Жанр: Боевик
Дело чести
... Квейль кивнул. Это было выше его понимания, но сила, сквозившая в
каждом слове Манна и в его манере решительно наклоняться вперед, покоряла
его. Вдруг он вспомнил, что в час ему надо быть в штабе. Он поглядел на
часы. В его распоряжении оставалось десять минут. Он расплатился и встал.
- В час мне нужно быть в штабе, - объяснил он.
- Вы там работаете? - спросил Уолл.
- Нет. Меня, кажется, хотят направить в эскадрилью. Послушайте, -
обратился он к Манну. - Мне хотелось бы еще повидать вас. Как это сделать?
- Я часто бываю здесь, - ответил Манн. - Сейчас я в Маади. Не
позавтракать ли нам с вами в среду?
- Отлично. Встретимся здесь. Всех благ.
Квейль простился с обоими и пошел искать такси.
Он продолжал раздумывать над словами Манна, в которых нашел
подтверждение своих мыслей. Вот кто разбирается в происходящем. Вот какие
следуют выводы. Только дожить до того момента, когда начнется! Что
начнется? Мне еще не совсем понятно, но я пойму. Дожить до того, как
начнется. Еще раз выспрошу Манна как следует. Только бы дожить до того,
как начнется.
40
Квейлю не удалось встретиться с Манном в среду. Он получил назначение в
одну из эскадрилий, действующих в пустыне. И на другой день должен был
лететь. Это его не очень огорчало, потому что теперь ему многое стало
ясным, а это было для него очень важно. В его ушах все еще звучали слова
Манна о том, что надо дожить до лучших времен. Уцелеть на этом этапе и
дождаться нового. Но эта мысль - только начало. И Квейлю ничего не
оставалось, как самому додумать ее до конца, либо ждать, когда удастся
поближе познакомиться с Манном и с его взглядами. Он все время тосковал о
Елене. Теперь он мог бы рассказать ей многое, о чем они не сумели говорить
на Крите, о чем он пробовал говорить - и не мог. Теперь он жаждал этого.
В тот же вечер он выехал поездом в Александрию. Он спал в купе,
скорчившись на гладком кожаном сиденье, а поезд вихрем несся по пустыне,
наполняя громом деревни. Временами Квейль просыпался, как от толчка, когда
промелькнувшая за окном стена отражала эхом грохот колес. В такие
мгновения он вскакивал на сиденье, охваченный тревогой, - это давали себя
знать нервы после пережитых бомбежек. Один раз ему приснился странный сон,
будто он мчится вниз по скалам, все время оглядываясь, бежит ли за ним
Деус с револьвером в руке; и иногда он видел позади Деуса: тот стрелял в
него и смеялся. Когда в окно проник красный луч поднявшегося над
горизонтом солнца, он сел, натянул сапоги и стал ждать станции, на которой
ему предстояло сделать пересадку, чтобы углубиться в пустыню.
Уже близилось к полудню, когда поезд подошел к узловой станции близ
Александрии, и Квейль выкинул свой чемодан в окно, на высушенную солнцем
пыльную платформу. Ему понравился открытый характер местности; это было
уже начало пустыни; солнце освещало сухой песок. Его глаз отметил бодрящую
картину движения и деятельности и подтянутый вид людей, ожидающих отправки
на фронт. Он всматривался в них, проходя мимо. Очевидно, они ни разу не
были в деле, и среди них царило сдержанное веселье. Поезда на фронт еще не
было, и Квейль в ожидании уселся на свой чемодан. Поезд, с которым он
приехал, ушел в Александрию. Квейль стал разглядывать небольшую группу
поблизости. Видимо, это были офицеры из скопившихся на станции эшелонов:
полковник, три майора и элегантный молодой капитан. У каждого на запястье,
на кожаном ремешке, висела длинная белая хлопушка для мух. На полковнике и
молодом капитане были франтовские замшевые башмаки, элегантные
диагоналевые трусы и куртки с короткими рукавами. У полковника на
воротнике были красные нашивки - отличительный знак штабного офицера.
Офицеры вели между собой церемонную беседу, и Квейль задавал себе вопрос,
за каким чертом они едут по железной дороге, а не в штабной машине. И
невольно он почувствовал к ним ту же презрительную антипатию, которую
внушали ему подобные молодчики в Каире.
Вдруг он услышал шум на противоположной платформе и увидел кучку
каких-то солдат в темно-коричневой форме; громко разговаривая и смеясь,
они протискивались через узкий турникет на платформу, пока не заполнили ее
своими сухопарыми фигурами. Они были одеты в грубошерстную солдатскую
форму греческой армии, и на голове у них были смешные бескозырки или
запачканные стальные шлемы. Большинство было небрито, в измятых, грязных
мундирах и плохих, стоптанных башмаках. У некоторых на плечи было накинуто
одеяло, другие небрежно держали в руках котелок, у третьих висела на шее
запасная пара ботинок. Они производили впечатление толпы оборванцев, и
Квейль догадался, что они принадлежат к числу тех немногих греков, которым
удалось бежать из Греции или с Крита.
Он глядел на них с симпатией, радуясь, что они идут как попало,
нестройной толпой, представляя резкий контраст с окружающими их
аккуратными, легко одетыми английскими частями. Греки понравились Квейлю.
Их грязные, небритые физиономии были обращены в его сторону; они с
любопытством рассматривали отделенное от них рельсовыми путями скопление
подтянутых английских солдат. Они стали что-то кричать англичанам, но те
не обращали на них внимания. Квейль услышал, как один из майоров сказал:
- Ну и сброд...
Капитан куда-то ушел. Оба майора и полковник стояли и смотрели на
греков.
- Кто это? - спросил полковник.
- Греки или что-то в этом роде, - ответил тот из майоров, который был
пониже ростом.
- Порядочная рвань.
- Совершенно верно.
- Где же их офицеры? - продолжал полковник. - Это похоже на какую-то
орду.
- Офицеры у них, должно быть, наши, - извиняющимся тоном пробормотал
высокий майор.
Квейль вскочил, сжав кулаки в карманах. Он вспомнил тот день, когда
греков вели на расстрел за убийство своих офицеров. Ему захотелось
рассказать об этом полковнику и майорам, напугать их и предупредить:
"Лучше убирайтесь подобру-поздорову. Это дикая орда, которая перебила
своих офицеров за то, что те плохо воевали".
В это время вернулся капитан. Он обратил внимание на Квейля, который
стоял, держа руки в карманах. Он остановился и выразительно произнес:
- Странный народ.
Квейль поглядел на него и промолчал. Капитан заметил на куртке Квейля
ленточку креста за летные боевые заслуги и тотчас почувствовал себя
человеком второго сорта.
- Возвращаетесь на фронт? - спросил он Квейля.
Квейль, щурясь, продолжал смотреть на греков. Он рассеянно кивнул, не
произнося ни слова. В какую-то долю секунды капитан уловил отношение
Квейля к нему, смущенно повернулся и пошел к полковнику и майорам.
Квейль перевел взгляд на рельсы. В этот момент с противоположной
платформы раздался возглас:
- Ола! Ола! Это вы?
Квейль поглядел в ту сторону, но увидел только толпу улыбающихся
небритых людей, в шутку дерущихся и потешающихся над тщетными усилиями
одного из них зашнуровать свои стоптанные ботинки.
Возглас повторился:
- Ола! Инглизи! Это вы? Да?
Квейль наконец увидел, кто кричит. Это был коренастый человек средних
лет, грязный и небритый; он радостно улыбался Квейлю и махал ему
бескозыркой. Квейль стал рыться в памяти, стараясь вспомнить, кто это
может быть. Он неуверенно улыбнулся при виде этой помятой фигуры.
- Эй, инглизи! - кричал грек.
Он спрыгнул с платформы на рельсы, побежал по ним, спотыкаясь, и
взобрался к Квейлю:
- Это я. Забыли? Да?
- Георгиос! - сразу вспомнил Квейль.
Это был австралийский грек из Ларисы, который пел тогда вместе с
Вэйном.
- Как поживаете? - воскликнул Квейль.
Они принялись энергично трясти друг другу руки.
- Превосходно, превосходно, - ответил Георгиос.
Квейль улыбался. Ему было приятно, что грек узнал его. Он заметил, что
полковник, майоры и капитан пристально смотрят, как он, смеясь, жмет
Георгиосу руку. Квейлю вдруг стало весело.
- Вы теперь в греческой армии? - спросил он.
Георгиос кивнул, не переставая улыбаться:
- Я вступил в нее, когда немцы напали на нас.
- Но ведь вы австралийский гражданин? - заметил Квейль.
- Не все ли равно? А вы хорошо выглядите.
- Что вы здесь делаете?
- Приехали воевать дальше. Может быть, нас включат в английскую армию.
У англичан хорошее обмундирование. А как кормят! Мы эвакуировались на
Кипр. И были все время там.
Квейль засмеялся при виде жеста, с каким Георгиос произнес слово
"кормят": грек показал, как разбухает живот от еды, и, если не слышать его
слов, этот жест мог показаться циничным. Как раз в этот момент по
ступенькам поднялся английский офицер, явившийся с противоположной
платформы. Он направился к полковнику, но, увидев беседующего с Квейлем
Георгиоса, остановился. Ткнув его в плечо рукояткой своей хлопушки, он
спросил:
- Что вы здесь делаете?
Изумленный неожиданным прикосновением, Георгиос резко обернулся. Он
поглядел на офицера в упор, не поняв сразу, в чем дело.
- Вы из той части. Ступайте к себе, - сказал офицер.
Квейль окинул его взглядом. Георгиос переступил с ноги на ногу и
непринужденно, с достоинством выпрямился.
- Оставьте его. Он никому не мешает, - сказал Квейль офицеру.
- Ему здесь нечего делать. С ними трудней, чем со стадом козлят.
- Я пришел поговорить с приятелем, - спокойно произнес Георгиос.
- Он вам не мешает? - спросил офицер Квейля.
- Мы с ним старые друзья, - ответил Квейль, все более раздражаясь.
Офицер растерялся. Он не знал, как к этому отнестись. Пристально
взглянув на Квейля, он круто повернулся и пошел к полковнику.
- Мне очень неприятно, что так вышло, - обратился Квейль к Георгиосу.
Он чувствовал потребность попросить у него извинения за эту грубость.
- Ничего, - ответил тот с улыбкой.
- Это один из ваших офицеров? - спросил Квейль.
- Да. Он привез нас с Кипра.
- Неприятный человек.
Георгиос пожал плечами.
- Они везде одинаковы. Другого мы от них и не ждем. - И, вспомнив, что
Квейль тоже офицер, прибавил: - Прошу извинения.
- Ничего. Я о них такого же мнения.
- Пойду к себе, - сказал Георгиос. - Он прав. Мы очень
недисциплинированны. Только он не умеет себя вести. Да нам-то все равно;
лишь бы он не мешал нам, когда дело дойдет до боя. Ну, пойду.
- Куда вас везут?
- Не знаю. И никто, кажется, не знает. Позвольте-ка, я запишу вам свое
полное имя.
Он вынул грязный огрызок карандаша и стал искать бумагу. Нашел обрывок
газеты, тщательно вывел на нем латинскими буквами свое имя и фамилию и
добавил: "Греческая армия". Потом передал карандаш и бумагу Квейлю. Тот
тоже написал свою фамилию и номер и отдал Георгиосу:
- Может быть, еще встретимся до конца войны.
Георгиос протянул Квейлю руку и улыбнулся. Квейль чувствовал к нему
такую же симпатию, как к Нитралексису, Мелласу, большому греку и
маленькому греку. Его радовал здравый смысл этого уже немолодого человека,
и это отодвинуло на задний план раздражение, вызванное глупостью и
бесцеремонностью английского офицера и его коллег, которые стоят там и
бессмысленно хохочут. Он понял, что именно благодаря здравому смыслу
Георгиоса и остальных он опять может делать свое прежнее дело. Мысль о них
поможет ему справиться с чувством безнадежности, которое он испытывал,
когда с отвращением думал о сидящих наверху бездарностях.
Квейль и Георгиос обменялись крепким рукопожатием. В это время подошел
с пыхтеньем поезд, в котором должен был ехать Квейль, и на прощанье им
пришлось кричать, чтобы слышать друг друга.
- Я страшно рад, что встретил вас, - крикнул Георгиос.
- Я тоже, - ответил Квейль.
Они еще раз протянули друг другу руки.
- Всего, Георгиос!
- Всего...
Георгиос взглянул на газетный обрывок, где Квейль записал свое имя, и
прибавил:
- Всего, Джон!
И ласково улыбнулся.
Квейль посмотрел вслед пробирающемуся через пути Георгиосу, потом
поднял свой тяжелый чемодан и пошел садиться. Вагон быстро наполнялся.
Квейль еще раз почувствовал раздражение, когда увидел за окном полковника
и трех майоров, за которыми пятеро солдат тащили объемистый багаж. Они
заняли два специально для них оставленных купе. До Квейля донесся деланный
смех молодого капитана, заглушенный резким свистком паровоза и грохотом
тронувшегося поезда, который повез их в пустыню.
В то время как поезд медленно тащился среди песков, Квейль с
удовольствием вспоминал о встрече с Георгиосом. Он снова ярко представил
себе большого грека, похожего на Христа, и маленького грека. Он
чувствовал, что теперь снова может летать, хотя самое главное - это дожить
до лучших времен. Он старался разобраться в том, что говорил Манн. Понял,
как нелогично было с его стороны поддаваться внезапному чувству неприязни
к офицерам на станции. Ему неожиданно пришло на ум, что, может быть,
некоторые из них или даже все они думают, как он. Но дело не в том, что
они офицеры. Дело в том, что стоит за ними, и, даже допуская, что они
чувствуют то же самое, что и он, он вынужден относиться к ним
отрицательно.
Он ни на минуту не причислял себя к той же категории. Острое ощущение
различия между ним самим и бездарностями наверху, и наряду с этим -
воодушевление и здравый смысл, составлявшие в его глазах характерную черту
Георгиоса, большого грека и других, ушедших в горы, неразрывно связывались
для него с теми чувствами, которые вызывали в нем бессмысленное поведение
людей, устроившихся в соседнем купе. И он опять подумал о Елене. Он ни на
минуту не сомневался, что она жива, и постоянно спрашивал себя, что она
стала бы делать на его месте.
В Мерса-Матру его ждала машина. Он кинул свой чемодан в кузов, а шофер
положил туда тяжелый постельный тюк и крытую зеленой холстиной складную
кровать. Это были новые вещи, ему выдали их в Каире. Машина пошла вдоль
берега, по асфальтированной дороге, потом поднялась по откосу и повернула
на юг, к Бир-Кенайе. Наконец она остановилась перед квадратным деревянным
строением. Шофер сказал, что это оперативная часть, что там находится
командир эскадрильи и что он, шофер, отвезет вещи Квейля в палатку. При
этом он указал на одну из палаток на другом конце площадки. На площадке
стояло десятка полтора "Харрикейнов" и небольшая автоцистерна.
Квейль вошел в помещение. Там сидели несколько писарей и офицер с тремя
нашивками на рукаве и орденской ленточкой на рубашке, что заставило Квейля
улыбнуться.
- Я Квейль, - сказал он и вручил командиру эскадрильи приказ о своем
назначении.
- Хэлло, Квейль, - ответил командир, протягивая руку. - Моя фамилия
Скотт, - прибавил он.
- Очень рад, - сухо сказал Квейль.
Командир встал и развернул бумагу. Потом положил ее в одну из
проволочных корзинок и вышел из-за своего некрашеного стола.
- Я отведу вас в столовую. Наши почти все сейчас там, - сказал он.
Пока они шли к другому деревянному строению, выкрашенному под ржавый
цвет пустыни, Скотт расспрашивал Квейля о Крите, и Квейль односложно
отвечал ему. Они вошли в квадратное помещение, пол которого был покрыт
линолеумом, и девять или десять летчиков, сидевших за газетой или стоявших
у некрашеной стойки, подняли на них глаза.
Командир официально познакомил Квейля по очереди с каждым из них,
назвав по фамилиям, которые Квейль тут же забыл, так как это было вроде
первого посещения школы. Они столпились вокруг него возле стойки и стали
спрашивать, что он будет пить. Квейлю ничего не оставалось, как назвать
виски с содовой, и прислуживавший за стойкой солдат тотчас же налил ему.
Все выпили за здоровье Квейля, и он ответил тем же, выпив один за здоровье
всех.
Он пробыл в столовой около часа, потом пошел в палатку распаковывать
свой багаж. Он раскладывал вещи по местам, когда кто-то отдернул занавеску
у входа и вошел в палатку. Было уже темно, и Квейль не мог разобрать, кто
это.
- Квейль? - произнес чей-то голос.
- Да.
- Джон. Это я, Горелль.
Это был юный Горелль, которого тогда ранили в Ларисе. После излечения
его откомандировали в Египет.
- Горелль? Здравствуй. Ты в этой эскадрилье?
- Да. Я так и думал, что это ты.
Они пожали друг другу руки.
Квейль пошарил вокруг и зажег фонарь. Он увидел открытое
маловыразительное лицо и белесые волосы.
- Как твоя шея? - спросил он юношу.
Горелль провел пальцем по небольшому шраму и слегка повернул голову,
чтобы показать Квейлю.
- Теперь прошло, - ответил он. - Какое несчастье с Хикки, Тэпом и
остальными.
- Да.
- Ты знаешь, что Финн так и не добрался до Крита?
- Нет, не знаю.
- Да. Я спрашивал про него. Он так туда и не прибыл.
- А что Соут?
Это был третий, оставшийся в живых из восьмидесятой эскадрильи.
- Ты назначен на его место. Он погиб неделю тому назад, - ответил
Горелль.
Квейль покачал головой и сел на походную кровать. Но она стала
прогибаться, и ему пришлось снова встать. Он не знал, о чем говорить с
Гореллем. Он умел разговаривать с ним только в компании, когда не надо
было взвешивать свои слова, как приходилось делать сейчас. Ведь они стали
чужими людьми.
- Я слышал, ты получил крест, - сказал Горелль.
- Да, - ответил Квейль, поглаживая небритый подбородок.
- Это хорошо. И другие тоже получили.
Они поговорили о Хикки, Тэпе и остальных. Потом Горелль сказал, что
пора идти в столовую обедать, так как уже поздно и становится темно.
Квейль ответил, что он хочет сперва умыться. Горелль ушел, а Квейль налил
воды из бидона в растянутый на треножнике брезентовый таз, открыл
защитного цвета сумку с принадлежностями для умывания, умылся, не снимая
рубашки, и причесался. Потом вышел на погруженную во мрак площадку и
направился к столовой. В темноте он не сразу нашел ее. Там уже все сидели
за столом. Он сел на пустой стул возле Скотта, и тот познакомил его с
летчиками, которых прошлый раз не было в столовой.
После обеда командир посоветовал летчикам пораньше лечь, так как утром
предстоит патрулирование. Он поглядел на Квейля.
- Хотите лететь? - спросил он.
- Конечно, - ответил Квейль. Не все ли равно: днем раньше, днем позже?
- Вас разбудят, - сказал Скотт. - Спокойной ночи.
- Спокойной ночи, - послышалось в ответ со всех сторон.
- Я, пожалуй, последую его примеру, - сказал Квейль.
И прибавил, что устал и что если остальные не возражают... Так как
никто не возражал, он пожелал всем спокойной ночи, пошел в палатку и
улегся спать.
Капрал разбудил его в четыре часа утра. Квейль встал в холодном
предрассветном сумраке и зажег лампу. Торопливо побрился, морщась от
холодной воды, надел старые трусики, защитного цвета рубашку и новые
сапоги на бараньем меху. Ежась от холода и засунув руки в карманы, он
зашагал по аэродрому. Еще не вставшее солнце уже выслало вперед свои лучи,
и Квейль, входя в здание столовой, услыхал работу моторов: это
"Харрикейны" выползали на солнышко.
В столовой он увидел Горелля и еще четырех летчиков. Они запросто
приветствовали Квейля. Он сел, съел яичницу с ветчиной и выпил чаю. Потом
все вместе встали и отправились в оперативную часть. Там они нашли Скотта;
он был в шинели, накинутой поверх пижамы. Скотт приказал им лететь на
Мерса-Матру, патрулировать час на высоте шестнадцати тысяч футов над
определенным районом и затем возвращаться. Они вышли, надевая на ходу
шлемы. Квейлю показали его самолет. Он взял в оперативной части сумку с
парашютом и пошел по освещенному утренней зарей аэродрому к "Харрикейнам".
Они стартовали клином. Ведущим был Квейль. К тому времени, когда они
достигли пяти тысяч футов, солнце уже взошло над горизонтом. К Квейлю
вернулась его прежняя уверенность. Корчась в тесной кабине, он то и дело
оглядывался назад, чуть не сворачивая себе шею и испытывая странное
чувство от возвращения в боевую обстановку. Ему было не совсем по себе: он
опять стал думать о Манне и Елене. И оттого, что он постоянно
оборачивался, у него заныла шея и голова заболела от напряжения.
По временам ему казалось, что он замечает вражеские самолеты, но дальше
этого дело не шло. Так целый час прошел в патрулировании, выравнивании
строя, напряженном наблюдении и сожалении о ненадетой теплой куртке, а там
- возвращение на аэродром и посадка.
Так протекали все их патрульные полеты. Им ни разу не случилось
что-либо обнаружить. Но зато к Квейлю возвращалось чувство
действительности, хотя в ушах его не переставал звучать голос Манна:
только бы дожить до лучших времен. Да, вот как теперь это оборачивается.
Ему было ясно. Раньше он тоже старался уцелеть, если возможно. А теперь
это стало сознательной целью. Он был полон недоверия к внешнему миру и к
тому, что делал сам. Он стал осторожен и сдержан в отношениях с людьми, и
на лице его редко появлялась улыбка или разглаживались морщины. Окружающие
почти не нарушали его одиночества. Иногда у него возникало желание
поговорить с Гореллем, но мешала собственная замкнутость.
С пустыней он тоже опять освоился. Стояла жара, так как дело было в
июне. Аэродром засыпало песком, и ветер взметал его. Иногда все вокруг
покрывалось пылью, как и прежде. А когда не было пыли, мучили пот и мухи,
ночная сырость и утренний холод. Мухи и пот были тоже прежние, как пыль и
жара. Казалось, стоит отделаться от мух и перестанешь потеть. Ощущение
влажного пота на лице, смешанного с пылью и превратившегося в какое-то
тесто, было отвратительно. Раздражающий зуд от пыльной рубашки
чувствовался на спине, даже когда рубашки не было. Патрулирование
продолжалось своим чередом; в военных действиях было затишье, которое
угнетало однообразием и напряженностью ожидания. А на земле Квейль
чувствовал себя одиноким; ему не хватало того дружеского общения, которое
в восьмидесятой эскадрилье не нарушалось даже скучными патрульными
полетами.
Однажды у него заело шасси, и ему пришлось посадить свой "Харрикейн" на
брюхо. Посадка происходила на большой скорости, и в то время как самолет
тащился по каменистому грунту пустыни, Квейль испытал нечто вроде прежнего
возбуждения. Механики и летчики кинулись к нему, помогли ему выйти из
кабины и принялись взволнованно толковать о происшедшем, но он остался
безучастным, потому что все это были чужие. Оставив самолет, он догнал
Горелля в надежде, что, может быть, с ним ему будет не так одиноко.
- Занятно, - начал Квейль, меняя шаг, чтобы попасть с ним в ногу.
- Хэлло. - Юноша чувствовал себя неуверенно с Квейлем.
- Это, знаешь, совсем не то, что угробить "Гладиатор", - продолжал
Квейль.
- Они тяжелее, - ответил Горелль. - Я хочу сказать - "Харрикейны".
- Не в том дело, - пояснил Квейль. - У меня нет такого ощущения потери.
"Гладиаторы" были как-то дороже.
- Чем "Харрикейны"?
- Помнишь, в Греции, когда мы в один день потеряли целых три в Ларисе?
- Как раз в этот день меня ранили.
- Правильно. Ты выбыл из строя.
Юноша кивнул.
- Жаль, конечно, - протянул Квейль, обращаясь скорей к самому себе, чем
к собеседнику.
- Да, - ответил Горелль только для того, чтобы показать, что он
слушает.
- Да, - повторил Квейль уже спокойно. И продолжал: - Ты с ними ладил?
- С греками?
- Да.
- Вполне.
- Я думаю, они злы на нас, как черти.
- Вероятно.
Горелль ткнул носком сапога в какой-то кустарник, росший на аэродроме,
и стал смотреть, как поднявшийся клубами желтый песок садится на его
сапоги.
- Как ты думаешь, что они теперь будут делать?
Горелль посмотрел на него. Не похоже на Квейля - задавать такие
вопросы. Что бы это значило?
- Я думаю, они немножко пощелкают немцев, - наивно ответил он.
- Да, - ответил Квейль и снял шлем. - Когда мы эвакуировались, они
уходили в горы.
Квейль поглядел на простодушное лицо собеседника, в котором читалась
безусловная порядочность. Он был доволен, что заговорил с Гореллем, хоть
тот и не может понять его мысль. А впрочем, почему бы и нет? И Квейль,
отбросив свое первоначальное предположение, сказал:
- Они знают, в чем смысл всего происходящего.
И с удивлением услышал задорный ответ:
- Конечно, знают.
Квейль отважился на следующий шаг:
- Они вносят ясность в вопрос.
- А именно?
- Глядя на них, начинаешь чувствовать отвращение кое к кому из наших.
Квейлю приходилось нелегко, но старое нахлынуло на него с прежней
силой, а надеяться на юношу, ждать, что тот подскажет ему нужные слова, он
не мог.
Горелль отделался добродушным замечанием:
- Всюду есть и хорошее и дурное. Дело не в том, грек ты или не грек.
- Верно, - согласился Квейль. - Но они разбираются лучше нас.
- И тоже делают ошибки. Но они мне нравятся.
Квейль не решался верить, что в простых словах Горелля содержится намек
на что-то большее и что юноша говорит так из осторожности.
- Хороший народ, - подтвердил Квейль и стал ждать, что будет дальше.
- Ты знаешь, - смеясь сказал Горелль, - они по существу похожи на нас.
- Но они лучше нас знают, что делают.
Говоря это, Квейль отдавал себе отчет, что беседа достигла критической
точки.
- Почему? - с горячностью возразил Горелль. - Мы все делаем ошибки. У
них были негодные офицеры. Что ж, им придется произвести у себя перемены,
как и нам у себя.
- Ты так думаешь?
- А ты разве нет? - радостно спросил юноша.
Как мог он спросить иначе, когда он вдруг, сразу и с удивлением понял,
что Квейль хочет говорить об этом. И, поняв, юный Горелль освободился от
владевшего им легкого трепет
...Поділитися у соцмережах
