Жанр: Боевик
Оборотень
... сыщик был готов, более того - другого не ждал.
- А Круглова ты знаешь? Глаза раненого забегали.
- Какого... Круглова? - выдавил наконец Рачинский и остановил взгляд на Рыбакове.
- Не валяй дурака, у меня нет времени! Того самого, с которым вы работали в отделе
безопасности "Коммерсбанка" у Крапивина?
Теперь молчание длилось минуту, задрожавшие пальцы исчезли под одеялом.
- Ну... - последовало после паузы.
- Что "ну"? Знаешь или нет?
- А что с ним?
- Ты неправильно понял, Стас. Я спрашиваю - ты отвечаешь. Кто замочил Опанаса?
Только быстро!
- Какого еще...
- Большакова. Или его ты тоже не знаешь?.. А вот он мне о тебе рассказывал.
- Не бери на понт, начальник, - проговорил Рачинский и отвернулся, насколько
позволяла повязка. - Все. Нет базара, устал я.
- От чего ты устал? От кочевой жизни? Прятаться устал или бояться?.. Это хорошо.
Женился бы на Кобылкиной, дочь растил.
- Нет у меня никакой дочери.
- Снова брешешь, Стас. Есть у тебя дочь. Хорошая девочка, Олюшка. Но мне наши с
Таисией откровения расписывать некогда. Выбирай. Завтра-послезавтра тебя перевезут в
тюремную больницу: Если это "двадцатка" - у Кныха там хорошие концы. Он оттуда уходил
при полной охране - без единого выстрела. Не думаю, что ты такая важная шишка, чтобы тебя
персонально сторожили. А нравишься ты, Стас, далеко не всем. Не знаю, где тебя завалят - по
пути в тюремку или там на месте, но имей в виду: поможешь мне выйти на Кныха, которому ты
больше не нужен, я помогу тебе слинять.
Рачинский лежал неподвижно. Рыбаков встал, дернулся в сторону выхода.
- Кому это я не нравлюсь? - прохрипел раненый бандит.
- Вот, начинаешь думать! Правильно. Потому что понимаешь: нам ты все равно все
расскажешь, а подельники твои допроса не допустят - перед первым же и порешат. Слышал я
краем уха, будто начальник областного РУОПа Карпухин самолично с тобой потолковать
хочет. Ему-то ты все расскажешь?
По тому, как часто-часто задышал Рачинский, как напряглось, подобралось его
исхудавшее тело под тонким больничным одеялом, Рыбаков понял: насторожился!
- Нечего... мне... рассказывать, - вырвалось из потрескавшихся губ.
В палату заглянул Плужников, Рыбаков постучал по циферблату наручных часов и поднял
указательный палец, что означало: "Еще буквально одну минуту!"
- Ну, так уж и нечего! - заговорил опер, когда они снова остались вдвоем. - Кто тебя
на работу в "Коммерсбанк" устроил, например?
- В газете объявление прочитал.
- Нет, Стас. Не помещали объявления. Гаврюшин тебя устроил, Леон Данилович из АТП
"Дальрейса".
- Какой еще...
- Ладно, брось! Тот самый, с которым ты в автотранспортной колонне в восемьдесят
девятом познакомился. Он тебя через Юшкова Виктора Васильевича, сотрудника отдела
безопасности банка, и сосватал. Когда ты из кичмана вышел и лапу сосал.
- Фуфло! - презрительно процедил Рачинский сквозь плотно сжатые зубы. Его влажное
от пота лицо исказила гримаса боли. - Никакого Гаврюшкина я не знаю. Букельский меня
устроил. Кобылкина в быткомбинате работала, где его жена начальницей, в речном порту.
Уловка сработала. Опер с самого начала чувствовал, что отставной полковник врет, но
теперь его интересовало не это.
- Ладно, Рачинский... - вздохнул старлей, - он же Рачок... он же Таксист... я и без
тебя, как видишь, знаю достаточно. Меня интересует Кных. Интересует, потому что у меня к
нему личное дело имеется. Привет ему хочу передать от Большакова Афанасия Тихоновича,
тебе больше известного по кличке Опанас. Так что, сговоримся? - Рыбаков наклонился к
самому уху раненого. - Пока мы тут одни?
Не то он переиграл, не то Рачинский тоже подумал о "жучке", но у бандита хватило ума
не идти на разговор.
- Путаешь меня с кем-то, начальник, - ответствовал Рачок-Таксист. - Знать не знаю ни
о каком Опанасе и Кныха ни разу в глаза не видел. - Он вдруг рванулся, привстал,
превозмогая боль, и громко позвал: - Сестра!.. Эй!.. Уберите от меня этого!.. Больно!!. Укол
дава-ай!.. А-аа!.. - Раненый обхватил обеими руками свою чалму и рухнул как подкошенный.
Рыбаков сунул ему под подушку заранее заготовленный листок с телефоном.
- Ну, смотри, артист. Вспомнишь что - тут тебе телефончик, по которому меня найти
можно.
В дверях он столкнулся с сестрой, которая катила установку для переливания. За ней по
коридору спешил Плужников. Рыбаков кивнул ему и зашагал к лестнице, на ходу снимая мятый
халат.
Он понимал, что своим визитом вызвал огонь на себя, однако другого пути не видел.
Теперь оставалось только ждать.
23
Белый-белый снег. Заросли промерзшего кустарника: любовно прописанные ветки
скрещиваются, ломаются под натиском ветра, звенят от мороза. Вот-вот стемнеет, уже
проклевывается месяц в дымке причудливых облаков. За пролеском, сколько видит глаз,
простирается заснеженное поле, чем-то похожее на дюны. Нет через него пути: нет горизонта,
поле сливается с мраморным безжизненным небом, образовывает единое замкнутое
пространство, продуманно подчеркнутое круглой рамочкой. Там, за сплетением ветвей, будто
за колючей проволокой, на пеньке сидит согбенный человек - спиной сидит, лица нет, как нет
пути ни вперед, ни назад. Наверное, он замерзает. Эту маленькую фигурку безумно, щемяще
жаль, ее хочется перенести на теплую ладонь и вынести из беды, из безжалостного,
бесконечного мира, такого холодного, пустынного, бездушного... И оттого, что нет лица,
оттого, что в сумерки каждому кажется, будто это он, будто сумерки и холод больно сжимают
его в объятиях, и остается только сесть и умереть.
Миниатюра так и называлась: "Отчаяние". Она висела на грязновато-желтой кафельной
стене подземного перехода. Рядом были еще картины: лодка в половодье, собака у ног
читающей девушки (девушка казалась маленькой, а собака большой и алчной), памятник,
облюбованный воронами...
Рядом играл на флейте долговязый очкарик, сидел в инвалидной коляске мальчонка без
ног, торговала самодельными леденцами бабка. Какой-то тщедушный человечек
неопределенного возраста с козлиной бородкой и в шапке пирожком а-ля
"Никита-кукурузник", в третий раз задержался у картин, остановил взгляд на них.
- Ваша, что ли? - спросил он у продрогшего парня в нейлоновой куртке.
- А то чья ж? - безразлично ответил тот. За целый день ему задавали этот вопрос
бессчетно, но никто не купил.
- В руки можно взять?
- Берите, не в музее.
Мужчина снял перчатки, взял картину и поднес к тусклому люминесцентному
светильнику.
- Талантливо. Н-да, талантливо, - тряхнул бородкой ценитель и с прищуром посмотрел
на художника. - Сколько хотите?
Ввернуть бы ему сакраментальное: "Талант не продается!" Ну, да чего ж пришел?
Продается. Талант, леденцы, звуки флейты - все. Нужно было съездить на каникулы домой,
купить кисть, холсты, багеты, мольберт. Нужно было в конце концов пить и есть и сменить эту
куртку на что-нибудь более теплое, а то так и окочуриться недолго.
- Семьдесят... - сказал парень не слишком уверенно и добавил: - ...пять.
Это было новогодним подарком судьбы! Козлобородый покачал головой, подумал минуту
и... водрузив миниатюру на место, принялся отсчитывать доллары из толстого бумажника.
- А не жалко? - улыбнулся меценат.
- Жалко, - признался художник. - Завернуть?..
Над этой миниатюрой он корпел месяца полтора. Чувствовал, что работа складывается,
оживает, нравится все больше. Конечно, она предназначалась не для перехода.
"Продешевил, - с грустью подумал автор картины, глядя вслед Третьякову наших
дней. - А у этого типа губа не дура. Хоть бы фамилию спросил..."
Шансов на то, что кто-нибудь, увидев миниатюру, захочет отыскать ее автора, не
оставалось, "пирожок" мог при желании выдать ее за свою. Парень сложил нераспроданное в
потрепанную туристскую сумку, кивнул музыканту: стоять дольше не было сил.
"Нужно халтурить, старик! - убеждал он себя, торопливо удаляясь от перехода в сторону
метро. - Халтурить! Тогда и торговля шибче пойдет. И жалко не будет. Сейчас без этого
нельзя. Толпа все сотрет. Нынче ведь как: споешь, допустим, "Леха, Леха, мне без тебя так
плохо!" или "Ты зараза, отказала мне два раза" - все о'кей. А ты, идиот, сидишь месяцами,
выводишь, кодеры подбираешь, идеи реализовываешь... Кому они сейчас нужны, идеи?.."
Он спустился в метро - теплое, яркое, живое московское метро. За такую "галерею"
нужно было платить.
Злости в художнике не было. Было отчаяние - то самое, что не продается.
В общежитие он вернулся затемно. От мороза горели уши, в животе не бурчало - играл
сводный оркестр. Из кухни пахло жареной картошкой с луком. В кармане булькала купленная
по пути бутылка коньяку. С нею можно было напроситься в гости к "искусствоведкам", они
накормят. Шла сессия, на завтра была назначена сдача "хвостов" по истории.
Кто-то свистнул из темноты холла на втором этаже. Студент остановился. Из кресла
поднялся человек в распахнутом кожаном пальто, шагнул на свет.
- Привет, Симоненко, - натянуто улыбнулся он и протянул расслабленную ладонь. -
Не узнаешь?
- Мы разве знакомы? - всмотрелся студент в грубоватое лицо "кожаного".
Мимо прошмыгнула девчонка со стопками книг - переносила "источники знаний" из
комнаты в комнату.
- Андрюша, приветик! - защебетала "искусствоведка". - Зайдешь?
- Попозже.
Коридор обезлюдел. Будущий живописец и его гость стояли друг напротив друга.
- Только не говори, что ты меня не узнал, - негромко, но, как показалось Андрею,
грозно предупредил незнакомец. - Ты ведь художник, у тебя должна быть хорошая память на
лица. Не так ли?
- Художник от слова "худо", - усмехнулся студент.
- Ладно прибедняться! Пригласишь в комнату или здесь потолкуем?
Андрей временно жил один: дипломник Малахов подался на зимние этюды в Балашиху,
сокурсник Найда уехал хоронить отца. Звать этого малосимпатичного мужика в комнату не
хотелось, но что-то недоброе уже поднималось из тайников памяти, что-то предвещало
серьезный разговор, не предназначенный для посторонних ушей.
- Может, представитесь? - пожал плечами студент. - Правда не помню!
- Зови Борисом, не ошибешься. Брат я твой. Молочный... - прибавил незнакомец и
неожиданно рассмеялся.
Симоненко почувствовал, как сердце подпрыгнуло и провалилось в какую-то бездну, а
руки стали ватными, непослушными. Так бывает за минуту перед тем, как живописный страх
схватит своими цепкими лапами.
- Не понял. Но ладно, - с наигранной бодростью усмехнулся студент. - Пошли, чего
стоять.
- Вот так-то лучше. Ничего, сейчас все поймешь.
"Ленка? - на ходу нашаривая в кармане ключ, силился сообразить Андрей. - Ну да...
Брат, брат... "молочный"... Хм... Если он претендует на Ленку Цигельбар - разговор
короткий: пусть решает сама. "Молочный"... спал он с нею тоже, что ли?.."
Симоненко отворил дверь, включил свет, снял куртку, едва не выронив бутылку из
кармана.
- Садись, - кивнул он.
Борис скинул пальто на меху, швырнул на кровать.
- Выпьешь? - спросил хозяин комнаты.
- Нальешь - выпью. Один живешь?
- Временно один.
Лена была его девушкой с первого курса. Два года они при каждом удобном случае
занимались любовью, строили планы на будущее, хотя далеко заглядывать Симоненко не
любил. Во всяком случае, у девушки была московская прописка, приличная квартирка в центре,
и папа - проректор по работе с иностранными студентами. Намечался обмен с французской
Академией искусств, куда они планировали поехать вместе.
- Твоя работа? - показал Борис на увешанные этюдами стены.
- Могу продать.
- Это не по моей части, - хмыкнул гость.
Симоненко поставил на стол граненые стаканы, разрезал на четыре части подмерзшее на
подоконнике яблоко.
- Рассказывай, где мы пересекались. Вроде видел где-то, а где - не припомню, - сказал
он и разлил по стаканам подозрительно пахнущую жидкость.
- Рассказываю, - заговорил Борис и вперил в собеседника тяжелый взгляд. -
Пересекались мы с тобой в мае девяносто первого года.
И тут художник вспомнил, в одно мгновение, потому что никогда не забывал. Рот его
приоткрылся в немом крике, глаза потухли, он съежился и задрожал.
- Теперь ты меня узнал окончательно, я вижу, - Борис залпом выпил коньяк. - Давай,
чего ждешь? С перепугу-то самое милое дело. И поговорим как мужики - о тех делах,
которыми мы с тобой повязаны.
Симоненко выпил почти полный стакан, не почувствовав крепости, словно это был не
коньяк, а лимонад.
- Я в девяносто первом в мае в армию уходил. Много кого видел. Люди разные
попадались, - уклончиво сказал он, понимая, как нелепо это выглядит.
Борис достал из кармана фотографию красивой загорелой девушки в бикини на фоне
буйной тропической растительности.
- А ну-ка, напрягись, студент. Это она? Дрожащей рукой Симоненко взял снимок,
всмотрелся.
- Кто это? - механически спросил он.
Мощный кулак Бориса с грохотом опустился на стол. Подпрыгнули бутылка со стаканом,
долька яблока свалилась на пол.
- Только не надо мя-ля, Андрюша!!. Я к тебе не мемуары писать пришел! И не картинки,
понимаешь, рисовать! Нужен ты мне, как рыбе зонтик!.. - Он вытащил сигарету, щелкнул
зажигалкой, выпустил струю вонючего дыма в лицо собеседнику и заговорил спокойнее. - Я
ту бабенку почти не запомнил. Потом слова на обороте прочитал... Ты тоже почитай, почитай!
Чего на меня уставился?..
Андрей перевернул фотографию, удивленно посмотрел на гостя.
- Вот, так-то лучше... Что, думаю, за хреновина такая?.. У меня такой не было. Никого
не было. Из армии вернулся, женился - и все. Тот наш загульчик из сборного все покоя не
давал. Хорошо порезвились. Только вот лицо ее забыл. Чувствую - неспроста эта картинка ко
мне попала. Ну, дела, думаю, японский городовой!.. Летом я случайно Конокрадова встретил.
Помнишь его?.. Мы с ним тогда спелись, ты-то с "седьмой" командой первым из нас в
Дальневосточный округ уходил, на следующий день, а мы еще в сборном парились, от "крэка"
оттягивались...
- Я в Забайкальском служил, - вырвалось у художника.
- Это я знаю, Андрюша, - брезгливо поморщившись, махнул Борис и наполнил
стаканы. - Я теперь в военкомате служу, так что, как видишь, тебя вычислил.
"Шантаж пойдет, - подумал Симоненко и почувствовал, как к горлу подступает
тошнота. Только что с меня возьмешь? Что я ему, новый русский?.. Всю стипендию отдаю за
общагу, родичи пришлют с гулькин нос... Кручусь, подрабатываю где придется - и все равно
иной раз пообедать не на что".
- Так ты пришел, чтобы эту фотку мне показать, - с деланной невозмутимостью
поинтересовался студент.
- Не гони волну, Айвазовский, - отрезал Борис и погасил окурок в крышке от банки
из-под варенья. - Так вот, Артуша понятливее тебя оказался: про то, как мы на угнанной тачке
по лесу катались, а потом эту бабу всемером трахали, не забыл. Но про картинку и не заикался
- не получал, значит. Рассказал, что один из нас, некто Черепанов, в артисты подался, в
ансамбле поет. Я о нем забыл, а недавно вдруг газету открываю, бац: кокнули
соловья-разбойника! Между прочим, слова, что здесь написаны, - из его песенки. Я потом его
по портрету в газете узнал. Решил с Конокрадом это убийство обсудить - он мне при встрече
летом на пивной этикетке адресок начирикал. Поехал к нему в Мытищи, а его самого,
оказывается, уже месяца полтора как в живых нет!.. Мать его сказала, следователь в связи с его
смертью интересовался каким-то Авдышевым. Отыскал я в своем военкомате наш призыв. Был
такой Авдышев, точно! Я к нему в Солнцево. Не проживает, говорят. Навел справки по
военкоматовской системе. Записано: "Снят с учета в связи со смертью"! Сечешь, студент?..
Когда мне эта фотка в белом конвертике пришла, я поехал по последнему адресу этого
Авдышева, встретился с его вдовой. Она рассказала, что дела крутят - и его, и
конокрадовское. Убийство подозревают. Но главное не в этом. Мать Артура и его Маша
Авдышева говорят, незадолго до смерти каждый из них получил по такой же картинке. Понял?
- Н-не очень, - пробормотал Симоненко, выбивая зубами чечетку.
- А ты подумай.
Пролив половину, Андрей выпил мелкими глотками "паленое" пойло. Похлопал себя по
карманам, встал, с трудом дошел до вешалки, вынул из кармана куртки пачку "Примы". Кто-то
хлопнул наружной дверью. Студент запер комнату на ключ.
- Андрей, это я.' - постучал сокурсник.
- Позже, Миша. Я занят, - машинально ответил Симоненко и размял сигарету, кроша
табаком на пол.
- А что, если... как его, говоришь, который слова написал?
- Черепанов, - подсказал гость.
- Так может, он рассылал... дружкам, так сказать? Борис нацарапал на спичечном
коробке телефон, бросил коробку на стол.
- У него уже не спросишь. Нас тогда семеро было, Андрюша. А на призывном -
четыреста шестьдесят четыре человека по спискам. Тебя я вспомнил, потому что ты самым
первым из нас уходил, вас в "седьмой" всего-то пятнадцать человек было - вычислить
нетрудно. А остальных я забыл, да и не знал толком... Мы ведь тогда как - собрались, прапору
ВДВ, старшему в казарме, на пузырь скинулись, и гуляй, рванина, до шести утра. Паспортов
уже нет - уже не гражданские, а военных билетов еще нет - еще не солдаты. Вне закона, так
сказать. Засосали водяры, ширнулись - на подвиги потянуло. Ну, дело-то не в этом. Ты
кого-нибудь еще не помнишь? Может, адресок тогда снял или после встречался?
- Нет! Никого и ничего, понял? - выдохнул Симоненко. Военкоматовский прапорщик
набычился, грозно посмотрел собеседнику в глаза. Внезапно он схватил тщедушного студента
за грудки, приподнял и заговорил, в такт словам постукивая несчастного спиной о стену:
- Думай головой, баран, думай! Семеро было, троих уже нет мы с тобой пока живы.
Теперь я получил "привет с того света"' Еще двоих найти надо. Если и их похоронили - на
очереди мы! Что дураком-то прикидываешься?!
- Пусти! - с силой оттолкнул Симоненко крепыша, сорвал с себя свитер и, швырнув его
в угол, плюхнулся на кровать. - В гробу я их видел, понял?! И тебя тоже! Не помню, как тебя
звать, а только зря ты меня вычислил: не было ничего! Бабу эту на фотке я в глаза не видел,
никаких Авдышевых - Конокрадовых знать не знаю. И встречаться нам больше ни к чему.
Забудь обо всем, как я забыл. Так будет лучше.
Борис побагровел, на толстой мускулистой его шее пульсировала вена, глаза покраснели
от выпитого. Дышал он тяжело и часто, как дышат наркоманы и курильщики.
- Про короткую память ты будешь ментам на допросе свистеть, если, конечно,
доживешь, - произнес он негромко, но с угрозой. - А меня интересуют двое оставшихся.
Может, ты тачку помнишь, на которой мы девочку катали? Ну?.. Я по номеру...
Андрей медленно поднял голову и невидящим взглядом уставился в пространство. Борис
уселся верхом на стул, задышал на студента коньячным перегаром.
- Да врубись же ты, Андрюша! Не иначе это работа того фраера, которому мы тогда по
балде дали - муж он ей или кто еще, неважно! Или ты в совпадения веришь?.. Ментура ведь
нас не таскала? А три трупа. Если не пять! Я ведь и тебя не больно-то рассчитывал в живых
застать... Короче, если мы его не найдем, он найдет нас. Вычислит и перебьет поодиночке. Я
прощупывал через знакомого мента. Дело в прокуратуре зависло, то еще дельце-то, на давность
не рассчитывай. Там информэйшн больших бабок стоит, а концов у меня нет. Да и засветиться
рискованно. Опередить его нужно, усек? Сам он не остановится.
Студент почувствовал, что еще немного - и он элементарно наложит в штаны. Теперь
стало ясно, зачем пришел этот "молочный брат". Выбор был невелик: сесть в тюрьму,
разделить страшную участь тех троих или... упредить возмездие, самому стать убийцей.
- Иди отсюда, - едва слышно вымолвил Андрей. - Мы друг друга не знаем, никогда не
видели. Что бы ни случилось - каждый умирает в одиночку.
Прапорщик Борис Битюков задержал на нем долгий презрительный взгляд и с
театральным спокойствием потянулся к своему пальто.
- Кинешься ты меня искать, - бросил он напоследок. - Только поздно будет. Я тебя
предупредил.
Впоследствии Симоненко не мог припомнить, как он ушел - перед глазами стоял туман.
В одночасье рухнула жизнь. Не было больше ни Ленки Цигельбар, ни Франции, ни-че-го. С
таким вообще не живут. А уж живописью не балуются и подавно.
Было отчаяние, не на проданной картине - наяву. Мысли и воспоминания путались, как
голые ветки промерзшего кустарника, за которым простиралось, сливаясь с небом, бесконечное
заснеженное поле.
Под самый Новый год Дед Мороз преподнес следственной бригаде "подарок": тридцатого
в восемнадцать тридцать неизвестный киллер стрелял в подполковника Калитина.
Вячеслав Иванович отделался ранением в бедро и... разбитой бутылкой шампанского. Он
нес ее в кармане пальто и упал на нее, бросившись плашмя на лестничную площадку. Вместо
третьего выстрела последовал щелчок, очевидно, пистолет заклинило, как это часто бывает с
устаревшими "тэтэшниками" (марку оружия установили по двум стреляным гильзам). Сосед
Калитина, который в это время прогуливал собаку, утверждал, что от дома на большой
скорости отъехала иномарка, но цвета ее он не разобрал из-за темноты, а в моделях не
разбирался.
Что и говорить, не работа, а стыд и срам для любого уважающего себя наемного убийцы.
Это-то как раз и настораживало. Никакими особыми секретами Калитин не владел, угрозу для
преступников представлял не большую, нежели остальные следователи бригады. Было, правда,
одно обстоятельство, которое дорогого стоило. За два часа до покушения он побывал в
больнице, где долго разговаривал со Станиславом Рачинским.
Оружие горе-киллера числилось в картотеке МВД. Старенький "тэтэшник" принадлежал
одному из инкассаторов, убитых на Волхонке.
- Вот оттуда и ноги растут, - уверенно заявил Зубров на следующее утро, явившись по
вызову Акинфиева. - И Рачинский, и "пушка" - из одной группировки. А Калитин ближе
других подобрался к ней, вот его и решили прижучить.
- Ой ли, Сергей Николаич? - посмотрел на коллегу Акинфиев поверх очков. - Уж
больно у вас все просто получается. А что, если кому-то понадобилось списать на банду
Кныхарева...
Договорить ему помешал телефонный звонок. Старик снял трубку с такой поспешностью,
будто давно ожидал его, и, приложив к губам палец, стал слушать невидимого собеседника.
Лишь изредка Александр Григорьевич вставлял лаконичные замечания.
Во время разговора в кабинете поочередно появились Рыбаков, Шелехов, Верченко,
последним вошел Демидов.
- Кто по банку Крапивина?.. - удивленно переспросил
Акинфиев, прикрыв трубку ладонью. - Ах, вон оно что! Им, значит, с первого числа?..
Передать?.. Ну-ну... Генеральную я понимаю. Спасибо тебе, Георгий Наумович, спасибо...
Взаимно, своих поздравь от меня.
Глаза Шелехова светились загадочным блеском, меж тем как Акинфиев заметно
потускнел.
- Мощная у вас агентура, Александр Григорьевич, - усмехнулся начальник.
- Так я же работаю, - уколол его Акинфиев и отвернулся к сейфу.
Шелехов посмотрел на его ноги в валенках, перехватил взгляд Зуброва, подмигнул и
указал глазами на несколько экзотическую обувь старика, в которую он имел обыкновение
переобуваться в кабинете. Сторонник теории "Держи ноги в тепле" сделал вид, что не заметил
этой игры.
- Только что я вернулся из Генеральной прокуратуры, - заговорил Шелехов быстро и
решительно. - Как и следовало ожидать, там не в восторге от нашей работы, но это больше
касается положения в целом, а следовательно, нас с Демидовым...
"Будет тебе изображать жертву, - подумал Акинфиев, громко лязгнув дверцей сейфа. -
Можно подумать, ты туда поехал, чтобы огонь на себя принять!.."
- Про вчерашнее покушение на Калитина уже, как вы знаете, прознали журналисты, -
продолжал Шелехов и в подтверждение своим словам выложил на стол свернутую газету. -
Разумеется, ответственность за него ложится на банду Кныхарева, на счету которой полсотни
преступлений за последний год. Но какая-то доля вины лежит и на нас - нам оказалось
подследственным дело об убийстве одного из членов банды Кныхарева - Большакова. Прямо
скажем, оперативностью блеснуть в этом деле не удалось. Спешу сообщить, что распоряжением
вышестоящего прокурора - слово "вышестоящего" Шелехов многозначительно выделил
голосом. Акинфиев при этом побагровел, а Демидов и даже молодой Зубров опустили головы,
чтобы скрыть усмешки, - убийство Большакова, покушение на Калитина и все, что связано с
делом Кныхарева, передается ФСБ, которая занимается деятельностью одной из мощных
финансовых структур...
Манера Шелехова изъясняться по принципу "знаю, но вам это ни к чему" при том, что он
ничего не знал, в иные времена вызывала улыбку. Сейчас же дело принимало неожиданный
оборот, и витиеватая тирада была оценена совсем по-другому.
- Нам предписано активизировать усилия в изобличении маньяка... - вещал начальник
управления.
- А что, вышестоящему прокурору уже известно, что это маньяк? - деликатно
осведомился Зубров.
- Приберегите свои остроты до лучших времен! - не сумел скрыть раздражения
Шелехов и посмотрел на прокурора. - Разумеется, если будут представлены неопровержимые
доказательства связи убийств Черепанова-Авдышева с деятельностью банды Кныхарева, мы
наши усилия объединим.
Ушел он, не простившись. Все так и застыли в молчаливом недоумении. И только
Акинфиев, знавший, в чем дело, бесшумно зашаркал валенками по кабинету.
- Еще не доказано, что Опанас работал с Кныхом, - негромко произнес Рыбаков.
- Доказано, - возразил Акинфиев, глядя куда-то в пространство. - В том-то все и дело,
что доказано. Вчера Рачинский дал показания. Опанас присвоил деньги после налета на
инкассаторскую машину. - Старик остановился и пристально посмотрел на Рыбакова: - А
разве вы, Константин Евгеньевич, этого не знали? Не с той ли операции вы были знакомы с
Опанасом?
Рыбаков поднял на Акинфиева изумленный взгляд.
- Не понял, Александр Григорьевич. Это что же, выходит, они разделили добычу со
мной?
Кто-то нервно хохотнул, пытаясь разрядить обстановку.
- Разве я так сказал? - с невинным видом вопросил Акинфиев.
- Опанас хапнул деньги. Я был с ним знаком, - спокойно произнес старлей. - Какой
отсюда, по-вашему, следует вывод?
В
...Закладка в соц.сетях
