Жанр: Боевик
Дурные приметы
...ще не
пришел, - не раздеваясь, Евлентьев упал на диван и закинул руки за голову.
- Далеко были?
- Да так... Не очень.
- Другими словами, ты советуешь мне заткнуться?. - спросила Анастасия, не
отрывая взгляда от телевизора, на экране которого сухопарая неряха никак не
могла отстирать свои трусики, пока не пришла соседка, и каким-то новым
зверским препаратом совместными усилиями эти трусики им удалось кое-как
застирать. Обе были совершенно счастливы, сверкали натренированными жвачкой
зубами и всем настоятельно советовали отстирывать трусики только этим
средством.
- Тебе бы не хотелось куда-нибудь съездить? - спросил Евлентьев.
- Далеко?
- Как угодно.
- Хочу в Грецию.
- Поехали, - беззаботно сказал Евлентьев.
- Ты заработал на Грецию?
- Пока нет. Так... Что-то в воздухе забрезжило, запахло, закорячилось...
- Когда? - Анастасия умела задавать самые точные вопросы, и Евлентьев не
переставал этому удивляться.
- В субботу.
- В ближайшую?
- Да... Поскольку в прошедшую вылететь уже, наверное, не успеем.
- Так! -^ Анастасия выпустила в потолок дым, проследила взглядом, как он
постепенно растворяется в воздухе, нащупав у коленки пульт управления,
убрала с экрана счастливую бабу, которой удалось одновременно избавиться и
от запора, и от прыщей, и от перхоти. - Так, - повторила она. - А сегодня у
нас вторник.
- Времени достаточно, - Евлентьев все еще лежал на диване, заведя руки за
голову и закрыв глаза. - Любая фирма успеет и визу оформить...
- По-моему, в Грецию виза не нужна.
- Тем более. А билеты взять они успеют. У нас есть долларов шестьсот...
На два билета хватит.
- А обратные?
- Там возьмем.
- А жить на что?
- Авось, - твердо сказал Евлентьев. Анастасия не настаивала на более
подробном ответе.
- Как я понимаю, мы можем там и задержаться?
- Пошастаем по островам, поживем в маленьких гостиницах, попитаемся в
маленьких ресторанчиках, поплескаемся в маленьких бухточках, покатаемся на
маленьких корабликах... Там еще тепло, там еще лето. Вода теплая, небо
ясное, вино... Одни названия чего стоят - Афродита, Венера, Аполлон...
Красиво.
- Когда начинать?
- Сейчас турагентства работают до шести, успеешь. Наши паспорта вон там,
на полке, - не открывая глаз, Евлентьев протянул руку и указал на пустоватую
полку книжного шкафа. - Бери лучше на вечер. Мы прилетим в Афины на закате.
- Надо же собраться...
- Не надо.
- Совсем?!
- Дорожных сумок достаточно. И об этом не будет знать никто. Вернее, об
этом будут знать три человека... Ты, я и тот тип, который оформит паспорта и
билеты.
- Даже так? - удивилась Анастасия. - Но я могу позвонить маме?
- Позвонишь ей оттуда. Из Греции. Ей будет приятно.
- Странный отъезд получается, а, Виталик?
- Как посмотреть, - проговорил Евлентьев и замолчал. То ли задремал, то
ли впал в забытье.
Самохин позвонил в среду, на следующий день. Встреча произошла, как
обычно, на Савеловском вокзале, в машине.
- Старик, - быстро проговорил он, - все твои пожелания выполнены. Вот
коробочка с машинкой, - он вынул из сумки и поставил между ног небольшой
деревянный ящичек. - У тебя будет время привыкнуть к нему, присмотреться. Ты
ведь хотел этого?
- Да.
- Сделано. Вот гонорар. Здесь пятьдесят тысяч. Очень неплохие деньги,
даже для меня. Советую никуда их не сдавать и не торопиться тратить.
- Почему?
- Чревато. Засветишься.
- Учту, - Евлентьев с некоторой опаской взял небольшой пакет, завернутый
в мятую газету, повертел в Руках и достаточно небрежно сунул в карман куртки
- Можно не пересчитывать?
- Лучше, конечно, пересчитать, у нас положено пересчитывать. Но там
действительно все правильно.
- Пятьдесят тысяч... Это плохо... Цифра какая-то четная. Лучше бы
пятьдесят одна...
- Но и пятьдесят одна тоже делится пополам, - усмехнулся Самохин.
- У тебя, при тебе есть еще доллары?
- Нет, а что?
- Хотел попросить один доллар. Чтобы нечетное число получилось...
- Хорошо! - весело согласился Самохин. - Будем считать эти деньги
авансом.
А основную сумму в количестве одного доллара я вручу тебе после
выполнения задания. Идет?
- Годится. Сроки?
- Пока ничего не отменяется. Суббота. Как мы и договорились. В семь утра
ты должен быть на месте. В районе лесного озера. От него пять минут ходьбы
до поселка. Дорогу помнишь?
- Найду, - ответил Евлентьев. - Сколько там патронов?
- Полная обойма.
- Это хорошо.
- Погоду обещают солнечную, теплую. Все должно состояться.
- А при чем тут погода?
- В плохую погоду не ходят за грибами.
- Я смотрю, у вас все продумано, - усмехнулся Евлентьев.
- Да, у нас все продумано, - с нажимом произнес Самохин. - Я поручился за
тебя, старик, надеюсь, ты не слиняешь с этими деньгами.
- Но ведь наше сотрудничество только начинается?
Самохин некоторое время рассматривал Евлентьева молча, с некоторой
озадаченностью, словно не сразу понял, о чем идет речь. И эту заминку
заметил Евлентьев, с удовлетворением заметил.
- Это хорошо, что ты так думаешь, - произнес наконец Самохин. - Не обещаю
тебе много работы, не обещаю постоянной работы, но кто знает, кто знает Еще
раз предупреждаю - осторожней с деньгами. Не сдавай и не спеши тратить. В
любом преступлении...
- О каком преступлении ты говоришь? - удивился Евлентьев.
- Извини, старик... В любом деле самый уличаюший след - это денежный.
Стоит легавым уловить в воздухе запах денег, как все остальное становится
делом техники. Я тебя предупредил, - с нажимом произнес Самохин.
- И не один раз, - заверил Евлентьев, показывая, что все сказанное
Самохиным он хорошо помнит.
- Извини, но я вынужден повторяться.
- Ничего-ничего, не надо извиняться. Ты же о деле хлопочешь, об успехе
беспокоишься, о моей безопасности душа у тебя болит.
Самохин посмотрел в глаза Евлентьеву, пытаясь понять - шутит ли тот,
куражится или все воспринимает всерьез. Так и не придя ни к какому выводу,
он тяжело перевел дыхание.
- Ладно, старик... Как-то по-чудному ты стал выражаться.
- Ты тоже слегка изменился, - Евлентьев солидарно похлопал Самохина по
коленке. - Ничего, Гена, авось все обойдется.
- Ты куда сейчас?
- Как обычно, домой. Я последнее время стараюсь не светиться на улицах, в
общественных местах.
- Это правильно, это хорошо.
Настороженность, опасливость не покидали последнее время Евлентьева ни на
секунду. И по сторонам он бдительно оглядывался, и тогда, у придорожной
шашлычницы, вдруг обратил внимание на мужика в клетчатой кепке, хотя к этому
не было никакого повода, и сейчас вот к каждому слову Самохина он
прислушивался с каким-то пристрастием, словно старался услышать в вопросах,
в ответах скрытый смысл, увидеть второе дно, которое Самохин тщательно от
него скрывал.
Да, они вместе шли на очень рисковое дело, им вместе отвечать, если все
вскроется, они связаны одной опасностью, но все-таки, все-таки не покидало
Евлентьева ощущение двойственности всего, что происходит. И вот сейчас,
стоило Самохину спросить, куда отправится Евлентьев, когда они расстанутся,
как сразу что-то заныло, заскребло в его душе. Ведь никогда Самохин не
задавал таких вопросов, никогда это не имело для него значения, подобные
вопросы вообще считались неуместными. Но Евлентьев сразу, не задумываясь,
ответил - домой иду.
Хотя, услышав вопрос, сразу насторожился. Да, он сказал правду, но с
умыслом, продумав свой ответ и решив, что правда сейчас работает на него. У
Самохина сейчас не должно появиться никаких подозрений, не должен он уловить
самого невинного лукавства в словах, жестах, поступках Евлентьева, даже в
его взгляде.
С каждым днем, с каждым часом положение обретало все большую остроту,
напряженность, нервозность, и им обоим необходимо было соблюдать все большую
осторожность, чтобы не сорваться, не вызвать в другом боязни подвоха или
предательства.
- Все, Гена, разбегаемся, - сказал Евлентьев.
- Ну что ж, - Самохин открыл дверцу, помедлил, видимо, хотел еще что-то
сказать, но передумал. - Пока, - сказал он и, бросив за собой дверцу, быстро
зашагал через площадь.
Евлентьев проводил его взглядом до самого входа в метро, подождал, не
махнет ли Самохин рукой, но тот шел, не поднимая головы. Вот его голова
последний раз мелькнула среди ведер с астрами, установленных на гранитном
ограждении, и скрылась среди цветов. В сторону Евлентьева он так и не
посмотрел.
"Дурная примета", - подумал Евлентьев. Въехав в свой двор, он поставил
машину на обычное место и, прихватив из бардачка оставленный Самохиным
ящичек, запер двери, потом подергал их, чтобы убедиться, что замки
сработали, проверил багажник и направился к киоску, стоявшему на улице.
Некоторое время топтался у витрин, обходя киоск с одной стороны, с другой,
высматривая бутылку, и наконец в самом верху увидел то, что ему требовалось.
- Леночка, выпить дашь? - спросил он, склонившись к маленькому окошку.
- Отчего же не дать хорошему человеку, - улыбнулась продавщица, узнав
постоянного покупателя. - Всегда пожалуйста.
- Какие слова, какие слова! - простонал Евлентьев.
- Проверь, может быть, это не только слова!
- А что, и проверю!
- Прямо сейчас, - девушка, похоже, была готова зайти в разговоре как
угодно далеко.
- Нет, Леночка, чуть попозже, чуть попозже, - с искренним сожалением
проговорил Евлентьев.
- Буду ждать, - сказала Леночка все еще приветливо, но все-таки чуть
холоднее. - Чего пить будешь?
- Там у тебя в самом верху что-то "кристалловское" стоит...
- Стоит. Тебя дожидается.
- Вот и дождалось.
- Водке больше повезло.
- Не кори, Леночка, не кори, - горько произнес Евлентьев. - Все мы своего
дождемся. И ты, Леночка, тоже.
- Смотри, не затяни, - уже серьезно сказала продавщица. - С некоторыми
это случается.
- Ох-хо-хо! - простонал Евлентьев и, взяв бутылку, зашагал в мастерскую к
художникам, А едва открыл дверь, едва прошел через заваленный ящиками,
лопатами, мешками темный тамбур, на душе сразу стало легче, даже беззаботнее
- все оказались на мес-Tfe. Румяный и бородатый Варламов возился с чайником,
Миша срисовывал святой лик с календаря, Зоя сидела в сторонке со строгим
лицом, и была в ее взгляде какая-то отрешенность. Но едва в дверях показался
Евлентьев, взгляд просветлел и в нем затеплилась жизнь.
- Привет инопланетянам! - радостно приветствовал всех Евлентьев,
устанавливая посредине стола бутылку. Как он и рассчитывал, на ящичек у него
под мышкой никто не обратил внимания.
- О! - заорал Варламов. - Какие люди!
- Хо-хо! - Миша начал быстро сворачивать календарь вместе со всеми
набросками.
Стол мгновенно оказался очищен от бумаг, красок, кистей, гвоздей и
кнопок, от крошек и колбасных шкурок. Его чистота и непорочность как бы
призывали начать новую жизнь, полную любви и понимания.
- Зоя! - закричал Миша, встряхивая кудрями. - Расскажи человеку!
Расскажи, не таись!
- Да ладно тебе! - зарделась Зоя и махнула ручонкой. - Срамник и больше
ничего!
- Представляешь, Виталий, этот инопланетный хмырь уже повадился к Зое с
балкона забираться! До того блудливым оказался, до того похотливым... Чисто
павиан!
- Да? - удивился Евлентьев. - Кстати, сообщали по телевидению, что из
зоопарка павиан удрал.
- Точно?! - заорал Миша и восторженно взбрыкнул ногами. - Все ясно! Все
ясно! Зоя, ты слышишь? Оказывается, высший разум, о котором ты говорила,
высший разум... - Дальше Миша не мог продолжать, обессиленно рухнув на
продавленный диван. - Оказывается, к ней павиан повадился... А мы-то,
мы-то... Глупые и гунявые, все ждем, чего высший разум о конце света скажет!
О смысле жизни! О космической воле!
- Дурак, он и есть дурак, - пробормотала Зоя. Что бы ни говорили о ней,
но внимание всегда ее радовало.
А Евлентьев, воспользовавшись всеобщим весельем, прошел в туалет и закрыл
за собой дверь. Здесь, в сыром, вечно подтекающем отсеке, на самом верху
стояли несколько самоваров, к которым никто не притрагивался годами. Встав
на унитаз, Евлентьев с трудом дотянулся до самого мятого самовара, снял его
с полки и сунул внутрь газетный сверток с долларами. В последний момент,
чуть надорвав газету, он все-таки взглянул на деньги - уж не куклу ли
подсунул Самохин. Но нет, в бумаге были доллары, причем новые доллары, в
банковской упаковке, пять пачек по десять тысяч.
Снова надвинув на трубу скрежещущую крышку, Евлентьев поставил самовар на
место, а за него задвинул плоский ящичек с пистолетом. После этого, спустив
для порядка воду, он ополоснул от самоварной пыли руки и вышел к столу
улыбающийся и готовый сколько угодно говорить о высшем разуме, сбежавшем
павиане, пастухе Иване из далекой деревни Грива и вообще о чем угодно. Водка
уже была разлита по стаканам, и все затаенно притихли, ожидая, когда к ним
присоединится Евлентьев, когда он сядет на диван и поднимет свой стакан.
- За межпланетные контакты! - заорал Миша, и остальным ничего не
оставалось, как выпить, закусить единственным пряником, который нашелся в
холодильнике Варламова. Холодильник этот, похоже, никогда не работал и
использовался как шкафчик.
Веселье продолжалось. Зоя припомнила новые подробности появления
инопланетных существ в ее девичьей светелке, Миша взбрыкивал ногами,
Варламов хохотал беззвучно, и из седой его бороды радостно светились
порозовевшие щечки.
Самохин позвонил в пятницу, но на этот раз встретиться не приглашал и
был, как никогда, немногословным.
- Все в силе, старик, все в силе, - сказал он и повесил трубку.
Это означало, что завтра, в субботу, в семь утра, Евлентьеву положено
быть у лесного озера в районе платформы Часцовской.
- Ты не идешь на встречу? - удивленно спросила Анастасия.
- Нет.
- Не хочешь, не можешь или нет в этом надобности?
- Нет надобности.
- Сегодня он больше не будет звонить?
- Нет. А что с билетами?
- Нам их вручат завтра прямо в Шереметьеве-два.
- В котором часу отлет?
- Около пяти нужно быть там. Через три неполных часа полета мы будем в
Афинах. Представитель фирмы "Пеликан" встретит нас в афинском аэропорту и
отвезет в гостиницу. На следующий день запланировано посещение меховой
фабрики.
- А это зачем?
- На случай, если ты решишь купить мне норковое манто. Там оно втрое
дешевле, чем здесь.
- А ты хочешь норковое манто?
- Хочу, - Анастасия в первый раз оторвалась от телевизора и бросила на
Евлентьева быстрый взгляд. - Если этого хочешь ты. Разумеется, если у тебя
для этого будут деньги. Я имею в виду лишние деньги, - Анастасия снова
повернулась к телевизору.
- Лишних денег не бывает.
- Тогда обойдусь без норкового манто.
- Сколько оно стоит?
- Мне сказали в туристической фирме... Тысячу, полторы, две тысячи...
Долларов.
- Там разберемся.
- Может быть, мы прямо сейчас соберем чемоданы, сумки... Завтра будет не
до этого, а, Виталик?
Евлентьев некоторое время смотрел на экран, где жующие подмигивающие
морды предлагали ему какой-то шоколад, потом ему подмигивала корова,
предлагая молоко, потом баба на диване дрыгала ногами, показывая, как удобно
пользоваться пластырями с крылышками...
- Нет, - наконец сказал Евлентьев. - Дело вот в чем... В доме не должно
быть никаких следов отъезда. Как если бы мы вышли перед сном прогуляться
минут на пятнадцать.
- Почему, Виталик? - Это был первый вопрос, который задала Анастасия, ч -
Мне кажется, так будет лучше.
- Это все, что ты можешь мне сказать?
- Да.
- Хорошо... Пусть будет так. Но мы летим в Грецию?
- Да, летим. Но знаем об этом только мы. Ты и я.
- Тогда я начинаю собираться. Знаешь, собраться так чтобы не оставалось
следов, труднее, чем просто собраться.
- И вот еще что... Я завтра должен выйти из дома часов в пять утра.
- А как же отлет?
- Я вернусь около двенадцати.
- Если вернешься, - обронила Анастасия.
- Да, - кивнул Евлентьев. - Именно так. Если вернусь. Если со мной
что-нибудь случится, обшарь самовары в туалете у художников. Все, что
найдешь, возьми себе...
Они взглянули друг на друга и некоторое время молчали. Потом занялись
своими делами и к этому разговору больше не возвращались.
У Евлентьева была одна странная особенность - стоило ему поставить
будильник на какое-то время, и он не мог спать всю ночь, просыпаясь каждые
полчаса, с трудом снова засыпая, и в конце концов поднимался за час до того,
как зазвенит будильник, - невыспавшимся, с колотящимся сердцем, тяжестью в
голове, сам себе казался некрасивым, мятым, и от этого состояние
недовольства и потерянности было еще сильнее.
На этот раз все было как обычно - проворочавшись всю ночь, Евлентьев
поднялся, едва начало сереть окно. Он посмотрел на часы - было около
четырех.
Будильник зазвенит минут через сорок.
- Бриться будешь? - спросила Анастасия.
- Нет.
- Тебе что-нибудь приготовить?
- Куртка, эта... пятнами, знаешь? Десантная. Что еще... Свитер,
шапочка...
Да, и корзинка... Помнишь, У нас была плетеная корзинка?
- Она и сейчас есть... Где-то на балконе... Ты за грибами собрался?
- Да, за грибами.
- Но... Это... Грибы отошли, - Анастасия недоуменно посмотрела на
Евлентьева.
- Чернушки появились, валуи, попадаются подберезовики... И белые, идет
последняя волна белых.
- Надо же, - пробормотала Анастасия и пошла на кухню ставить чайник.
Евлентьев неохотно, вяло съел две котлеты, выпил крепкого чая, сунул в
карман куртки еще две котлеты переложенные хлебом, и молча, насупленно
собрался.
- Когда откроются магазины, я отлучусь, - сказала Анастасия уже в
прихожей.
- Мне нужно кое-что взять в дорогу.
- Отлучись, - кивнул Евлентьев.
- Тебе нужно что-то купить?
- В Греции все есть, - улыбнулся Евлентьев. - Пока.
Он поцеловал Анастасию как-то косо, неловко, ткнувшись губами в уголок ее
рта, похлопал по руке, подмигнул сонно и вышел. Спустившись вниз, он вышел
на улицу Правды. У банка стояли на ночном отстое броневики, прохаживались
охранники с короткими черными автоматами. На Евлентьева они не обратили
ровно никакого внимания. "Оно и к лучшему, - подумал Евлентьев, - оно и
хорошо".
Вынув из кармана маленький плоский ключик, он открыл дверь мастерской,
вошел, включил свет. Не задерживаясь, сразу направился в туалет, стал ногами
на унитаз и вытащил из-за самовара деревянный ящичек. Убедившись, что к нему
никто не прикасался, Евлентьев вынес его в большую комнату, положил на стол.
Резко обернулся - ему показалось, что мимо окон промелькнула чья-то тень.
Чертыхнувшись, прошел к входной двери и запер ее изнутри. Теперь никто не
сможет застать его за делом опасным и наказуемым.
Раскрыв ящичек, он вынул пистолет, пощелкал затвором, убедился, что он в
полной боевой готовности. Рядом, в отдельном гнезде, лежала полная обойма.
Он вставил ее в рукоять пистолета. Обойма вошла легко, даже как-то охотно,
словно залежалась без дела и торопилась приступить к исполнению своих
обязанностей.
Рядом, тоже в отдельном гнезде, лежал цилиндрик глушителя. Евлентьев
привычно навинтил его на ствол. Теперь изделие номер семнадцать было готово
к работе.
Опустив предохранитель, Евлентьев положил пистолет на дно корзинки,
сверху накрыл газетой, потом положил сверток с котлетами и кривенький
ножичек, который взял тут же, в мастерской - Варламов соскабливал им краску
со старых холстов.
Осмотрелся - не забыл ли чего. И только тогда увидел ящичек из-под
пистолета. Подумав, завернул его в старую газету и сунул под стеллажи с
картинами.
Пора было уходить.
Евлентьев поднялся по ступенькам к двери, выключил свет, вышел на улицу,
запер двери. Охранники продолжали бродить вокруг банка, броневики стояли на
месте, за время его отсутствия ничего не изменилось. Разве что стало
светлее, ночные сумерки исчезли, и теперь на востоке можно было увидеть
розовеющее небо.
Евлентьев посмотрел на часы - до отхода его электрички оставалось
двадцать минут. Этого было вполне достаточно, ему хватило бы и пятнадцати. И
он, не задерживаясь больше, неспешно зашагал к Белорусскому вокзалу.
- Счастливой охоты! - крикнул ему один из автоматчиков.
Евлентьев вздрогнул, оглянулся, и только тогда до него дошло - ничего
опасного в пожелании не было. Он помахал автоматчику рукой, дескать, понял,
спасибо. Надвинул шапочку на глаза, поднял куцый воротник куртки. Улица была
пустой, только возле казино уже суетились два дворника, убирая отходы ночной
жизни.
Электричка стояла на шестой платформе - гулкая, холодная, с раскрытыми
дверями и опущенными щупами. Платформа была пустой, разве что десяток таких
же, как он, грибников, заспанных и продрогших, торопливо шли к вагонам.
Евлентьеву нужен был первый, и он, бросив взгляд на часы, размеренно пошел к
голове состава. Пока шел, в электричке начала пробуждаться жизнь - что-то
зашипело, со скрежетом распрямились железные суставы щупов и коснулись
мокрых проводов. С легким треском пробежали искорки, загудели моторы под
вагонами, и Евлентьев невольно прибавил шагу, хотя знал, что время у него
еще есть.
В первом вагоне сидело человек двадцать, почти все грибники. Ехали
компаниями, открывали бутылки, доставали из корзин припасенную еду, шутили,
громко хохотали. Многим неважно было, найдут ли грибы, бывают ли вообще
грибы в это время года, - праздник начался.
Евлентьев выбрал пустое купе, сел к окну лицом по ходу поезда, вжался в
угол и надвинул шапочку на глаза. Не хотел он приглашения в компании, нельзя
ему было сегодня выпить ни единого глотка водки. Подходили пассажиры,
рассаживались.
Постепенно заполнилось и его купе. Евлентьев никого не видел, и его никто
не видел, шапочка скрывала лицо. Корзинка стояла у него на коленях, он
сложил на нее руки и сделал вид, что задремал.
Но сна не было.
Не чувствовал он и волнения, тревоги, беспокойства. Пришло ощущение, что
он действительно ехал за грибами и ничто другое его не интересовало. Он даже
не заметил, как тронулся состав, и обратил внимание на пассажиров, лишь
когда электричка остановилась на Беговой. Из метро вытекал мощный поток
новых грибников. Теперь уже стояли в проходе, курильщики толпились в
тамбуре, а те, кто сел на Белорусском вокзале и успел устроиться на скамьях,
чувствовали себя , счастливыми. Прислушавшись к разговорам, Евлентьев
убедился, что это был самый обычный грибной треп - где брали белые, когда
отошли лисички, стоит ли собирать сыроежки...
Он заснул, едва электричка миновала Одинцово, а проснулся, когда она
подходила к Голицыну. Грибников за это время еще прибыло, и теперь в проходе
стояла плотная сдавленная толпа. Окна на противоположной стороне вагона уже
были залиты солнцем, и Евлентьев даже похвалил себя за предусмотрительность
- солнце било пассажирам в глаза, и они вертелись, закрывали лица
козырьками, темными очками и чувствовали себя не столь уютно, как Евлентьев.
После Голицына вагон начал постепенно освобождаться, а к платформе
Часцовской уже появились свободные места. Вместе с Евлентьевым вышло еще
человек десять, и все тут же деловито зашагали к лесу - у каждого было
заветное место, каждый опасался, что за ним увяжутся грибники, бестолковые и
суетные.
К опушке леса, за которой простирался поселок "новых русских", Евлентьев
вышел в начале восьмого. Его пятнистая десантная куртка позволяла
остановиться в березовых зарослях, оставаясь почти незаметным. Он быстро
нашел крышу дома нужного ему отвратительного банкира и приготовился ждать.
Где-то за спиной шуршали грибники, бегали дети, родители суматошно их
разыскивали, кричали, стараясь наполнить голоса строгостью и гневом. Сидеть
в неподвижности показалось Евлентьеву подозрительным, он встал и принялся
расхаживать вдоль опушки, поглядывая время от времени на громадный кирпичный
дом, который уже светился в лучах осеннего солнца. И тут он с удивлением
обнаружил, что ему начали попадаться грибы. Сначала он принял их было за
поганки, но когда присел и тронул рукой шляпку, то почувствовал твердую
упругость белого гриба. Они росли на одном пригорке, штук семь, наверное.
Когда Евлентьев обшарил все вокруг и нашел еще пять белых, дно его корзинки
оказалось закрытым. Ему нестерпимо захотелось похвастаться удачей, но он
благоразумно уходил от прямых встреч с возбужденно шарящими по лесу
грибниками.
Бросив очередной взгляд в сторону дома, он увидел, что из калитки,
украшенной коваными кружевами, выходят трое. Один был пониже, более щуплый,
двое других выглядели явно крупнее, держались чуть сзади. Хотя все были с
корзинками, Евлентьев понял, что эти двое - охранники. И он медленно
двинулся навстречу этой троице.
Грибников в лесу было действительно много, постоянно слышался то треск
сучка, то шорох палки в сухой траве, то сдержанный голос, то радостный визг.
Но визгов было совсем немного, из чего можно было заключить, что многие
вернутся сегодня с пустыми корзинками. Евлентьеву же везло просто сумасшедше
- не успел он пройти и сотни метров, как снова нашел два белых. Эти были
крупнее прежних, стояли рядом, и солнце тускло поблескивало в их коричневых
шляпках. Евлентьев, охнув, присел возле них, срезал под самую грибницу, а
когда поднял глаза, перед ним стояли все трое, в том же расположении -
впереди банкир и сзади два амбала.
- Живут же некоторые! - воскликнул банкир, и Евлентьев сразу его узнал -
глаза навыкате, вислый подбородок кровавые
...Закладка в соц.сетях
