Жанр: Боевик
Охота на Скунса 1-2.
... забыл и про доску.
Савва тем временем уверенно шел по лабиринту коридоров, переходов и
лестниц. Никто бы никогда не поверил, что он в "Крестах" впервые, тут и
видавшие виды не всегда могли легко найти дорогу из пункта А в пункт Б, а уж
новичку заблудиться ничего не стоило. Но он отчетливо помнил план,
начерченный на разделочной доске, и без труда шел но направлению к нужной
камере.
Шел он неторопливо, ровным шагом, без суеты, стараясь сделаться
совершенно прозрачным для чужих энергетических волн. Они не отражались от
него, и поэтому Савва, будучи видимым, стал совершенно незаметным. Опасность
для него представляли только бездушные телекамеры. Тут-то и выручала
степенность походки. Наблюдавшие видели, что человек в шляпе движется
спокойно и уверенно, что встречные не обращают на него никакого внимания, а
значит, ему разрешено идти туда, куда он идет. Караульные у входов на новые
этажи с послушным лязгом распахивали перед ним тяжелые решетчатые двери.
Воздействуя на них, Савва старался расходовать силы экономно. Не
всматривался особенно в глубину их душ: исполнил человек перед ним нужное
дело, и пусть стоит дальше спокойно.
Вот и дверь нужной камеры. Савва посмотрел в глазок: обычная тюремная
картина - в табачном чаду сидят, лежат, переговариваются.
- Василь Палыч, - ровным голосом сказал Савва.
Спасительная рубашка
Несмотря на гул голосов в камере, Ржавый его услышал. Он не стал посылать
шестерку: "Пойди узнай, кто там". Потому что знал, кто это. Он лениво слез с
нар и самолично подошел к двери.
- Ты, что ль, Савва? - спросил он, и сокамерники с изумлением увидели на
его небритом лице улыбку. Не презрительную усмешку и даже не ироническую
ухмылку, а улыбку, которую при желании можно было бы даже назвать радостной.
- Он самый, Василь Палыч. Потолковать хочу, надо бы камеру открыть.
- Щас откроем, ты только в сторонку отойди, - отозвался Ржавый.
Савва отошел и встал у стены. Скоро в камере началось нечто
невообразимое: в лучшем случае убивали кого-то одного, но еще больше это
напоминало кровавое побоище, когда идут стенка на стенку. Сейчас прибегут
вертухаи, отопрут дверь, и тогда Савва беспрепятственно войдет вовнутрь.
Но охрана что-то не торопилась.
Савва стоял и думал о том, как все-таки похожи одно на другое все эти
исправительные учреждения. Да, в сущности, ведь и школы похожи друг на
друга, и детские сады, и военные части. Все устроено по одному шаблону.
Наверное, именно поэтому кто-то не мыслит себя вне армии, а кто-то - вне
зоны. Привыкают люди к знакомой однообразной обстановке.
Тогда в Иркутске Савва просидел в камере свои положенные сорок дней, на
которые по закону может быть задержан человек для выяснения личности. Но и
за это время личность его выяснить не удалось, а потому его решили оставить
дольше, а еще лучше - впаять срок.
Тюремная администрация действовала без особых изысков, попросту: у
называвшего себя Саввой Морозовым были найдены заточка, сделанная из
алюминиевой ложки, и пять граммов анаши, спрятанной в спичечном коробке,
чего было совершенно достаточно для того, чтобы предъявить ему обвинение в
нарушении тюремного режима. Когда же нашлись свидетели того, как Савва во
время прогулки угрожал с заточкой в руке одному из зэков, он понял, что из
тюрьмы ему не выйти. Причем по самой банальной причине - они не могли
установить, кто он такой.
- Ты носа-то не вешай, - хлопнул его по плечу Ржавый, который полюбил
нового арестанта так, как, наверное, никогда в жизни еще никого не любил. -
В тюрьме-то да на зоне ведь тоже люди. А я тебе скажу: многие тут куда
лучше, чем те, что на воле остались. Тут закон есть, суровый, но закон.
- Вы прямо как древний римлянин, Василь Палыч, - заметил Савва, печально
улыбаясь.
- Другому по шапке бы дал за такие слова, - беззлобно проворчал Ржавый.
- Да я ведь серьезно. Просто у древних римлян поговорка была такая:
"Закон суров, но это закон".
- Правильно говорили, - согласился Ржавый. - А теперь, особенно по ящику,
мало ли что болтают, а на самом деле это на воле закона нет, беспредел-то не
тут, а там. Здесь каждый знает свое, причитающееся ему место, здесь не
соври, не укради. Только попробуй, сразу узнаешь, что будет. Здесь судят по
справедливости: все сходка решает. Виноват - отвечай, невиновен - пусть тот,
кто напраслину навел, отвечает. Я даже так тебе скажу, чего еще никому не
говорил: неуютно мне там, на воле. Не знаешь, кому и верить, всяк тебя
вокруг пальца обвести старается, совесть совсем потеряли.
- Романтик вы, Василь Палыч.
- Ну, Морозов, тебя не поймешь - то римлянин древний, то романтик
какой-то. Это магнитофон был такой - "Романтик". - Вор в законе вздохнул. -
Ты и о другом подумай. Ты же нужен здесь, в тюрьме, на зоне. Народ лечить
будешь, а то тут какое лечение: аспирин в зубы - и дошел, или просто в зубы
без аспирина.
- Это я тоже понимаю, Василь Палыч, - сказал Савва. - Но видите ли, я
все-таки хочу узнать, кто я, откуда. Может быть, меня где-то ждет мать,
может быть, даже жена и маленький ребенок. Мне нужно в мир, на волю. Я,
может быть, и остался бы здесь при других обстоятельствах, Василь Павлович,
но мне надо идти.
- Ну что ж, ступай с Богом, - вздохнул Ржавый. - Но знаешь, Саввушка, мне
будет тебя не хватать.
- Я буду помнить вас, Василь Палыч, - сказал Савва. - Вы мне очень
помогли. Это же, - он обвел рукой камеру, - мой первый дом с тех пор, как я
вышел из леса.
- Ну тогда ступай, скоро баланду принесут, ты и выйдешь.
Действительно, скоро дверь открылась, и внесли еду, которую есть можно
было только с большой голодухи. Ржавый даже не спустился вниз, он, прикрыв
глаза, внимательно наблюдал за Саввой. Вот он спускается с нар, вот подходит
к котлу... И тут Ржавый быстро заморгал: Савва вроде как исчез - только что
был и вдруг испарился. Когда раздача супа закончилась и котел унесли, Саввы
в камере уже не было. Никто, даже сам Ржавый, который не спускал с него
глаз, не видел, как тот вышел.
- Вот что, мужики, - объявил Ржавый, - тут мужик был Савва Морозов, так
вы о нем забудьте.
- Какой еще Савва Морозов? - спросил Звонарь. - Это ты про того, который
лошадей шампанским поил? Я про его в кино видел. Про Камо фильм был, во
раньше делали.
- Ну... - только и сказал Ржавый.
Исчезнувшего заключенного так никто и не хватился. Никто не помнил, что
такой человек вообще содержался в этом СИЗО. Его, возможно, хватились бы в
канцелярии, но никаких документов, подтверждающих его существование, там не
было.
О нем помнил только один человек - вор в законе Ржавый, он же Василий
Павлович Горюнов. Но он помалкивал, да и кто бы ему поверил.
А Савва спокойно вышел из тюремных ворот и направился на базар. Там он
поел, а затем попросил у одной из продавщиц что-нибудь на голову, чего ей
было бы не жалко.
- А вон шляпу возьми, - сказала она. - Третий месяц она у меня висит,
никто не берет.
А еще через день поезд уносил Савву на запад.
Савва очнулся. Он по-прежнему стоял у стены в тюремном коридоре, а в
камере рядом разыгрывалось побоище. И никто не торопился. Это было странно,
если не сказать - подозрительно. Неужели не слышат? Или не хотят слышать?
Прошло еще несколько томительных минут, прежде чем в конце коридора
показались охранники. Они шли медленно, как бы нехотя.
Подойдя к камере, один стукнул прикладом в металлическую дверь и крикнул:
- Ну что у вас там? Что за шум, твою мать?
Шум в камере затих, а затем раздался голос Ржавого:
- Самоубийство. Хотели его из петли вынуть, а он не дается.
- Шутник ты, - усмехнулся охранник и велел второму:
- Погоди, не открывай, я ребят позову. Мало ли чего у них там.
"Дает им время, чтобы все привели в надлежащий вид", - понял Савва.
Охранники явно не торопились. Прошло минут десять, прежде чем появился
отряд из четырех человек, который возглавляла докторша с саквояжем в руках.
- Открываем, - предупредил обитателей камеры охранник.
Дверь лязгнула и распахнулась.
В камере царил редкий кавардак. Все, что могло быть перевернуто или
сброшено вниз, валялось на полу: одежда, раздавленные пачки сигарет,
рассыпанные спички, какой-то немыслимый хлам.
Зэки представляли из себя зрелище даже живописное: все в разорванной
одежде, окровавленные, перепачканные в чем-то. Но был явный перебор: они
больше походили на героев немой кинокомедии. Знающему человеку сразу
становилось ясно, что это всего лишь инсценировка.
- Ну? - обратился главный охранник к Ржавому. - Говори, что произошло?
- Так вот, гражданин начальник, - картинно развел руками вор. - Какой-то
ненормальный попался, с головой у него, видать, неладно. Еще с вечера
хныкать начал, мать родную все поминал, томил нас всех, мол, стыдно ему
воровать. Всю ночь проплакал, утром сидел смурной, а тут я смотрю: петлю
вьет. Ну мы навалились на него, стали отымать. Да куда там! Откуда только
сила взялась!
- Во! - крикнул один из зэков. - Меня укусил, собака!
- Всех пораскидал! А смотреть не на что! Соплей перешибешь! А молодой-то!
- хором заговорили сокамерники.
- Молодые-то, они в петлю и лезут, жизни цены не знают! - резюмировал
Ржавый.
- Так где он? - нетерпеливо спросила врачиха, протискиваясь вперед вместе
со своим саквояжем.
- Вот он.
Зэки расступились, и Савва вздрогнул всем телом: перед ним на нижних
нарах, уткнувшись лицом в доски, лежал Петр.
- Недавно поступивший Певцов, - вполголоса объяснил начальнику охраны
дежурный по этажу. - Наркота. Ломки начались, вот и не выдержал. Я насчет
него еще вчера начальство предупреждал.
- Все ясно, - спокойно сказал начальник охраны.
Савва, рискуя быть замеченным, медленно двинулся вперед. Он отчетливо
узнавал ту самую рубашку, которую действительно много раз видел на Петруше.
Но только рубашку. Нет, тут что-то не то! Не мог Петр сам затянуть на себе
петлю, и зачем бы ему это делать! И вообще, что-то странное было в повороте
спины, так люди не лежат, если только... если только им не свернули шею.
Савва подошел еще ближе и посмотрел внимательно. Дай вообще...
В этот миг тело перевернули, и дежурный по этажу разразился заковыристой
матерной тирадой.
На нарах был не Петр Певцов.
Более того, Петр в чужой грязной рубахе стоял у дальней стены, зажав в
зубах "беломорину", и выглядел как молодой, но хорошо начавший зэк.
Когда тело унесли и охрана вместе с не понадобившейся врачихой удалилась,
Савва расслабился, и Ржавый сразу сказал:
- Теперь я тебя, Савва, вижу. А так все думал, вроде бы ты вошел, а вдруг
- нет.
- Долго я воздействовать не могу, да теперь и не нужно, раз все свои.
- Ага, теперь только свои остались, - подтвердил Ржавый.
- Савва Тимофеевич! Господи, откуда? - изумленно воскликнул Петр, и все
остальные зэки тоже уставились на Савву с удивлением. Такое, чтобы человек
пришел добровольно с воли да в тюремную камеру, а охрана при этом на него
смотрела как на стенку, увидишь не часто.
- Ишь ты! - усмехаясь, сказал Ржавый. - Смотри, какой важный стал, Савва
Тимофеевич! Век воли не видать!
- Да разве ж я изменился? - улыбнулся Савва. - Только до-честному?
- Если по-честному, то не очень, - ответил Ржавый. - Ну сказывай, чего
пожаловал? Из-за этого, что ли, деятеля? - Он кивнул в сторону Петра.
- Ради него.
- Я так и думал. Ты присядь, времени у нас с тобой много - до самого
ужина, давай потолкуем. Сколько уж с тобой не виделись! А ты, парень, -
обратился Ржавый к Петру, - пока в сторонке посиди.
Петр послушно отошел и сел в самый угол.
- Ну как дела твои, Саввушка? Своих-то нашел?
- Нет, - покачал головой тот. - Нет, не нашел.
- И так ничего и не вспомнил?
- Да вспоминаю иногда, как вспышка, в мозгу возникает вдруг мимолетная
картина. Особенно если случайно набреду на то место, где уже бывал. Так ведь
его ж еще найти надо. Но одно, кажется, я точно установил: я питерский. Я
ведь, Василь Палыч, много где побывал, до Владивостока доехал, а уж
европейскую часть исколесил вдоль и поперек. Сначала в Москве мне стали
попадаться такие места, где вдруг что-то вспоминалось. Мавзолей увидел и
вспомнил, как летом с матерью и отцом стояли туда в очереди и я... лужу
напустил. Отец и мать словно в тумане, а про лужу - все в подробности.
- Пацанятами-то мы все себя помним, - отозвался Ржавый.
- А уж когда попал в Питер - здесь все знакомое. Я даже нашел дом и,
кажется, квартиру, где жил когда-то, но уже взрослым. Но ни разу мне не
попалось ничего, что я помнил бы ребенком.
- Значит, ты приехал в Питер учиться, все понятно, - заметил Ржавый.
- Да, я тоже об этом думал, - кивнул Савва. - Надо бы действительно
обойти институты, техникумы.
- Какие там техникумы? Ты сразу в университет иди, - присоветовал вор в
законе. - У тебя же не голова, а Дом Советов. Тебя про что ни спросишь, все
ты знаешь, а не знаешь, так сообразишь. Какие там техникумы, это ж курам на
смех!
- Ну, может быть, вы и правы, Василь Палыч. Пойду в университет, вот
только выясню, что тут с Петром.
- А чего выяснять? - пожал плечами Ржавый. - Тут все ясно как Божий день.
Он вынул из кармана пачку "Примы" и закурил.
- Тебе не предлагаю, знаю, что не куришь. Так вот, перебежал кому-то
дорожку твой Певец. Он, кстати, тебе кем приходится?
- Родственником, - ответил Савва. - Я тут родней начал обзаводиться.
- Женился, что ли? - не поверил своим ушам Ржавый.
- Не, жениться мне нельзя. Мне иногда снится молодая женщина, как зовут,
вспомнить не могу, но знаю, что вроде бы жена. Я просто обзавожусь родными
людьми. Такими вот вроде вас. Вы же мне тоже родной.
Ржавый закашлялся, чтобы скрыть смущение, а потом строго спросил:
- Ну понял, родня. Значит, он один из них?
- Получается, что так.
- Ох, Господи, хорошо, что я грех на душу не взял, - кивнул Ржавый и
затянулся. - Расклад-то, значит, вот какой получается. Приводят к нам сюда
этого молодца, он рассказывает, как его подставили и с поличным взяли. У нас
тут вся камера животы надрывала. Ладно. А потом приходит с воли малява, мол,
неплохо было бы, чтобы этот Петенька Певцов ручки на себя наложил. Совесть
бы его вроде замучила или что другое. Ну, в крайнем случае, набросился бы на
кого-то в камере, а тот его в порядке самообороны и того... Подписано было
грамотно, но меня что-то сомнение взяло. Дай, думаю, денек подожду,
посмотрю, что будет.
- Ваша интуиция вас, как всегда, не подвела, Василь Палыч, - улыбнулся
Савва.
- Ты говоришь "интуиция", я говорю "шестое чувство", но не суть важно,
главное - не подвела. Потому как проходит День, и у нас появляется еще один
новенький, Ну бывает, конечно. Причем с ходками, бывалый, еще по малолетке
ходил, короче, свой в доску. И ничего за ним не обозначено. Он
посидел-посидел, а потом давай на Певца волну гнать. Он, мол, что-то слышал
на допросе, что-то там кто-то обмолвился. В общем, так выходило, что надо
его решать, и поскорее.
- Знаете, Василь Палыч, Бог есть, - сказал Савва. - Я, собственно,
никогда и не сомневался, но вот как хотите, это же просто чудо, что он к вам
попал.
Ржавый довольно усмехнулся:
- Не все так считают. Ну, так я продолжаю: что-то мне в этом мальце не
понравилось. Ну я связался со знающими людьми, тут прямо в "Крестах", и
узнал про него нехорошие вещи. Пару раз бывало, что в камерах, где он сидел,
случались плохие дела. Наседку находили, убирали, всякий раз это был не он.
Хорошо, но усматривается тенденция, И вот теперь опять. Я и подумал, как бы
так красиво сделать. Этот малый шухеру вчера навел, на Певца взъелся,
требовал, чтобы тот с ним рубахой поменялся. Я на его сторону встал, говорю,
мол" делиться надо, да и сам стал бочку на Певца катить. Ты уж прости, так
надо было. Я еще немного хотел посмотреть, понаблюдать, а тут и ты подошел.
- И ты прямо так и подумал, что я из-за Петра? - удивился Савва.
- Нет, врать не буду, - Ржавый улыбнулся, показывая на редкость здоровые
зубы. - Не подумал. Но шухер надо было устраивать, чтобы они дверь открыли
да тебя впустили. Вот я и затеял разобраться с этим малым. Тем более
вертухаи не спешили на подмогу, думали, что мы наконец Певца взялись
порешить. Тоже неплохо. Дали мне время разобраться, выяснить у него, что к
чему. Раскололся, бедняга.
- Вы его мучили... - печально констатировал Савва.
- Не без этого. Не все умеют, как ты, в чужой головушке мысли читать, так
что не обессудь.
- Что же он сказал?
- Что его прислали, чтобы он проследил, как тут и что. Если я сам не
возьмусь убирать Певца, он бы с ним начал конфликтовать и так бы повел дело,
что Певец и вышел бы во всем виноватый. Это он потребовал вчера, чтобы Певец
с ним рубашкой поменялся, он думал, парень в бутылку полезет, откажется, а
тот ничего - поменялся. Очень кстати с рубашкой вышло. Теперь скажу - мужики
в толчее не разобрали, кто есть кто, били, на ком рубашка была.
- Поверят? - спросил Савва.
- А это уж не моя печаль.
Времени до ужина оставалось еще порядочно, и Ржавый с Саввой перешли к
своим обычным разговорам "о душевном", как бывало в Иркутске. Вспомнили
Кныша.
- А ты знаешь, я его услышал. Представь себе, передача такая есть: "В
нашу гавань заходили корабли". Так там Кныш наш выступил, пел "На Муромской
дорожке" и еще что-то такое же жалостное. Твоими стараниями, а как человек
высоко поднялся.
Савва улыбнулся.
- Слушайте, Василь Палыч, - вдруг сказал он. - Может, пойдете с нами, а?
Я сейчас буду Петра выводить, так и вас заодно выведу. Не хотите уйти на
волю?
- На волю? - скривился Ржавый. - А что мне там делать, на этой воле? Даже
к своим податься не смогу. Как им объяснить, что я вышел? Побега не
совершал, это им будет известно, под амнистию не попадал. Расскажу, что ты
вывел - кто поверит такой сказке? Скажут, ссучился, да и порешат. А без
своих куда мне еще деваться, у меня боле и нет никого.
- Пойдемте со мной, на первое время я вас устрою.
- Да нет, ну ее, эту волю, не понимаю я там ничего, законов этих
тамошних, верней - беззаконья. Беспредел там один, не хочу. Выпустят, когда
время придет, тогда и посмотрим, хорошо бы на химию куда отправили, там бы и
осел.
- Ну как хотите, Василь Палыч, неволить не могу, - сказал Савва. - А за
Петра - спасибо.
В этот момент в коридоре послышался знакомый шум: заключенным несли ужин.
- Ну, бывай, Саввушка, - сказал Ржавый. - Может, еще увидимся.
- До свидания, Василь Палыч, счастливо вам, - улыбнулся Савва. Он
оглянулся на Петра:
- А теперь иди ко мне, возьми меня за руку и делай все, что я скажу, а
если не скажу, то делай то, что делаю я.
Савва взял Петра за руку, они подошли к двери и замерли у стены. И
Ржавому, который смотрел во все глаза, чтобы ничего не упустить, как в
прошлый раз, они были хорошо видны.
Лязгнула дверь. Вот тут-то Савва с Петром и пропали. Только что были тут,
стояли у стены - и нет их.
- Так и не усмотрел, дурья башка, - выругался про себя Ржавый, а вслух
спросил:
- Опять вчерашний брандахлыст принесли?
Даша не могла дождаться часа, когда родители наконец придут домой. Ей
до-прежнему не разрешали пользоваться Интернетом, когда дома никого не было.
Но все равно, не могут же они сидеть за ее спиной каждую секунду.
Наконец вернулся папа.
- Мне нужно кое-что узнать для работы по биологии, - не моргнув глазом,
соврала Даша.
- Сейчас, дай мне снять пальто.
- Я уже все сделала, ты только напиши пароль. Я глаза зажмурю.
Феликс Николаевич, вздохнув, подчинился, успев лишь сбросить в коридоре
ботинки. Насчет уличной обуви у них в доме было строго.
И дока он возился в прихожей, пока мыл руки, Даша вышла в почту и
увидела, что на ее имя пришло письмо.
Даша, я вернулся!
Но пока пусть об этом никто не знает.
У меня над столом висит твоя картинка, я смотрю на нее и думаю о тебе.
Твой Петр.
Даша выскочила на середину комнаты и закружилась от радости.
- Это что, новый танец? - удивленно спросил отец.
- Нет, просто я обожаю биологию!
Отец только покачал головой и исчез на кухне. А Даша не могла усидеть на
месте. Петр вернулся! Значит, теперь все будет хорошо.
Воздействие на Шекспира из подвала
- Андрей Кириллович, зайдите, пожалуйста, ко мне.
Голос шефа в очередной раз не обещал приятного разговора. Андрей
Кириллович и так собрался идти с неутешительным докладом. Ему надо было
обязательно опередить шефа. Но не получилось. Теперь он входил к нему, как
двоечник к завучу.
- Что со Скунсом? Какие-нибудь есть подвижки?
Вцепился он в этого Джеймса Бонда. А теперь еще одной новостью его
огорошивать.
- Никаких, Георгий Иванович. Прошерстили все, что могли. Можно сказать,
весь город. Опросил коллег. Никаких концов. Вроде бы все знают, что он
где-то есть, но где - неизвестно. Прямо мифический персонаж какой-то.
- А я ведь его на днях снова видел. Удивляюсь, почему ваши люди не могут
с ним встретиться.
- Где видели, Георгий Иванович?
- На приеме у губернатора. Да, Андрей Кириллович, он был именно на приеме
у губернатора. И высматривал председателя комитета по строительству. Я,
правда, засомневался, он ли. Но через час, когда машина председателя упала с
моста в Неву, сомнения отпали. А вы говорите, мифический персонаж.
- Да, это его почерк, - упавшим голосом согласился Андрей Кириллович. -
Мы делаем все, что можем, - добавил он тихо. - Это фантом какой-то. - И,
выдержав паузу, продолжил:
- Есть еще одна неприятная новость, Георгий Иванович.
- Что за новость? - Беневоленский недовольно придвинул несколько папок с
бумагами, показывая, что у него нет больше времени разбираться с пустяками,
которые поручены службе безопасности.
- Вчера был арестован студент. Мальчишка оказался торговцем наркотиками,
его взяли с поличным и отправили в "Кресты?.
- А нам что за беда? Пусть и разбираются с ним те, кому это поручено.
Андрей Кириллович отрицательно покачал головой:
- Случилась странная неожиданность. Сначала он собрался покончить с
собой, повеситься, а потом взял и ушел из камеры.
- Что значит - "ушел"? Как можно уйти из камеры? Они что там, в
"Крестах", совсем уже распустились? В пятнашки играют?
- Его кто-то вывел. По уточненным данным, человек, который является его
родственником.
- Андрей Кириллович, мы же не дети, сами подумайте, можно ли просто так
взять и вывести парня из "Крестов"? И чего это стоит.
- Получается, что можно. - Начальнику службы безопасности даже неловко
стало из-за чуши, которую он лепетал. - По неподтвержденным данным,
родственник обладает паранормальными способностями.
- Приехали! Один - то ли фантом, то ли суперагент, другой -
инопланетянин. - Беневоленский даже развеселился. Правда, от этого веселья
хорошего можно было не ждать. - Хотелось бы побеседовать - уж если не с
первым, так со вторым. Вы постарайтесь, а? Найдите мне хотя бы его. А что,
пригласим на службу. Такие люди нам нужны тоже.
- Это - поручение? - решился уточнить Андрей Кириллович.
- Именно так - поручение.
На сцене театрального зала Дворца культуры имени Ленсовета заканчивался
последний акт бессмертной трагедии Шекспира.
- Это ты, Отелло? - спрашивала несчастная, но еще не задушенная
Дездемона.
- Да, Дездемона, - подтверждал отчаявшийся ревнивец мавр.
- Ты не ляжешь спать? - вопрошала Дездемона с надеждой.
Как-никак, она велела постелить то самое белье, на котором ее лишал
девственности в первую брачную ночь воинственный муж. Таким способом она
рассчитывала напомнить мавру о их любви, потому что Отелло на ее глазах
сходил с ума от беспочвенной ревности.
- Ты перед сном молилась, Дездемона? - отвечал вопросом на вопрос
венецианский мавр.
- Да, дорогой мой.
- Если у тебя есть неотмоленное преступленье, молись скорей.
- Что хочешь ты сказать?
- Молись скорее. Я не помешаю. Я рядом подожду, - торопил ее заботливый
муж. - Избави Бог убить тебя, души не подготовив.
Это, к счастью, был не спектакль, а всего лишь прогон последнего акта.
Актеры народного театра играли без костюмов и грима. Огромный зал был пуст и
темен. Лишь в пятом ряду сидели несколько человек за столиком с маленькой
настольной лампочкой. Режиссер делал замечания по ходу развития событий на
сцене, помощники записывали их в рабочие тетради.
И никто не догадывался, что в подвале под сценой лежал человек, на голову
которому был надет мешок из дерюги, а руки соединены впереди наручниками.
Этот человек страдал вместе с героями великой пьесы, хотя до него не долетал
со сцены ни один звук. Просто он ощущал то несчастье, которое вот-вот должно
разразиться рядом, и мучился от своего бессилия.
Это был Савва.
Всего лишь день назад он сумел вывести из "Крестов" Петю, а теперь сам
попал в довольно странную историю. Силы его до последней капли ушли на тот
самый выход из следственного изолятора. Петя даже растерялся, когда, глотнув
влажного воздуха свободы, вдруг обнаружил, что его спаситель оседает на
землю у самого мрачно-торжественного кирпичного здания.
- Савва Тимофеевич, что с вами? - заволновался он.
И Савва, с трудом ворочая языком, объяснил: "Не могу я идти. Надо
лежать... Босиком. Березу. Солнце".
Ни солнца, ни березы в декабрьском Петербурге поблизости от "Крестов" не
было. И Петя сделал единственное, что мог. Он остановил частника, объяснил,
что родственнику стало плохо, и уговорил довезти их до дома
...Поділитися у соцмережах
