Жанр: Боевик
Дурные приметы
...умел, удавалось ему собраться и показать вполне приемлемые результаты - из
восьми пуль пять-шесть он все-таки всаживал в центр мишени.
- Терпимо, - сипел за спиной Череп, и губы его медленно раздвигались в
ухмылке, а желтые зубы тускло посверкивали в полумраке тира. - Терпимо.
Между собой отдыхающие почти не разговаривали. Один раз только какой-то
слабачок, истосковавшись по живому общению, подкатился к Евлентьеву.
- Чем занимаешься в жизни, Анастас?
- Да так... Коммерция... - вяло ответил Евлентьев.
- Понятно... Как и все мы. Чем торгуешь?
- Духовная пища, - ответил Евлентьев чистую правду. - Только духовная.
- А мой товар... Живой.
- Красавицы?
- Попадаются и красавицы. - Слабак почувствовал, что и так сказал
многовато, отошел в сторону и больше к Евлентьеву не подходил.
Однажды разговорился Череп. Это случилось в лесу, после бега, после
стрельбы по мелькающим в кустарнике мишеням, когда все собрались на полянке,
закурили. Вот тогда Череп и произнес самую длинную за все десять дней речь.
- Все это чепуха, ребята, - сказал он. - Стрельба, кучность, точность,
скорость... Главное в другом. Спокойствие. Только спокойствие всегда вас
выручит и спасет. Никогда не ругайтесь, прошу вас, не повышайте голос, не
сердитесь. Не превышайте скорость на дорогах, не стремитесь на своих поганых
джипах всех обогнать. Все равно всех не обгоните, все равно кто-то будет
ехать впереди вас.
Ведите себя сонно, вяло, но будьте на изготовку. Затвор должен быть
передернут.
И предохранитель должен быть снят. Не пейте водку, это плохо... - Череп
затянулся, выпустил облако дыма, помолчал. - И никогда не говорите с
женщинами о Делах... С женщинами можно говорить только о том, как они
хороши, как вы хороши... И все.
- А о женских недостатках? Можно? - спросил один из отдыхающих,
проникшийся, видимо, откровениями Черепа.
- Недостатки? У женщин? - Брови инструктора полезли вверх, лоб покрылся
глубокими поперечными морщинами. - У женщин нет недостатков. У них есть
только особенности. Все эти особенности и не позволяют говорить с ними
всерьез о чем бы то ни было. - Череп бросил недокуренную сигарету в мокрую
жухлую траву, растоптал ее, затер в землю, исподлобья осмотрел отдыхающих. -
Пошли, ребята.
Нравилась Евлентъеву "беретта", изысканными своими линиями нравилась,
мощью, грохотом, пятнадцатизарядной обоймой, крупной рукоятью, какой-то
нездешней добротностью. Но иметь ее он не хотел. Так бывает иногда -
понравится какая-нибудь красавица на экране, и всем-то она хороша, и грудь у
нее, каких не бывает в жизни, и живот трепетный, как лань, и ноги... О,
ноги... А спросишь себя - хотел бы? И отвечаешь искренне и убежденно - нет.
Хлопотно. Настолько хлопотно это будет, что заранее гаснет вся радость
обладания и обесцениваются все неописуемые наслаждения, которые, возможно,
таятся в ее улыбке. Все, чем ты обладаешь, женщина ли, машина, дом, одежда,
- все должно вписываться в твою жизнь, в твой образ жизни. Вот подари
соседскому сантехнику джип последней модели, и что? А ничего. Трагедия будет
человеческая и больше ничего.
Такое отношение было у Евлентьева и к "беретте". А полюбил он невзрачный
японский пистолетик с очень надежным глушителем. Этот небольшой черный
цилиндрик, который навинчивался на ствол, звук выстрела превращал в невинный
треск сломанной веточки. Евлентьев ласкал пистолетик в руках, гладил,
проводил пальцами по его сгибам, заглядывал в ствол, будто и там надеялся
увидеть какое-то не открытое еще им совершенство. Был пистолетик подчеркнуто
прост, неприхотлив в обращении, и калибр был у него скромный, не
сопоставимый с "береттой", и во всем его облике чувствовалось какое-то
сдержанное достоинство, будто пистолетик этот знал себе цену.
- Что, нравится игрушка? - спросил Череп, заметив вожделенные касания
Евлентьевым пистолета.
- Ничего. Не отказался бы.
- Правильно, этот пистолет здесь лучший. Все эти пушки... Хороши, но...
Для массовых военных действий. А этот - для тихой, чистой, результативной
работы.
Если всерьез... Скажи своим спонсорам... Устрою, - Как он называется?
- Не важно... У нас все они под номерами... У этого пистолета - номер
семнадцатый. Но, если будешь заказывать, предупреди - в полном комплекте.
- Это что значит?
- Глушитель, патроны, инструкция, правила пользования, гарантия, - Череп
улыбнулся.
- Вы что же... Последний отдадите?
- Нет, - Череп покачал головой. - И предпоследний не отдам. Есть у нас
небольшая кладовочка... Сделаем. Так что, будет заказ? Приберечь?
- Поговорю со спонсором.
- Поговори. - Череп отошел.
А Евлентьев отдался общению с японским пистолетом. Несколько обойм
выпустил, неплохо у него получалось, совсем неплохо.
И Череп это заметил.
- Я смотрю, у вас неплохое взаимопонимание, - сказал он, постояв в
стороне, понаблюдав за Евлентьевым. - Вы понравились друг другу. Так бывает.
-. - Со всеми?
- Нет. Так бывает чрезвычайно редко.
Проснувшись на следующее утро, Евлентьев с удивлением обнаружил, что
время пребывания его в доме отдыха закончилось. Это утро было последним.
Сегодня всем позволялось поваляться в постели подольше. И Евлентьев, закинув
руки за голову, приподняв подушку, постарался прокрутить в памяти прошедшие
Десять дней.
Первое, о чем он вспомнил с радостным изумлением - все это время он не
пил водки. И не хотелось - вот что его обрадовало. Ему вовсе не хотелось
пить. "Это хорошо, - подумал он, - значит, еще не все потеряно".
Конечно, в первые же дни он понял суть этого заведения, сообразил, кто
здесь отдыхает. Поначалу он решил, что это курсы по подготовке охранников
для всевозможных банков, концернов и прочей шелупони. Но зачем охраннику
пистолет с глушителем? Охраннику нужен пистолет вроде "беретты", чтобы он
грохотал оглушающе и устрашающе, чтобы за три квартала его слышали. Зачем
охраннику владение винтовкой с оптическим прицелом? А столь подробные знания
о болевых, смертельных, смертельно опасных зонах человеческого тела? Теперь
Евлентьев совершенно точно знал, куда можно стрелять на уничтожение, а куда
можно бабахнуть и для устрашения.
Но обо всем этом он вспоминал с улыбкой. Эти десять дней ему понравились.
Он не скучал, скорее забавлялся, да, это будет правильнее всего, он
просто забавлялся все это время.
Где-то там, в Москве, идет следствие, ищут человека, который отправил на
тот свет какого-то идиота, где-то Самохин, ему тоже легче, оттого, что
удалось запихнуть Евлентьева в лесную чащу, где его никакие свидетели не
найдут.
За прошедшее время у Евлентьева отросла борода, светлые, мягкие усы, и он
рассматривал себя в зеркало с явным удовольствием. Он нравился себе
оборода-тевший.
И была еще одна причина для хорошего настроения - его ждала встреча с
Анастасией, а он все-таки вернется к ней, хотя она, похоже, сильно в этом
сомневалась. Евлентьев ни разу не позвонил ей, даже не попытался - им с
самого начала дали понять, что подобные попытки не приветствуются.
Когда после обеда Евлентьев вышел через проходную на дорогу, то сразу
попал в объятия Самохина. Светило яркое солнце, апрель заканчивался. Выйдя
из затененного пространства дома отдыха на открытую площадку перед воротами,
Евлентьев был некоторое время ослеплен.
- Ну, наконец-то, старик! - воскликнул Самохин, похоже, искренне
воскликнул. Он подхватил у Евлентьева сумку и поволок ее к своему
"жигуленку".
Бросил на заднее сиденье, распахнул перед приятелем дверцу, усадил его,
сам с размаха бухнулся на сиденье рядом и тут же тронул машину с места. Он,
кажется, и не выключал мотора. Евлентьев только усмехнулся этой спешке -
Самохин не хотел слишком долго стоять у этих ворот, лучше от греха подальше.
Евлентьев молчал, с улыбкой глядя на дорогу, склоняя голову то к одному
плечу, то к другому. Появилась в нем этакая молчаливая значительность, он
знал нечто такое, чего другие не знали, умел кое-что такое, чего другим не
суметь.
Прошел через испытания, можно и так сказать. И теперь имел право смотреть
по сторонам с улыбкой понимающей и загадочной.
- Как отдыхалось? - спросил Самохин, не выдержав молчания.
- Ничего, нормально.
- Ты посвежел, поправился... Румянец на щеках играет.
- Трезвая жизнь способствует улучшению цвета лица.
- Да, теперь и я, кажется, в это поверю. Кормили ничего?
- Терпимо, - ответил Евлентьев, хотя мог бы выразиться более восторженно
- никогда в жизни он так не питался, вполне возможно, что уже никогда ему и
не придется питаться так обильно и разнообразно.
- Между прочим, - начал Самохин и замолчал, затеяв долгий обгон
громыхающего грузовика, - между прочим, ты знаешь, сколько стоит
десятидневная путевка в этот дом отдыха?
- Нет, не знаю, - ответил Евлентьев, но спрашивать не стал, хотя
чувствовал - Самохин ждет этого вопроса.
- Пять тысяч долларов.
- Да, наверное, так она и должна стоить. Как у тебя, все нормально? -
спросил Евлентьев, давая понять, что стоимость путевки его нисколько не
потрясла.
- Более или менее, - Самохин ответил с заметной обидой.
- Та история заглохла?
- Она не скоро заглохнет, если вообще когда-нибудь заглохнет полностью, -
проговорил Самохин с заметной назидательностью. - Но и продолжения не
получила.
Пришлось немного поработать. Хотя труп... - Самохин помолчал, - труп все
еще висит на тебе, - Представляю, - ответил Евлентьев, хотя понятия не имел,
на что намекает Самохин, какую такую работу ему пришлось проделать.
- Что-то ты не очень разговорчивый, а?
- Отвык за десять дней.
- Что же, и поговорить было не с кем?
- Разговоры там не поощрялись.
- Ах да... Я и забыл.
Машина въехала на разбитые дороги Дорохова, некоторое время ковыляла по
колдобинам, которые всегда появлялись после зимы. Пересекли железнодорожный
переезд, вскоре свернули на Минское шоссе, налево, к Москве.
- Твой банк в порядке?
- Да, - кивнул Самохин. - В порядке. Хотя возникли некоторые
настораживающие моменты. Неприятности появились.
- Преодолимые?
- Да, преодолимые. С твоей помощью. Отдохни пока несколько дней, с
девочкой своей пообщайся, к людям привыкни, к городу... А то, я вижу, в
лесах ты маленько одичал... А потом встретимся, поговорим. Есть о чем
поговорить.
- Накопилось? - спросил Евлентьев, не отрывая взгляда от дороги.
- Есть немного... Вы там хоть последние известия слушали?
- Не до того было. Да и неинтересно. Главное я знаю, а подробности меня
угнетают.
- Что же главное?
- Главное - это без подготовки, навскидку попасть в голову с пятидесяти
метров.
- О Боже, - простонал Самохин. - По-моему, десять дней в лесу для тебя
многовато.
- Нет, ничего... В самый раз.
- Хочешь повторить?
- Нет смысла. Я хорошо успевал, усвоил всю программу... Руководство дома
отдыха было довольно моими успехами. Мне предрекли большое будущее.
- Если не сядешь, - жестковато усмехнулся Самохин.
- Правильно, они тоже так сказали... Говорят, далеко пойдешь, если,
конечно, не сядешь. Они это всем говорили. И все соглашались. Мы там мало
общались, но единение было полное. И духовное, и нравственное, и социальное.
Самохин внимательно посмотрел на Евлентьева, но ничего не произнес. Ему
нечего было сказать. За словами приятеля стояло нечто такое, чего он не
знал, но чувствовал - это не блеф. Евлентьев и в самом деле изменился, но
Самохин еще не мог просчитать, в какую сторону, насколько. И как вести себя,
не знал. И потому замолчал до самой Москвы, до Савеловского вокзала.
Уже пристроившись в ряд машин на площади, Самохин попридержал Евлентьева,
собравшегося выходить.
- Подожди, старик... Разговора у нас с тобой сегодня не получилось...
Может, и к лучшему. Приходи в себя, выздоравливай.
- Я выгляжу больным?
- Нет, выглядишь ты прекрасно. Я о другом... Нам есть о чем поговорить.
- Догадываюсь.
- Это хорошо... Вот возьми. Я ведь обещал тебе гонорар за лесные
испытания, - Самохин вынул из внутреннего кармана и положил Евлентьеву на
колени пачку денег. - Здесь три миллиона.
- Балуешь, Гена, - усмехнулся Евлентьев, но деньги взял. Вся его
предыдущая жизнь, бестолковая, суетная и нищая, приучила подчиняться старой
поговорке: дают - бери, а бьют - беги. Когда ему предлагали деньги, он их
брал, стараясь не задумываться над тем, когда и чем придется расплачиваться.
- Так балуешь или приучаешь?
- К чему? - насупился Самохин.
- К хорошей жизни.
- К этому никого приучать не надо. Все уже приучены. Изначально. До
рождения. Звонить мне не надо, сам тебя найду.
- Недельку даешь?
- Пусть будет неделька... После майских праздников встретимся.
- Майские праздники долгие, - Евлентьев вопросительно посмотрел на
приятеля.
- Встретимся, старик, не переживай. Будь здоров.
- До скорой встречи!
Евлентьев вскинул на плечо сумку и, не оглядываясь, зашагал прямо к
подземному переходу, темному и захламленному, к переходу, который вывел его
прямо к квадратной арке. Дворами, мимо мусорных ящиков и завалов хлама,
собранного жильцами после растаявшего снега, Евлентьев вышел на улицу
Правды.
Идти ему оставалось всего несколько минут.
Анастасия открыла дверь, некоторое время молча смотрела на Евлентьева,
будто пыталась найти в нем перемены, потом пропустила в прихожую, закрыла
дверь и только тогда приникла к его груди. Это было для нее настолько
необычно, что Евлентьев растерялся.
- Ну ты даешь, - бормотал он. - В целости, можно сказать, и в сохранности
вернулся...
- Молчи, Виталик, молчи.
- Ни вражеская пуля не настигла, ни бандитский нож...
- Говорю же - молчи!
- Весел, румян, влюблен...
- Боже! - Анастасия отшатнулась и посмотрела на него почти с ужасом. - От
тебя же... Ты же весь порохом провонял!
- Из горячей точки вернулся, - улыбнулся Евлентьев.
- Ты был на войне?!
- Ну... Вообще-то это был дом отдыха... Немного своеобразный, но я там и
в самом деле отдохнул. Там, понимаешь, разные виды спорта выбирали... Мне
досталась стрельба.
- От тебя несет порохом, в глазах смертная тоска, а под ногтями,
наверное, запекшаяся кровь невинных жертв! - рассмеялась и Анастасия. -
Раздевайся, буду кормить.
Когда Евлентьев, сбросив куртку, заглянул в комнату, то увидел накрытый
белой скатертью стол, в центре которого серебрилась бутылка шампанского, из
узкой вазочки торчали три алые розы - наверняка тысяч по пятьдесят за них
отвалила Анастасия, подумал он и только тогда вспомнил про деньги, которые
дал ему Самохин на вокзале. Он вернулся в прихожую, вынул из куртки деньги,
всмотрелся в них. Тридцать стотысячных купюр были совершенно новыми, они,
похоже, еще не успели побывать в обороте, Евлентьев оказался их первым
хозяином.
- Самохин? - спросила Анастасия, увидев деньги.
- Да.
- Тебе не страшно?
- Немного есть.
- А ты не хочешь вернуть ему эти деньги?
- Нет, не хочу.
- А я бы вернула.
- И я бы вернул... Но что-то мешает, - усмехнулся Евлентьев и бросил
деньги на книжную полку. - Авось обойдется, - сказал он. - Авось. Знаешь,
как Ходжа Насреддин взялся за двадцать лет научить шахского осла грамоте?
- И что же? Научил?
- Когда в этом кто-то усомнился, Ходжа сказал, что за эти двадцать лет
обязательно кто-нибудь сдохнет - шах, осел или он.
- Знаешь, о чем я подумала... Как бы не получилось, что сдохнут все
трое...
И шах, и осел, и ты... И произойти это может не через двадцать лет, а
гораздо раньше.
- Наливай, - сказал Евлентьев, усаживаясь за стол. - Десять дней ни капли
спиртного, представляешь?
- Какой кошмар! - рассмеялась Анастасия. - Ты там к каким-то садистам
попал! - Как обычно высказав свои опасения, Анастасия сразу становилась
легкой и беззаботной. Она как бы выполнила свою обязанность, предупредила,
предостерегла, а дальше уж пускай кто как хочет. Если Евлентьев не пожелал
озадачиться печальными ее предположениями, значит, пусть так.
Пробка с грохотом вырвалась из бутылки, ударилась в потолок, вернулась на
стол, подпрыгнула и с легким звоном успокоилась на пустой тарелке.
Такой была встреча, неплохой она получилась, с шутками и тревожными
опасениями. И легкий хмель был, и любовь средь бела дня, и недолгий сон...
А проснувшись, они допили шампанское и отправились на соседний Бутырский
рынок за продуктами - с некоторых пор у Евлентьева появилась возможность
покупать мясо, овощи, рыбу прямо на рынке, а не с вымороченных магазинных
прилавков.
Тяжелая и неприбыльная торговля в электричках казалась дурным сном. И
десятидневное пребывание в доме отдыха тоже казалось сном, тревожным,
предостерегающим, но все-таки сном. С каждым днем пребывание в рузских лесах
отдалялось, забывались подробности, забывались лица, к которым он привык
там, выветрился запах пороха из одежды.
Как-то встретился Евлентьеву один из отдыхающих, но ни он не сделал
попытки подойти, ни тот, хотя оба узнали друг друга. Прошли мимо,
обменявшись лишь еле заметными кивками. Оба уже вернулись к своим именам, а
если бы и состоялся разговор, они не знали бы даже, как кого зовут.
Самохин позвонил, как и обещал, через неделю.
- Привет, старик! - воскликнул радостно. - Как поживаешь?
- Все лучше и лучше! - тоже с подъемом ответил Евлентьев.
- Повидаться бы, а?
- Всегда готов!
- Ты помнишь, где мы встречались последний раз?
- У меня об этом сохранились самые прекрасные воспоминания! - воскликнул
Евлентьев, но, кроме деланного восторга, была, все-таки была в его голосе
легкая, почти неуловимая нервозность. И ладонь, сжимающая трубку, чуть
увлажнилась, и Анастасия замерла в дверях с широко раскрытыми глазами, и
почувствовал Евлентьев, как сердце его несколько раз тяжело ткнулось в
ребра.
- Увидимся через полчаса, - сказал Самохин и повесил трубку автомата на
железный раздвоенный рычаг в подземном переходе у Савеловского вокзала.
Евлентьев положил трубку, осторожно вдавив внутрь аппарата блестящие
кнопочки.
Да, уже шел май.
Деревья на улице Правды покрылись зеленью, просохла земля, исчезла
слякоть.
Руководство банков, озабоченное собственным престижем, следило за
порядком.
Нанятые дворники подметали улицу, вскапывали газоны, высаживали деревца
взамен сломанных, вырванных с корнем, вывороченных из земли во время
постоянных разборок местного подрастающего поколения. Впрочем, с появлением
вооруженных охранников, броневиков с деньгами, телохранителей с литыми
затылками разборки переместились в глубинные дворы, а улица Правды
постепенно принимала свой прежний вид, когда самое большое издательство
страны выпускало здесь самые известные газеты и журналы, определявшие
умонастроение сотен миллионов людей.
Теперь их умонастроение определяли банки, которые в считанные месяцы
возвели здесь свои небоскребы и запрудили проезд броневиками и охранниками.
Мусорные ящики, мимо которых постоянно приходилось проходить Евлентьеву,
тоже приобрели вид если и не чистоплотный, то хотя бы терпимый - вывезли
завалы мокрой бумаги, подгнивших пакетов, тряпья, строительный мусор,
оставшийся после ремонта квартир.
В общем, прибрали, чище стало.
Однако эти счастливые перемены нисколько не утешали Евлентьева, более
того, не видел он этого весеннего великолепия, а если и шел с высоко
поднятой головой, сунув руки в карманы, в легких кожаных мокасинах,
купленных неделю назад, то все это была видимость, только видимость. Внутри
у него что-то поскуливало, попискивало жалобно и тоскливо. Чувствовал
Евлентьев, что рано или поздно придет время расплачиваться за самохинские
щедроты.
Вот оно и пришло.
Самохин сидел в задрипанном своем "жигуленке", обхватив руль руками и
положив на него голову. Печальная у него была поза, если не сказать убитая.
Когда Евлентьев уже сел на сиденье рядом, когда он, поерзав, нашел
удобную позу, Самохин все еще сидел с опущенной головой.
- Что-то, я смотрю, разморило тебя весеннее тепло? - спросил Евлентьев,
стараясь придать голосу если не игривость, то хотя бы уверенность. - Сломило
добра молодца?
- Сломило, старик... Меня так сломило, что не знаю, разогнусь ли
когда-нибудь, - Самохин поднял голову, и Евлентьев увидел в его глазах
неподдельную загнанность, если не беспомощность.
- Что-то случилось?
- Да, кое-что произошло...
- Давай не тяни, - Евлентьев еще поерзал на сиденье, словно знал, что
сейчас последует удар, от которого он может и не усидеть.
- Хорошо, - Самохин распрямился, взглянул вперед твердо и жестко, чуть
вскинув подбородок, как бы мужаясь, как бы набираясь решимости для слов
суровых и горестных. - Положение плохое... Мой банк на грани разорения.
Выхода не вижу.
Есть, правда, одна возможность, но она за пределами законодательства.
- Так, - крякнул Евлентьев. - Ты меня, конечно, Гена, извини, но я ни
фига не понял. Что случилось? Тебя ограбили?
- Красиво ограбили, старик! Изящно! Можно сказать, изысканно! Взяли
кредит, пообещали вернуть с хорошим процентом и слиняли.
- Вообще пропали?
- Нет, все на местах сидят, жизни радуются, о здоровье спрашивают,
благополучия желают. Но деньги не отдают.
- Много взяли?
- Больше миллиона долларов. Для моего заведения это много.
- И что говорят?
- Жди, говорят.
- Что я должен делать?
- А почему ты решил, что должен что-то делать? - растерялся Самохин, не
ожидавший вопроса столь прямого. Что ж, ему предстояло привыкать к новому
Евлентьеву, да что там ему, похоже, и сам Евлентьев не привык еще к новому
самому себе. Его вопрос был неожиданным и для него тоже. Он сам слегка
опешил, сам слегка испугался того поворота, который предложил.
- Ладно, Гена, - Евлентьев похлопал приятеля по колену. - Выкладывай...
Кто этот твой должник? Авторитет воровской, бандюга-одиночка, банкир с
криминальным уклоном...
- Банкир.
- И он ничего не боится?
- Похоже на то, старик.
- Но ведь нельзя ничего не бояться... Он что дурак?
- Он крутой.
- Крутыми бывают только яйца, - произнес Евлентьев слова, которые слышал
в доме отдыха. Они понравились ему немногословной силой, в них чувствовалась
готовность выйти против кого угодно.
- Ты думаешь? - Самохин тоже улыбнулся, услышав сравнение своего должника
с яйцами.
- Я думаю о другом... Действительно ли он тебе должен? Может быть, должен
как раз ты? Так тоже бывает, Гена, - Евлентьев пристально посмотрел на
приятеля и понял, что его догадка весьма близка к истинному положению вещей.
- Впрочем, это не имеет большого значения. Это не имеет никакого значения,
если уж на то пошло... Не моего ума дело. Я правильно мыслю, Гена?
Самохин молчал.
Он оказался не готов к этому уровню откровенности, он был настроен
говорить долго, путано, многословно, чтобы в конце концов Евлентьев сам
догадался предложить свою помощь.
А вот так сразу, в лоб... Самохин должен был прийти в себя, усвоить ту
новую манеру общения, которую предложил Евлентьев. Он, может быть, только
сейчас осознал, что из дома отдыха под Рузой вернулся совсем другой человек,
более прямой, жесткий, готовый на предельную открытость.
Евлентьев прекрасно понял состояние Самохина и не торопил его,
наслаждаясь видом из окна машины. Ему нравилась вокзальная суета, движущиеся
в разных направлениях люди, машины, автобусы, нравились торговые ряды,
лотки^ киоски. На площади было полно милиционеров с дубинками и автоматами,
с рациями и мигалками на крышах спецмашин. Казалось, готовится крупная
операция, казалось, вот-вот начнется кровавая схватка, и неизвестно, кто
победит... - Ты хочешь мне помочь?
- спросил наконец Самохин.
- Гена, - Евлентьев усмехнулся, - ты так ставишь вопрос, будто я
навязываюсь... Я не навязываюсь. Просто пытаюсь назвать вещи своими именами.
Иначе мы запутаемся.
- Ты думаешь...
- Гена... Ты ведь знал, в какой дом отдыха запихиваешь меня на десять
дней?
Знал. Не во всех подробностях, но суть знал. Теперь и я знаю. Ты напомнил
мне, сколько тебе это обошлось. В хорошую копеечку обошлась тебе моя новая и
достаточно редкая профессия. Так зачем ты изображаешь из себя невинную
девочку?
Этакого ребеночка с бантиками и в штанишках с оборками... Не надо, Гена.
Это мы уже проехали.
- Думаешь, проехали? - Самохин произносил какие-то незначащие, невнятные
слова, которые можно было истолковать как угодно.
- Гена... - Евлентьев помолчал, наблюдая, как толстый мужик в мятых
штанах несется к троллейбусу, убедился, что мужик успел впрыгнуть в двери до
того, как они захлопнулись за его спиной, и лишь после этого повернулся к
Самохину. - Гена... Ты позаботился о том, чтобы я умел стрелять стоя, сидя,
лежа, в падении, в приседании. Ты побеспокоился, чтобы я мог вести
прицельный огонь из пистолета, автомата, карабина, чтобы я не растерялся при
виде разрывных пуль, отравленных, кувыркающихся в теле, как... Ну, и так
далее. Ты все это оплатил. Вопрос - зачем?
- Старик, ты же помнишь ту неприятность с газовым баллончиком? Тебе надо
было на какое-то время уехать из Москвы... Я тебе это устроил.
- Спасибо, - Евлентьев кивнул, соглашаясь с Самохиным. - Благодаря тебе я
освоил новую специальность, получил неплохое образование, очень нужное в
наше время, думаю, хорошо оплачиваемое.
- Какую специальность ты получил? - Самохин все еще не мог произнести
слова, ради которых пригласил на встречу своего приятеля.
- Специальность убийцы, Гена.
- Ты с
...Закладка в соц.сетях
