передо мной воинственно воцаряется ее огромный бюст.
- Сомневаюсь, - скептически бормочу я.
- Только не надо сомневаться! Когда идете к врачу или к женщине, постарайтесь отбросить всякие сомнения, иначе я вам не
завидую.
Мне и в самом деле не позавидуешь, мое устойчивое невезение начинает бить Флору по карману, и она выложила несколько
франков.
- Не сокрушайтесь, зато в любви повезет, - утешает меня Ральф, не выходящий из кризисного состояния по части
остроумия.
Немка незаметно бросает в мою сторону довольно красноречивый взгляд, и после того, как я так позорно прогорел, он
представляется мне лазурно-голубым. Похоже, эта женщина действительно строит какие-то планы относительно моего
будущего, если я не заблуждаюсь.
Быть может, этот уик-энд - последняя доза досады, предусмотренной сонной терапией, длящейся вот уже шесть месяцев.
Очередная неделя начинается с важного сообщения. В Центре мой план одобрен с небольшими поправками, и мне
предложено безотлагательно предпринять необходимые шаги. Наконец-то.
Уточнение данных между мной и Бориславом через посредство Бояна позволило окончательно скоординировать проект и
закончить выработку часового графика. Наступило время всем нам перейти к активным действиям, не считаясь с опасностью.
Самому большому риску подвержен Борислав.
Ему выпала высокая честь или, если хотите, неприятная задача войти в непосредственный контакт с Ганевым. С этой целью
в пятницу утром - в пятницу, в этот плохой день, - мой друг должен позвонить по телефону мнимому Горанову и попросить
встретиться с ним наедине. Если потребуется, заставить его согласиться на такую встречу неясными обещаниями и смутными
угрозами, дав ему понять, что человек на другом конце провода знает о нем решительно все.
Рандеву должно состояться в тот же день - чтобы Ганев не смог подготовить засаду или выкинуть еще какой-нибудь номер.
Моя задача состояла в том, чтобы следить за соседней виллой и предупредить Борислава, в случае если Ганев вздумает
подличать. Предупредить через Бояна.
Пятница. Утро. Я неторопливо принимаю душ, неторопливо вытираюсь, неторопливо завтракаю - словом, делаю все
возможное, чтобы Розмари уехала в город раньше меня. Так оно и происходит Заняв обычное место на своем наблюдательном
пункте, я выглядываю в окно. В пяти метрах от меня Пенев, закончив мойку
шевроле
, тщательно вытирает его известной
водителям автомобилей специальной тряпкой, придающей кузову такой ослепительный блеск, о каком могут только мечтать
владельцы автомобилей. Надеюсь, он готовит машину для себя, а не для Горанова.
Смотрю на часы: девять. Наверно, Бенато будет неприятно удивлен моим отсутствием, и перспектива самому платить за
обед в
Золотом ключе
не очень-то его обрадует.
Пенев открывает ворота, садится в
шевроле
, выгоняет его со двора и, закрыв ворота, едет вниз, к центру города. Это
неплохо.
Спустя некоторое время я снова смотрю на часы, потом снова: десять. В соответствии с планом в эту минуту Борислав
набирает номер телефона. И не только в соответствии с планом Сквозь распахнутое окно холла соседней виллы - сумрачного в
это солнечное утро - я вижу, как появляется темно-красное пятно - изрядно поношенный халат соседа. Ганев движется
медленно, словно призрак, подходит к стоящему на буфете телефону и поднимает трубку. Разговор затягивается, чего можно
было ожидать, но в чем причина - сказать трудно. Наконец старик опускает трубку и продолжает неподвижно стоять, как бы
соображая что-то. Надеюсь, не замышляет какую-нибудь глупость, которая дорого обойдется всем нам, включая и его самого.
Старик делает несколько шагов к окну, упирается руками в подоконник и смотрит прямо на меня. Разумеется, видеть он меня
не может - окно зашторено. Не исключено, что он вообще ничего не видит: у него совершенно отсутствующий взгляд, а на
хмуром лице выражение глубокой задумчивости. Наконец он медленно оборачивается, как бы опасаясь повредить
позвоночник, и постепенно тонет в глубине мрачного холла.
Ровно в половине одиннадцатого авторучка в моей руке предупредительно щелкает. Бояна я не вижу, да и незачем мне его
видеть, так как я уверен, что в эту минуту он сидит в своем
вольво
у задней ограды сада, под яблонями, благоухающими
свежей зеленью.
- Встреча в среду, в девять, - слышится голос парня.
В среду в девять означает на нашем языке завтра в шесть. Значит, Ганев отказался от рандеву сегодня и отложил его на
завтра, а Борислав уступил. Пускаться в расспросы, как и почему, сейчас неуместно. Хотя мы разговариваем на одной волне,
известной только нам двоим, приходится следовать железному правилу: в эфире будь предельно лаконичен.
- Пока ничего, - сообщаю в свою очередь. - Встреча в два.
Это означает, что наша следующая встреча в эфире состоится сегодня в пять часов. Вот и все.
С этого момента мне надлежит неотступно следить за виллой и ее окрестностями. Хорошо по крайней мере, что выдалась
прекрасная погода и Ганев оставил окно в холле широко распахнутым. Не успел я поблагодарить бога за это благоприятное
обстоятельство, как из полумрака выплывает старик, захлопывает обеими руками створки окна и вдобавок опускает массивную
штору. Отныне никакой видимости.
А какой бы был прок, если бы это случилось несколькими часами позже? Реши Ганев дать тревожный сигнал, он имеет
полную возможность сделать это и ночью или использовать Пенева в качестве связного. Об одном трудно с уверенностью
судить: не вздумает ли Ганев сам уйти из дому и не придет ли к нему на выручку кто-нибудь со стороны? Вся надежда на то,
что старик, человек разумный, будет иметь достаточно времени, чтобы взвесить все
за
и
против
и решить, что назначенная
встреча ничем особенно ему не грозит и что в его интересах лучше понять намерения другой стороны.
И все же риск налицо. Не только в том, что я, быть может, переоцениваю здравый смысл этого типа. Ведь не исключено, что
он находится под наблюдением других людей и они не станут дожидаться специального приглашения вступить в игру.
Прелестная Розмари и пышная Флора, какими бы безобидными они ни казались, не оставляют сомнения, что не только
треугольник
Дельта
проявляет интерес к Ганеву.
Итак, пять часов. Возможно, это самое подходящее время: моя квартирантка обычно возвращается позже. Только сегодня
она, как назло, вернулась без десяти пять. Общительная, как обычно, она спешит подняться ко мне в спальню, чтобы
справиться, как я себя чувствую. Оказывается, я заболел, хотя еще не на смертном одре.
- У вас температура? - сочувственно спрашивает она и протягивает свою белую руку к моему лбу.
- Думаю, что нет, - спешу я ответить. - Только жутко болит голова. Я буду вам признателен, если вы скатаете на Остринг и
возьмете мне пачку пирамидона.
- Зачем вам этот ужасный пирамидон? - возражает квартирантка. - У меня есть аспирин.
- Я бы предпочел пирамидон, - настаиваю я, зная, что она пирамидоном не пользуется. - Аспирин скверно действует на мой
желудок.
- Вы же знаете, для вас я готова на все, - уступает Розмари и спускается вниз.
Однако минутой позже мне слышится ее ликующий голос:
- Ваше счастье, дорогой! Я нашла пирамидон здесь, в ящике стола.
С торжествующим видом она приносит мне пирамидон и стакан воды, а уже без трех минут пять, и единственное, что мне
приходит в голову, - попросить Розмари вместо воды дать мне стакан горячего чая. На что она, к моему облегчению, отвечает:
- Ну разумеется, стакан горячего чая вам скорее поможет.
И снова спускается вниз.
Заварить стакан чая не такая уж сложная процедура, и все же она длится достаточно долго, чтобы выйти на связь,
предупредить Бояна, чтобы установил слежку за Пеневым, и сказать, что следующая встреча завтра в восемь.
Пенев возвратился полчаса назад, но где он сейчас и чем занимается - сказать трудно: прикидываться больным и в то же
время торчать у окна я не могу, тем более что Розмари уже несет дымящийся чай и настойчиво требует, чтобы я его выпил,
пока он не остыл, а вы знаете, как приятно в такую теплынь хлебать крутой кипяток, - если не знаете, то не мешает
попробовать, только не забудьте перед этим проглотить пару таблеток пирамидона.
Наконец, когда я вытягиваюсь на кровати и страдальчески прикрываю глаза, Розмари оставляет меня одного, и это
обстоятельство дает мне возможность снова занять наблюдательный пункт на стыке двух штор, впрочем, без особых
результатов, потому что до самого вечера ничего не случается и никто из двух соседей не покидает виллу - по крайней мере
насколько я могу видеть. Но вот напасть, без малого девять Розмари приносит новый стакан чая и опять заставляет меня
наливаться кипятком и глотать пирамидон.
После ее горячей заботы я всю ночь исхожу потом, но от этого есть и польза: в таком состоянии я не могу пасть в манящие,
но опасные объятия сна и, бодрствуя у окна, отчетливо вижу при свете уличного фонаря и сад, и парадный вход соседней
виллы. Однако и в эти долгие часы ничего не происходит.
- Ничего, - слышу под утро в эфире голос Бояна.
- Ничего, - сообщаю в свою очередь. Последняя связь перед роковой встречей назначается на пять тридцать вечера. Чуть
позже ко мне заглядывает Розмари - она справляется о моем здоровье. Я спешу успокоить ее, что мне значительно лучше, даже
совсем хорошо, надеясь увидеть, как она уезжает в город на своем красном
фольксвагене
, но сегодня суббота - отложив
встречу, этот тип спутал все карты, - и Розмари шастает по дому до двух часов, а потом снова приходит, чтобы сообщить мне,
что она собралась в кино, и торопится успокоить меня, что долго задерживаться не станет.
- Но чего ради вы должны портить из-за меня свой уик-энд, дорогая? - протестую я. - Ведь мне уже совсем хорошо.
Уверенная, что доставляет мне неземное удовольствие, она говорит, что долго не задержится, тогда как меня основательно
заботит одно: часа через три, то есть в самое неподходящее время, она вернется. Возможно, даже в момент выхода на связь.
Наконец-то меня оставили в покое. Вздохнув с облегчением, я подхожу к окну. Ничего примечательного. Между прочим,
еще и потому, что в доме напротив окна зашт
...Закладка в соц.сетях
