Жанр: Боевик
Охота на Скунса 1-2.
Елена МИЛКОВА и Валерий ВОСКОБОЙНИКОВ
Скунс 1-2
ОХОТА НА СКУНСА
ОПАСАЙТЕСЬ БЕШЕНОГО ПСА
Елена МИЛКОВА и Валерий ВОСКОБОЙНИКОВ
ОХОТА НА СКУНСА
Служба безопасности крупного магната попадает в затруднительное
положение. Проявив чудеса владения боевой техникой, ее спасает загадочный
человек, по описаниям похожий на знаменитого Скунса. По приказу олигарха за
ним начинается охота, чтобы переманить на свою сторону. Почти одновременно
человек, так "похожий на Скунса", получает приказ на устранение олигарха.
Новые персонажи, новые судьбы, воспоминания о прошлом, любовь, ненависть,
власть денег и попытка улучшить людей - все сплелось воедино в захватывающем
сюжете.
Авторы предупреждают, что все герои и сюжетные ходы этой книги являются
вымышленными и любые совпадения не имеют под собой реальной основы.
Часть первая
Наезд на вагон-ресторан
...А потом он проснулся. И несколько мгновений пролежал, ощущая пронизывающий тело ужас. С ним опять случилось то же: его выгоняли и на этот раз из дома. И он снова не мог доказать свои права. Сон был так конкретен, так проработан в деталях, что был более похож на явь, чем сама жизнь. Омоновцы в черных масках не хотели слушать, служба безопасности стояла в позе "носом к стене, руки за голову", несколько людей с генеральскими лампасами тоже были в масках, он различал в них знакомые фигуры, но они, не желая быть узнанными, отворачивались от него и от его документов на право собственности, которыми он тряс. Молча, руководящими кивками они указывали омоновцам, чтобы те вышвырнули его на улицу.
Где-то посередине действа он даже подумал, что прежде такое уже снилось
и, может быть, этот кошмар опять просто снится. Попробовал себя разбудить,
ощутил на мгновение тело свое бессильной куклой, но потом постарался
напрячься, и, видимо, заработал какой-то контакт в его голове. Он проснулся
и почувствовал облегчение.
Его звали Георгий Иванович Беневоленский. Он спал в собственной квартире
с окнами на Неву. Точнее, это была даже не квартира, а этаж дома, который
значился в справочниках как известный памятник архитектуры. И весь этот
второй этаж принадлежал лично ему, так же как квартиры этажом ниже,
перестроенные под службу безопасности и офис.
Уже через минуту он стоял босиком на полу около окна. Андрей Кириллович,
начальник службы безопасности, умолял его не подходить по ночам к окнам при
зажженном свете. И это несмотря на особо прочные стекла (обыкновенной пулей
не пробить, разве что стрингером), на следящую аппаратуру, которая
просматривала не только набережную под домом, но и Неву от берега до берега,
и противоположный берег вплоть до стен Петропавловской крепости. От
подогревающегося пола шло к ногам приятное тепло, но он по привычке поджимал
пальцы.
Когда-то давно, летом, в пионерском лагере девочка, которая ему нравилась
и на которую он в первые дни смотрел лишь издалека, усекла эту его привычку
поджимать пальцы и на пляже стала смеяться, указывая на него подругам:
"Смотрите, урод! Урод!" И он до конца смены решил было не купаться, чтобы не
показываться перед нею босиком. Но очень скоро ему удалось купить если не
любовь, то по крайней мере внешние признаки ее любви. Первый раз в жизни.
Тогда он лишь смутно догадывался о силе и власти денег.
Каменноостровский мост был отлично подсвечен, так же как и
Петропавловская крепость на противоположном берегу, и стрелка Васильевского
острова слева. И весь этот невероятно красивый вид из окна был его
собственностью, как многое другое в его стране и в мире, во что до сих пор
не всегда верилось, словно ему дали примерить маршальский мундир, чтобы на
мгновение сыграть чью-то чужую роль, а дальше по ходу пьесы должны
обязательно сбросить пинком под зад со сцены жизни, но режиссер вдруг
задумался над сюжетом и медлил с решением.
Последнее время опасность дышала ему в затылок.
Беневоленский в который раз решил, что надо подумать, собрать все данные
и поставить точку: понять хотя бы направление и обезопаситься. Хотя бы
ненадолго.
Но тут тихонько заверещала трубка номер два. Ее номер знали лишь
несколько людей. Он пошел на звук к круглому столику, пытаясь угадать, кто
бы из них мог позвонить в половине четвертого ночи, и успокоился, услышав
голос Бориса Бельды:
- Привет! Я только что с переговоров. Слышь, они уперлись, хотят еще
полтора. Может, не надо? А то, знаешь...
- Надо! - мгновенно перебил Беневоленский с той решительной интонацией,
которая действовала на многих магически, и подумал: "Этот придурок своей
скаредностью может сорвать всю игру".
- Ты сейчас где? - Там, откуда звонил Бельды, до конца рабочего дня
оставалось еще часа полтора. - Ты у них?
- Ну! Попросил пять минут тайм-аута.
- Подписывай. Проверьте еще раз, чтоб никаких изменений в пунктах
обязательств. Понял?
- Так ведь еще полтора...
- Это пусть тебя не колышет... Как подпишешь, звони.
Бельды отключился. "Придурок! - подумал еще раз Беневоленский. - Полтора
миллиона баксов пожалел, когда в игре полторы сотни, причем это лишь
начало".
Хотя, что на него злиться. Бельды, как обычно, о главном смысле игры не
догадывался. Он только знал, что нужно срочно создать фирмочку и скупить для
нее права на поставку в страну всех пластмассовых труб, а заодно и
технологий, А то, что через неделю-две в верхах пройдет решение, по которому
в России станут в тысяча первый раз рыть на улицах городов траншеи, чтобы
менять многие километры чугуна на пластмассу, это и Беневоленский не должен
был знать ни в коем случае. Но знал. Хотя такие тайны тоже стоят недешево.
Но еще дороже с него запросили бы те, которые принимали это решение. Если бы
они только знали, что бумаги подготовили люди, на время. ставшие его людьми.
Купленные им на период утверждения этого секретного проекта. Пройдет еще
месяца три, пока в министерстве все утрясут. Потом поедут делегацией
закупать трубы. И с недоумением обнаружат, что переговоры можно вести только
с людьми той фирмы, которую он в эти дни создал, что всеми лицензиями на
технологию и готовые изделия владеет только эта фирма. И владение
распространяется на всю территорию России. Иного им не будет дано. Они,
конечно, тоже создадут свою фирму, чтобы еще накрутить. В результате
пластмасса пойдет по цене драгметалла. Но отступать они не станут. Возможно,
захотят выкупить технологию. Но и тут тоже с ними будут говорить люди
Беневоленского. Игра будет многоходовая, и до них не сразу дойдет, кто ее
срежиссировал. А быть может, не дойдет никогда. В крайнем случае, доведя
свой выигрыш до полумиллиарда, он может спокойно устраниться, смешав все
карты.
Обычно таких дел игралось у него параллельно по десятку.
В девять он провел короткое совещание. Акции этого монстра, Изорского
завода, так низко пали, что не скупил бы их только ленивый. Их настоящая
стоимость, несмотря на то что там было на две трети старья, оценивалась
долларов в двести пятьдесят-триста за штуку, они же в лучшие времена не
поднимались до восьмидесяти, а сейчас шли по шесть-семь. Только скупать их
надо было осторожно, без подогрева рынка. А потом, собрав хороший пакет, его
люди возьмут с этого те полтора-два миллиона, которые он не пожалел сегодня
ночью. Как говорят, пустячок, но приятно.
Беневоленский ехал в аэропорт по обычной схеме: впереди и сзади - по
машине сопровождения, посередине - его "Мерседес". Самолет осматривал сам
Андрей Кириллович вместе с опытным сотрудником и фокстерьером Бобиком,
натасканным на взрывчатку. Хотя самолет охранял индивидуальный пост, Андрей
Кириллович перед каждым вылетом выезжал заранее для проверки и при
приближении шефа докладывал ему о готовности к взлету. Он же договаривался
всякий раз с аэропортовским руководством о приближении автомобилей прямо к
самолету.
В это утро Андрея Кирилловича поднял ранний телефонный звонок. Какой-то
очередной раздолбай, то ли псих-заика, то ли шутник, сообщил из уличного
автомата, что самолет Беневоленского заминирован и сегодня они вместе с
шефом улетят к Богу в рай. Шутник так и сказал: "к Богу в рай". Андрей
Кириллович уже давно не бросался сломя голову перепроверять все после таких
звонков "доброжелателей". Если еще добавить к ним виртуальные угрозы,
которые постоянно обнаруживали в Интернете, то никакой службы не хватило бы
для работы с ними. Но с другой стороны, эти предупреждения были полезны,
"чтобы карась не дремал".
Однако в этот раз при попытке запустить двигатель из него полыхнуло
пламя, которое пилоту удалось, к счастью, тут же загасить. Это случилось за
несколько минут до въезда на поле Беневоленского. Пилот начал объяснять про
какой-то патрубок, который требовал замены, уверял, что на это уйдет часа
два, не больше. Но Андрей Кириллович решил шефа, да и себя самого без
испытательных взлета и посадки при одном лишь пилоте к этому аэроплану не
допускать. К самолетам он вообще испытывал настороженность, потому что,
находясь в воздухе, уже не мог контролировать ситуацию, а ощущение
собственной беспомощности ненавидел.
О задержке полета он доложил сразу, едва шеф вышел из "мерса".
- Задержка, это сколько? - слегка нервничая, спросил шеф. Он не любил,
когда план рушился не по его воле.
Андрей Кириллович доложил о своем предложении - полетать пилоту после
ремонта в одиночку.
- То есть выпадают четыре часа? - констатировал шеф. - Нет. Это
неприемлемо.
Вариант движения до Москвы по шоссе был отвергнут навсегда после того,
как год назад при объезде Новгорода пьяный тракторист выскочил с боковой
дороги и сбил первую машину сопровождения.
Еще один вариант - полета общим рейсом - не рассматривался вовсе.
Оставался поезд. К счастью, это был как раз четверг, когда из Петербурга
в Москву ходил экспериментальный сверхскоростной дневной экспресс, и до
отправления его оставался час. Через три минуты разговора с руководством
вокзала им было зарезервировано шесть мест - три купе в "СВ", который
подсоединялся к десяти сидячим и двум купейным. Пилоту дали инструкцию после
проверки двигателя забрать вместо людей небольшой груз - несколько копий с
эрмитажных скульптур, которые ждали как раз такого момента, чтобы перелететь
в Москву и украсить дачный сад Беневоленского. Кортеж развернулся и
отправился назад, в сторону города. Инструкции московской службе о перемене
маршрута Андрей Кириллович уже давал из машины шефа.
Сегодня если бы кто-то согласился составить список тех, которые заявляют,
что они брали в декабре семьдесят девятого дворец Амина, набралось бы не
меньше дивизии. И что примечательно, количество этих самозваных "героев"
растет с каждым годом. На самом деле их была небольшая горстка, и Андрей
Кириллович помнил каждого мертвого и живого по имени. Вошел он в ту ночь
двадцатипятилетним старлеем, а вышел - капитаном. Они там все были офицерами
- служба такая. И все те, кто остался живым, поднялись на звание.
С тех пор несколько раз менялись эпохи, исторические ориентиры, а также
название их спецподразделения, которое стало на некоторое время известным
стране. Только их, так сказать, отцов-основателей, там уже не было. Тех, кто
в начале девяностых не ушел в отставку, разбросали по разным частям ФСБ.
Звания у них прирастали, но и горечь от того, что происходило - тоже. В
девяносто четвертом Андрей Кириллович получил через одного знакомого
туманное предложение возглавить службу безопасности некоего серьезного
бизнесмена. Андрей Кириллович был тогда подполковником и в скором времени
ожидал третью звезду на погоны, а знакомый - человеком верным, хотя уже год
как ушедшим в отставку.
Это случилось через месяц после первого серьезного покушения на
Беневоленского, о котором писали многие газеты. Тот тогда спасся чудом и
сразу понял, что отныне думать о его безопасности должен не случайный
любитель, а специалисты высокой квалификации, и при этом очень хорошо
оплачиваемые. На раздумья Андрею Кирилловичу был дан вечер, и утром он
принес рапорт об отставке.
То подразделение, которое создал Андрей Кириллович, росло вместе со
значимостью самого шефа. Он прошел вместе с Беневоленским через несколько
покушений, и всякий раз его людям удавалось, жертвуя своей жизнью, опередить
и обезвредить врага. Родственникам двух погибших Беневоленский сразу
выплатил солидные пособия, трое раненых лечились в лучшей клинике и тоже
получили компенсации.
В своих людях Андрей Кириллович был уверен так же, как Беневоленский в
нем.
Проход через вокзальные толпы был службой Андрея Кирилловича отработан
давно. Беневоленский шел в середине, защищенный со всех сторон, и при этом
ни один человек из толпы не догадывался, что это движется единая группа.
Каждый успевал вести наблюдение за своим сектором и, не привлекая внимания,
двигаться в такт с остальными. Так они и подошли к вагону. Там у
Беневоленского было отдельное купе. Соседние - спереди и сзади - заняла его
служба. Еще надежнее было бы посадить по человеку в два крайних купе, чтобы
вагон был перекрыт полностью, но в этот раз билеты уже были приобретены
пассажирами.
Публика ехала солидная, поезд набрал максимальную скорость, и Андрею
Кирилловичу можно было расслабиться. Тут-то он и совершил ошибку, за которую
долго себя корил.
Прежде по утрам Беневоленский пил черный кофе с гренкой. Но теперь и эта
возможность от него ушла. На черный кофе его воспаленный желудок я
отравленная печень реагировали так, словно он глотал толченое стекло. Теперь
вместо хотя бы этой малой радости ему приносили тертое яблоко. Ближе к
двенадцати он испытывал острое желание есть и плотно завтракал вываренной
телятиной или котлетами, приготовленными на пару, нежирным творогом. Борис
Бельды, несколько раз отобедав его пищей, ехидничал: "Завтрак миллиардера".
В этот день все рассчитывали на завтрак дома, в одном из трех московских
офисов. Но вместо этого возник вариант со стремительной дорогой из
аэропорта, поэтому едой Андрей Кириллович не успел запастись.
Офисы в Москве были абсолютно одинаковыми по внутреннему убранству: с
комнатами для службы безопасности, небольшой кухней с обеденным столом для
сотрудников, приемной с личной секретаршей, рабочей комнатой для
сотрудников, кабинетом Беневоленского и его небольшими личными
апартаментами. Он мог работать в каждом из офисов, не выходя неделями, а мог
менять их в течение дня по несколько раз. Так когда-то придумал он сам,
чтобы меньше было отвлекающих от работы пустяков, и очень этим гордился.
В поезде ресторан помещался почти рядом, полагалось пройти лишь через
один вагон. Андрей Кириллович за полчаса до назначенного времени наведался к
его директору, с тем чтобы взглянуть, что там есть из диетической пищи, и к
тому же чтобы господин директор освободил для серьезного клиента половину
своего помещения. Но директор неожиданно уперся, как бык, ощутивший запах
скотобойни. Оказывается, лишь несколько дней назад он уже влип в похожую
ситуацию. А публика в этом поезде ехала сплошь не нищая, и когда ради одного
клиента остальных стали неожиданно спроваживать, те устроили грандиозный
скандал, тем более что среди выпровоженных был то ли брат, то ли сын
железнодорожного министра. Директору ресторана на колесах как раз накануне
было сказано, что еще один такой факт... Поэтому на все предложения Андрея
Кирилловича он лишь отрицательно мотал головой и уныло повторял:
- Ничем не могу помочь.
Пришлось двоих людей поставить на охрану купе шефа и вчетвером
сопроводить его в вагон-ресторан.
В году девятнадцатом в Москве произошел с вождем революции Лениным
анекдотический случай, который описал в своей книге первый комендант
Смольного, а также Московского Кремля, бывший матрос Мальков. Супруга вождя
Крупская работала на окраине города в Лесной школе, и вечером Ленин
отправился ее навестить. Автомобиль "Рено", видимо тот образец, который
прежде принадлежал царю, вез его по заснеженной темной столице. Рядом с
Лениным сидел чекист-телохранитель. В этот раз вождь доверил ему охранять
бидон молока, и охранник изо всех сил старался держать равновесие, чтобы не
расплескать драгоценную жидкость. Когда на дорогу выскочили заурядные
грабители, он не сумел даже вынуть револьвер - так и держал дурацкий бидон с
молоком. Пассажиров вывели из машины, у Ленина отобрали документы (только
кому они могли понадобиться? неужели кто-то собирался выдавать себя за вождя
революции?), у чекиста отняли молоко и револьвер, а у водителя автомобиль.
Все получили по пендалю и остались посреди пустой, темной, заснеженной
столицы. Бедолаги с трудом добрались пешком до ближайшего места, где работал
телефон. А Ленин, выступая через несколько дней на каком-то очередном
съезде, доложил публике, что только сумасшедший будет сопротивляться, если к
его виску поднесен пистолет.
Этот классический пример Андрей Кириллович любил приводить, когда
тренировал своих людей: служба безопасности во время охраны шефа должна быть
занята только сохранением его жизни. Настоящий боец, уложив шефа на пол
машины, легко бы справился с тремя уличными лохами.
Тренировать-то он тренировал, да всего не предусмотришь: жизнь гораздо
богаче на варианты.
Когда люди в камуфляже и в масках с автоматами вошли по двое в ресторан с
разных сторон вагона, он высек их мгновенно, но решил, что это обыкновенная
охрана поезда. И это было последнее мгновение, когда ситуация находилась под
его контролем. Знать бы, что за этим последует, его люди сразу дали бы по
выстрелу на поражение. Но следом вошли еще двое таких же, и один из них
немедленно скомандовал всем клиентам: "Руки за голову!"
Было ясно: пацаны насмотрелись американских фильмов и решили
погангстерить, однако "калаши" у них были настоящие и патроны в магазинах
тоже. В чем клиенты смогли убедиться, когда директор ресторана попробовал
рыпнутъся и, немедленно схватив несколько пуль, осел на пол. Публика, увидев
кровавые пузыри, которые тут же начали выдуваться из его рта, сделалась
послушной.
Ситуация была преподлейшая. Четверо подонков с двух сторон держали под
прицелом весь вагон-ресторан, а двое потрошили клиентов, изымая у них все,
что те с собой прихватили: деньги, кредитные карточки, документы, иногда и
оружие. Конечно, даже и тут можно было затеять стрельбу, но кто бы тогда
гарантировал жизнь шефу?
Грубая ошибка Андрея Кирилловича состояла в том, что он не посадил по
человеку в разных концах ресторана, а соединил всех в одном месте. Надо было
дождаться, пока освободятся места за крайними столиками, занять их и только
потом вести шефа обедать.
А теперь он следил, как медленно продвигаются двое парней от концов
вагона к середине, сгребая в зеленые инкассаторские мешки все изъятое. Ясно,
что и мешки они тоже приобрели не в магазине, а через нападение. И все же
Андрей Кириллович надежды не терял. Он ждал любой заминки, чтобы мгновенно
включиться в ситуацию, и люди его были к этому готовы. Шеф тоже держался,
смотрел на свою остывающую отварную осетрину, и лишь лицо его заметно
посерело. Не хватало еще, чтобы его опознали и превратили из простой жертвы
в драгоценного заложника.
И мгновение наступило.
Точнее, оно было подарено ничем не приметным парнем с коротким
белесоватым ежиком на голове. До этого парень сидел, как и все, с руками на
затылке. Но стоило приблизиться потрошителю в маске, после чего жертва под
его взглядом должна была добровольно вынуть из карманов все, что в них
содержалось, как парень повел себя неадекватно ожиданиям. Опустив руки, он
тут же резко одну за другой метнул тарелки в конец вагона. И пока все, в том
числе и потрошители, невольно провожали эти летающие тарелки взглядами,
парень успел всадить глубоко под подбородок чайную ложку черенком вверх
сначала ближнему из отвлекшихся вагонных гангстеров в маске, а потом и его
напарнику. Тарелки в это время тоже работали - одна за другой, пролетев над
головами, точно поразили цели. Такое четкое согласование редко увидишь даже
на показательных боях. Оба обалдуя в масках, державшие автоматы у животов,
даже не сумели отклониться. Тарелки с бешеной силой врубились в их
переносицы. Таким образом, за две секунды боя из шестерых противников парень
сумел поразить четверых. В следующую секунду парень поднял над головой
одного из двоих уже мертвых потрошителей, и тот, закручиваясь в воздухе,
словно артиллерийский снаряд, полетел в противоположную сторону вагона,
чтобы поразить очередную мишень.
Андрей Кириллович не стал ждать окончания действа и выстрелом вывел из
строя шестого налетчика. После этого тихо приказал двоим своим людям
перевести шефа в купе, двоим другим - встать на входе и выходе, а громко -
попросил всех оставаться на местах для получения выпотрошенных вещей и
составления протокола. По внутреннему радио он вызвал наряд, который где-то
дремал или травил анекдоты, а также врача, сопровождавшего этот поезд, и
приступил к составлению протокола. И лишь через минуту сообразил, что
главный спаситель - тот самый неприметный парень с белесоватым ежиком -
успел по-английски удалиться.
Операция "Охота на Скунса"
Андрей Кириллович не раз удивлялся контрасту между страшными
разбойничьими рожами пацанья и тем домашним выражением, которое они
принимали в состоянии покоя. С другой стороны, даже он, много прошедший,
больше всего опасался на улицах толпы подвыпивших подростков. Когда
поснимали маски с налетчиков (двое убитых чайными ложками, двое едва живых с
проломленными переносицами, один контуженный упавшим на него телом
потрошителя и один раненный в правую руку Андреем Кирилловичем, похоже, что
с поехавшей крышей, потому как, словно заведенный, повторял одну и ту же
фразу: "Дяденьки, я больше не буду"), то оказались они довольно убогими
курносыми пареньками.
После оказания медицинской помощи и оформления первичных документов
Андрей Кириллович отправился в вагон к шефу, и, положа руку на сердце, шел
он с чувством в том самом сердце большой тяжести. Что ни говори, а служба
безопасности, состоящая из тренированных бойцов во главе с ним,
продемонстрировала прямо на глазах у шефа полную свою беспомощность, можно
сказать, бесполезность. И если бы не случайный пассажир, еще неизвестно, чем
бы все кончилось. А ну как кто-нибудь из налетчиков признал бы в шефе
известного олигарха и захотел бы сделать его заложником, а вся служба при
этом так бы и бздела, возложив на затылки ладони? И один-единственный
невзрачный парень показал им, как следовало работать. Попробуй объясни
теперь шефу, что на глазах у всех клиентов парень этот продемонстрировал
высший пилотаж, выходящий за рамки представлений о рукопашном бое. Так
сказать, он - гений, а мы - всего лишь таланты. Шеф на это может, лишь криво
усмехнувшись, сказать: "Я-то вам плачу, как гениям" И будет прав. С этими
унылыми мыслями Андрей Кириллович и вошел в купе к Беневоленскому, деликатно
постучавшись.
Шеф держался молодцом, он работал с документами и, оторвав глаза от
бумаг, предложил сесть.
В эту минуту засигналила одна из его трубок, он поднес ее к уху, лицо его
сразу сделалось умильным, и Андрей Кириллович вышел, прикрыв за собой дверь.
Хотя все, что говорил шеф, он все равно слышал.
- Шурочка, любовь моя! Умница, что звонишь мне. Тебя никто не обидел? А я
сейчас чуть не погиб. Представляешь, на нас опять было покушение! На этот
раз в поезде. Но ничего, все обошлось. И вот я с тобой говорю. До свидания,
любовь моя, я очень по тебе тоскую.
Закончив разговор, Беневоленский приоткрыл дверь.
Теперь это был уже снова не сюсюкающий любовник, а человек решительный,
властный.
- Мерзкая комедия! Садитесь, Андрей Кириллович. - И шеф указал на
свободный бархатный диван. - Они подумали подобраться таким путем: сначала
самолет, потом поезд! Это у них не получится!
Шеф, судя по всему, вообразил, что стал жертвой происков конкурентов,
которые наняли вагонных потрошителей ради него, единственного.
А дальше Беневоленский спросил и вовсе неожиданное:
- Вы привели этого паренька? Надо взять его на службу. Чтобы вы больше не
попадали в постыдную ситуацию, как там. И пусть он обучит ваших ребят. Не
обижайтесь, если я стану ему платить намного больше, чем вам.
Андрей Кириллович был уже рад, что неприятное объяснение они проехали
быстро. О том, что паренька он упустил, говорить пока не стоило, хотя карасю
понятно, что профессионалу столь высокого уровня светиться не надо, а насчет
перекупки - тут тоже неизвестно, как повернется. Такие люди на биржу труда
не ходят. Работодатели за ними стоят в очереди.
Однако своими соображениями Андрей Кириллович делиться не стал, а,
попросив двадцатиминутный тайм-аут, отправился на поиски своего
потенциального сотрудника.
Шел он по вагонам с малой надеждой. Хотя всякое бывает. Где-то этот
паренек, конечно, свою лямку тянет. Если на государственную структуру, то
она должна быть сильно засекреченной, потому он и покинул поле битвы, не
желая засвечиваться. А если на частную - то тем более светиться ему ни к
чему. Но вдруг щедрость шефа будет столь безразмерной, что он клюнет. Потому
Андрей Кириллович послал двоих сотрудников по вагонам к хвосту поезда - там
были только кресла, - а сам отправился к локомотиву, готовя по дороге первые
фразы, с которыми обратится к парню, если, конечно, повезет его увидеть.
Заглядывая в каждое купе с одной и той же дежурной фразой: "Друга ищу, а
в каком он вагоне едет - забыл", Андрей Кириллович прочесал оба купейных, а
потом пошел между рядами кресел.
Подозрение оправдалось - парня он не увидел. У ребят, которые двигались к
хвосту состава, результат был такой же.
- Нет, так нельзя. Вы должны его найти. Вы должны мне обязательно его
найти. Любыми способами, - проговорил шеф, приняв отчет.
Это был приказ. "Приказ начальника - закон для подчиненного. Он должен
быть выполнен беспрекословно, точно и в срок" - так говорилось в
дисциплинарном уставе, который когда-то зубрил Андрей Кириллович юным
салажонком.
Оставив шефа со своими делами, он перешел в купе к сотрудникам, и вместе
они начали мозговую атаку: как сыскать исчезнувшего пассажира.
Бывший капитан Дима предложил такой вариант: перед Москвой один перейдет
на площадку первого вагона, другой - уйдет к последнему. Оба соскочат на
платформу, встанут среди встречающих и будут смотреть на всех идущих.
- Сделать-то это можно, только он наверняка пойдет другим путем, -
проговорил Андрей Кириллович.
- Ребята, а ведь это - Скунс! - воскликнул вдруг тот же Дима. - Ей богу,
Скунс!
О герое по кличке Скунс писались книги сначала Незнанским, а потом Марией
Семеновой. С группой соавторов. Потом пошли слухи, что это вроде бы реальная
личность, едва ли не друг одного из соавторов, который время от времени
делится с пишущей братией своими воспоминаниями. Другие уверяли, что Скунс
хотя и когда-то действовал в девяностых годах, но давно уже лег на дно. Так
же как и некое таинственное подразделение по имени "Эгида", связанное с этим
субъектом невидимой нитью, расформировано за проявленную чрезмерную
старательность в одном тонком деле - кого, повысив в звании, отправили на
почетный отдых, кого перебросили в другие службы.
- Ты еще Доценко сюда приплети, а также Маринину, - сказал Володя, самый
молодой из сотрудников. Он носил светлые, те самые "пшеничные усы", в
которые улыбался песенный парень. - Твой Скунс уже дед, как наш Андрей
Кириллович. Если ему в восьмидесятом было лет тридцать, то сейчас -
пятьдесят.
Так Андрей Кириллович узнал, что его считают дедом. А что, ведь и правда
- у него есть двухгодовалый внук. Хотя прослыть среди своих ребят дедушкой
он уж точно не стремился.
- Ну не дед, - понял свою ошибку Володя, - но все равно, куда ему до
таких подвигов. И "нашему" лет тридцать, не больше.
- Возраст сейчас на внешность не влияет, - проговорил неожиданно для
самого себя Андрей Кириллович. И вспомнил, как несколько недель назад зашел,
предварительно созвонившись, по одному деликатному вопросу домой к
знаменитой певице, которой было за шестьдесят. Ему открыли дверь, и он
увидел девушку лет двадцати, видимо внучку, говорившую по телефону. И только
он хотел задать вопрос типа: "А где же бабушка?" - как внучка поздоровалась
голосом самой певуньи, который невозможно было спутать ни с чьим в мире:
- Проходите в комнату, Андрей Кириллович, извините меня, сейчас я закончу
разговор.
Тут-то он и сообразил, что артистка, по-видимому, недавно прошла
омоложение и выглядела натурально лет на двадцать.
- Так что и твой Скунс, если у него денег хватает, мог пройти тот же
процесс. Там, говорят, тонкие золотые нити подкладывают под кожу.
- У мужиков борода растет, им омоложение не делают, - предположил Володя
- "пшеничные усы". - Хотя хрен его знает, что они там в Америке делают и
чего нет, - опроверг он тут же самого себя.
Перебрав несколько вариантов, остановились на двух. Все-таки сойти на
платформе в Москве и попробовать вычислить Скунса среди идущей к вокзалу
толпы. А сейчас, пока свежи впечатления, создать фоторобот. В случае неудачи
на платформе попытаться прошерстить среди всех знакомых структур -
государственных, частных и уголовных. А уж если и это окончится пшиком,
тогда идти к шефу с повинной.
Так началась операция, которую Андрей Кириллович только для самого себя в
собственном микрокомпьютере назвал "Охота на Скунса". Он не знал, как долго
эта операция продлится, не представлял, чем для него обернется, когда
сильными пальцами, которые легко ломали грецкий орех, набирал личный код на
мелкой клавиатуре, а дотом еще дополнительный код на новый файл, причем
неточно набранный этот второй код одновременно являлся командой на
немедленное уничтожение всего файла.
Перспективы современной биологии
- Сегодня мы поговорим о тех перспективах, которые открывает перед нами
современная биология.
Ольга не обратила особого внимания на невысокую женщину в очках, севшую
на пустое место в среднем ряду. На Ольгины уроки приходили часто, иногда
даже без предупреждения, и она давно уже этому не удивлялась.
Она собиралась провести урок, посвященный современным проблемам биологии.
Ольга говорила о бурном развитии генетики и ее ответвления, генной
инженерии, о тех горизонтах, которые сейчас еще только приоткрылись перед
человечеством, упомянула и о несколько ином понимании эволюции в современной
науке.
- Приходится пересматривать многие положения теории Дарвина, и, по
существу, она до сих пор остается фактически не стопроцентно доказанной
гипотезой, - говорила Ольга.
Она и не смотрела в сторону дамы в очках, которая, услышав о критике
Дарвина, то ли поморщилась, то ли иронично улыбнулась.
Ольга же перешла к генной инженерии, к клонированию, и спросила класс,
каким, по их мнению, может стать мир в ближайшем будущем.
- Не будет наследственных болезней, плохой ген будут выбивать еще у
зародышей, - сказал Володя Грушин. - Все будут здоровыми.
- По отношению к людям обычно говорят не зародыш, а эмбрион, - заметила
Ольга. - Еще какие будут мнения?
- А по-моему, нельзя вмешиваться в генетический код человека, да и
животных тоже, - запротестовала Даша Пославская. - Это может привести
неизвестно к каким последствиям. Этого нельзя делать, и такие эксперименты
надо запретить, причем в масштабах всей планеты!
- Ты рассуждаешь, как средневековые фанатики, - ответил Володя. - Может
быть, тех, кто занимается генетикой, на кострах сжигать, чтобы другим
неповадно было?
- Ты додумай, к чему это может привести? - закричал кто-то в колонке у
окна.
- Так убирать будут только плохие гены, - отстаивал свою точку зрения
Володя. - Ген диабета, например.
- А я слышала, что есть ген преступности, - сказала Ася Кораблева. - Если
его убрать, то и преступников не станет.
- Гениев тогда, может быть, тоже не станет.
- Лучше без гениев, чем с преступниками!
- Тогда вообще весь прогресс остановится!
- А куда еще прогрессировать? Хватит с нас техники! Все уже отравили!
- Ретроград!
- Прогресс остановить невозможно!
- И все-таки она вертится!
Давно уже кричали все, кроме тетки в очках, которая только качала
головой, насмешливо поджав губы.
Диспут перерос в нестройный ор, а ему не место в школе. Ольга подняла
руку. К сожалению, наведение моментального порядка не было ее сильной
стороной. Минут пять, если не все десять, ей пришлось перекрикивать ребят,
но наконец порядок был восстановлен.
- Разумеется, попытка изменить генный код человека может привести к
непредсказуемым последствиям, - сказала Ольга. - И ученые, которые
занимаются подобными исследованиями, просто обязаны понимать, какую огромную
моральную ответственность они несут. В то же время мы понимаем, что
остановить прогресс в науке невозможно, и уж тем более запретительными
методами. В нашей стране как раз был проделан такой опыт. Вы знаете, что
генетика, как, кстати, и кибернетика, из которой вышла наша компьютерная
техника, была объявлена в СССР буржуазной лженаукой и всякие исследования по
этой тематике были категорически запрещены. Что, разумеется, отбросило нашу
науку назад настолько, что мы до сих пор отстаем. И тем не менее даже в
условиях строжайших запретов люди работали. Тайно, рискуя подчас жизнью.
Научные исследования для настоящих ученых - это не работа, которая делается
за зарплату, это необходимость.
- Наркотик, - заметил Володя Грушин.
- Я не стала бы сравнивать научную одержимость с наркотической
зависимостью.
- Это если широко понимать, - улыбнулся Володя. Дальше урок пошел своим
чередом, но под конец кто-то, кажется, Даша Пославская, спросил:
- А вот, Ольга Васильевна, скажите, правда, что генетика опровергла
Дарвина? Что на самом деле нет никакого приспособления видов, потому что
генетический код не может измениться из-за внешних условий.
Ольга улыбнулась. Ей нравилось, когда ученики мыслили.
- Ну, естественный отбор все-таки в определенных рамках может иметь
место. Выживают некие особи, наиболее подходящие к данным условиям, и
передают дальше свои гены. В результате происходит и генетический отбор.
Сложнее с образованием совершенно новых видов. Как именно предки кита
утратили конечности, пока не вполне понятно. Также не все ясно и в эволюции
"хомо сапиенс", человека разумного. У нас с шимпанзе девяносто шесть
процентов общих генов. Разница - всего четыре процента; просто поразительно,
насколько это все меняет.
- Но скажите, Ольга Васильевна, разве это не странно? - настаивала Даша.
- Вот вам самой это не удивительно?
- "Странно", "удивительно" - таких слов в науке нет. Можно сказать
"недостаточно изучено" или "не доказано", - ответила Ольга.
- А вдруг не было никакой эволюции?
- И все виды созданы Богом? - с улыбкой поинтересовалась Ольга.
- Ну, не таким вот Богом, как его представляют: старик с белой бородой на
облачке сидит, - сказала Даша, - а просто действовала какая-то разумная сила
извне.
- Этот вопрос также недостаточно изучен и наукой не доказан, - снова
улыбнулась Ольга. - Многие подобные гипотезы оказались на поверку ложными.
Еще есть вопросы?
В этот миг прозвенел звонок, а так как острых вопросов не нашлось, то все
повскакали с мест, покидали книги в сумки и бросились из класса. В этом
отношении естественно-научная гимназия ничем не отличалась от любой самой
простецкой школы.
В классе осталась только невзрачная женщина в очках. Когда последний
ученик покинул класс, она встала со своего места и подошла к учительскому
столу.
- Здравствуйте, Ольга Васильевна, - сказала она, и Ольге почудилось в ее
улыбке что-то зловещее (или это она придумала впоследствии?). - Давайте
познакомимся. Нина Евгеньевна Кредина, старший методист РОНО.
Учреждение, ведающее образованием, уже несколько лет, как сменило
название на что-то длинное, но все по привычке его по-прежнему звали РОНО.
Даже сама Нина Евгеньевна.
У Ольги от этого сообщения упало сердце. Как у злостного хулигана,
столкнувшегося с директором. Он вроде ничего и не сделал, но душа все равно
уходит в пятки.
- Очень приятно, - выдавила она из себя. Сердце уже бешено стучало, а в
голову полезли самые страшные мысли. Сейчас эта мымра в очках велит
поставить двойку Володе Грушину или Даше Пославской, заставит преподавать по
доисторическим программам, выгонит Ольгу или вообще закроет гимназию.
Возможные злодейства нарастали, как снежный ком, и так же росла Ольгина
паника.
Это была вечная Ольгина беда. Она легко поддавалась панике и из-за этого
иной раз делала и говорила совсем не то, что нужно. Потом она всегда ругала
себя, но обычно было уже поздно. Вот и сейчас, вместо того чтобы спокойно
сказать: "Очень приятно, Нина Евгеньевна. Я давно хотела к вам зайти в РОНО,
да все было некогда. Очень хорошо, что вы пришли сами", - вместо этого она
выпалила:
- У нас единственная в городе, даже, насколько мне известно, в стране
естественно-научная гимназия! У нас свои программы, и...
- Вы хотите сказать, что вы не подчиняетесь РОНО? - Тонкие губы Нины
Евгеньевны размотались в хитрую улыбку.
- Нет, - попыталась исправить ситуацию Ольга. - Я... просто... хотела
сказать, что мы учим так, как считаем нужным!
- Ах вот как? - покачала головой Нина Евгеньевна. - Но дело в том, что
Закон о всеобщем среднем образовании Российской Федерации предполагает, что
все без исключения учебные заведения должны давать учащимся определенный
набор знаний. Больше - пожалуйста, но не меньше. Иначе выдаваемый этими
учебными заведениями аттестат не может считаться действительным.
- Вы хотите сказать, что мы даем меньше знаний, чем школа деревни Пупки?
- взвилась Ольга.
- Я бы не стала принижать уровень образования в сельских школах, -
посуровела Нина Евгеньевна. - Речь идет о том, чтобы давать определенный
уровень знаний. Вы, насколько я поняла, учите чему угодно, тому, чему вы
считаете нужным, как вы сами выразились, но при этом не даете устойчивой
базы.
- Как это? - Лицо Ольги стало покрываться красными пятнами. Если бы
сейчас в классе очутились ее сыновья, девятнадцатилетний Петруша и
четырнадцатилетний Павлуша, они бы сразу сказали: "Быть беде".
- Это мы не даем базы? Да знания моих учеников находятся на уровне знаний
студентов третьего курса.
- Некоторые ваши идеи наукой трудно назвать. - Нина Евгеньевна начала
сердиться. Это был еще один Ольгин минус: она непостижимым образом
передавала свое состояние собеседнику, вызывая его на скандал, когда можно
было бы ограничиться вежливым обменом мнениями. - То, что я слышала на вашем
уроке, раньше назвали бы мракобесием.
- Вы имеете в виду генетику?
- Я имею в виду практически все, что говорилось в этих стенах, но в
особенности попытки в очередной раз развенчать учение великого Чарльза
Дарвина.
- Дарвин работал сто пятьдесят лет назад! - воскликнула Ольга, - Никто не
отрицает важности его работ и принципиальную правильность его теории, но в
том виде, в каком она была изложена, ее нельзя принять! Да вы оглянитесь
вокруг! Уже клонировали овцу, теперь вторую! Вот чем надо заниматься!
- Может быть, вы предполагаете ввести в программу клонирование овцы прямо
в классе, на глазах учеников? - с издевкой спросила старший методист РОНО.
- Я боюсь, это не столь простой процесс, - ответила Ольга и добавила:
- Как может показаться неспециалисту.
Этого также не следовало говорить. Нина Евгеньевна усмехнулась:
- Разумеется, я неспециалист. Два высших образования ничего не значат, а
потому все, что мне кажется, в принципе неверно. Зато вы обо всем имеете
самое правильное представление. Например, о том, как правильно учить детей.
Хотя специального педагогического образования у вас, насколько мне известно,
нет. И тем не менее вы считаете вправе менять школьную программу, заменять
дарвинизм... - она многозначительно запнулась, - неизвестно чем. Академия
педагогических наук, профессора и членкоры считают одно, а Ольга Васильевна
Журавлева думает по-другому, и, разумеется, именно ее мнение единственно
правильное.
- Но поймите, программа по биологии составлялась десятки лет назад. Я в
свое время учила в школе практически то же самое, что сейчас должна
преподавать. Но наука-то ушла вперед! Втискивать сейчас биологию в старую
программу - это все равно что физику ограничить одной механикой. Подумайте,
ведь в генетике практически каждый день совершается открытие!
- Очень хорошо, - сухо сказала Кредина. - Программа, по-вашему,
недостаточно современна. Тем не менее именно эта программа утверждена
Министерством образования, и отступать от нее нельзя. То есть можно, -
зловеще сказала она. - Но тогда ваша школа лишится лицензии на выдачу
аттестатов зрелости. Если ваш директор не возражает, пожалуйста, учите
всему, чему хотите, хоть заменяйте учение Дарвина Законом Божьим. Вам это
будет несложно, вы уже сделали шаг в этом направлении.
- Но вы все не так поняли! - Ольга была готова расплакаться. Опять, опять
она не смогла сдержаться, наговорила лишнего и все только испортила! И надо
же было этой мымре прийти на урок именно к ней!
Ольга давно перестала обращать внимание на посторонних, приходивших на ее
уроки. Это случалось не так уж редко, поскольку Ольга Васильевна Журавлева
уже превратилась в знаменитость в узких кругах преподавателей
естественно-научных дисциплин. Именно поэтому она совершенно не обратила
внимания на Нину Евгеньевну, хотя, по-честному, одного взгляда было
достаточно, чтобы распознать в ней районного методиста.
Знала ли Нина Евгеньевна заранее, что урок будет посвящен горизонтам,
которые открывает современная биология, или нет, но она пришла в самый
неподходящий момент. Что ей стоило появиться в шестом классе на ботанике? А
тут эволюция, естественный отбор, генная инженерия...
- Вы не совсем правильно меня поняли! - Ольга спохватилась и попыталась
исправить положение, но было уже поздно.
- Я все поняла прекрасно! - отрезала Нина Евгеньевна. - Пора покончить с
самодеятельностью в толковании школьной программы. Программа едина для всех
школ. Генетика генетикой, но дарвинизм должен занять на ваших уроках
подобающее ему место.
И тут Ольга сделала еще один ложный шаг.
- Вы еще Лысенко вспомните, - излишне резко сказала она. - Давайте
отменим генетику и заменим ее мичуринством. Вы к этому призываете?
- Если это будет одобрено Министерством образования, - сухо ответила Нина
Евгеньевна. - К тому же я не вижу ничего страшного в том, что дети
познакомятся с достижениями наших русских ученых. Я за весь урок не услышала
ни одной русской фамилии.
- Ну, знаете! - не выдержала Ольга. - Кстати, если уж вам не хватает
патриотичности, то не могу не заметить, что именно генетику очень успешно
развивали наши ученые, пока им не объяснили, что генетика и кибернетика -
продажные девки империализма. Да о чем мы спорим, двадцать первый век на
дворе. Вы оглянитесь вокруг!
- Я оглядываюсь, - хмыкнула Нина Евгеньевна, - и вижу засилье
американизма. Новое поколение выбирает пепси! - сказала она с откровенной
злобой. - И это происходит благодаря таким учителям, как вы, которые не
считают нужным прививать ученикам любовь к Родине, патриотизм.
- Вы считаете, что патриотично объяснять детям, что Россия - родина
слонов? - спросила Ольга.
- Закончим, - поставила точку Нина Евгеньевна. - Мне кажется, что мы
ведем совершенно бессодержательный спор. Я лишь хотела поставить вам на вид,
что вы не можете произвольно менять утвержденную программу. И об этом же я
непременно поставлю в известность директора вашей школы, а также РОНО и
ГУНО. Вы поняли меня, Ольга Васильевна?
- Поняла, - кратко ответила Ольга.
- Вот и прекрасно. До свидания.
Методист покинула пустой класс, а Ольга тяжело опустилась на стул. Ей не
хотелось верить собственным ушам. Неужели все это возможно? Неужели в нашей
стране ничего не меняется? Это был какой-то забытый, но воскресший кошмар.
Ольга подошла к окну. Вот Нина Евгеньевна бодрой походкой выходит из
школы. Идет не в сторону трамвайной остановки. Разумеется, она ходит пешком.
Ольгу пронзила острая неприязнь к этой женщине. Что же теперь будет? Вдруг
она действительно сумеет напакостить?
Известно, что как относятся к учителю, так относятся и к предмету. В
школе ј 275, носившей громкое название "Естественно-научная гимназия", у
большинства учеников любимым предметом была биология, из чего можно сделать
соответствующий вывод. Собственно, Ольга Васильевна Журавлева, тогда еще
вовсе не учительница, а научный сотрудник Института защиты растений, была
одним из основателей этого принципиально нового учебного заведения.
В то благословенное время, когда магазины поражали тотальным отсутствием
каких-либо товаров, а цены грозили вот-вот отпустить, стало возможным очень
многое. Чиновники потеряли ориентиры и на миг утратили бдительность. В этот
самый миг Ольга Журавлева с несколькими единомышленниками решили основать
школу, где естественно-научные дисциплины изучались бы не просто углубленно,
а шли практически в ногу с мировой наукой.
"Хватит ограничиваться пестиками и тычинками!" - говорила тогда Ольга. -
Биология фактически - это наука будущего, а в наших школах она заканчивается
теорией эволюции. Генетика, можно считать, не изучается. Хватит делать из
того же Дарвина истину в последней инстанции. В биологии открытия происходят
каждый день".
Практически то же самое говорили физики, химики, компьютерщики.
Предполагалось также, что эти науки будут изучаться комплексно, ведь
основные открытия сейчас происходят именно в смежных областях.
Поэтому одновременно с растущими как грибы школами с гуманитарным уклоном
была основана единственная в своем роде естественно-научная гимназия имени
академика Вернадского. Директором стал Леня (он же Леонид Яковлевич)
Казанцев, ушедший в школу из Физтеха.
Первые года два никто не вмешивался в учебный процесс, однако вскоре
начальство спохватилось и стало потихоньку вмешиваться. Приходилось писать
необходимые отчеты, ввести требуемые "науки" вроде "обеспечения
жизнедеятельности", за которым скрывался старый как мир "гроб", то есть
гражданская оборона. Все это естественно-научная гимназия проделывала,
понимая, что единственный способ выжить в данных условиях - это принимать
правила игры. Так что до поры до времени удавалось отделаться "гробом" и
необходимыми бумажками. На суть гимназии никто не посягал, и всем казалось,
что эта педагогическая лафа продлится вечно.
Но вот РОНО решило взяться за школьное образование и провести самую
строгую проверку всяких новоиспеченных школ. Не напрасно ли им выданы
лицензии на выдачу аттестатов зрелости. Первая же проверка выявила серьезные
нарушения в преподавании биологии. РОНО немедленно отреагировал и через три
дня поставил условие естественно-научной гимназии: директор должен быть
назначен самим ГУНО, иначе школа перестанет финансироваться из бюджета.
Кроме того, всем учителям гимназии предлагалось скорректировать свои
программы в соответствии с утвержденными, в противном случае гимназия
лишится права выдачи своим ученикам аттестатов зрелости установленного
образца.
Это прозвучало как гром среди ясного неба. Звонок исходил от главы ГУНО,
но получасом позже в гимназию самолично явилась Нина Евгеньевна. Все
преподаватели были собраны в учительской (для чего пришлось отменить их
уроки, но это меньше всего волновало главного методиста). Госпожа Кредина
(хотя, по существу, она была, разумеется, "товарищ Кредина") объявила
присутствующим о решении, которое принял Городской отдел народного
образования, и добавила:
- Вы понимаете, я надеюсь, - она обвела взглядом учителей, чуть дольше
других задержавшись на Ольге, - что в прежнем качестве ваша гимназия больше
не может существовать.
Нина Евгеньевна произнесла свою сакраментальную фразу и удалилась,
оставив коллектив учителей в позе героев гоголевского "Ревизора".
Когда все пришли в себя, Алик Поливанов, он же Александр Ильич, учитель
информатики, сказал:
- Богу - Богово, кесарю - кесарево. Я не вижу выхода из сложившейся
ситуации, который в равной степени удовлетворил бы все стороны.
- Это немыслимо! Просто бред! Какой-то кретин из РОНО будет мне
указывать, как преподавать мой предмет! - кричал Леня Казанцев, еще пять
минут назад считавший себя директором. - Я над собой никакого кретина из
РОНО не потерплю.
- И что ты предлагаешь? - спросила Ольга, у которой начало панически
биться сердце.
- Отказаться.
- Ты понимаешь, что тогда нас перестанут финансировать из бюджета и нам
придется вводить плату за обучение? - сказала учительница английского языка.
- Размеры каковой будут очень неутешительны для большинства учеников, -
добавил Алик.
- Тогда с лучшими из них придется расстаться, - сказала Ольга с дрожью в
голосе.
- А набирать новых будем уже по признаку родительских возможностей. И то,
если мы изменим программы, иначе мы не сможем выдавать аттестаты.
- Но если мы не сможем выдавать аттестат, кто вообще пойдет к нам
учиться?!
Естественно-научная, или, как ее называли для простоты, естественная,
гимназия гордилась тем, что с самого ее основания ученики набирались в пятый
класс исключительно по результатам анонимного тестирования. С гордостью
рассказывалось о том, как не приняли сына депутата мэрии, советника по
культуре, который мог быть для гимназии очень полезным (сын, впрочем,
доступил на следующий год и оказался довольно толковым).
Но теперь вольнице приходил конец.
- Либо назад в социализм в лице славного РОНО, - коротко сформулировал
возможные пути Алик, - либо вперед к капитализму без человеческого лица. В
первом случае мы учим кого хотим, но не так, как хотим. Во втором случае -
обратная ситуация. Возвращение в исходную позицию, когда мы учили кого и как
хотели, по-видимому, невозможно, и мы можем лишь успокаивать себя тем, что
еще не сложилось положение, при котором мы учим не того, кого хотим, не тому
и не так. Это вводное.
- А меня это не устраивает! - сказал Леня Казанцев, он же теперь уже
бывший директор Леонид Яковлевич. - Я не желаю так работать. Для чего тогда
было огород городить? Шли бы работать в простые школы, с уклоном, стали бы
учителями-новаторами. Фигня все это!
- Леонид Яковлевич, вы в школе!
- Учеников нет, Алла Александровна, и не стройте из себя кисейную
барышню! Вы сейчас превращаетесь в советскую училку. Если вам это нравится,
пожалуйста, но мне не надо. Это меня не устраивает, понимаете? Я не затем
сюда пришел.
- Умение идти на компромиссы при работе в группе входит в подготовку
специалистов в Америке, - заметила "англичанка" Алла Александровна.
- Ну и ехала бы к себе в Америку.
- Мне там скучно, там нечего делать, - ответила Алла.
- Небось в Америке не навязывают школам тупых директоров, - засмеялся
математик Виктор Викторович.
- Там есть свои тараканы, уж поверь мне, - ответила Аллочка, которая была
из "возвращенцев" и вернулась, прожив в США два года. - Но если тут все
рухнет, придется возвращаться. Спасибо вам, Леонид Яковлевич.
- Но, ребята, как же мы... Так ведь нельзя... Куда же пойдут наши дети?
Мы не можем их взять и бросить! - крикнула Ольга.
- Эх, Ольга Васильевна, что после драки кулаками махать? - сказал
молчавший до сих пор историк Петр Иванович, в миру Петя Сосновский. - Что ж
вы не распознали в скромном методисте классового врага, который теперь
ополчится на нас со всей своей классовой ненавистью, а классовая, извините
за повторение, ненависть - она страшнее пистолета, как говаривал еще
Александр Сергеич Грибоедов.
Все посмотрели на Ольгу, и она покраснела, как будто была действительно в
чем-то виновата. Да пришла бы эта Нина Евгеньевна на урок к тому же Лене
Казанцеву, который рассказывает о возможной обратимости времени, о
физической непротиворечивости существования параллельных миров, о черных
дырах и еще о многом таком, что не у всякого фантаста прочтешь! Результат
был бы тот же. Но она почему-то выбрала Ольгу, и теперь получается, что
именно она накликала на гимназию эту беду.
- Вы хотите сказать, что это я во всем виновата? - Лицо Ольги, как это
бывало в минуты сильного волнения, покрылось красными пятнами.
- Да нет, конечно, - сказал Алик. - Ты просто попала в случайную выборку.
Кроме того, это все равно случилось бы рано или поздно. Все к тому шло.
- Не знаю, шло или нет, но я бы предпочел, чтобы это случилось позднее, -
сурово заметил Леня.
Все остальные пожали плечами, но Ольга все равно чувствовала себя как
оплеванная. К горлу подкатил горький комок. Ольга поняла, что еще секунда -
и она расплачется.
- Так вот, Ольга Васильевна, - повернулся к ней Леня Казанцев, - подвели
вы нас. Ольгу затрясло.
- Если бы пришли на урок к вам, Леонид Яковлевич, было бы то же самое,
если не хуже, - сказала она и добавила уже совсем лишнее:
- Вам просто очень не хочется оставлять директорское место, как мне
кажется.
- Что?! - крикнул Леня. - Да как вы смеете!? Вы, вы, из-за которой мы
сейчас сидим здесь и ломаем голову, как выбраться из этой ямы, куда вы нас
затащили! Вы еще обвиняете в чем-то меня!
- Я? Это я вас затащила?! - начиналась истерика. Ольга изо всех сил
старалась сдержаться. Еще не хватало, чтобы в учительскую зашел кто-нибудь
из учеников. Ольга по опыту знала, что в таких случаях лучший способ
успокоиться - это выкурить пару сигарет. Она никогда всерьез не курила,
только по молодости и в компаниях, теперь же это было средство на самый
крайний случай.
- Извините, - сказала она коллегам. - Я сейчас приду.
Удивительный сосед
Ольга вышла из школы, тут же в первом же ларьке купила пачку "Петра
Первого" и спички, вышла на бульвар и села на скамейку, надеясь, что ее не
увидит никто из учеников.
Хотя пусть видят, что уж такого страшного, а сыновья здесь вряд ли могут
появиться. Вот это было бы совсем некстати. Мальчики видели, как мать курит,
дважды в жизни. В первый раз 17 августа девяносто первого года, когда по
радио объявили воззвания ГКЧП, и второй раз в сентябре 1998 года, когда их
отец (Ольгин муж), который уже несколько дней боялся появиться дома,
позвонил и сообщил, что уезжает за границу на неопределенный срок, а ей
велел ни в коем случае не подходить к двери, потому что могут стрелять, не
выпускать детей из дому и не выходить самой, а также немедленно вызывать
милицию, если начнут ломать дверь.
Тогда осадное положение продлилось всего чуть больше суток. Гриша
позвонил уже из Дюссельдорфа и сказал, что раз он уже за границей, острая
опасность миновала, но велел все же остерегаться.
Поэтому если бы сейчас мальчики увидели, что их мать курит, они бы,
наверное, не на шутку испугались, решив, что случилось что-то ужасное.
Собственно говоря, нечто ужасное действительно случилось, только в
масштабе одной отдельно взятой гимназии. Этой гимназии скоро не будет, и
сейчас рушится их мечта, их детище, потому что какое бы решение они сейчас
ни приняли, все будет уже не то. Гимназия под надзором Нины Евгеньевны или
гимназия, куда принимают только детей состоятельных родителей и отбор
ведется не по знаниям, а по финансовым возможностям семьи, равным образом не
устраивала никого. И она прекрасно понимала Леню, который заявил, что в
такой ситуации он просто уйдет из гимназии, потому что такая гимназия его
больше не интересует. И все-таки как он мог так ее оскорбить, как будто это
она одна виновата в том, что произошло!
Ольга затянулась. Оттого что курила она редко, в голове возник туман, и
она немного успокоилась. Хотя проблемы от этого не исчезли.
Может быть, и ей тоже взять и уволиться. Сидеть спокойно в своем
Институте защиты растений и в ус не дуть. Получать гранты, как это делают ее
бывшие сослуживцы, ездить на биостанции, возможно, даже за границу. И забыть
и про Леню, и про Нину Евгеньевну. Но ведь это значит бросить учеников в
начале учебного года. Куда они пойдут, какая школа примет их в октябре
месяце? А выпускной класс, которому следующим летом поступать? Ольга
вспомнила их лица: Володя Грушин, Даша Пославская, Ася Кораблева... Взять и
бросить их накануне поступления... Так подвести своих ребят она не могла.
Так что выхода не было.
И самым ужасным оставалось ощущение, что это она, именно она навела на
родную гимназию эту беду. Пришлют какого-то идиота, как они смогут работать
с ним? Начнется простая советская "служба": "они делают вид, что нам платят,
мы делаем вид, что работаем". Так вот во что вылилась мечта?
- Что делать? Что делать? - повторяла Ольга про себя, как будто от
повторения мог найтись ответ.
- Но вы ведь даже не видели этого директора, - послышалось рядом.
В первый миг Ольга решила, что к ней присоединился кто-то из учительской.
Она уже собралась ответить, что не видела этого директора, но уже прекрасно
себе представляет, что он такое, когда повернула голову и поняла, что с ней
разговаривает незнакомец.
Он был странный. Худой и, судя по всему, довольно высокий. В его тонком
лице со впалыми щеками было что-то такое, отчего его обладателя хотелось
назвать "не от мира сего", однако темно-карие глаза из-под очков смотрели
очень внимательно. Не пристально, а именно внимательно, И еще на нем была
шляпа. Черная, но какая-то немодная. Как будто он действительно прибыл из
прошлого, но еще не узнал, что такие шляпы уже никто не носит.
Прочитав удивление и немой вопрос на лице Ольги, незнакомец сказал:
- Не так страшен черт, как его малюют. Ольга Васильевна, я думаю, вам
стоит согласиться с предложением РОНО.
- Но кто вы? - только и спросила потрясенная Ольга.
- Я? Как нынче выражается молодежь - человек. Существо из мяса и костей.
Или вас интересует, как меня зовут? Имя мое - Савва, как у Морозова. Был
такой заводчик, филантроп и чудак. Да и фамилия у меня та же, Савва Морозов.
- А по отчеству? - пролепетала Ольга, которой все казалось странным, даже
самый голос этого Саввы Морозова, скорее высокий, чем низкий, но уверенный и
проникающий.
- И по отчеству так же.
Как именно, Савва не сказал, а Ольга постеснялась спросить, как будто
каждый должен знать, каким было отчество знаменитого буржуя, из какого-то
чудачества дававшего деньги большевикам.
- Но откуда вы узнали?.. - спросила Ольга и запнулась.
- Вы же биолог, Ольга Васильевна, тем более следите за последними
достижениями в науке, находитесь, так сказать, на переднем крае, - сказал
Савва, и в его глазах блеснула улыбка. - Вы-то лучше других понимаете, что
на свете много есть такого, друг Горацио, что вашей философии не снилось.
- Передача мысли на расстояние, биополе? - внезапно улыбнулась Ольга. Она
моментально успокоилась. Наверное, сигареты наконец подействовали. Кроме
того, этот странный субъект ей положительно нравился.
- Хоть горшком назови, только в печку не ставь, - ответил Савва. - Ну
что-то вроде того, наверное. Я-то не биолог, не знаю, как это правильно "по
науке" называется. Но вот вам мой совет: больше про вашу школу голову не
ломайте, соглашайтесь на директора. Пусть вам хоть самого Лысенко пришлют в
гибриде с Мичуриным, мы с ним поработаем. Поверьте мне. Значительно проще
иметь дело с одним человеком, чем с десятком богатых пап, каждый из которых
будет считать себя вправе вмешиваться в ваш, как вы выражаетесь, учебный
процесс. Кроме того, вы будете зависеть от этих людей в финансовом смысле, а
от директора - нет. Зарплату в конечном счете вам будет платить не он. В
платной гимназии вам придется хуже. А насчет того, чтобы уйти, - это и вовсе
крамольные мысли. Вы и сами знаете, что детей бросить нельзя. Так что вот
вам и решение задачки, дорогая Ольга Васильевна. Идите обратно и убедите
своих, а то там уже кое-кто собрался писать заявление об уходе по
собственному желанию.
Он подвинулся ближе и внезапно коснулся ее руки своими тонкими длинными
пальцами. Прикосновение длилось доли секунды, но Ольга почувствовала его
почти как ожог.
- Сделайте так. И не надо больше волноваться. В любой ситуации не давайте
воли эмоциям. Ольга поднялась со скамейки.
- А вы? - повернулась она к Савве.
- А я здесь посижу, - ответил тот и впервые за время их разговора
по-настоящему улыбнулся. - Да и пойду своей дорогой.
Ольга поспешила обратно к гимназии, совершенно уверенная в том, что
именно надо делать. И уже по дороге на ходу успела слегка удивиться: с какой
такой радости она вдруг разоткровенничалась с совершенно незнакомым
человеком? Предупреждали ведь: "Никогда не разговаривайте с неизвестными".
Ольга вошла в учительскую, когда скандал достиг своего апогея.
- Такую гимназию, с позволения сказать, я в гробу видел! - кричал Леня.
Вот удивились бы ученики, если бы сейчас увидели своего любимого директора в
бешенстве. Он, конечно, всегда и во всем был человеком азартным, но
азартность у него обычно была с положительным знаком. Сейчас же он метал
громы и молнии, как великий олимпиец, на безраздельную власть которого
посягнула какая-то тварь дрожащая. - Такая гимназия, она не просто не
принесет пользы, она принесет исключительно вред! - кричал он. - Я буду
краснеть при мысли, что я мог быть основателем подобного заведения.
- Ну, уж это вы преувеличиваете, - сказала Алла Александровна. - Можно
подумать, речь идет не о школе, а о чем-то другом, правда? - Она хихикнула и
обернулась на остальных.
- Вот-вот, - Леня указал на нее пальцем. - А учителя смеются, пляшут на
костях.
- Исполняют комические куплеты на пепелище, - добавила Аллочка. - Короче:
не убедил. Лично я остаюсь. Пусть будет директор из РОНО.
- Я считаю, что мы не имеем права уходить из школы в начале учебного
года, - заметил Алик Поливанов. - Это будет, так сказать, некорректный выход
из "Уиндоуз". Этого следует избегать и использовать только в крайних
случаях, а данный случай такой характеристикой все-таки не обладает.
- Ренегаты! - крикнул Казанцев.
- Из вас, Леонид Яковлевич, вышел бы прекрасный большевик, вы поздновато
родились, - сказал Петя Сосновский. - Хотя тогда вам пришлось бы тягаться
силами с Троцким и Лениным...
- Хватит! Хватит оскорблений, я снимаю с себя полномочия директора! -
сказал Казанцев и вылетел из учительской, хлопнув дверью.
- Конечно, он в чем-то прав, - задумчиво сказал долго молчавший Виктор
Викторович. - Ив том и в другом случае гимназия будет уже не та. Конечно, я
увольняться не буду, но скорее всего новый учебный год вы начнете без меня.
Все вздохнули. Примерно то же самое думал каждый. Это был конец. Но Ольга
вспомнила высокий глуховатый голос и внимательный взгляд темно-карих глаз.
- Мы еще ничего не знаем, - спокойно сказала она, - кого к нам пришлют,
что это будет за человек. Вы же его даже не видели. Я допускаю, что он будет
не так уж плох. Идеальный вариант, если он ни во что не будет вмешиваться. В
конце концов, ему станет даже лестно быть директором такой гимназии. Что вы
всполошились раньше времени? Кроме того, это все равно случилось бы рано или
поздно.
- Ну и что ты предлагаешь? - спросила Аллочка.
- Не паниковать раньше времени, - ответила Ольга.
Дверь распахнулась, и в учительскую влетел Леня Казанцев, размахивавший
листом формата А4, который он картинно швырнул на стол на глазах у
изумленных учителей.
- Вот! Заявление об уходе. Не хотите по собственному желанию, пусть ваш
новый директор увольняет меня по статье за прогулы! Но я в эту вашу "новую
гимназию" - ни ногой.
И, не дожидаясь словесной реакции, бывший директор опрометью выбежал из
учительской. Хорошо, что дети уже ушли домой, и только двое запоздавших
дежурных видели, как директор мчится но коридору, размахивая руками, и
бормочет страшные проклятья, возможно даже и ненормативные.
- Ольга права, - заметила "англичанка" Алла, хотя на самом деле она была
"американкой". - Почему мы так уверены, что к нам непременно придет
крокодил?
- На девяносто девять крокодилов среди директоров приходится один не
вполне крокодил, так что вероятность того, что не крокодил попадет к нам...
- Один процент, - закончил Петя.
- Вероятность эта значительно меньше, потому что нужно учитывать фактор
мобильности, - возразил Виктор Викторович. - С увеличением крокодильности
директора увеличивается его мобильность, так как школы тем охотнее стараются
его отфутболить. Мобильность же совсем не крокодилистого директора
минимальна. Сделав несложные подсчеты, получаем...
Дверь открылась, и в учительской появились оба запоздавших дежурных.
Увидев учеников, все прикусили языки. Прогресс прогрессом, а учитель должен
соблюдать дистанцию.
- Там Леонид Яковлевич... - сказал один.
- Что с ним? - спросили все хором.
- Велел сказать, что он с сегодняшнего дня на больничном.
- Что? Что с ним случилось? Инфаркт? Несчастный случай? Что? - вскричали
все.
- Да нет, - пожал плечами шестиклассник Миша Венедиктов. - Он на скамейке
сидел, мы шли мимо, а он нас остановил и говорит: "Ребята, пойдите,
пожалуйста, в учительскую, скажите, что я неважно себя чувствую, наверное,
придется взять больничный".
- Он просил, чтобы вы отметили, что больничный с сегодняшнего дня
включительно, - добавил Завен Погосян.
- Но что с ним? Как он выглядел? За сердце держался? - продолжали
допытываться учителя.
- Да вроде нет, - ответили ребята, удостоверившись, с какой стороны у
человека находится сердце. - Но он странный был.
- Безжизненный какой-то, - уточнил Завен.
- Может быть, зуб у него болел? - предположил Миша.
- Нет, он вроде как окаменел.
- А он один был на скамейке? - неожиданно спросила Ольга.
- Один, - кивнули шестиклассники. - Только с краю сидел какой-то дяденька
незнакомый.
- Какой из себя?
- Обыкновенный. Только в шляпе.
- Спасибо, ребята, идите.
Ольге все стало ясно. И пока ее коллеги рассуждали о том, что
заявление-то теперь оказывается недействительным, коль скоро Леня с утра на
больничном, она выбежала из школы и завернула на бульвар. Скамейка была
пуста. Таинственный незнакомец исчез.
Распознавание по ушам
Погода была по-ноябрьски отвратительной, слякотной, а нужно было ехать на
дальнее кладбище, где бывшие детдомовцы хоронили бывшего своего директора.
Детский дом помещался тогда под Ленинградом, в Павловске. И то не в самом
городе, а в районе знаменитого дворцово-паркового комплекса, где долгие годы
томился, дожидаясь смерти своей влюбчивой матушки-императрицы, будущий
император Павел I.
Андрей Кириллович попал в детдом после гибели родителей в подводной лодке
на Камчатке. Это была обычная, испытанная временем дизельная субмарина -
подводный флот только еще начинал переходить на атомную энергетику. И как
потом узнал Андрей Кириллович, молодые офицеры (а где вы встречали дряхлого
подводника?) имели обыкновение брать на борт своих жен, если в семье
возникала необходимость прервать беременность. Двое-трое суток плавания - и
никаких тебе поездок в дальнюю больницу, где хирурги-гинекологи будут
копаться в чреве женщины с риском для ее здоровья. Просто, быстро и почти
безболезненно. Это все рассказал Андрею Кирилловичу намного позже сослуживец
отца, случайно оставшийся на берегу по причине разгулявшегося фурункулеза.
Фурункулез оказался спасительной болезнью для того подводника. Отец взял
мать на борт, лодка ушла в заданном направлении и навсегда исчезла. Этот
случай был далеко не первым и, к несчастью, не последним. После коротких
поисков личный состав обычно считали без вести пропавшим, а по истечении
положенного времени переводили в ранг погибших.
Двоюродная сестра отца, у которой жил десятилетний Андрей Кириллович, как
раз собиралась замуж, и такой довесок судьбы ей был ни к чему. Прежде отец
хотя бы посылал ей неплохие деньги, а теперь, пока погибшие числились без
вести пропавшими, родным даже пенсии не полагалось. В Нахимовское училище он
идти не хотел, потому что мечтал стать космонавтом. В результате был отвезен
в детдом, который тогда слыл одним из лучших.
Директор детского дом ходил вместе с детьми в походы, пел с ними у костра
под гитару песни бардов, играл во всевозможные военные игры и заменял им
всем не только отца, но и старшего брата. А еще ввел под видом самбо
малоизвестные тогда всевозможные восточные единоборства, которым обучал
детдомовцев маленький юркий жилистый вьетнамец, герой своей войны,
прославившийся всевозможными подвигами. Например, рассказывали, как он
однажды в джунглях запрыгнул во вражеский вертолет, выбросил оттуда кучу
американских солдат-громил, нейтрализовал пилотов, поднял машину в воздух и
увел ее к своим. Как-то само собой получалось, что после детдома почти все
пацаны поступали в военные училища. А многих еще раньше брали в закрытые
структуры. Потому и на панихиду собрались больше люди в военной форме.
Он был не таким уж и старым - их бывший директор, мог бы еще работать и
работать, но в начале девяностых его вытеснил ловкий малый, оболгал, едва не
засадил в тюрьму, так что бедняга должен был, бросив родное место, переехать
в Москву к дочери, где и доживал последние годы, забытый почти всеми. Андрей
Кириллович помнил даже статью в центральной газете об их детдоме: "Инкубатор
убийц и шпионов". Директор там описывался как жуткий злодей. На самом деле
все было не так. Известно, что в любой стране закрытые структуры черпают
пополнение из осиротевших мальчишек, и понятное дело, что лучше их черпать
во вполне приличном детском доме, где нет запаха воровства.
Панихида была светской. Такой ритуал Андрею Кирилловичу нравился больше,
чем новомодное отпевание со священником, невнятно бубнящим молитвы.
Отпевание хотя и уравнивало всех: и олигарх в этой жизни, и последний бомж
снова возвращались к естественному состоянию - становились рабами Божьими, -
но зато мешало друзьям и сослуживцам вспомнить о заслугах усопшего. Здесь же
говорили речи у микрофона в небольшом зале, где стоял гроб, и Андрей
Кириллович тоже сказал несколько слов о первых выпусках. Почти все офицеры
были здесь много моложе его, некоторых он смутно помнил, а его узнавали
сразу, потому что младшие всегда запоминают старших. Только самые молодые не
знали его в лицо, потому что с ними Андрей Кириллович прежде не встречался.
Но и они в этот день были ему ближе остального человечества, как-никак все
вместе входили в особую детдомовскую общность, чего другим людям, не
дожившим в детском доме, понять трудно.
Место для панихиды выделил тоже детдомовец, а теперь - генерал-майор,
командир воинской части, расквартированной в Москве.
- Что же мы его, как собаку, зароем, не простившись, - сказал он на
предложение плачущей дочери покойного перевести гроб прямо из морга на
кладбище. - Везите ко мне в клуб, это рядом с территорией части, туда вход
свободный. Я и духовой оркестр выделю. И почетный караул для салюта у
могилы. Все сделаем по чести.
В конце панихиды Андрей Кириллович передвинулся вместе с этим генералом,
а в прошлом - Генкой Звонаревым, в дальний угол зала.
Их разговор в основном состоял из коротких вопросов и таких же коротких
ответов:
- Ну как ты?
- Да я-то в порядке.
- А ты-то как?
- Я тоже в порядке.
А так как воинская часть называлась особым подразделением десантников, то
Андрей Кириллович решил показать генералу фоторобот, который они составили в
поезде, старательно вырисовывая фас и профиль Скунса и особенно тщательно
прорабатывая линии ушей, потому что уши, как и отпечатки пальцев, у каждого
их носителя единственны и неповторимы. И раз уж нет пальчиков, так хотя бы
уши изобразить точно.
- Не было среди твоих ребят кого-то похожего? Белобрысого?
- Нет, такого не было точно, ни белобрысого, ни рыжего, ни темного, -
ответил генерал-майор, повертев перед глазами отксеренный листок с
фотороботом. - Уши - деталь точная, но попробуй по ним определи. Да вон
впереди стоит парень вроде бы с такими ушами.
Генерал показал рукой на спину с затылком, и Андрей Кириллович в
очередной раз ругнул себя за потерю наблюдательности: впереди и в самом деле
стоял человек с теми же небольшими и словно прижатыми к голове ушами. Это
было бы запредельным везением - обнаружить Скунса в собственном же братстве,
да к тому же на другой день после случая в поезде. И ежу понятно, что к
такой неожиданности он не готовился, а потому и не бдел.
Начальник службы безопасности представлял вид сзади Скунса довольно
туманно, в вагоне-ресторане парень показывал свой затылок лишь на одно
мгновение, поэтому, отойдя от генерала, он стал аккуратно протискиваться к
этому человеку. А тот ощутил взгляд и, не поворачиваясь, стал отходить в
сторону. В это время ведущий предложил обойти гроб, крытый темно-вишневой
тканью, для последнего прощания. Парень оказался в начале очереди и, как
многие, приостановился, чтобы, пригнувшись, поцеловать стылый припудренный
лоб покойного директора. Андрей же Кириллович оказался в хвосте этой
очереди. Отпихивать своих, чтобы приблизиться к парню, он не мог. Это
выглядело бы неприлично. Тем более, что и возможный разговор у них должен
был пройти без свидетелей. Опять же, он все еще не был уверен, что это тот
самый Скунс, которого он должен отыскать. Но когда Андрей Кириллович увидел
наконец его в профиль, то мгновенно утвердился - это точно был он, тот самый
парень. И теперь важно было не упустить его из обозреваемого пространства.
Однако именно в тот миг, когда Андрей Кириллович тоже приостановился
возле изможденного то ли болезнью, то ли горестями последних лет лица
покойного и на мгновение отвел глаза от наблюдаемого объекта, Скунс исчез.
Андрей Кириллович, не показывая спешки, быстро вышел из клуба. Однако и там
- ни слева, ни справа, ни на противоположной стороне - белобрысого парня не
было. Лишь темно-зеленая "семерка" с тонированными окнами, шаркнув колесами,
рванула с места. Ее сразу заслонили другие автомобили, так что невозможно
было засечь номер.
Но теперь, по крайней мере, стало понятно то жизненное пространство, на
котором стоило искать парня. И пространство это было не столь большим.
"Сегодня неудобно, а завтра посмотрю у дочки директора альбом с
фотографиями и расспрошу ее, - решил Андрей Кириллович, - и если он здесь
ездит на машине, то скорей всего и живет в Москве".
По договоренности с шефом, Андрей Кириллович мог отсутствовать весь день.
Но он все же отзвонил по трубке, как делал это всегда, а потом вернулся в
зал, где к этому времени успели закрыть гроб. Печальный ритуал шел привычным
путем. К широким дверям подогнали задом автобус. Молодые офицеры понесли то,
что недавно было живым телом покойного, а теперь содержалось в деревянной
домовине, одетой в т„мно-вишн„вый бархат. Было много венков - даже от
Министерства обороны и ФСБ. И Андрей Кириллович в который раз подумал, что
настоящая значимость человека чаще познается лишь после его ухода. Или, по
крайней мере, во время похорон. Жил себе поживал их скромный директор
детдома, а вон, как оказалось, сколько достойных офицеров воспитал!
Он решил быть вместе со всеми до конца. Съездил на кладбище, что было
возле кольцевой дороги, потом вернулся назад, в тот же зал, где были уже
накрыты для поминок длинные столы.
Теперь уж Андрей Кириллович своей бдительности не терял. Однако тот, кого
они назвали Скунсом, среди собравшихся так больше и не появился. Уже в конце
поминок он подошел к дочери директора, которая его, конечно, помнила. Она
так и не вышла замуж, хотя и сейчас это было не поздно сделать. Тем более
теперь, после смерти отца, ей станет жить и вовсе одиноко. Он и это обсудил
с соседом - черноусым полковником, которого по детскому дому не помнил; зато
тот, будучи тогда малолеткой, запечатлел в памяти многие его "подвиги". Вот
уж воистину младшие все знают про старших.
С дочерью Андрей Кириллович договорился о том, что посетит ее на
следующий день ближе к вечеру, а заодно и присоветует, как поступить с
кое-какими документами.
Знать бы ему, что в то время, когда все они сидели за длинными столами в
клубе особого воинского подразделения, человек, которого звали Скунс,
находился как раз в той самой квартире в Кривоколенном переулке, которую
собирался посетить Андрей Кириллович.
В не слишком длинной, но и не такой уж короткой жизни, особенно если ее
мерить не временем, а насыщенностью событиями, этого человека звали разными
именами: Антоном, Константином, Федором, Алексеем, а также Рустамом,
Равилем, Фархадом, Шато, Ароном, - бывали у него документы и на иные имена с
фамилиями, например: Фридрих Вайсгерц, Пьер Дегейтер, Джордж Петерсон.
Понажимав на кнопку дверного звонка и убедившись, что квартира пуста,
тот, кого звали Скунсом, с помощью небольшого, но очень удобного инструмента
открыл простенький замок и вошел в квартиру своего бывшего директора.
Сигнализации в квартире не было, и он, надев на обувь пару полиэтиленовых
мешков, сразу направился в комнату к полкам, на которых стояли альбомы с
фотографиями. Его интересовали несколько альбомов, и он разложил их на
столе.
Уличный фонарь освещал комнату довольно неплохо. Человек, который так
интересовал Андрея Кирилловича, с печалью посмотрел на фотографии не
нынешнего, изможденного невзгодами директора, а того, пронизанного радостной
энергией жизни, всегда окруженного воспитанниками. Пройдет еще немного лет,
и кому все они будут нужны? Разве что бомжу, который подденет своим железным
крючком эти альбомы, когда их выбросят в бак на помойку. Бомж отволокет их в
макулатуру, и, может быть, ему хватит на бутылку дешевого пива. Несколько
фотографий Скунс аккуратно вынул из альбома и забрал себе. А потом вернул
альбомы на прежнее место, вышел из квартиры, захлопнув дверь, полиэтиленовые
мешки, снятые с ног, сунул в небольшую черную сумку, которая висела у него
на плече, и пошел к стоявшей за углом "семерке".
Явление троицы в квартире Гнома
Судьба как будто нарочно прицепилась к Ольге и не желала давать ей
спуску. Лишь только как-то (еще совершенно неизвестно, как именно)
разрешился конфликт в гимназии, как посыпались новые неприятности, совсем
мелкие, средние и весьма крупные.
Вернувшись домой, Ольга решила воспользоваться отсутствием своего
старшего сына Петруши (до сих пор звала его про себя этим детским именем) и
засесть за Интернет. При нашем тотальном отсутствии новых книг в библиотеках
только всемирная паутина позволяла ей не отстать от мира окончательно, хотя
бы в том, что касалось биологии. Ольга подписалась на Biology List, сайт,
ежедневно публиковавший рецензии на вышедшие книги, краткие резюме
конференций и тому подобную информацию.
Чтение новой литературы по биологии всегда приводило Ольгу в хорошее
расположение духа, она чувствовала, что все-таки еще не окончательно стала
дремучей, по крайней мере она способна понимать то, о чем пишут.
Ольга вывела на экран Интернет-эксплорер, назвала пароль, но
предательский сервер ответил с машинным безразличием: "Доступ в сеть
закрыт". Это еще что за ерунда? Ольга просмотрела новые сообщения, последним
шло письмо от оператора, сообщавшего, что "на вашем счету долг в 50 рублей".
Три дня назад Ольга заплатила в кассу университета сто рублей, это же на
десять часов работы! И ее дорогие сыновья (Петруша, конечно, в первую
голову) умудрились растранжирить драгоценное компьютерное время, разумеется,
по всяким пустякам. Теперь снова надо ехать на Университетскую набережную,
платить и идти показывать квитанцию. Можно, разумеется, сходить в ближайшую
сберкассу, но тогда к Интернету подключат дней через пять, а за это время
она окончательно отстанет от жизни.
"Ну что можно искать в Интернете десять часов сряду?" - возмущалась
Ольга. - "Что за комиссия, создатель..."
Ольга испытывала такое раздражение, что попадись сейчас ей под руку любой
из пары ее любимых чад, им бы не поздоровилось. Полетели бы клочки по
закоулочкам!
Вот, кстати, кто-то из них. Опять ключ забыли, в дверь звонят! Ольга
поспешила открывать, готовя про себя гневный монолог, которым она встретит
нечестивого сына, промотавшего материнское компьютерное время, утратившего
ключ от квартиры и вообще виновного во всех мировых бедах.
Она распахнула дверь и оцепенела. Перед ней стоял вовсе не старший, Петр,
и не младший, Павел, более известный в узких кругах под звучным именем
Торин, а трое совершенно незнакомых молодых людей, похожих друг на друга как
братья. Они были плечистыми, крепкими, коротко стриженными и очень суровыми
на вид. Двое были одеты в кожу, а третий - в деловой костюм. "Малиновый
пиджак", - определила про себя Ольга, хотя костюм был строго серым. Но суть
его оставалась малиновой.
- Ольга Васильевна Журавлева? - вежливо, но строго спросил "пиджак".
Кожаные сурово жевали жвачку, пристально смотря на Ольгу колкими глазами.
- Это я, - ответила Ольга, продолжая стоять в дверях.
- Удобнее будет говорить в квартире, - сказал "пиджак".
Ольга посторонилась. Биться не на жизнь, а на смерть, защищая вход в
жилище, было бессмысленно. Эти трое справились бы и с целой ротой таких, как
Ольга.
Но она все-таки не сказала им "проходите", а лишь молча отошла в сторону.
Пусть знают, что они оккупанты. Не бегемоты же они, должны кожей чувствовать
чужую неприязнь. Если это и было так, то пришельцы этого никак не показали.
Они протиснулись в узкую Ольгину прихожую, где сразу стало очень тесно.
- Ольга Васильевна, ваш муж должен большую сумму денег, - бесцветно начал
"пиджак". - Хорошо бы вернуть.
- Мне отдавать нечем, - сказала Ольга, чувствуя, как сердце предательски
сжимается. Она давно ожидала этого визита и, как ей казалось, была к нему
готова. Но вот они пришли, а она забыла все заранее подготовленные хлесткие
фразы вроде: "Вы выгоняете на улицу двоих детей. Подумайте, если бы в этом
положении оказалась ваша мать или сестра?"
Все эти слова оказались неуместными в разговоре с реальными бандитами.
Они просто отлетели бы от них, как горох от стенки.
- Ваш муж должен двести тысяч долларов, - сказал "пиджак".
- Погодите, - от этой цифры у Ольги закружилась голова, - как же
двести... Сто тысяч.
Как будто это имело для нее хоть какое-то значение.
- Было сто, стало двести, - "пиджак" продолжал спокойно, даже лениво
смотреть ей в глаза. - Не поторопитесь, будет триста.
- Но... - пискнула Ольга, но вдруг пришла в себя, как будто что-то
щелкнуло у нее в мозгу, и голова вновь стала ясной и спокойной. С какой
стати она торгуется! Пусть хоть миллион требуют. Это не ее долг. Геннадий
фактически сбежал от ответственности и свалил все на нее, но она просто не
имеет права перекладывать эту ношу на детей. Геннадий кому-то задолжал,
пусть они с него и спрашивают.
- Слышь, квартира-то упакована вроде нормально, - подал голос один из
кожаных, внимательно обозревавший комнату, где самое видное место занимал
компьютер.
- Вот именно. - кивнул "пиджак". - Продадите квартиру, прибамбасы эти, и
всего делов. А то смотрите, мы ведь можем и на счетчик поставить.
- Вы обратились не по адресу, молодые люди, - спокойно, глядя в голубые
глаза "пиджака", сказала Ольга. - Вам должен мой муж, а не я. Насколько мне
известно, имущественные претензии не распространяются на родственников. У
нас же с ним даже разные фамилии. Кроме того, - добавила Ольга неожиданно
для себя, - это мой бывший муж.
- Нам по барабану, - сказал второй из кожаных.
- Дети-то его, - поддержал своего подручного "пиджак". - Если он не
хочет, чтобы с ними что-нибудь случилось, пусть возвращается.
- Доведите это до его сведения, - сказала Ольга.
- Это ваши проблемы, - пожал плечами "пиджак". - Короче, готовьте
документы на квартиру или меняйтесь на меньшую. Квартира-то хорошая у вас.
Ну и эта мелочевка. - Он неопределенно взмахнул рукой в сторону комнат.
- Вы зря теряете время, - сухо ответила Ольга.
- Вы за наше время не беспокойтесь, - сказал первый кожаный, - лучше о
себе подумайте.
- Три дня, - сказал второй, речь которого отличалась крайней
лаконичностью.
- Даем вам три дня, - подтвердил главный. - Если вы не начнете
предпринимать необходимые шаги...
- Счетчик включим, - сказал второй.
- Вы об этом сильно пожалеете, - кивнул первый.
- Подумайте о детях, - посоветовал "пиджак". - До свидания.
Ольга ничего не ответила, только до боли закусила губу. Она ничего не
сказала им, потому что боялась разреветься прямо у них на глазах. Что же
теперь делать? Неужели действительно менять квартиру? Ведь это единственная
ценность, которая есть у нее и ребят. Единственное, что они получили в
результате всей этой предпринимательской деятельности! Конечно, они смогут
поместиться и в двухкомнатной хрущевке, жили же раньше. Но даже если продать
все: компьютер, пианино, телевизор и так далее, - все равно не собрать даже
и половины, да что там, четверти требуемой суммы. Тем более цены на
недвижимость так упали после дефолта.
И тут Ольга опять, уже во второй раз, как будто очнулась. Да о чем это
она? Какой обмен? Мерзавцы! И держат себя, как хозяева жизни. С какой стати
она должна плясать под их дудку?! Никакого обмена! Эта квартира принадлежит
ей и ее детям, и больше об этом никаких разговоров.
"А если они вернутся? - спросил предательский голос. - Вот тогда и
посмотрим. Нечего распускать нюни. Ничего они нам сделать не смогут", -
ответила она сама себе.
Ольга поразилась своей стойкости. Сколько раз она пугалась, только
представляя, что к ней могут заявиться бандиты и потребовать уплаты долга.
Ей казалось, что она сделает все, лишь бы они отстали от нее и детей. Но вот
они пришли, а она почти не боится. Стоило только поразиться собственному
мужеству. Вот уж не думала, не гадала, что на такое способна.
Послышался звук открываемой двери. Домашние всегда уже по этому звуку
могут определить, кто пришел, и Ольга знала: это явился Павлуша.
Действительно, дверь медленно распахнулась, и на порог с трудом влезло нечто
невообразимое, среднее между средневековым рыцарем и полностью экипированным
вратарем сумасшедшей хоккейной команды.
На голове его красовался шлем, действительно по происхождению хоккейный,
но сверху к нему был приделан выкрашенный бронзой "под золото" шишак,
украшенный изображением птицы, подразумевавшей уменьшенного орла. За плечами
существо тащило огромную доску, вырезанную в форме лилии и украшенную
геральдическими животными, выполненными явно непрофессиональной рукой, но
зато очень яркими. В руках сей современный рыцарь нес деревянный меч весьма
устрашающего вида. Если таким мечом двинуть по незащищенной голове, то мало
не покажется. Имелась также мантия из блестящей подкладочной ткани, ботфорты
со шпорами, основу которых составляли резиновые сапоги, и еще множество
мелких прибамбасов.
Ольга посмотрела на существо с нежностью и спросила:
- Павлуша, ты там хоть что-нибудь ел? Благородного рыцаря немного обидела
эта проза, и он просопел в ответ нечто на непонятном средневековом языке.
- Ну а победил кто? - Мать наконец задала разумный вопрос.
- Мы! - гордо ответил шлем. - Мы разогнали синих эльфов, а Элевсина взяли
в плен.
- А что же вы делаете с теми, кого взяли в плен? - спросила Ольга,
надеясь, что их не приводят домой в семьи неприятелей.
- Держим до конца сражения, - ответил рыцарь, снимавший в прихожей свою
амуницию и тем самым превращавшийся из великого Торина в обыкновенного
Павла.
- Иди умойся. Не забудь руки как следует с мылом, - предупредила мама.
- Ага, - ответил воин, окончательно превратившийся в обыкновенного
подростка.
Сражение с синими эльфами, как видно, весьма подогрело аппетит, потому
что Павлуша-Торин охотно уписывал все, что ему предлагалось: и гречневую
кашу с котлетой, и холодную вчерашнюю картошку, и кусок вчерашней печенки, и
булку с маслом.
- Павлуша, ты вчера выходил в Интернет? - осторожно спросила Ольга.
- Не-а, - ответил Павел, рот которого был еще занят. - Это Петька висел.
В другое время Ольга бы, наверное, очень рассердилась, но недавний визит
трех представителей "параллельного мира" настроил ее на более философское
отношение к бытовым неурядицам. В конце концов, если "эти" отнимут компьютер
и квартиру, никто уже не будет ругаться из-за Интернета. Всякая вещь, как
известно, привносит свои проблемы, но компьютер уж пусть будет. И тем более
- квартира. Как говорится: "Если у вас нету тети, то вам ее не потерять..."
- А Петруша когда обещал прийти? - спросила Ольга.
- Не-м-м-у, - с полным ртом промычал Павел. Он отхлебнул чаю и добавил:
- Он в чате висит. С кем-то там познакомился.
- Он что, просто так болтает, да?
Ольга опять почувствовала страшное раздражение. Пусть в университетском
сервере выход в Интернет стоит всего десять рублей, но все зависит от того,
сколько занимать времени. Если висеть по десять часов в день, то никакой
зарплаты не хватит. Это надо же такое придумать: болтать с приятелями через
Интернет! Что за дурацкая фантазия! Как будто телефона нет. Да и просто
встретились бы и поболтали. Можно подумать, что у них мать Рокфеллер!
Опять вспомнились давешние пришельцы. Они считают, что она способна
выложить им двести тысяч долларов, но ее-то собственный сын должен понимать,
что деньги она не печатает. Геннадий из своего Дюссельдорфа тоже не спешит
помогать, да и вряд ли может.
Ольга задумалась о муже. Это может показаться странным, но теперь она
если и переживала за него, то как-то очень отстраненно, почти как переживала
бы за любого другого знакомого человека, попавшего в сложную ситуацию.
Хорошего знакомого, но не близкого.
Пожалуй, за знакомого она переживала бы даже больше, потому что Геннадий
фактически сбежал от своих проблем, свалив их на ее плечи. Ее и детей.
Потому что, если сейчас придется менять квартиру, переезжать в какое-нибудь
Рыбацкое или Лигово, в этом будет часть и его вины.
Ольга вздохнула. Хотя что Геннадий мог сделать, если бы ему не удалось
выбраться в Германию... Прятался бы по знакомым... Ольга вспомнила те
ужасные дни, перед тем как он уехал... Странные звонки, после которых муж,
молодой и спортивный человек, буквально серел и принимался сосать валидол...
Да, Дюссельдорф - это было единственное правильное на тот момент решение.
Торин, он же Павлуша, тем временем наконец закончил трапезу. Ольга
поражалась тому, сколько он начал есть. То, бывало, из ложечки кормили "за
маму, за папу", а тут только успевай на стол ставить. "Растет", - подумала
она.
- Мам, я телевизор включу!
- А ты уроки сделал?
- Да ладно, уроки потом.
- Нет, сначала уроки, потом английский, а вот если останется время -
тогда телевизор. Тебе дай волю, ты вообще от него не отлипнешь!
Торин, великий предводитель Белых гномов, покряхтел, но подчинился более
сильной воле. Утешало одно - английским более сильная воля разрешила
заниматься по священному тексту Сильмариллиона. Это было не в пример
труднее, чем читать учебник, но зато это было одновременно приобщением к
Великому. Так что время не пропадало даром.
Торин отправился к себе в комнату и открыл рюкзак, украшенный
фосфоресцирующей надписью: "Гэндальф жив!"
Ольга только покачала головой, смотря ему вслед. Вспомнились уроки
педагогики в университете. Суха теория, мой друг. Вот бы Песталоцци вместе с
Руссо и всех, кто еще любил порассуждать о воспитании, сюда к конкретному
ребенку, живущему в начале двадцать первого века... Ребенку, которому, кроме
"толкинизма", или как там они называют свое безумие, решительно ничего на
свете не интересно,
И Ольга снова удивилась самой себе. Как это у нее вдруг все так легко
получилось? Бывало, приходилось, отгонять Павла от телевизора. Скандалы,
угрозы, а тут он вдруг взял да послушался. И даже не огрызнулся. Чудеса, да
и только.
Правда, интернетовское время как было израсходовано, так и осталось. Пока
Ольга об этом думала, раздражение начало закипать, как молоко, поставленное
на слабый огонь. Однако внезапно все улеглось.
"Раз Петруша израсходовал время, пусть завтра с утра сам поедет и
заплатит. А то я ругаю его, а потом сама же и еду, наверное, это не
правильно ", - подумала Ольга и успокоилась. И тут ей в голову пришло
поистине гениальное решение. Нужно сменить пароль. А Петр пусть открывает
свой собственный вход. Он, как студент, имеет право. И тогда не будет
никаких проблем. Хочешь болтать с приятелями по Интернету - пожалуйста,
только деньги на это заработай, будь добр, сам. Используй свою стипендию -
ее как раз хватит на оплату семи с половиной часов работы. Ольга даже
улыбнулась, до чего решение оказалось простым.
Можно было приниматься за подготовку к завтрашним урокам. Ольга взглянула
на часы: пять. Всего лишь! Как быстро сегодня она все успела. Она пошла в
комнату. На колени прыгнула Пунечка, и Ольга вздохнула, взглянув на милую
кошачью мордочку. Смешно, а на самом деле очень грустно. Пуня страдала от
аллергии, и вся ее хорошенькая белая мордочка была усыпана коросточками. Все
как у людей. Ольга носила ее к ветеринару, сказали: "Аллергия. Ищите на что.
Может быть, вообще на загрязнение окружающей среды. Тогда ничего сделать
невозможно". Они пробовали и так, и эдак. Исключили из рациона молоко, потом
рыбу, вроде напасть поуменыпилась, но окончательно никак не хотела
проходить.
"Может быть, линолеум на кухне", - вдруг подумала Ольга, гладя кошку.
Вспомнилось, какой он был необыкновенно вонючий, когда его постелили. У всех
первые дни болели головы. "Надо было сразу тогда же его и заменить. Было же
ясно, что он не полезен, мягко выражаясь. Эх ты! А еще биолог называется", -
обратилась она к самой себе.
Петр шел домой, думая о Ней. Он никогда ее не видел, но был уверен, что
это самая прекрасная девушка на свете. Звали ее Даша, и ему казалось, что он
знает о ней все, если не считать того, что он не знал о ней решительно
ничего.
"Виртуальная девушка из виртуального мира".
Петр глупым никогда не был и в глубине души понимал, что в реальном мире,
в мире котлет и картошки, мокрых ботинок, ворчливой мамы и придурковатого
брата. Даши, может быть, и не существует. Он мог даже допустить, что где-то
за далеким терминалом сидит вовсе не Даша, а какая-нибудь некрасивая, может
быть, даже немолодая женщина, лет двадцати восьми, или, может быть, совсем
старая, лет тридцати, и выходит в чат под видом Даши. Но думать об этом не
хотелось, да и какая разница! Все равно он никогда не встретится с ней в
реальном, не виртуальном, мире. Потому что виртуальный мир другой, там нет
помойных ведер, которые надо выносить, там нет мелких назойливых проблем,
которые заполонили и отравили жизнь в этом мире. И там он вовсе не Петруша,
как его зовут мама с бабушкой, и не Журав, как его звали одноклассники, не
Петька, как к нему обращается гнусный короед, его младший брат, он Петр, он
звучит гордо.
В виртуальном мире первокурсник Петя Журавлев, нескладный и долговязый и,
главное, лопоухий, превращался в студента университета Петра, прекрасно
разбирающегося не только в компьютерах, но и в современной музыке, в
литературе, пишущего стихи, поклонника БГ, и вообще в высшей степени
достойного человека. В такого "Петра", каким реальный Петя хотел бы стать
или пока хотя бы казаться.
Некоторое время назад, выйдя в один из питерских чатов, он нашел стих,
который кто-то туда бросил и просил написать контекст:
Прекрасный, как Охтинский мост.
А потом кто-то спросил, упоминалась ли в текстах БГ река Оккервиль. Этот
самый кто-то жил на Ладожской, на самых берегах этой реки, и хотел узнать,
верно ли, что она воспета в произведениях дедушки русского рока.
Этого не знал никто, кроме Петра, который и сообщил интересующимся, что в
апокрифическом "Искушении святого Аквариума" значилась вещь под названием
"Река Оккервиль", но текст ее восстановить не представляется возможным,
потому как из седой древности от "Искушения" не дошло ничего, кроме списка
вещей. А многим и само существование этого альбома представлялось мифом
чистой воды. Но Петр лично своими глазами видел старинную коробку от древней
магнитофонной бобины, где был дан список вещей из "Искушения". Сама бобина
давно канула в Лету (не путать с Егором Летовым), а коробка от нее попала в
коллекцию знаменитого Коли Рыбина, где ее и видел Петр.
Вот тогда-то и откликнулась Даша.
Она прислала Петру (ему лично, а не в чат!) найденные ею во время
археологических раскопок, проводимых соседями у себя в квартире, рассыпанные
листочки с ранними текстами "Аквариума" и других, как там было сказано,
"ленинградских" групп, и нашелся там в том числе полный текст "Реки
Оккервиль", который, как оказалось, состоял практически из одного лишь
повторения этих слов:
Река Оккервиль, река Оккервиль,
Река Оккервиль, река Оккервиль.
Еще Даша прислала стихи, найденные там же, на пожелтевших листках,
напечатанные на очень плохой пишущей машинке. Стихи были такие:
Грустит сапог под желтым небом
Но впереди его - печаль.
Зеленых конвергенции жаль,
Как жаль червей, примятых хлебом.
С морского дна кричит охотник
О незабвенности воды.
Холмов унылые гряды
Давно срубил жестокий плотник.
В обличье есть хорошая черта:
Оно лишает розу цвета,
Оно подобно пистолету
У подзаветного листа.
Дальше Даша делала предположение, что в начале своего творчества Борис
Борисович писал значительно хуже, чем впоследствии.
Петр ответил, что это, безусловно, абсурдистская поэзия, которая, по
определению, не может быть ни хорошей, ни плохой, а автор ее скорее всего не
сам Гребенщиков, а Джордж Гуницкий, который и теперь пишет точно так же.
Абсурдистская же поэзия может либо нравиться, либо нет, это уж дело вкуса.
Даша снова ответила. Так у них завязалась переписка. Сначала держались
литературы: с абсурдистов переключились на Пелевина, с того почему-то на
Хармса, а затем на "Вредные советы". Даша, как выяснилось, не знала о
существовании Олега Григорьева, и Петр просветил ее в этом вопросе. Даша в
свою очередь выдала подборку лимериков, как переведенных с английского, так
и сочиненных ею лично.
Они переключались с одной темы на другую, а потом перешли в режим
реального времени. Это было здорово - создавать полное впечатление, что сама
Даша сидит прямо перед ним, вернее, в соседней комнате. Или что они болтают
по телефону. Голоса, правда, не было слышно, но она писала так интересно,
такие у нее были неожиданные сравнения, и она так ловко пользовалась
специальными знаками вроде :) для улыбки, что создавалось почти полное
впечатление того, что он слышит ее голос. Петр был совершенно уверен, что
голос у нее не писклявый, как у некоторых его знакомых (он такие голоса
терпеть не мог), но и не женский бас, а такой вот звонкий и в то же время
иронический.
Судя по всему, и Даше нравилось болтать с ним через Интернет. Скоро они
уже не могли прожить ни дня без того, чтобы не поделиться новыми мыслями.
При этом оба совершенно избегали всякой конкретной информации: Петя понятия
не имел, где живет Даша, с кем, где учится (или работает), даже не знал,
сколько ей лет. Тут он, правда, был почти уверен, что она примерно его
ровесница.
Сначала все эти вопросы Петю не особенно волновали, "Это все
несущественно, - говорил он себе и окружающим. - Главное, что человек
говорит, а там будь он хоть негром преклонных годов!"
Правда, однако, состояла в том, что с негром, особенно преклонных годов,
болтать было бы совсем не так интересно, даже если бы он высказывал
решительно те же самые мысли, что и Даша. Было все-таки что-то в том, что
его собеседница - симпатичная (в этом Петя не сомневался), молодая (в этом
он сомневался еще меньше) и к тому же женского пола.
Познание власти денег
Борис Бельды позвонил в девять утра. Георгий Иванович Беневоленский
ночевал в офисе на Цветном бульваре, точнее, в той микроквартире, которая
служила продолжением офиса. Уже много лет на неумный вопрос "как жизнь?" он
отвечал, слегка иронизируя над собой:
- Да никак. Личной, например, давно уже нет. Одна деловая.
Однако Борис Бельды на всякий случай показал вежливость. Или заботу:
- Не разбудил, Гарька?
- Слушай, уже девять часов, говори дело.
- Порядок, подписали контракт на твоих условиях.
- Когда в Москву?
- Ну дай хотя бы день погулять. Я же телевизор смотрю, вижу, какая в
Москве погода. А тут - солнышко.
- Ладно, послезавтра прилетай.
Партнер, как лошадь, собака и женщина, любит твердую руку. Поэтому
Беневоленский был с Борисом Бельды всегда суров.
Когда-то много лет назад именно благодаря ему Георгий Иванович получил
первое представление о власти денег. Им обоим было тогда по восемь лет. И он
купил себе дружбу. Это случилось вскоре после того, как с легкой подачи
учителя физкультуры к нему прицепилось прозвище Паук. Однажды на уроке
физкультуры учитель, раздраженный его суетливыми движениями, выкрикнул:
- Беневоленский, ну что ты машешь конечностями, как паук!
С тех пор это имя к нему крепко прилипло. И все в классе иначе, как
Пауком, его и не называли. Но особенно дразнил, отпихивал из очереди в
школьный буфет, толкал в коридоре собственный сосед по парте, Борис Бельды.
Одет он был в застиранную форму, наверняка уже ношенную не одним
первоклассником, а по утрам от него исходил довольно противный запах
перловки.
Беневоленский, рожденный в пятьдесят пятом году, почти посередине
двадцатого века, не знал бедности, которая окружала тогда многих.
- Знания, мой дорогой, - не только сила, а ученье - не только свет, это
еще и хлеб с маслом, даже с красной икрой, - учил его отец, знаменитый
профессор-уролог. - Хотя иногда чрезмерные знания умножают печали.
Сам отец так был занят изучением чужих мочеполовых путей, что просмотрел
страшную болезнь жены. А когда она года через два отмучилась и к ним стала
приходить ее сестра, сначала днем - только чтобы помогать по хозяйству, - а
потом осталась и на ночь, чтобы в супружеской постели помочь себе и вдовцу
пережить одиночество, профессор, возможно, даже не заметил подмены. Тогда-то
юного Беневоленского и стали отправлять в летние лагеря. И отец, который
проводил выходные в БАНе, что расшифровывалось отнюдь не как банное место, а
как Библиотека Академии наук, естественно, не мог его навещать, зато
откупался огромной суммой, близкой к доцентскому заработку. Кроме
профессорского оклада отец постоянно получал гонорары за приватную практику,
а также за статьи, книги, и семья жила безбедно. Георгий Беневоленский едва
догадывался о том, что другие живут иначе. Поэтому однажды, когда вредный
сосед заболел и учительница велела навестить его, это посещение произвело на
девятилетнего профессорского сына ощущение шока.
Общежитие было в соседнем дворе, в потемневшем от времени трехэтажном
кирпичном здании. Шел он туда без большого желания: уж очень сильно
"доставал" его этот самый Борис Бельды. И как знать, вдруг он и у себя дома,
несмотря на болезнь, придумал бы какую-нибудь пакость. Беневоленский
поднялся по обшарпанной лестнице на третий этаж и ступил в длиннющий
коридор, по обе стороны которого выходили двери. Уже в коридоре бил в нос
жуткий букет запахов, состоящий из аромата тушеной квашеной капусты, мочи и
какой-то тухлятины. Учительница сказала ему номер комнаты, и юный Георгий
шел задрав голову в поисках нужных цифр, брезгливо морща нос. В сетке он
держал свежекупленные два апельсина, два яблока и два банана. Этим
подношением для больного ребенка снарядила его тогда еще здоровая мать.
Наконец он нашел искомую дверь, но едва собрался ее открыть, предварительно
постучавшись, как она, ударив его по лбу, распахнулась сама, и оттуда,
бессмысленно матерясь, вывалился пьяный парень. Мутно оглядев маленького
Беневоленского, парень было потянулся к его подношению, но его мотнуло в
другую сторону, и он едва успел ухватиться за стену.
- Иди, шагай, - проговорил он, тупо улыбнувшись, и Беневоленский сразу
воспользовался этим разрешением.
Он переступил порог и остановился в полном недоумении. Комната, похожая
на небольшой зал, была перегорожена висевшими на веревках ситцевыми
занавесками на четыре части, в нос и тут бил запах мочи и тушеной квашеной
капусты, а в каждой из частей комнаты бурлила своя отдельная жизнь.
В ближнем углу справа стояли двухэтажные нары. Сверху свешивалась
девчачья голова, а внизу надрывно заплакал грудной ребенок, но тут же смолк,
присосавшись к материнской груди. За занавеской в углу слева женщина с
волосами, закрученными на бигуди, свернутые из газетной бумаги, строчила на
ручной швейной машинке, весело напевая: "Однажды вечером, вечером,
вечером..." По соседству в дальнем углу лежала на первом этаже грубо
сколоченных нар голая старуха. Под нею было грязное тряпье, от которого и
исходил дурной запах, а старуха негромко, но постоянно постанывала.
Беневоленский рассчитал, что враг Борька должен быть в последнем углу -
напротив старухи. И не ошибся. Слегка отодвинув занавеску, он увидел своего
соседа. В этой четверти комнаты стояли даже трехэтажные нары, и наверху, под
самым потолком, лежал Борька. Горло его было замотано серой вязаной тряпкой.
- Ты че, Паук? - весело удивился Борька сверху. - Ты ко мне, что ли?
И стал спускаться.
- К тебе. Вот. Навестить пришел. Когда Беневоленский стал выкладывать
приношение, Борька пришел в полное изумление:
- Во дает, яблоко с апельсином! Это ты мне? Честно?!
- Честно.
- Вот это да! Яблоко-то я пробовал раза два. А апельсин - нет, только
видел. А это что? - показал он на банан. - Тоже фрукт, что ли? У тебя, Па,..
- он едва не произнес "Паук", но поправил себя, - Гарька, что, денег куры не
клюют?
Беневоленский научил его снимать шкуру с банана и чистить апельсин. После
этого забрался к нему на третий этаж нар под потолок.
- Посередине - старший брат, а внизу мать с сеструхой дрыхнут. Так-то
хорошо, места всем хватает. Тут и уроки можно делать, если на живот лечь. Я
фанерину подкладываю и пишу.
- А отец? - удивленно спросил Беневоленский. - Отец спит где?
Этот вопрос неожиданно Борьку разозлил, и тот ответил запретным словом:
- Где-где, в п...де!
Но тут же, посмотрев на несъеденные яблоки, успокоился.
Так началась их странная дружба. Беневоленский время от времени приносил
ему то шоколадку, то дачку вафель, то китайский фонарик, то пистолет с
пистонами. И несколько раз давал денег на пачку дешевых сигарет.
Борька за всю эту благодать стал личным его телохранителем, и кличку Паук
больше в классе никто произнести не осмеливался.
Беневоленский тоже кое-что от него получил: научился спрыгивать на ходу
из трамвая - тогда по их улице ходили еще трамваи с дверями, которые
открывали сами пассажиры, - сплевывать сквозь зубы и говорить непристойности
о женщинах.
Удивительно, что эта дружба длилась на протяжении всей их жизни. В
старших классах Борька изо всех сил стал вгрызаться в гранит науки. Как и
отец Беневоленского, который был из крестьян, нищий Борька понял, откуда
идут сила, свет и бутерброды с красной икрой. И хотя то, что Беневоленскому
давалось легко, Борька преодолевал с жутким напрягом, но тем не менее
постоянно оказывался где-то рядом. И в институте, и даже теперь - в бизнесе.
Он, скорей всего, понимал, что когда-то дружбу его Беневоленский купил за
малые деньги, причем все приобретения делал расчетливо, расплачиваясь только
за полезные поступки. Для Беневоленского те деньги были малыми, а для
голодного Борьки они казались состоянием.
Уже с большей расчетливостью Беневоленский купил в одиннадцать лет
внимание девочки, а в пятнадцать - любовь студентки, которая была
пионервожатой в лагере. Правда, всего на один вечерний час или на его
четверть.
Девочка была та самая, которая, увидев, как он поджимал на пляже пальцы,
стала показывать подругам и смеяться: "Урод! Урод!" Но через несколько дней
произошел казус уже не с ним, а с нею.
Маляры подкрашивали деревянную стену дачи их отряда, неожиданно начался
дождь, и они занесли банку с масляной краской на крыльцо девочек. Там стояли
туфли или, точнее, туфельки той самой девчонки. Перламутровые, с небольшим
каблучком, они переводили ее в более высокий, почти взрослый ранг. Эти
туфельки были ее главным достоянием, что выяснилось сразу, как только кто-то
задел банку с краской. Банка опрокинулась, и краска вылилась на несколько
невзрачных растоптанных сандалий, а также на те самые перламутровые
туфельки. Принцесса без хрустальных башмачков мгновенно превратилась в ничем
не примечательную Золушку. Удивительно, как это почувствовала и она, и
другие. Только что она была главной личностью. Любую ее шутку подхватывали
другие, а теперь, проплакавшую полдня под лестницей, ее никто не звал ни в
одну компанию.
Напротив их лагеря в отштукатуренном доме был магазин, где продавалось
все необходимое для жизни - от хомутов до чайников и огромных мужских
костюмов с обвислыми плечами. А главным украшением в обувном отделе стояли
точно такие же перламутровые туфли. Папаша Беневоленского, отправляя сына в
лагерь, сказал, что времени навещать у него не будет, но зато вложил ему в
карман пять сотенных купюр, такие деньги для ребенка того времени были
грандиозным капиталом. Увидев, что обезображенные туфли от краски отмыть не
удалось, одиннадцатилетний Георгий нащупал в кармане свои купюры и
неожиданно для себя подошел к девчонке, которая понуро сидела в одиночестве.
- Идем, я куплю тебе такие же туфли, - сказал он голосом повелителя и
решительно взял ее за руку.
Удивительно, что девчонка сразу ему поверила, не стала вырывать руку, а
послушно пошла следом на виду у всего лагеря. Видимо, уже тогда у него была
в голосе уверенность, которая потом на многих стала действовать магически.
Дежурным у ворот он сказал тем же решительным голосом:
- Мы идем в тот магазин купить ей туфли.
И дежурные молча их пропустили. Они вошли в душный магазин, Беневоленский
спросил туфли, но тетка-продавщица было заартачилась:
- Нечего тут ходить баловаться, мерять им понадобилось дорогую обувь!
Приходите с матерью, тогда и дам. Он тут же вынул деньги и похрустел ими, а
потом, когда девчонка присела и кое-как стала надевать протянутую туфлю,
наставительно проговорил:
- Ты не торопись, меряй как следует, тут разные размеры есть.
И, увидев, что девчонка от нерешительности мнется, боясь попросить другую
пару, потребовал замену сам. Эта пара была ей как раз. Но она продолжала
сомневаться в своем внезапном счастье.
- Значит, так: перед танцами я тебе их выдаю, и ты за это приглашаешь
меня танцевать. Два раза. А как смена кончится, я их тебе подарю насовсем.
Согласна?
Девчонка громко проглотила слюну и кивнула.
Эта история потрясла лагерь и сделала его героем. Ведь они прошли в
магазин на виду у всех. И все считали, что он просто подарил ей туфли, без
предварительных условий. Днем с девчонкой он почти не разговаривал. Но на
всех детских танцульках, которые устраивали почти каждый вечер, она сама
приглашала его танцевать.
Каждый раз, когда Беневоленский оказывался в лагере, ему приходилось
заново отвоевывать место на иерархической лестнице. К пятнадцати годам он не
очень-то вырос и в строю стоял последним. Маленького, кривоногого, его
поначалу не брали ни в одну компанию, и быть бы ему изгоем. Но он уже знал
путь к возвышению и поступал всюду одинаково: выходил тайно за территорию,
покупал пачку-две сигарет, бутылку вина, собирал в укромном месте
авторитетных парней и выставлял угощение. После этого ему прощали и малый
рост, и слабосильность.
В этот приезд он решил купить себе девчонку и стал присматриваться с
первого дня. Подходящая оказалась у них же в отряде - пионервожатая Рая. Она
училась в педагогическом институте и отбывала у них практику. В те годы
молодые люди России четко делились на две категории: тех, кто имел джинсы, и
кто их не имел. Официально американские джинсы не продавались ни в одном
магазине, кроме валютных, однако сотни тысяч, а может, и миллионы жителей
России их носили. Для молодых людей это был своего рода знак, которым
отмечалась принадлежность к особой современной касте.
Полстраны копили деньги, чтобы приобрести у фарцовщиков джинсы. Среди них
была и студентка Рая.
Взрослеющие парни в отряде постоянно о ней сплетничали. Кто-то в коридоре
как бы нечаянно положил ей на грудь руку, и она ничего - не возражала.
Кто-то видел, как она выходила рано утром из кабинета начальника лагеря. А
кто-то видел ее целующуюся с баянистом, который тоже был из студентов.
Баянист этот был особенно неприятен. С толстыми, всегда слюнявыми губами и
наглым взглядом, он обожал внезапно подойти на пляже к раздевалке, где
переодевали купальники и плавки то старшие девочки, то парни, и заглянуть
через перегородку - якобы для того, чтобы проверить, не занимаются ли они
курением. Хотя любому ясно, что с мокрыми плавками, а тем более с
купальником в руке кто станет курить? Заглянул баянист, словно нечаянно, и
тогда, когда там была Рая. Неизвестно, что он там увидел, но только парни
решили его отметелитъ. Тем более, что от вида ее тела в купальнике они и
сами испытывали сильный неуют. Едва прикрытое тело Раи вызывало в них бурное
выделение юных гормонов.
Через несколько дней Беневоленскому удалось подслушать разговор Раи с
подругой, которая ведала библиотекой. Той из загранки брат привез настоящие
джинсы, но они не налезали на ее необъятный зад. Рая померила их, ей они
оказались как раз, но только не было денег. А подруга хотела получить их
немедленно, чтобы купить на них себе другие джинсы. Рая умоляла подругу дать
поносить хотя бы на один вечер.
- Ты что, Райка, а вдруг испортишь нечаянно! Многие девки за них отдаться
рады, а ты - поносить. Сама же говоришь, что у тебя денег нет.
- Так и я бы отдалась, только скажи, кому! Приведи богатенького!
Но в лагере о таких подруга не слышала и поэтому промолчала.
Тут-то Беневоленскому пришла в голову мысль, которая сначала показалась
безумной. Все-таки между ним, пятнадцатилетним кривоногим коротышкой с
черными волосиками на впалой груди, и двадцатиодногодовалой пионервожатой,
которая притягивала мужские взгляды, разница была. Однако он подстерег ее
сразу после ужина, когда рядом никого не было, и спросил, преодолевая ужас в
душе:
- Рая, ты-джинсы, что ли, собралась покупать? Рая со всеми говорила
ласково, и ему ответила тоже без грубости:
- Купила бы, Гарик, да денег нет.
- Деньги есть, - твердо проговорил Беневоленский. И вынул согретые в
кулаке купюры из кармана брюк.
- Ты что? Откуда ты их взял? - спросила она хрипло.
- Это мои. Отец оставил.
- Ну, твои... Хорошо... А почему ты мне хочешь их подарить.
- Потому...
Преодолеть паузу Беневоленский не мог и лишь облизнулся. Но выручила сама
Рая:
- Ты хочешь?..
Горло его опять перехватил спазм, и он утвердительно кивнул головой. Но
Рая решила все же уточнять смысл его желания:
- Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловала?
Вопрос повис в воздухе. Беневоленский был не против и поцелуя, но считал,
что ее поцелуй все-таки джинсов не стоит.
- А, поняла. Ты хочешь, чтобы я..., - продолжала уточнять Рая и
приостановилась, подыскивая слово, - чтобы я стала твоей любовницей?
- Ага, - выдавил он.
Она несколько секунд помолчала, а потом, улыбнувшись одновременно криво и
грустно, протянула руку.
- Давай деньги, Гарик. Я согласна, пойдем в библиотеку.
К такому немедленному повороту он был, пожалуй, не готов. Хотя бы потому,
что для этого важного случая, по его представлениям, надо было хотя бы
надеть новые трусы. Но, отдав деньги, заспешил следом за ней.
Это была удача, что библиотекой заведовала как раз та самая подруга.
Библиотека состояла из двух комнат, в первой были стеллажи, висели портреты
классиков. Во второй, дальней, тоже сверху смотрели классики, она была без
окон, а вдоль стены там стоял узкий, но длинный кожаный топчанчик.
- Постой минутку у дверей, я за ключом сбегаю, - сказала Рая, когда они
вошли в здание.
Беневоленский направился в конец коридора к двери с надписью
"Библиотека", а Рая - видимо, к подруге. И минуты через две появилась
довольная.
- Так, помоги мне открыть дверь, а то у меня всегда не получается, -
попросила она деловитым голосом.
Они вошли в библиотеку и остановились в дальней комнате, где был
полумрак.
- Ну, раздевайся быстрей, что стоишь?! - сказала Рая и стала торопливо
снимать юбку.
Но, увидев, как непослушными пальцами Беневоленский начал расстегивать
рубашку, удивилась:
- А рубашку-то зачем, ты брюки снимай! И эти, что там у тебя - трусы!
То, что у них произошло под портретами бородатого Салтыкова-Щедрина и
остроносого Гоголя, нельзя было назвать ни любовью, ни сексом.
- Ой, какой он у тебя маленький! - неожиданно удивилась Рая и, увидев его
смущение, подбодрила:
- Да нет, это хорошо. А то другие выставят свою оглоблю и гордятся.
Ладно, давай по-быстрому, мне ведь надо вас на линейку строить.
Она даже не стала снимать блузку с пионерским красным галстуком, только
расстегнула нижнюю пуговицу и, акуратно положив трусики на стул рядом с
юбкой, прилегла на кожаном топчанчике.
И все же, когда очень краткий процесс был закончен, и он торопливо
надевал брюки, потому что уже звучал горн на линейку, Рая, поправив юбку,
вдруг поцеловала его в щеку испросила:
- Ну, ты доволен?
Никакого описанного в книгах блаженства или хотя бы радости от содеянного
он не почувствовал, разве что небольшое облегчение, но все же головой
согласно кивнул.
- Спасибо тебе за джинсы. Ладно, беги и скажи ребятам, чтоб строились, а
я еще успею отдать деньги.
Стоя на линейке в общелагерном строю и выслушивая дурацкие рапорты
отрядных председателей, речи старшей пионервожатой, он представлял, как
через несколько минут, когда их распустят по палатам, расскажет парням о
своем подвиге. И придумывал украшающие детали. Но как раз когда их
распустили, обнаружил пропажу денег, которые должны были остаться в боковом
кармане от тех, что он заплатил Рае за ее "любовь".
Они могли выпасть только в библиотеке, когда он снимал брюки. Оставшись
без денег, он мгновенно превратился бы в никого и ничто. Ясно, что надо было
снова подойти к Рае. Но Рая сразу после линейки исчезла. Однако
Беневоленский был упорен и решил обратиться за ключами к самой
библиотекарше, ее подруге.
- Да ты что, Гарик, какие деньги? Ты же сегодня и в библиотеке не был, -
удивилась та. - И не даю я детям ключи.
- Так мы с вами вместе пойдем посмотрим, - настойчиво просил он.
Эта настойчивость навела ее на кое-какие раздумья. Но в конце концов она
сказала с тем же выражением лица, с каким Пилат две тысячи лет назад умывал
руки:
- У меня и ключей нет. Их Рая попросила. Постучись в библиотеку, только
негромко, она, может, и сейчас там, ей надо к вашему сбору готовиться.
Беневоленский вернулся к знакомой двери и, забыв постучать, просто нажал
на ручку. Дверь сразу открылась. Он шагнул в помещение, куда проникал только
свет уличных фонарей. Но то, что доносилось из дальней комнаты, слегка его
испугало. Там слышались то стоны, то всхрапывания. Он даже подумал, что Рая,
вернувшись сюда, ударилась обо что-то и лежит теперь в луже крови. Быстро
пройдя между стеллажами, он встал в дверях дальней комнаты и в сумеречном
свете, который проникал из первой комнаты, увидел совсем другую картину.
На том самом диванчике, где он только что неловко впервые познавал
любовь, лежал лицом кверху голый толстогубый баянист. Сидя на нем, абсолютно
голая Рая то стонала, то всхрапывала и двигалась в такт этим звукам. А
баянист, вытянув вверх руки, мял ими ее груди. На стуле около них аккуратно
висели новые джинсы.
Естественно, он не спросил о деньгах, а тихо, стараясь не хлопнуть,
прикрыл дверь. Он и в палате парням ни о чем не стал рассказывать, потому
что чувствовал себя глупо одураченным в мелкой и примитивной игре. И хотя с
тех пор прошло уже столько лет, обида всплывает и сегодня, стоит лишь
вспомнить. Хотя чего же он ожидал? Неужели верил, что за джинсы купил
настоящее чувство? Тоже, конечно, наивным был человеком.
Утром Рая отыскала его и протянула денежные купюры:
- Это, Гарик, из тебя вчера выпало, я подобрала, - как ни в чем не бывало
проговорила она.
С тех пор он долго не стремился к женской любви, а потом, преодолевая
отвращение, стал брать ее только за деньги. Он и жену свою приобрел за
деньги. Да только тут он проиграл. Женщина, которая по-прежнему считалась
его женой, уже несколько лет жила в Мюнхене, Причем весь быт обустраивал ей
по-прежнему Беневоленский. Лишь бы эта женщина не напоминала ему о сцене,
участниками которой были Борис Бельды и его жена.
Воспоминания о Манях и Монях
Андрей Кириллович охал в Кривоколенный переулок к дочери своего теперь
уже покойного директора детдома и вспоминал первое с ними знакомство.
Его привезла в детский дом тетка месяца через два после гибели родителей.
И Андрея Кирилловича, тогдашнего десятилетнего пацана, даже весть о
родительской смерти так не потрясла, как желание тетки от него избавиться.
Повзрослев, он многое переосмыслил и все ей простил. Но тогда он переживал
такое отчаяние, такой ужас в душе, словно не единственная живая родственница
собиралась от него отвернуться, а все человечество.
Потом-то он понял, что иного выхода у нее не было.
Тетке к тому времени исполнилось тридцать лет, она была не то чтобы
уродкой какой-нибудь, а, как сказали бы, неброской наружности. Не так давно
Андрей Кириллович прочитал в книге американского психолога, что именно такие
женщины - не красавицы или, не дай Бог, с каким-нибудь внешним изъяном - как
раз сильнее и глубже переживают всю гамму чувств в отношениях с мужчинами.
Так утверждал тот психолог. Переживания женщин, постоянно пользующихся
успехом, более поверхностны, и если верить ему, то гамма чувств у тетки была
глубже Марианской впадины, потому что успехом у мужчин она не пользовалась
вовсе. Но зато, работая в Публичной библиотеке, постоянно влюблялась в
какого-нибудь читателя и по вечерам звонила двум своим подругам, обсуждая,
как этот читатель на нее посмотрел. При этом читатели вряд ли догадывались
вообще о ее существовании как личности, а также и о глубине ее чувств.
Но однажды ее полюбил-таки аспирант из Иркутска, который несколько раз
приходил к ним в гости и, шмыгая носом, пил чай. Андрею он совсем не
понравился. Прочти в те годы Андрей Кириллович те книги по психологии,
которые он изучил нынче, жизнь его, возможно, сложилась бы иначе, потому что
они научили его, как себя вести применительно к обстоятельствам. А тогда он
и не скрывал своего пренебрежительного отношения к влюбленному гостю.
Встречал его угрюмо насупившись. И аспирант отвечал тем же.
Когда отношения дозрели до теткиного замужества, аспирант сказал, что
любит и хочет детей, но своих, а никак не чужих. Ему пора возвращаться
домой, в Иркутск, и если тетка согласна, он с удовольствием повезет ее с
собой сразу, но без ее племянника. И в Иркутске они подберут квартиру в
обмен на ленинградскую. Тетка, проплакав вечер и несколько раз поклявшись
Андрею, что никогда насовсем не бросит, сообщила, что отдает его в детский
дом. Так он через несколько недель и очутился в Павловске.
Они приехали утром в не слишком удачное время, когда все дети ушли на
занятия, а у директора было по горло дел. А может быть, это время как раз
было самым удачным...
Директор был тогда молод, энергичен, весел и бодр. Взглянув на
сопроводительные документы, он отослал тетку домой и, поставив правую руку
локтем на свой письменный стол, тут же для знакомства предложил Андрею
побороться. Андрей долго пыхтел, а директор, видимо, слегка поддавался.
Наконец рука Андрея коснулась плоскости стола, и директор сообщил:
- Ничего, скоро натренируешься. И слушай меня: здесь тебя никто не
обидит, потому что ребята тут очень хорошие. Сам увидишь. А на свою тетку -
не злись. Ее пожалеть надо. Ты человек красивый и умный, и душа у тебя
добрая. Разве такими родственниками бросаются! Я бы, например, был счастлив,
если бы у меня был такой надежный младший брат, как ты.
Иными словами, директор вселил в него надежду. И дал опору.
Потом он протянул журнал под названием "Амбарная книга":
- Помоги, очень прошу, пронумеруй, если можешь, страницы.
Пока Андрей старательно выписывал числа от единицы до ста, директор
развил бурную телефонную деятельность: звонил в прачечную и кого-то ругал за
то, что привезли недосушенное белье. "Я не могу класть своих детей на
влажные простыни!" - кричал он в трубку. Потом, наоборот, кого-то благодарил
за хорошие фрукты, которые вчера завезли: "Каждый ребенок получил к ужину по
отличному яблоку!" Потом к нему пришел стекольщик, и все вместе они
отправились вставлять четыре стекла взамен выбитых. Затем снова пили чай в
директорском кабинете.
К тому времени, когда воспитанники вернулись из школы, Андрей уже
чувствовал себя своим в этом здании. Тем более, что директор, положив руку
на его плечо, объявил:
- Представляю вам отличного парня. Его зовут Андрей.
Теперь-то, изучив современные методики работы с личным составом, Андрей
Кириллович понимал, что покойный директор говорил все это специально, только
для того, чтобы загасить отчаяние в душе пацана, чтобы душа его снова
открылась навстречу людям. И добивался этого. Но эти методики пришли в
Россию только недавно, и даже сейчас о них догадываются далеко не все из
тех, кто работает с людьми. Их директор об этих методиках знать не знал, их,
возможно, и на Западе тогда еще не было. Просто он своей молодой, но уже
мудрой душой понял, что происходило в другой человеческой душе, и поступал
так, как велел ему внутренний голос. Такую опору он давал каждому из
воспитанников. За то его и любили.
А дочь покойного директора жила тогда тоже в детдоме и называла своего
отца, как и все воспитанники, по имени-отчеству. Андрей лишь спустя
несколько месяцев узнал, что быстрая веселая девчонка, оказывается, дочка
директора. Интересно, как она обращалась к отцу, когда они были вдвоем? Жена
у директора умерла довольно рано от какой-то болезни. Больше он так и не
женился. А дочка поступила в Герценовский. Это случилось уже после того, как
его взяли на спецподготовку.
Потом она вышла замуж, переехала в Москву и, как отец, стала работать
где-то по педагогической линии. И вот теперь он ехал к ней.
- Честно говоря, я не умею отличать людей по таким наброскам, но если это
действительно тот, о ком я думаю, то его звали Моня, - сказала она,
внимательно посмотрев на листки фоторобота, которые разложил перед ней
Андрей Кириллович.
Сначала они, правда, посидели перед портретом директора с траурной
лентой. Потом попили чай с ореховым рулетом, который он захватил, договорили
о том, как переоформлять приватизированную квартиру. А потом уж он разложил
свои карты, то есть фотороботы.
- Моня?! - Произнесенное имя его очень удивило. - Вот уж на кого он не
похож, так это на Моню. Типичный Ваня.
Андрей Кириллович чуть не рассмеялся, но сдержался, потому что смех в
этой квартире был сегодня не уместен.
- Может быть, и Ваня, но Соломон Давидович называл их всех Монями. В
честь себя. - И дочь директора посмотрела так, словно Андрей Кириллович знал
какую-то тайну, которую должен был вспомнить.
- Что еще за Соломон Давидович? Это что, его отец?
- Почти... Я думала, вы знаете. Нет, он, конечно, не настоящий отец, он
был врачом. Сейчас, наверное, уже умер. Или уехал...
И она рассказала историю о враче, который в сороковые - шестидесятые и
даже семидесятые годы был лучшим специалистом но доращиванию недоношенных
детей. Под колпаком.
- Его даже в феврале пятьдесят третьего года выпустили из Большого дома.
А собирались расстрелять. Потому что кто-то сообщил, что он берет кровь из
своих младенцев и продает ее другим евреям.
- Это еще зачем?
- Чтобы добавлять в какое-то тесто. Да-да, тогда как раз было дело
врачей. Может, знаете?
- А, в мацу! - сообразил Андрей Кириллович. - Так это в самом деле было?
- Да конечно нет! Просто кто-то так написал. И его бы расстреляли, если
бы у самого начальника КГБ не родился недоношенный ребенок. Никто, кроме
Соломона Давидовича, его не мог выходить.
- Тьфу ты, напугали вы меня своими ужасами! - Андрей Кириллович даже
слегка улыбнулся. - Я уж подумал, и в самом деле какие-то вампиры.
- Я же говорю, тогда было дело врачей, как раз перед смертью Сталина.
Помните, он собрался всех евреев то ли расстрелять, то ли куда-то
переселить. Вроде бы, на Дальний Восток.
- Ну, помнить-то я не особенно...
- Это отец рассказывал.
- Так и что Моня?
- Соломон Давидович всех детей, которых он выхаживал, если от них при
рождении отказывались матери, называл одним именем: Моня. Они же у него по
несколько месяцев жили "под колпаком".
И дальше дочь директора прочитала короткую лекцию о том, откуда брались
недоношенные дети. Андрею Кирилловичу нужна была совсем иная информация, но
он решил выслушать рассказ до конца.
- В те годы аборт был запрещен. Средств "планирования семьи" тоже не было
почти никаких. И студентки, например, беременели очень часто. Приедет из
другого города, поселится в общежитии, и куда ей деваться: с ребенком из
общежития выгоняли, возвращаться к родителям - тоже нельзя. Они и начинали
травиться. Иногда сходило удачно. А у других и это не получалось. Зато потом
начинались преждевременные роды. И такой плод, как говорили врачи, был
нежизнеспособен. От него можно было отказаться. И они отказывались. А
Соломон Давидович брал их. Он даже спал в больнице, чтобы в случае чего...
Такие дети чаще рождаются с врожденными пороками. Недоразвитыми слухом,
зрением, умственными способностями, сердцем. И он старался все у них
выправить.
- Теперь вроде бы вспомнил. У нас и правда было человек шесть Монь.
- А если девочка - то Маня. Он их потом передавал в Дом малютки, а оттуда
- к нам. И следил, чтобы именно к нам, потому что очень уважал папу.
- Так что же наш Моня? - Андрей Кириллович все же перевел нить разговора
на искомый объект.
- Если это он, то это был вообще человек особенный. Так сказать, типичный
пример того, как мальчик на глазах всех остальных выстраивает самого себя.
Да вы же его должны помнить, он и вас наверняка просил подсадить его на
перекладину.
И Андрей Кириллович на самом деле смутно вспомнил какого-то мелкого
хилятика, который часто стоял у перекладин и клянчил, чтобы старшие
приподняли его. А потом, уцепившись, упорно подтягивался раз за разом. У них
в каждом коридоре стояли по две перекладины и лежали на полу под ними маты.
Он вспомнил вроде бы и еще случаи с этим же пацаненком. Андрей, тогда уже
старший, встал пораньше, чтобы поготовиться в утренней тишине к экзамену.
Погода за окном была премерзкая - дождь и ветер. А он вдруг увидел бегущего
вокруг здания малыша в длинных темно-синих детдомовских трусах и майке.
Оказалось, что этот малыш встает так рано каждое утро и пробегает по
несколько кругов в любую погоду.
- Он же поступил к нам совсем слабеньким, и, знаете, ему даже свой рост
удалось потом увеличить. Его забрали на спецобучение раньше всех.
Протестировали, тогда только органы работали с американскими тестами, и
увезли.
- Мне бы фотографии... Если есть, конечно, - попросил наконец Андрей
Кириллович.
- Сейчас-сейчас посмотрим. - И дочь сняла с полки несколько альбомов. -
Как раз эти годы. Тут они обязательно должны быть... Сейчас найду...
Она стала листать первый из них, наткнулась на пустую страницу и открыла
второй. Во втором, где-то посередине, тоже половина страницы была пустой. И
в третьем - тоже.
- Интересное дело! Я их видела совсем недавно, - растерянно проговорила
она, отставляя альбомы в сторону. - Нет фотографий. Странно просто! Куда они
могли деться?
- Вы никому альбомы не отдавали?
- Да нет, никому. Да и кому они могут понадобиться, кроме нас?! Ничего не
понимаю! - Она была расстроена всерьез.
- Ну хорошо, если найдутся, а они наверняка найдутся, вы позвоните мне. -
Андрей Кириллович оставил свои телефоны. - А я запишу, как его звали, этого
мальчика.
- Соломон Зельцер. Отчества я не помню. Отчества Соломон Давидович давал
разные, по именам православных святых, в зависимости от дня.
- Конгломерат какой-то!
- Да ему сколько раз говорили: "Соломон Давидович, вы - замечательный
специалист, вас уважают, у вас мировая слава, - он же стал потом академиком,
- но зачем вы детям-то своим именами жизнь портите!" А он рассмеется и
следующего опять Моней назовет.
Андрей Кириллович записал имена воспитанников, которые, по воспоминаниям
дочери, могли хорошо помнить этого Моню-Скунса, потом дал несколько полезных
советов по житейским делам, сказал, что даже пришлет в помощь своего
знакомого адвоката, и на этом распрощался.
Итог посещения оказался близким к нулю.
Он возвращался в офис и с печалью думал о том, как эта быстрая веселая
девочка уже состарилась.
Идолище требует жертв
Прошло три дня, но в жизни Ольги Журавлевой ничего страшного не
случилось, и она даже почти забыла о надвигающихся неприятностях: о "визите
троих" и назначении в гимназию нового директора. Начались выходные, и Ольга
вздохнула. По крайней мере до понедельника можно быть спокойной относительно
нового директора. А вот лесные братья скорее всего работают и по
воскресеньям. У них, надо думать, ненормированный рабочий день. Но "пиджак"
с подручными также не появился.
Однако чему быть, того не миновать. В понедельник в учительской появился
вышедший с больничного Леня Казанцев. Он ни словом не упомянул о заявлении,
только подал бухгалтеру больничный лист, на котором в графе "Заболевание"
значилось: "Острое нервное переутомление". Он, как обычно, зашел в свой
кабинет. Учителя затаили дыхание, ожидая, что будет делать без пяти минут
бывший директор.
Леонид Яковлевич спокойно удалился в свой кабинет, собрал свои книги и
другие вещи и сложил их на столе, а затем вернулся в учительскую.
- Стол-то найдется для меня? - спросил он. Все переглянулись. Свободного
стола; разумеется, не было. Первой нашлась Ольга.
- Давай пока ко мне на стол. Я эту полку тебе освобожу и верхний ящик. А
появится новый, он как раз вот сюда и влезет. Давай я тебе помогу книги
переносить.
Все очнулись, только когда Леня с Ольгой принесли в учительскую первую
партию пожитков пока еще директора.
В этот момент в учительскую ворвался Петя Сосновский и трагическим
голосом произнес:
- Господа, я хочу сообщить вам пренеприятное известие!
Все замерли.
- Ну и какой он из себя? - спросила Алла Александровна.
- Чистый крокодил! - ответил историк.
- Чистый крокодил во всех случаях предпочтительнее грязного, - философски
заметил Алик Поливанов.
- Идет! - Петр Иванович прижал палец к губам. - Надо встретить его
достойно. По коням!
Все бросились каждый к своему столу и углубились в первые попавшиеся
печатные материалы. Аллочка сунула в стол чашку, Петя на всякий случай
повернул лицом к стене бюстик Зевса-громовержца.
Дверь распахнулась, и на пороге возник плотный мужчина лет пятидесяти с
лишним, в сером, застегнутом на все пуговицы костюме, белой рубашке и
галстуке. Казалось бы, такой наряд должен был придавать ему сходство с новым
русским, но этого не происходило. Костюм был сшит лет пятнадцать назад
фабрикой "Большевичка", причем его обладатель был в те времена чуть менее
толстым. Поэтому новый директор производил впечатление скорее тщательно
скрываемой бедности. Но жалости он не вызывал. Тому виной было лицо - глупое
и одновременно напыщенно-солидное. Короче, пришел-таки крокодил.
- Здравствуйте, - громко сказал он и запнулся. Товарищи - несовременно и
политически неверно, а господа - как-то несуразно.
- Здравствуйте, - кивнули все.
- Я новый директор этой гимназии, - очень торжественно сказал крокодил. -
Меня зовут Аркадий Петрович Домашнев. Прошу любить и жаловать.
Легкомысленная Аллочка подозрительно закашлялась, остальные смотрели
сурово.
Ольга первой поднялась из-за стола:
- Добро пожаловать, Аркадий Петрович, позвольте вам представить наш
педагогический коллектив. Петр Иванович Сосновский - учитель истории, Леонид
Яковлевич Казанцев - учитель физики и астрономии...
Все затаили дыхание, ожидая от Лени какой-нибудь выходки, но тот только
пробормотал:
- Очень приятно.
Прямо чудеса в решете!
Знакомство с учителями закончилось, и все та же Ольга повела нового
директора в его кабинет.
- Какая она стала активная, я просто поражаюсь! - сказала Аллочка, когда
Ольга вместе с новым директором исчезла за дверью. - Раньше такая тихоня
была, чужих боялась.
- Работают люди над собой, - заметил Петя Сосновский. - Она права. Не
стоит его пугать сразу с порога, пусть расслабится.
- А может быть, пронесет? - подал голос математик Виктор Викторович. -
Может быть, будет сидеть там, как идолище, и ни во что не вмешиваться,
- Идолище требует жертв, - заметил Петя Сосновский.
И точно, без жертв в тот день не обошлось. Уже к обеду, начитавшись
классных журналов, Домашнев потребовал у учителей планы уроков, а также
назначил на конец дня педсовет. В результате пятый и шестой уроки во всей
гимназии оказались смятыми, поскольку учителя, как плохие школьники,
судорожно чертили бумагу, расписывая уроки по всем правилам методической
науки.
На педсовет шли даже с каким-то трепетом. Стали понятны бедные глуповцы,
трепетавшие перед градоначальником, умевшим кричать только: "Не потерплю!" и
"Разорю!".
- Итак, - начал Аркадий Петрович, - я ознакомился с документацией, и
должен сказать, что, судя по документам, классным журналам, отчетам и
прочему, на сегодняшний момент учебный процесс в гимназии ведется
неудовлетворительно. И этому следует положить конец. Я ознакомился с личными
делами педагогов гимназии. К сожалению, практически никто, кроме
преподавателя физкультуры, - он кивнул на учителя, одетого в спортивную
форму, - не получил специального педагогического образования. Этим можно
объяснить серьезные просчеты в их работе. Но это не значит, что на подобные
просчеты мы будем закрывать глаза. Мы вместе начнем работать, с тем чтобы
наша гимназия стала школой высокого уровня и функционировала наравне с
другими лучшими школами района и города.
Учителя мрачно внимали. Все они прекрасно знали, что их (а вовсе не
"его") гимназия - одна из лучших школ города, и речь нового директора
звучала для них как оскорбление. Затем Домашнев попросил всех представить
планы уроков, и учителя, чувствуя себя последними идиотами, начали
передавать вперед составленные наспех бумажки. Это была полная победа
бюрократии над здравым смыслом.
Аркадий Петрович хозяйским жестом сгреб поданные бумажки и сообщил
совершенно обалдевшим учителям, что внимательно ознакомится с этими
документами, а через пару дней снова соберет педсовет, на котором эти планы
будут обсуждаться. После чего отпустил всех с богом.
До остановки Ольга шла вместе с Петей Сосновским.
- По правде сказать, я искренне удивлен, - говорил историк, - но вовсе не
личностью Домашнева, он-то как раз оказался крайне ожиданным. Но наш дорогой
Леонид Яковлевич просто изумил меня. Я никак не мог предположить, что он так
поведет себя в сложившейся ситуации. Я, признаться, думал, что еще никогда
так не ошибался в людях. Но в данном случае ошибся - в хорошем смысле. Вы
согласны со мной?
- Абсолютно, - кивнула Ольга. - Я следила за ним во время педсовета. Он
глазом не моргнул, подавая Домашне-ву план урока. Понимаете? Он был
совершенно спокоен.
- Да, - покачал головой Петр Иванович. - Если бы я не был твердо убежден
в том, что люди в принципе не меняются, только с годами слегка дрейфуют в ту
или иную сторону, я бы сказал, что личность Леонида Яковлевича заметно
изменилась. Вернее так: он остался тем же, но исчезли сложные стороны его
характера. Это вечное желание настоять на своем...
- А почему вы думаете, что человек не может меняться? - спросила Ольга. -
Какое-то жизненное потрясение может полностью перевернуть человека.
- Полноте, Ольга Васильевна, это происходит только в книгах и в кино.
Вспомните-ка хоть один убедительный пример из реальной жизни?
- Ну, - Ольга вспомнила свою тетку, - люди становятся с возрастом
скаредными, у них портится характер... Кстати, многие прекращают научную
деятельность. Я где-то читала, что после сорока от науки отходят чуть ли не
пятьдесят процентов ученых.
- Я бы не стал их называть учеными, - усмехнулся Петр. - Образованщина,
лица, защитившие кандидатские диссертации. До докторской не дотянуть, а
иначе стоит ли стараться. Они с самого начала не были учеными, а лишь хотели
получить степень, так что никаких особых изменений я тут не вижу.
Скраредность, как вы изволили изящно выразиться, тоже не с потолка взялась.
Она и раньше была, только не так замечалась. С годами черты характера
обостряются. Но не изменяются. А вы можете припомнить случай, чтобы
вспыльчивый и властный стал кротким и безропотным как овечка? Причем не на
время, не в качестве какого-нибудь там покаяния, а всерьез и навсегда? Вы
верите в то, что это возможно?
- А как же люди, которые раздавали землю своим крестьянам, а сами
оставались босы и голы? - спросила Ольга.
- Так ведь его сущность, кажется, не особенно изменилась. Жизненные цели
и задачи поменялись, это да, но не свойства его как личности. Он раздал свое
имение с той же истовостью, с которой прежде накапливал. Я знавал одну
комсомольскую богиню, которая стала верующей, причем настоящей,
воцерковленной. Так ведь она как была заводилой, так и осталась. Только
теперь она всех ведет не шефствовать над отстающими, а креститься. Но пыл
тот же. Черты характера, энергетика - все осталось прежним.
- Что же, по-твоему, получается, что научить человека хорошему
невозможно? Перевоспитать? Да и вообще воспитать. По твоей теории, что было
в человеке в три года, то и будет по гроб жизни? Как-то это грустно.
- Ну не в три. Личность формируется позже. Я же говорю - воспитать можно,
перевоспитать очень трудно. Проще всего сменить жизненные ориентиры: свято
верил в идеалы партии, теперь так же свято верит в непогрешимость Патриарха,
и если Патриарх сказал, что не считает убедительной научную экспертизу
царских останков, то так оно и есть. Так переориентировать личность
возможно. Но просто ли будет научить такого человека мыслить самостоятельно?
После определенного возраста, кажется, это совсем бессмысленная задача.
- В чем-то мне придется с тобой согласиться, - кивнула Ольга. - Хотя
соглашаться не хочется. Все-таки хочется верить в свои силы, в то, что можно
сделать людей лучше.
- А ты вспомни кого-нибудь противного, - посоветовал Петя, - очень
неприятного для тебя человека. Если не вспомнишь, возьми для примера хотя бы
этого Домашнева.
Ольга хотела было сказать, что Домашнев ей вовсе не так уж отвратителен,
но тут ей вспомнилась старший методист Нина Евгеньевна Кредина. Вслед за ней
по какой-то странной ассоциации возникли трое бандитов.
- Ну, вспомнила, - сказала она.
- Ну а теперь представь, что ты или кто-то другой поставил перед собой
благородную задачу этого человека перевоспитать. Я не спрашиваю тебя,
возможно ли это, потому что ты - законченная идеалистка, и мне тебя не
перевоспитать, поэтому я спрошу тебя: легко ли это будет?
Ольга вспомнила поджатые в ироничной усмешке губы, колкий взгляд из-за
очков. Да, сделать из этой мымры доброжелательное, умное, веселое существо
трудненько. Но ведь можно. Можно ли? Вспомнился "малиновый пиджак" и его
подручные. А легко ли будет перевоспитать их, этих настырных и безжалостных
парней, которых она не просто не любит, а еще и панически боится.
- Конечно, ты во многом прав, - сказала Ольга. - Но вот ты же сам сказал:
Леня Казанцев очень изменился. Значит, это иногда случается.
Ольга сказала и тут же прикусила губу. Она вспомнила о том, что Леня в
тот день посидел на той же скамейке, что и она, и, скорее всего,
разговаривал с этим Саввой. Но ведь и она тоже говорила с ним. Ольга
вспомнила то его мимолетное прикосновение. Оно действительно обожгло, но
совсем не так, как обжигает касание любимого. Ничего похожего на
влюбленность к Савве Ольга не почувствовала, это было что-то совершенно
другое.
- А я, по-твоему, тоже не меняюсь? - по возможности легкомысленно
спросила она Петю.
- Ты читаешь мои мысли, - ответил Петя, - Я как раз хотел сказать, что ты
тоже в последние дни как-то неуловимо изменилась. Увереннее стала, что ли?
Трудно объяснить. Но что изменилась. - это точно. Всех убедила согласиться
на этого домашнего монстра, и тебе поверили, хотя кто его знает, правильный
ли это был шаг.
- Ну, если перевоспитать его не получится, мы заставим его дрейфовать в
нужную нам сторону, - заметила Ольга. - В конце концов, он сам заинтересован
в том, чтобы руководить хорошей школой, а не плохой.
- Вот об этом я и говорил, - продолжал Петя. - В прежнее время прежняя
Ольга никогда бы так не сказала. Разнервничалась бы или, наоборот, напустила
бы на себя неприступность. Словами это трудно объяснить, это все на уровне
ощущения от человека. Раньше бы тебя никто и слушать не стал, а теперь
прислушиваются.
- Понятно, - только и сказала Ольга.
Они дошли до остановки. Собирался дождь. Даже маршрутки шли полностью
набитые.
- Кстати, - вовсе некстати спросила Ольга, - а кто такой был, в сущности,
этот Савва Морозов?
- Савва Морозов? - изумился Петр. - Что это ты его вспомнила? Ну был
такой миллионер-заводчик, происходил из староверской семьи. В Москве в его
особняке сейчас расположен или располагался до недавнего времени Дом дружбы.
Помнишь такое здание на Калининском проспекте весьма странной архитектуры,
то ли средневековый замок, то ли мусульманский дворец? Пирожное в
псевдоромантическом стиле, одним словом. Вот его бывший дом. Весьма хорошо
характеризует его странные фантазии, не правда ли? Типичный для России
богатей-самодур. Большевикам с какой-то радости деньги давал. Собственно,
вот и все в общих чертах. А что это он тебя вдруг заинтересовал?
- Недавно что-то о нем говорили, вот и вспомнился. А может быть, это был
вовсе не он, а Павлик Морозов, - отшутилась Ольга.
- Действительно интересно, - кивнул Петр. - Морозовы - старообрядческая
фамилия. Вспомни знаменитую боярыню. Был ли этот Павлик из семьи староверов,
надо бы выяснить.
В это время к остановке подкатил Ольгин трамвай, и беседа была закончена.
Ольга смотрела на проплывающие за окном трамвая красоты родного города,
но не видела их. Тревожные мысли набегали одна на другую, как волны
разбушевавшегося моря.
"Петя прав - люди не меняются в одночасье. Всерьез сложившийся характер
вообще изменить если и возможно, то очень трудно. Но Леня изменился на
глазах. И я... Я и сама это чувствую. Я стала другой. И я уверена, что это
сделал он, тот странный человек в шляпе. Савва Морозов, Наверняка это
псевдоним или, лучше сказать, кличка", Ольгой внезапно овладел гнев. "Как он
смел?! Какое он имел право вмешиваться в структуру моей личности без моего
на то ведома? Это равносильно грабежу, да какой там грабеж - это убийство!
Он убил прежнюю меня, прежнего Леню Казанцева!"
Внезапно ее взгляд упал на рекламный блок в газете, которую читал сосед
справа. "Решаем ваши психологические проблемы!", "Опытный психотерапевт
проводит сеансы психоанализа. Успех гарантирован". И чуть дальше:
"Приворожу, сниму сглаз, порчу". "Муся, внучка бабы Нюры! Помощь во всех
жизненных ситуациях".
Ольга усмехнулась и пожала плечами. Она была уверена, что Савва не дает
объявлений в газетах. "Потому что он настоящий" - подумалось Ольге. И вдруг
весь гнев на него прошел. Конечно, он поступил неэтично, что говорить, но
надо смотреть правде в глаза, лично ей стало жить легче, да, пожалуй, и тем,
кто ее окружает. Наверное, то же самое может сказать и Леня Казанцев. Но
если бы несколько дней назад их спросили, готовы ли они к постороннему
воздействию на свою психику, они бы скорее всего отказались. "Но ведь
невменяемых лечат без их согласия", - подумала Ольга и сама себе
возмутилась: "Какая же я невменяемая?" Нет, тут какое-то колдовство. И
оправдания этому Савве Морозову нет никакого. Жаль, что он исчез, она бы ему
высказала все, что о нем думает...
Ольга подняла голову и увидела в толпе, где-то в самом начале вагона,
старомодную черную шляпу. Второй такой не существовало на свете. Ольга
поспешно поднялась с места и стала протискиваться вперед.
- Извините, вы сейчас не выходите? Давайте с вами поменяемся...
Простите...
Она была в самой середине вагона, далеко от обеих дверей, когда трамвай
остановился и открыл двери. Ольга подалась вперед, потом назад, но пассажиры
плотно взяли ее в тиски, и она застряла. В последний момент, повернув голову
и взглянув в окно через головы пассажиров, она увидела оставшуюся на
тротуаре фигуру в зеленой куртке и черной шляпе. Это был Савва.
Но трамвай покатил дальше, человек в зеленой куртке и черной шляпе исчез
за поворотом, и Ольга начала сомневаться, да точно ли она его видела, не
показалось ли ей. Да и вообще, был ли на свете такой человек или он только
ей померещился.
Ольга вернулась домой. Сыновей еще не было, и она спокойно сняла плащ. Но
что-то ее насторожило. В квартире витал какой-то чужой неприятный запах.
Ольга, как зверь, потянула носом. Вроде бы показалось. Она огляделась
вокруг: все как будто было на своих местах и в то же время неуловимо
изменилось. Ольга чувствовала шестым чувством: здесь были чужие.
Она прошла на кухню, и тут ее мозг пронзила ужасная мысль: где же кошка?
Где Пунечка? Почему она не встретила хозяйку в прихожей, как обычно? Прежняя
Ольга сейчас бы в панике заметалась по квартире, выскочила на балкон,
побежала во двор звать родную животину. Нынешняя Ольга остановилась и стала
анализировать факты. Она ушла из дома последней, так как ей нужно было
только ко второму уроку, пришла же она домой, судя по всему, также первой.
Котлеты не тронуты, в раковине не стоит пустая тарелка и чашка (никогда не
помоют без предупреждения!). Сыновья не появлялись, а больше ключей от
квартиры не было ни у кого.
Ольга снова огляделась. Вроде бы все на месте, но тревожное чувство не
отпускало. Кто-то был здесь, но зачем? Искали что-то? И где же Пунечка?
- Пуня! Пуня! - в отчаянии крикнула Ольга и внезапно услышала жалобное и
казавшееся полузадушенным: "Мяу..."
- Господи, да где же ты?
Ольга никак не могла установить направления, откуда доносился звук.
- Пуня? Где ты?
Она замерла и прислушалась. Стало настолько тихо, что было слышно, как в
ванной капли мягко ударяются об эмаль. И вдруг где-то тут совсем рядом
послышалось шебуршение. Господи, неужели за холодильником? Забралась, а
выбраться назад не может.
- Пуня, ты здесь? - громко спросила Ольга, подойдя вплотную к гиганту
"Стинолу".
"Мяу", - утвердительно ответила кошка и сделала попытку выбраться.
- Ну что с тобой делать? - вздохнула Ольга. - И как ты только туда
забралась? Ну что мне теперь делать, как я эту махину сдвину с места, а? Что
ж, придется ждать, пока придут Петруша с Павлушей. Так ведь они неизвестно
когда заявятся, а ты что, так и будешь там сидеть?
Ольга отошла и с сомнением оглядела трехкамерную махину, которая была
значительно выше ее самой. А если она его уронит, что тогда? Да еще на себя?
Может быть, позвать кого-то из соседей?
Это было совсем не так просто. Они жили в этой квартире всего три года, и
коротко познакомиться с соседями Ольга не успела. В старой хрущевке
подвинуть холодильник, да хоть передвинуть всю мебель в квартире, не было
проблемой. Равно как оставить у кого-то ключи, занять соли и тому подобное.
Там Ольга жила с детства и знала абсолютно всех, а здесь в лучших традициях
большого города едва узнавала в лицо тех, кто жил на той же лестничной
площадке, а остальных не знала вовсе. И вот теперь нужно идти к соседям. Не
очень-то удобно обращаться с такой необычной просьбой. Но Пуня за
холодильником мяукала так жалобно. Неужели ей там сидеть до самого вечера?
Ольга вышла на лестничную площадку и, преодолев внутреннее сопротивление,
позвонила в соседнюю дверь, Никто не откликнулся. Разумеется, этого и
следовало ожидать: время - четвертый час, все на работах, в институтах,
школах и детских садах. Никого не оказалось и во всех других квартирах. "Вот
так, - подумалось Ольге, - убивать будут, хоть кричи - не докричишься".
Однако вопрос с кошкой надо было решать, и Ольга спустилась этажом ниже,
рассчитывая здесь найти подмогу. Она поднесла руку к кнопке звонка, когда
услышала за спиной глуховатый голос, первые звуки которого заставили ее
вздрогнуть.
- Здравствуйте, Ольга Васильевна, вам помочь? Ольга резко повернулась.
Перед ней стоял Савва.
- Помочь - в чем? - спросила она невежливо, опустив даже непременное
"здравствуйте".
- Ну как в чем? - пожал худыми плечами Савва. - Животину-то надо
ослобонить. Чего ж ей маяться за холодильником.
- Но... - Ольга хотела спросить: "Откуда вы узнали?" - но ничего не
сказала, а только кивнула:
- Хорошо. А вы уверены, что мы с вами справимся?
- Абсолютно, - ответил Савва и улыбнулся.
- Хорошо, пойдемте.
Они поднялись этажом выше и вошли в Ольгину квартиру. Ольга с сомнением
смотрела на долговязого и худого Савву, однако он оказался значительно
сильнее, чем можно было подумать. Он без труда отодвинул холодильник, кошка
выпрыгнула из своей тюрьмы и сразу же бросилась под пальто, висевшие на
вешалке. Она всегда пряталась здесь, когда пугалась.
- Боже мой, что с ней? - У Ольги упало сердце.
Кошка была вся облита зеленой краской, а к хвосту было что-то привязано.
Савва наклонился и бережно вытащил испуганную Пунечку наружу.
- Просто зеленка, - сказал он, рассмотрев яркие пятна на шкурке. - А вот
это придется отрезать. Принесите, пожалуйста, ножницы.
К хвосту кошки скотчем была прилеплена записка: "Счетчик включаем
завтра".
- Господи, какое варварство! - Ольга не смогла сдержать слез. - Мучить ни
в чем не повинное животное! Я уверена, это они забросили ее за холодильник.
Сама она не могла туда забраться.
- Я с вами совершенно согласен, - кивнул Савва.
- Живодеры, - Ольга выбросила скотч вместе с запиской в мусорную корзину,
- бесчувственные скоты.
- Не уверен, - ответил Савва, осторожно опуская все еще испуганную кошку
на пол. - Скорее всего, совсем наоборот. Они не хотели встречаться с вами
лично, видно, им уж очень тяжело дался ваш предыдущий разговор. Слишком уж
вы их задели за живое.
- Что-то мне этого не показалось, - покачала головой Ольга.
- Ну, они уж постарались скрыть свои чувства, - ответил Савва, - Но,
похоже, им было тяжело заниматься вашим делом. Они ведь обещали прийти через
три дня и не пришли.
- Пришли через пять, мне от этого не легче.
- Насколько я знаю таких людей, у них есть своя профессиональная этика,
набор правил, другими словами. Они неукоснительно исполняют то, что обещали.
Если они сказали, что придут через три дня, - придут, будьте уверены. Они
ведь должны продемонстрировать свою всесильность и всезнание. Вы должны
поверить, что их кара неотвратима, как закон природы. А они появляются на
пятый день, да еще, боясь встретиться с вами лично, передают записку через
кошку.
- Мучают животное!
- Полноте! Любые другие на их месте просто бы убили ее и положили при
входе. Мол, с тобой будет то же самое. А так - бросили за холодильник,
приклеили записку скотчем. Милые, мягкосердечные мальчики, куда им в
выколачиватели долгов! По ним общество защиты животных плачет.
Ольга улыбнулась. Выходило действительно занятно. Значит, она все же
смогла дать "крутым" должный отпор.
- Но все-таки они вернулись.
- Работа у них такая, - пожал плечами Савва. - Вы тоже каждый день идете
в школу. А насчет зеленки не беспокойтесь, она отмывается плохо, но вреда не
приносит.
- Да, мы ведь мазали ее зеленкой, я знаю, видите у нее на мордочке...
- Аллергия на что-то, - продолжил Савва. - Скорее всего, на этот
линолеум. Кстати, и людям он не полезен. Надо бы его сменить, и чем быстрее,
тем лучше.
- А вдруг придется менять квартиру, - сказала Ольга. - Тогда какой в этом
смысл?
- Э-э, вы эти упаднические настроения бросьте! Если вы в своем
воображении нарисуете четкую картину того, как вы продаете квартиру или
меняете ее на меньшую, то так и произойдет. Вы моделируете событие, вы его
уже создали, как бы это получше выразиться, виртуально. И ему остается
только воплотиться в реальность. Ведь не секрет, что многое из того, что с
нами происходит, мы притягиваем к себе сами. В частности, когда представляем
какое-то событие, особенно если говорим о нем вслух. Так что линолеум пора
на свалку. И поскорее. Лучше просто сегодня же.
- Как это - сегодня же? - не поняла Ольга.
- Сегодня - значит, в этот же день. У вас есть чем его отодрать?
- Ой, так как же... - забеспокоилась Ольга, которая никогда ничего не
делала с бухты-барахты, как она это называла. И для того чтобы хоть на
какое-то время отвратить неизбежное, она сказала:
- Так, может, лучше чаю сначала? Я вот не обедала еще.
- Ну чаю, так чаю.
- Вы хоть разделись бы, - сказала Ольга, не представляя, как Савва будет
выглядеть без этой шляпы, которая казалась его неотъемлемой частью. Она бы
не удивилась, если бы он так и сел за стол в шляпе.
Савва тем не менее спокойно снял шляпу и повесил ее на тот же крючок, что
и куртку. На нем оказался пушистый зеленоватый свитер и такие же джинсы.
Ольга вспомнила, как много лет назад они с Геной ходили во Фрунзенский
универмаг покупать ему костюм. Ей очень понравился зеленый, не цвета листвы,
разумеется, а благородного темного цвета, переходящего в оливковый. Но,
услышав о том, что ему предлагают зеленый, Геннадий буквально взвился: "Я
еще пока не председатель колхоза!"
- А вот человек ходит - и ничего, - возразила она тогда.
- А я люблю зеленый цвет, - сказал Савва. Ольга покраснела. Она на миг
забыла о его способности угадывать (или читать) чужие мысли.
- А чай? - спросила она. - Тоже зеленый или, может быть, черный?
- А чай - любой.
- С бергамотом будете?
- Давайте с бергамотом.
Выяснилось, что Савва чай пьет без сахара. От еды он также отказался,
только погрыз немного крекера с кунжутом.
- Скажите, Савва, - спросила Ольга, - вы сегодня не ехали в трамвае?
- Как будто нет, - покачал головой тот. - А что?
- Нет, ничего. Просто сегодня в трамвае я видела человека, очень похожего
на вас, правда, издали.
- Ольга Васильевна, клянусь Богом, я вообще стараюсь не пользоваться
транспортом. Это совсем не так сложно. Вот святой Сергий Радонежский всегда
ходил только пешком. Выходил из монастыря затемно, а к вечеру бывал в
Москве, а расстояние-то там приличное, на электричке минут сорок, не меньше.
"Господи, откуда я это знаю? - пронеслось у него в голове. - Значит ли
это, что я бывал там или просто слышал от кого-то..."
- Значит, мне показалось, - с сомнением проговорила Ольга.
- Вы хотели меня увидеть, вызвали в воображении, вот я и пришел, - просто
объяснил Савва. - Как, кстати, ваш новый директор?
- Ужас, - ответила Ольга, - хуже не придумаешь. Это просто трагедия для
гимназии.
- Ну уж! Не говорите так. Нет предела ни хорошему, ни плохому. Уверяю
вас, легко себе представить директора куда хуже вашего. Любителя объявлять
выговоры с занесением в личное дело, самодура, да просто любителя выпить.
- Ну, такого в школах не бывает.
- В наше время бывает все. - Савва поднялся. - Спасибо за чай. А теперь,
если хотите, давайте передвинем вещи с кухни и сдерем этот линолеум. И
сегодня же постелем новый.
- Но, - Ольга очень не любила, когда ее заставляли что-либо делать, -
наверное, сначала нужно купить новый. И вообще...
- Хорошо, - миролюбиво согласился Савва. - Как хотите. Просто желательно
это дело не затягивать. Эта гадость ведь отравляет не только кошку, но и вас
самих. Или вы решили, раз придется расставаться с квартирой, пусть травятся
супостаты. Не доставайся ж никому!
Все это он говорил легко, что не вязалось с серьезным, внимательным
взглядом его темных глаз. Он подошел к вешалке и снял шляпу. И Ольга
решилась. Действительно, почему не сделать этого сегодня, почему обязательно
откладывать на завтра?
- И аллергия у кошки пройдет? - на всякий случай спросила она.
- Не моментально, но пройдет.
- Но нам самим линолеум не снять. А как мы будем выносить холодильник?
- Его достаточно передвинуть с места. Кроме того, сейчас придет Петр и
нам поможет.
- Почему вы решили, что он сейчас придет?
- Ну а вы сами этого разве не чувствуете? Любой человек знает о
приближении близкого ему человека заранее. Насколько заранее - зависит от
степени близости, от качеств самого человека. Замрите на месте и
прислушайтесь к себе.
Ольге вовсе не надо было застывать с закрытыми глазами, она и сама
чувствовала, что Петруша вот-вот войдет в квартиру.
- Я пока буду все вынимать из холодильника, чтобы ничего не опрокинулось.
Экспедиция к золотоносной скале
Это место на реке Витим было отмечено Романом на личной потайной карте
несколько лет назад в последние дни работы геологической партии. То, что эта
река богата выносами золотоносных жил, знает любой второкурсник. Но чтобы
встретить такое!
Все же, чтобы не обмануться, Роман отбил несколько образцов скальной
породы, но не отдал их на камералку. А вернувшись домой, сам, закрывшись на
ночь в ванне, произвел необходимые анализы, которые подтвердили: он
наткнулся на золото. С тех пор Роман несколько лет готовил собственную
экспедицию.
К счастью, неразбериха с финансированием свела почти на нет
геолого-поисковую работу, и Роман был почти уверен, что этот участок не
посетит никто: он был закреплен за их институтом. Опять же по документам,
которые были сданы, ничего интересного там не имелось.
Готовиться к экспедиции надо было основательно, начиная с подбора людей и
кончая снаряжением, оружием и продуктами. На всякий случай он
зарегистрировал свой маршрут в туристском клубе как поход на байдарках и
получил нужные бумаги. Чтобы сбить с толку, официальный маршрут проходил
километрах в пятидесяти от подлинного. Всегда можно отговориться тем, что
заблудились. Из пятерых неслабых парней, которых подобрал Роман, двое были
родственниками, один - даже родным братом, трое - проверенными друзьями. В
середине июня они погрузились в поезд, сначала до Москвы, потом из столицы в
Читу. А уж от одной из небольших станций начинался их водно-пешеходный путь.
Спустя три недели они вышли к назначенному квадрату. В целях безопасности
точного маршрута их группы не знал никто, кроме Романа. Так было надежнее во
всех отношениях, поэтому парни даже не пытались подглядеть личную карту
Романа. В конце концов, каждый знал, что за незарегистрированную
старательскую деятельность им грозил солидный срок. К тому же на слухи о
золотишке, как на мед, слетаются самые опасные мухи или осы. К вечеру они
вышли к тому изгибу ручья, который был у Романа помечен маленькой точкой.
С одной стороны ручья была небольшая россыпь камней, среди которых вполне
можно было отыскать и самородное золото, чуть выше тянулась можжевеловая
поляна с одуряющим запахом. А с другой - скальной стеной уходила к небу
порода, в которой Роман, благодаря счастливому углу падения солнечных лучей,
обнаружил золотую жилу. В тот год он, начальник небольшой
геолого-разведочной партии, забрел сюда случайно, а если честно, то попросту
заблудился. Наткнувшись на ручей, он нагнулся обмыть лицо, подняв голову,
скользнул взглядом по каменной стене напротив и замер, пораженный. До него в
этом районе дважды проходили геологи, но никому не повезло увидеть этот
обрыв в лучах закатного солнца. Тогда, не доверяя самому себе (сколько раз
по молодости он натыкался на обманки), Роман и полез выламывать кусочки
породы.
На другой день он еще раз наведался сюда, чтобы получше запомнить место,
и нарисовал подробную карту квадрата. В прежние советские времена таиться не
имело смысла: тоталитарное государство накрыло бы его быстро, хотя бы при
попытке сбыть золото. Зато ему светило тогда звание Героя Социалистического
Труда - за такие подарки страна щедро расплачивалась звездочками, или, как
их называли, "Гертрудами". Но теперь, когда все рушилось и
приватизировалось, дарить месторождение какому-то малоизвестному дяде не
имело смысла.
Тайга за эти годы сильно обезлюдела. Роман всегда удивлялся стихийной
силе природы: стоило человеку уйти с насиженного места на несколько лет, как
оно зарастало и дичало так, словно нога хомо сапиенса сюда не ступала за всю
историю человечества. Если на первой реке они еще натыкались на редких
рыбаков-аборигенов, с которыми приветливо здоровались, выдавая себя за
веселых туристов, то в районе, где когда-то работала его геологическая
партия, о близком и даже дальнем жилье не напоминало ничто.
И все же, обустраивая лагерь, они соблюдали осторожность. Громко не
кричали, чересчур яркий и дымный огонь не разводили.
По плану Романа, все золото, которое они должны были надыбатъ за один
раз, полагалось честно поделить на равное количество паев. Но он как
организатор и вдохновитель получал два пая. Этот вариант был бесспорен, и
его приняли все, тем более что ребята они были не жадные. Хотя как знать, во
что мог превратиться каждый из них, ощутив себя богачом.
Поэтому Роман продумал не только план подхода, но и план выхода. По этому
плану они сдавали все золото дальнему родственнику его жены, который ждал их
на той железнодорожной станции, откуда начался их водно-пешеходный маршрут.
Родственник состоял при бизнесе и расплачивался с ними сразу на месте
баксами. Хотя при этом они теряли процентов тридцать, зато все дальнейшее их
не касалось. Что он делал с тем золотом потом, было уже его дело. Они
возвращались домой чистыми и быстро разбогатевшими. А в туманных далях такой
же поход планировался и на следующее лето.
На вс„ и всех у них были припасены две бутылки коньяка. И в первую ночь
Роман разрешил выпить им по граммулечке, чтобы расслабиться. За неделю
перехода по буреломной тайге с неподъемными рюкзаками они сильно измотались.
Это когда-то геологов доставляли в нужный квадрат вертолетом.
Но теперь они добрались до места. Судя по всему, после экспедиции Романа
здесь никто не был. Километров за двести ниже по Витиму стояло большое село
под названием Бодайбо - в недавнем прошлом своеобразный центр золотодобычи
Ленского бассейна. Таежная река Витим была притоком Лены, так же, как их
ручей - притоком Витима. Поначалу Роман и планировал лететь прямо в Бодайбо.
Но теперь, когда часть приисков была заброшена, поселки обезлюдели, и толпы
оголодавших, но приметливых и опытных людей, шастали, перебиваясь случайными
заработками. Их группа стала бы слишком приметной. Поэтому Роман выбрал
более трудный путь, но зато такой, где можно, сразу отойдя от реки,
раствориться в тайге.
Ночью все, кроме Романа, крепко спали. Роман же сидел у крохотного
костерка и сторожил лагерь. Он решил отдохнуть днем, когда расставит людей,
покажет простейшие приемы работы с кайлом и убедится, что все пошло, как
планировалось. А пока, привалясь спиной к толстой сосне, он наблюдал, как
черное бездонное звездное небо пересекают время от времени огоньки - то
летели самолеты, быть может, из Иркутска на Бодайбо и Диксон или из Читы на
Хатангу, если эти рейсы сохранились по-прежнему.
В ту ночь он не знал, да так никогда и не узнал, что в самолете, полет
которого он наблюдал в виде яркой звездочки, сидел тот, кто уже спланировал
его смерть.
На четвертый день работы к лагерю вышел дед с бородой до пояса. В это
время один из шестерых, дежурный по лагерю, как раз приготовил обед -
вермишель с тушенкой и чай.
- Савин! - негромко крикнул ему Роман. - Как там у тебя, скоро?
- Обед! Обед! - призывно ответил дежурный.
И тут из-за ближнего густого мелколесья появился лесной дед. Он шел без
ружья, с линялым рюкзаком за спиной и длинным толстым посохом. Сам он был
немалого роста и глядел на мир спокойными светло-голубыми глазами.
- Золото, значит, забираете, ребята? - спросил он собравшихся к обеду.
Все помолчали, вопросительно посмотрев на Романа. Роман, решив, что
темнить перед таежным стариком глупо, согласился:
- Забираем, дед, совсем малость. Чего ему в скале быть?
- Садитесь с нами, - предложил Савин.
Дед уважительно присел вместе со всеми, и Савин хотел было в свободную
миску положить ему общей горячей еды, издающей ароматные запахи. Но дед от
еды отказался, зато подставил свою зеленую эмалированную кружку под чай. А в
ответ выложил довольно свежий хлеб, аккуратно завернутый в сероватую
холстину. Ребята, которые последние недели питались лишь сухарями,
возликовали.
- Откуда хлеб, отец? Вроде продмага здесь не было... - удивился Роман.
- Сам пеку. Вчера как раз и испек.
- Так ты близко живешь? А что без ружья ходишь? - Ребята говорили хотя и
уважительно, но все же интонация превосходства городских жителей чуть-чуть
проскальзывала. Но дед ее как бы не замечал и отвечал всерьез:
- Не так, чтобы близко... А ружье мне зачем, если я вышел за корнем,
зверь меня и так знает. Кто хочет - подойдет, кто не в настрое - отойдет.
Старик похлебал чай и, еще раз оглядев всех, посмотрел на скалу.
- Золота здесь много, золота мне не жалко, берите сколько унесете, если
надо, - проговорил он с одобрением. - Только место это дурное. Побереглись
бы вы, ребята, от него бедой пахнет. А если уж такая у вас нужда, я могу и
другое какое место указать - там его, этого золота, и не столь много, но
зато риску нет.
- Нет, дед, чужого нам не надо. - Роман и дальше решил говорить правду. -
Мы это место давно нашли, и чего нам болтаться туда-сюда, как дерьмо в
проруби.
- И то верно, - подтвердил дед, стряхнув кружку и укладывая ее в
рюкзачок. - Но бедой отсюда сильно пахнет. Я сказал, вы услышали.
- Тебе, может, крупы какой отсыпать или тушенки банку? Мы через неделю
уходим, запас у нас есть. Бери, пока тут, - предложил Савин и спросил у
Романа:
- Дадим деду?
- Если солью богаты, отсыпьте, - согласился старик, - а другого чего не
надо.
Он подставил холщовый мешочек, и Савин отсыпал ему с полкило соли.
- Однако, ребята, побереглись бы вы, - еще раз предупредил он на
прощание, сделал десяток легких быстрых шагов и мгновенно растворился в
мелколесье.
Трое вышли из леса
Коля Савин был самым младшим в этой компании. Роману он приходился
родственником, но таким дальним, что их семейная связь едва прослеживалась в
виде туманного пунктирчика - что-то вроде четвероюродного племянника.
Аспирант с кафедры философии, Коля был не очень могуч физически, но
вынослив, как древний баобаб, и к тому же абсолютно надежен. Его надежность
Роман однажды испытал на собственной голове, а также и шкуре в буквальном
смысле этого слова. Как известно, многие герои, вернувшись после совершения
подвигов в зоне экстремального риска, погибают в самых пустячных
обстоятельствах. Магеллана, уже почти совершившего бессмертное кругосветное
плавание, во время остановки на случайном островке употребили на мясо
аборигены, знаменитый русский террорист Степняк-Кравчинский попал под
пригородный поезд, переходя пути в предместье Лондона, а один из космонавтов
умер, поскользнувшись в собственной ванне и ударившись о край затылком.
Примерно такое должно было произойти и с Романом, но не случилось только по
причине присутствия рядом тогдашнего десятиклассника Коли Савина.
Роман с друзьями часто отмечал первомайские выходные плаванием на
надувном плоту по порожистой реке. Этих самых порогов за годы странствий он
навидался множество, и, может быть, потому чувство опасности в нем
притупилось. Если остальным он советовал запастись спасательными жилетами,
то сам плавал всегда налегке.
Река была стремительной, могучей и бурной только две-три недели в момент
половодья. Они выгружали снаряжение из машины на берегу, машину ставили во
двор егерского дома, надували крепкие ярко-оранжевые корабельные
спасательные плоты с высокими бортами, способные нести по двенадцать
человек, и отправлялись в плавание. Перед одним местом, особенно бурливым и
опасным, обычно выгружали всю женскую часть команды, которая обходила его по
берегу. А мужчины - по двое на плот - в шлемах и спасательных нагрудниках,
едва успевая отталкиваться длинными складными алюминиевыми веслами, мчались
в кипящих и ревущих струях реки.
Здесь тоже было так до тех пор, пока у Романа не обломилось весло и он не
вылетел за борт. А дальше, будь он хоть стократным чемпионом по плаванию,
его все равно точно так же ломало бы, бросая, как щепку, о камни, било бы
головой и обдирало кожу на теле. Шанса выжить у человека, попавшего в эти
пороги, не было. Тем более без спасательного жилета и шлема, чего Роман
лично для себя не признавал, хотя других обязывал надевать.
К счастью, Романа выбросило позади плота, а на Коле Савине все эти
причиндалы были. Поэтому Коля в следующий миг не раздумывая прыгнул в стылую
воду следом за Романом, успел обхватить его. Шлем у него сорвало при ударе о
первый камень, и дальше их било вместе. Весь проход через оставшуюся часть
порогов длился минуты две. Коле каким-то чудом удавалось хватать воздух, а
Роман был уже в состоянии, близком к утопленнику.
Сразу после порогов река расширялась, и течение становилось плавным. Коле
удалось, поддерживая голову Романа сверху, отбуксировать его до плота,
который, потеряв тяжесть двух человек, пронесся через пороги с бешеной
скоростью, и теперь река медленно прибивала его к берегу. Сил перебросить
тело старшего родственника через высокий надутый воздухом борт у Коли уже не
было, и он поддерживал в ледяной воде Романа на плаву до тех пор, пока к ним
не подоспели люди со второго плота.
На этом их весеннее плавание и закончилось - обоих немедленно отвезли в
сельскую больницу, которая, к счастью, была неподалеку. У Романа кроме
сотрясения мозга, полученного при ударе головой о камни, оказалась сломана
ключица, Коля отделался лишь множественными ушибами.
И хотя память о том неудачном плавании давно отошла в прошлое, Роман не
задумываясь взял Колю в поход за золотом.
Коля к этому времени обзавелся женой и грудным ребенком. К тому же после
того, как в аспирантуре стали платить стипендию, которой не хватало даже на
хлеб и воду, ему постоянно приходилось перебиваться случайными приработками.
После предупреждения лесного деда о незнамо какой опасности Роман решил
установить ночные дежурства. Хотя и понимал, что толку с них немного, но все
же береженого сам Бог... Так как у них все было посвящено одному делу, а
темнеть начинало довольно рано, особенно когда небо закрывали тучи, то они и
ложились рано. Зато вставали с рассветом и сразу брались за работу. Темное
время, непригодное для выбивания из горной породы золотой жилы, занимало
около девяти часов. Поэтому Роман разделил дежурство на две смены: с десяти
вечера до половины третьего ночи и вторая, ее назвали "собакой", - до семи
утра. Утренний дежурный готовил к наступлению рассвета чай и подогревал еду,
оставшуюся с ужина.
За десять дней беспрерывной работы они выбили в горе довольно
основательную пещеру, и Роман считал, что дело идет к концу. Добытое золото
они взвешивали вечером. Это был торжественный ритуал. Роман по старой
привычке вел рабочий дневник, где особым шифром записывал цифры ежедневной
добычи. Жила не истончалась, и общий вес подходил к пятнадцати килограммам.
Этого было достаточно. По два с половиной кило на брата и пять кило Роману.
В пересчете на баксы общая сумма тянула на энное количество баксов. Или на
максимальный срок, потому что большая партия увеличивала риск. Они надеялись
поработать последний день, выпив по граммулечке, проспать ночь и с утра
отправиться восвояси. Роман предполагал, что они доберутся до ближайшей
пристани и туристское их снаряжение ни у кого не вызовет подозрений.
Двадцать пять минут третьего Колю Савина разбудил Роман. Тот после
первого толчка зашевелился в своем спальном мешке, расстегнул молнию, вылез,
стараясь не шуметь, из палатки, помахал руками, чтобы окончательно
проснуться, и заступил на дежурство.
Роман передал ему охотничье ружье, заряженное картечью. Документы на
ружье, как и все остальные бумаги, были у них в исправности.
Ночи, особенно ближе к утру, становились холоднее, и Коля вытащил из
палатки теплую куртку солдата войск НАТО, купленную в сэконд-хэнде почти
задаром. Надев куртку, он сел на пенку и, привалившись спиной к сосне,
поставил ружье между колен. Как ни странно, ночное дежурство Коля любил. Ему
нравилось, глядя в далекое черное небо с мерцающими звездами, мечтать о тех
днях, когда, сплавив золото, они обзаведутся деньгами и вернутся домой.
Он в деталях представлял, как откроет ему дверь жена Вера, а он выставит
перед ней спрятанный за спиной букет дорогих роз. Она счастливо засмеется, а
он, сбросив рюкзак у двери, потащит ее в комнату, и они станут целоваться
как тогда, до свадьбы. А потом скажет: "Идем в магазин". И приведет ее туда,
где продают самую дорогую и красивую одежду. "Выбирай все, что нравится".
Верка сначала испугается, и тогда он сам поведет ее по магазину или попросит
продавщицу: "Подберите моей жене все, что у вас есть - только самое
красивое". Они давно уже не покупали новое и даже несколько раз не ходили в
гости, оттого, что Верке было нечего надеть, да и денег на подарок хозяевам
тоже не было. Верка с испугом станет допытываться, откуда столько денег. А
он скажет так легко и свободно: "Заработал. Уметь надо!" Пусть даже половина
заработка на это уйдет. Зато другую половину они станут тратить разумно,
чтоб хватило на год, а то и на два. Сыну каждый день покупать фрукты. Себе
он купит хороший компьютер, последний пентиум. А с личным компьютером
человек, имеющий мозги, сейчас не пропадет. Заплатит за Интернет на год
вперед, выберет ночные часы, они в два раза дешевле, и заработок сразу
пойдет постоянным ручейком. С компьютером он и диссертацию быстро закончит.
Небо на востоке уже посветлело, и скоро из-за горизонта должны были
показаться первые солнечные лучи. Коля Савин слегка разгреб угли, чтобы
добраться до мерцающих алым светом, положил бересту, несколько поленцев и
повесил низко над вспыхнувшим огнем закопченный чайник. Рядышком он поставил
котел с кашей, чтобы и она согревалась понемногу, и снова уселся мечтать.
Его мечтания прервал треск ломающейся невдалеке сухой ветки. Он попытался
всмотреться в сторону, откуда донесся треск, но там были еще сумерки и
распластывался над землей негустыми полосами туман.
Внезапно из этого сумеречного тумана выплыли две человеческие фигуры.
Коля сразу вскочил и понял, что обе фигуры держат наизготовку стволы - ружья
или автоматы. Одна из фигур тут же миролюбиво приложила к губам палец,
улыбнулась и покачала головой.
От волнения горло Коли перехватил спазм. Все же он успел продавить крик
"Тревога!", а потом, почти не целясь, выстрелил. Следом за его выстрелом
прогремели два других. Подрезанный ими, он упал под сосну, рядом с которой
отсидел половину ночи.
Викуля, Роман и Степа
Роман в этой жизни не доверял никому, кроме своей жены. Отдав много лет
геологоразведке, самым главным качеством в человеке он считал верность. В
жене своей он не ошибался - она была очень верной любовницей. Можно сказать,
показательно-образцовой в своей верности. В муже она разочаровалась лет
пятнадцать назад.
- Ну что за радость! - жаловалась она своему молодому дальнему
родственнику Степе, такому дальнему, что степень их родства едва
прослеживалась туманной черточкой в океане жизни. - Сначала уходит на
полгода в свою экспедицию. А потом вернется - и даже не поласкает как
следует. Не то что вы, Степочка, вы такой внимательный! А ведь женщина - как
цветок, она без ласки и нежности вянет!
- Викуля, я просто удивляюсь, глядя на вас! - утешал ее родственник
Степа. - Вы такая красивая, такая возвышенная, да любой мужчина был бы
счастлив быть с вами рядом! Только позовите!
И она очень скоро позвала. Конечно, не любого мужчину, а этого самого
дальнего родственника, который стал для нее самым близким человеком. Сначала
ее слегка смущала разница в возрасте: ей тогда было двадцать пять, мужу -
тридцать, а Степе - двадцать. С тех пор прошел десяток лет. Муж за все годы
так ни о чем и не догадался, что тоже возмущало его жену.
- Ну такой бесчувственный! Не человек, а дерево какое-то! - говорила она
тому же Степе. - Из него бы дорожные столбы делать.
Однако бросить мужа и переехать навсегда к любовнику она не решалась,
хотя Степа, который давал ей при каждой встрече необходимые нежность и
ласку, иногда ее звал. Ему уже давно хотелось жить полным домом, а не с
приходящей украдкой женщиной. Да и своего ребенка он был не прочь заиметь.
Но не рожать же его при живом муже - сколько тогда будет проблем!
Поэтому, когда она поделилась с ним мужниными планами насчет добычи
золота, у него стал созревать собственный план.
Роман предвидел на своем пути немало опасностей. И на всякий случай
доверил все единственному человеку - жене. Он оставил ей не только подробные
копии карт, описаний маршрута, но и четкие инструкции, как действовать, если
в условные дни он не подаст о себе сигнала. Эти карты и инструкции он
запретил кому бы то ни было показывать. И только если выйдут сроки, а от
него не будет ни телеграммы, ни звонка - вот тогда жена должна была без
промедления действовать. Искать пропавшую экспедицию ей полагалось с помощью
все того же Степана.
Роман знал его плохо, они встречались изредка, но жена отрекомендовала
его как человека очень делового, Степан и предложил план выкупа всей партии
золота, который показался вполне приемлемым. Родственник состоял при бизнесе
и ездил по городу хотя и не на новом, но "БМВ". Однако осторожный Роман
указал ему лишь конечную станцию своего маршрута, где они должны были в
назначенные дни встретиться, не догадываясь о том, что жена уже много лет
делится со Степаном всеми мыслями, и не только своими, но и мужниными. Все
его инструкции, тайные карты и описания маршрута давно были им отксерены.
Поначалу Степа думал просто кинуть Романа и его команду, подсунув им на
малоизвестной задрипанной станции не те доллары, и свалить от них навсегда.
Но тогда пришлось бы расстаться и с женой Романа, чего он не желал. Вовлечь
же ее в свою игру он тоже не хотел - а ну как, испугавшись, она бы бросилась
к мужу? И тогда он решил разрубить гордиев узел противоречий простейшим
путем - устранить Романа вместе с группой на подходе к станции, а для
любовницы изобразить страшную историю с трагическим концом. Это было сделать
легко с помощью двух-трех нанятых быков. Но потом и этот вариант отпал. И
только тогда стало вызревать последнее решение.
Чтобы пристрелить спящего человека, большого ума не надо.
В Иркутске, где у компаньонов Степы были кой-какие связи по бизнесу, ему
порекомендовали на работу, связанную с риском, - естественно, он не сказал,
какую, - здешних быков не брать, а прямо на месте, в Бодайбо, прихватить
конкретных парней.
- Там они сшиваются без работы, на любое дело пойдут, только покажи бакс.
Степан и в самом деле легко нашел парней - русского и двух эвенков.
Каждому за выполнение двухнедельного задания он пообещал по тысяче зеленых
бумажек с портретом. И выдал аванс в сто баксов. У одного из эвенков была
своя моторная лодка. За нее Степан обязался выплатить еще двести долларов.
Он мог бы обещать и больше - все эти люди тоже были обречены на устранение.
Но Степану было ни к чему выделяться. К тому же в последний момент, когда он
сговаривался с каждым из них по отдельности, взыграла природная жадность.
Нанятые им быки впервые увидели друг друга в качестве компаньонов лишь
утром в момент отплытия. И это было правильно: оказалось, что все трое
слегка враждовали между собой. Зато у них не стало возможности сговориться
за его спиной и, опять же, каждый может следить за другими. О подлинной цели
Степан собирался сказать лишь после того, как лодка пристанет к нужному
месту на берегу. Если карта, нарисованная Романом, была верной, им после
плавания вверх по течению Витима предстоял переход километров в пятьдесят
посуху. Еды он захватил для своей группы с расчетом на шесть дней. Если план
удастся, на обратный путь можно будет прихватить продукты золотодобытчиков.
В первый же день плавания многое пошло наперекосяк из-за того, что мотор
несколько раз глох. Они были вынуждены приставать к берегу и чиниться.
Причем оказалось, что второй эвенк лучше разбирается в моторах, чем хозяин
лодки. В результате они потеряли день. И Степа всерьез стал бояться, что они
придут к опустевшему лагерю. Поэтому, едва их лодка стала подходить к
нужному квадрату, он приказал второму эвенку смотреть во все глаза на берег.
И когда эвенк узрел в месте впадения речушки в Витим замаскированную чужую
моторную лодку, на душе его полегчало. Они отошли назад километра на два и
свою лодку замаскировали тщательнее.
Тут-то Степа и рассказал ужасающую историю о том, как некий городской
мужик вместе с приятелями, надругавшись над его женой, убил ее. Все только
для того, чтобы выкрасть у него из дома карту, которую потом и кровью добыл
десяток лет назад Степин отец. Эти подонки долго пытали отца, надеясь отнять
карту, и несчастный старик так и умер под пытками, не сказав, где спрятана
карта. Потому он и нанял их троих, чтобы отомстить тем нелюдям.
Русский наемник отнесся к этому рассказу с пониманием, а по лицам эвенков
догадаться, приняли ли они все сочиненное на веру, было трудно. Тем не менее
они без отговорок согласились исполнить роль священных мстителей. Даже
второй эвенк, который, как выяснилось уже в первый день, прежде работал
учителем физики.
Степа поначалу смутился, когда, обратившись к нему со словами: "Моя будет
говорить, а твоя моя слушай", тот спросил с удивлением:
- Вы так со всеми по-русски разговариваете или только со мной?
Тогда Степан заговорил с ним нормально. И эвенк - невысокий, слегка
сутулый, но жилистый и с очень сильными руками, что было видно сразу, -
рассказал ему про себя. До того как работать учителем физики, он,
естественно, учился. И происходило это в тогдашнем Ленинграде, в
Педагогическом институте. А теперь, когда детей почти не стало и школу
закрыли, он был рад заработать где угодно.
После ночевки на берегу Степан показал им место, на которое они должны
были выйти, следуя вдоль ручья. Первым шел один из эвенков, за ним -
русский, следом снова эвенк, а последним - он сам. Так Степа хотел приучить
их к тому, что он всегда будет за их спинами. Они сразу взяли хороший темп,
однако несколько раз приходилось делать большие крюки, потому что ручей
переходил из болота в болото. Эти крюки тоже отняли время - приходилось
преодолевать буреломный лес, а главное, все довольно сильно измотались.
Поэтому когда они наконец добрались до цели и Степа убедился, что лагерь не
покинут, он решил дать своей команде небольшой отдых. Тем более, что
открывать стрельбу вечером было опаснее. Кто-то из кандидатов на тот свет
легко мог раствориться в темноте с оружием, и тогда охотник с жертвой
поменялись бы местами. Он расположил всех на отдых так, чтобы подойти к
лагерю в час рассвета.
Отдыхали у крохотного костерка, который каждый раз умело разводили
эвенки. И тут неожиданно русский бык едва не развоевался с бывшим учителем.
Степан не понял, с чего все началось, он только услышал слова русского:
- Да ты нам спасибо скажи! Вас русские люди ложками-вилками есть научили!
Дикарь и есть дикарь, как ни корми, все равно в лес смотрит!
Русский бычина сказал это эвенку-лодочнику. Но тут неожиданно встрял
второй абориген.
- Чтоб ты знал, за богатство фольклора эвенков еще до революции называли
французами Сибири.
Он выделялся из них своей вежливой интонацией и был похож на колхозного
счетовода в материной деревне, где Степан отбыл первые десять лет своей
богатой приключениями жизни.
- Это вас-то французами?! - захохотал бык. И добавил с презрением:
- Да вы бы тут в своем дерьме так и купались. Тебя мать-Россия
читать-писать научила, ты, француз! Технику к вам в тайгу прислали!
- Ваша техника убивает в тайге все живое. Вы украли у нас золото, нефть,
загубили рыбу в наших реках! Вы сделали людей Севера бездомными бродягами. А
они могли бы стать миллионерами. Почему в Кувейте каждый гражданин с
рождения получает столько, что учится в лучших университетах? А вы ведете
себя на нашей земле так, как конкистадоры средневековья!
Образованный эвенк словно выступал с трибуны, и Степан понял, что он
становится опасным. Ему еще не хватает национальных разборок.
- Кончай базар! - лениво, но твердо скомандовал он. - Похлебали чай и на
боковую. - И, почувствовав на мгновение себя комиссаром в пыльном шлеме,
вдруг тоже решил сказать речь:
- Завтра трудное утро. С этими суками, которые там в палатке, будем
кончать. И чтоб ты, ты и ты, все эти свои национальности забыли! В Бодайбо
вернетесь, там делитесь на эвенков, блин, китайцев, русских. Хоть все в
евреи записывайтесь. А тут пуля не разбирает.
Сказав это, Степа громко зевнул, и зевок его стал последней командой к
отбою.
Команда стрелять по выпуклостям
Стволы у них были такие: два ружья у эвенков, дряхлый "Калашников" у
русского и граната у Степана. Он еще прятал на своем теле два пистолета, но
об этом его гвардия не догадывалась. Пистолеты полагалось задействовать на
обратном пути. По первоначальному плану все они должны были подойти к лагерю
на расстояние броска, он швырял в палатку гранату, а его люди добивали
оставшихся в живых.
Этот план сорвался сразу, потому что на расстояние броска гранаты
подобраться не удалось. Сразу после того, как они сняли дежурного, из
палатки открыли стрельбу и вывели из строя русского с автоматом. Картечь
перебила ему горло, и было понятно, что жить ему осталось чуть-чуть.
Стреляли откуда-то снизу и очень умело. Наконец эвенку - хозяину лодки
удалось выстрелом подбить центральный шест и обрушить палатку. Только
благодаря этой заминке у Степы получился бросок. А уж после взрыва гранаты
добить тех, кто шевелился внутри, было делом техники.
- Стреляйте по выпуклостям! - крикнул Степа, но тут же испугался, что так
они пробьют мешок с золотом. - Не-не, стойте! Сейчас я проведу с ними
переговоры. Есть тут кто еще живой? - обратился он к телам, лежащим под
изодранным материалом. - Я спрашиваю, живой кто есть? Вылезай! Кому повезло,
тому сохраним жизнь! - стал выманивать он, точно зная, что каждого, кто
выползет наружу, конец ждет один. - А кто прячется, того пристрелим.
На зов никто не откликнулся. И тогда Степа, поставив обоих эвенков
наизготовку, вырвал из земли колышки, которые держали низ палатки, и стал
осторожно стягивать ее на сторону. При этом он старался стоять у дерева,
чтобы в случае выстрела в любой миг мог за него отклониться.
Из полуодетых людей, лежащих на земле среди разбросанных спальных мешков,
рюкзаков, обуви, признаки жизни подавал только Роман.
Скрючившись и прижав левую руку к животу - видимо, туда попала ему или
картечь, или осколок гранаты, - он смотрел прямо на Степу.
- А-а, так это ты! За золотом пришел? - проговорил он хрипло, и Степе
показалось, что Роман приветливо улыбается. Ему даже самому невольно
захотелось улыбнуться в ответ. - Чего же ты так? Или тебе моей бабы мало?
Услышав такое, Степа подумал о том, как была не права Вика, когда
уверяла, что муж ни о чем не догадывается.
- Стреляй, чего смотришь-то!
Степан к этому времени успел взять с земли и повесить на плечо автомат
упавшего русского.
- Сдохнете вы все вместе с этим золотом, - проговорил негромко и очень
уверенно Роман и, морщась от боли, навел ружье на Степана.
Степа смотрел на него как загипнотизированный, не чувствуя сил выстрелить
первым.
И тогда выстрелил эвенк. Он опередил Романа на мгновение. Этого мгновения
хватило, чтобы тело Романа дернулось, а его ружье в момент выстрела
повернулось градусов на тридцать. И заряд, предназначенный для Степана, всей
массой влетел в лицо другого человека, стоявшего тоже с ружьем наизготовку.
Этим человеком был второй эвенк, владелец лодки, рухнувший кровавым месивом
вниз.
"Не зря говорили, что люди всегда попадают на выстрел", - подумал Степан
отстраненно, с некоторым облегчением. Получалось, что сама судьба делает за
него то, что он собирался сделать с нанятыми людьми.
Часть вторая
Женщина от Бельды
Кто бы знал, как он мечтал избавиться от своего пожизненного напарника!
Но такие уж странные зигзаги давала их жизнь, что Борис Бельды оказывался
постоянно рядом.
В последних классах Беневоленский стал гордостью школы, победителем
олимпиад, и педагоги уверенно говорили, что он получит золотую медаль. Так
бы и было. Если бы после праздника последнего звонка Борис не уговорил их
прогуляться по Дворцовой набережной. Там на Миллионной они забрели в
какой-то двор, сели на скамейку, и Борис достал бутылку портвейна.
Их было четверо. Борис пустил бутылку по кругу, и все пили из горла.
Беневоленский, пробовавший до этого вино лишь раз в жизни, после чего у него
страшно разболелась голова, здесь отхлебнул чуть-чуть, только для приличия.
Ребята выпили большую часть и принялись рассказывать анекдоты, громко
похохатывая. Это не понравилось кому-то из старух, выглядывавших в окно. Они
вызвали наряд милиции, который прибыл на "раковой шейке" незамедлительно. Их
замели в отделение, проверили адреса и отпустили по домам, даже не
оштрафовав. Однако тут же сообщили в школу о задержании. Из-за этого им всем
поставили четверку по поведению. Троим из компании было по фигу, а
Беневоленский, получив в аттестате единственную четверку, лишился медали и
права идти в вуз без экзаменов.
В те годы инженерные профессии пользовались в обществе уважением, и он
поступал в Техноложку. Тем более, что у отца там был знакомый председатель
приемной комиссии, который сказал:
- Заваливать не будем, но пусть готовится.
Беневоленский считал, что теперь-то расстался с Борисом Бельды навсегда.
В сильном покровителе нужды больше не было. Однако оказалось, что он ошибся.
Борис заявился к ним домой.
- Решил поступать вместе с тобой, - сообщил он. И тут же предложил:
- У меня кадр есть один, очень нежный человечек. Хочешь попробовать?
Только ей заплатить надо. Со мной-то она бесплатно, а с тобой...
Беневоленский в ответ лишь презрительно фыркнул. Со времен пионервожатой
Раи девиц у него не было. Как-то так получалось, что в компаниях он всегда
оказывался лишним, да к тому же силы и время уходили на погоню за золотой
медалью. Оставшись один и несколько часов поборовшись с собой, он позвонил
Борису:
- Где этот твой человечек? Дай телефон, может, и позвоню.
- Зачем звонить, приезжай ко мне и увидишь. Только душ прими, а то у нас
горячую выключили.
Борис Бельды к тому времени уже давно переселился в отдельную хрущевку.
Мать его умерла, старший брат закончил институт, закрепился в Москве и
помогал им деньгами. Сестра тоже заканчивала вечерний и работала инженером
на заводе в смену. Дома ее в тот день не было.
Беневоленский не мог понять, за что Бориса так любили девушки. Ему-то
казалось, что, наколовшись на нагловатый взгляд его белесых глаз, услышав
примитивные пошлости, которые приятель рассыпал на каждом шагу, любая
девушка должна от Бориса отшатнуться. Однако в их классе почему-то
происходило противоположное. Призыв, что ли, какой-то был в этом взгляде.
- О! Гарька явился - не запылился! - встретил его Бельды в этот раз. -
Значит так, - зашептал он тут же в тесной прихожей. - Мне три рубля на
пузырь, ей оставишь четвертной, а я вас покидаю на час. Все будет путем.
В комнате сидела, застенчиво сжавшись на стуле, интеллигентная девушка с
умным лицом, которая никак не подходила под разряд шлюх.
- Знакомьтесь: Гарик, Нина. Выпейте при мне на брудершафт, и я побег! -
весело распорядился Борька. - У меня тут дельце на час возникло.
Он плеснул обоим в стаканы красного вина и проследил, чтобы они
чокнулись, перекрестив руки.
- Все. Теперь вы целуйтесь, как положено, а я - исчезаю.
Борис хлопнул дверью, они с Ниной медленно приблизились друг к Другу, и
скоро он ощутил податливое ее тело.
Бельды был прав. Нина оказалась "очень нежным человечком". Возвращался он
домой, неся в душе ее быстрый ласковый шепот. Все, что они делали друг с
другом в тот час, было для него открытием, озарением. Он не сомневался, что
и у нее такое было только с ним и больше ни с кем другим в мире. Они
радовались, что Бельды задерживался, и никак не могли расстаться. Получив,
так сказать, свое, ему вдруг захотелось просто поговорить, и тут оказалось,
что она понимает каждое его слово, каждое междометие. Такая это была
родственная душа. Пожалуй, более внимательных слушателей у него никогда и не
было. Ему даже совестно было оставлять ей деньги, и он сунул их незаметно
под телефон в прихожей.
"Вот она, родная душа! - думал он с восторгом, подходя к своему дому. -
На такой девушке нужно жениться! А Бельды - понтила, у них ничего не было".
Едва он вошел, как позвонил Борис.
- Ну, как у вас прошло, все путем? Ты извини, я заболтался, пришел - ни
тебя, ни ее. Так все путем, спрашиваю?
Беневоленскому не хотелось обсуждать с ним эту тему, но он все же
поддался:
- Нормально.
- На мостик вставала? - поинтересовался Борька.
- Да иди ты...
- Я серьезно спрашиваю, вставала? - прилип он.
- Нет, - неохотно ответил Беневоленский, - с какой стати.
- Ну это ты ее, значит, не разжег. Со мной она всегда на мостик встает.
Ладно, скажу ей, чтоб ошибку исправила. Слушай, а ты своему папашке скажи
про меня, ладно? Пусть намекнет где надо, мы ж с тобой вместе поступаем.
Он так и не узнал в тот раз, врал Бельды насчет Нины или нет. Но чувство
собственной второсортности при общении с этим кретином у него появлялось
всегда, когда тот делился своими женщинами.
Даже жену Беневоленский не сумел найти сам. Ее привел тоже Борис Бельды.
Это случилось уже после того, как они закончили институт и их пути
разошлись. Но не навсегда.
Как найти миллионы
Они снова встретились в первые годы перестройки. Беневоленский уже
защитился, остался на кафедре и создал научно-внедренческий кооператив.
Тогда о них много писали, и его фотографии время от времени мелькали в
газетах. Они разрабатывали рацпредложения и внедряли их на родственных
предприятиях. За это в институт и ему лично потек недурной ручеек денег.
Отца к тому времени уже не стало, приемной матери - тоже, но он неплохо
зарабатывал и сам. По крайней мере считал себя вполне удачником. Молодой
вузовский доцент - это не так в то время было и плохо. Тем более, что скоро
ему светила докторская.
Борис Бельды вообще исчез с горизонта. Георгий Иванович знал только, что
его брат неожиданно стал в Москве большой шишкой. Их случайный отец,
одаривший детей столь странной фамилией, сам о том не догадываясь, оставил
им ее как замечательное наследство. Он был, как оказалось, то ли нанайцем,
то ли тунгусом. Вот откуда была небольшая скуластость их лиц. Так что
фамилия их принадлежала к северным народностям. И при смене власти в Кремль
срочно потребовался советник президента по Северу. Брат Бориса оказался в
нужном месте и в нужное время, сошел за нанайца и поэтому получил важное
кресло. Поначалу Беневоленский не понял, с какой стати старший брат очень
скоро зафуговал младшего куда-то в Тюменскую область, в забытый Богом
Ханты-Мансийск. Однако спустя год все прояснилось.
- Мелочевка все это, - барственно отмахнулся слегка ожиревший Борька,
неожиданно свалившийся в Питер и отслушавший горделивые речи Беневоленского
об успехах кооператива. - Хочешь масштабных денег? Иди ко мне, пока я
добрый.
Он привез малосольного муксуна, Беневоленский тогда еще не страдал
желудком, и под тающую во рту рыбину они обсудили очередное деловое
соглашение.
Слово "приватизация" тогда уже витало в воздухе, но никто толком не знал,
как это дело пойдет.
- Это будет большая панама, - объяснил Бельды. - Я создаю фонд защиты
малых народностей Севера. Сам понимаешь, нефть, газ, всякое золото, никель,
вольфрам, по сути, принадлежат им. Когда начнется дележка недр, наш фонд
будет иметь преимущественное право на приватизацию. По особой квоте. Как раз
сегодня брат уточняет детали.
Беневоленский пока плохо представлял свою роль, но слушал внимательно.
Для него масштабы Борькиной игры были слегка неожиданными. От них исходил
явный запах очень больших денег.
- Нужно много денег, - как бы подтвердил его ощущения Борька. - У твоего
папашки наверняка была заначка. Пошарь у его знакомых. Каждому будет выдан
ваучер. По нему он получает свою микродолю госсобственности. Наша задача -
скупить у людей как можно больше ваучеров и взять по своей квоте недра.
Деньги надо собирать уже сейчас.
В представлениях жившего прежде в нищете Борьки Беневоленский до сих пор
ходил в богачах. Борька так и не научился масштабно мыслить. И та мысль о
фонде была внушена ему старшим братом.
- Разве это деньги, - грустно рассмеялся Беневоленский. - Ну купим мы на
них тысячу этих самых ваучеров. Даже если десять тысяч, это капля в море.
Тут-то ему и пришла в голову первая гениальная идея, если не считать
институтского кооператива. Там ведь тоже приходилось постоянно крутиться.
Сначала он к этой своей идее отнесся с юмором, но вдруг понял, что она
вполне реальна.
- Знаю, где взять большие деньги. Смотри. Я тут придумываю свой фонд.
Страховой. Твои народы переводят ко мне капиталы - мы страхуем их здоровье
или какой-нибудь культурно-образовательный уровень. Усек? Это уже будут
совсем другие масштабы. И ваучеров у нас будет как грязи.
- А что? Конкретная мысль! Сколько раз повторял брату, что ты - гений!
Идея оказалась столь плодотворной, что денег у них скоро стало в самом
деле как грязи.
Ошалевший от внезапного богатства Борька купил первый выставленный в
Москве на аукцион новенький "Линкольн". Он потянул на две-три сотни тысяч
зеленых. Зачем Борису Бельды понадобился в Ханты-Мансийске "Линкольн",
объяснить он не мог, но засветился тогда сильно. О его покупке написали все
центральные газеты. Люди в тот год еще не привыкли к большим деньгам.
Докопались они и до шутовского страхового фонда Беневоленского, снявшего
хорошие сливки. Страхование культурно-образовательного уровня
Ханты-Мансийского, а также Корякского и Ямало-Ненецкого округов было
подвергнуто всенародному осмеянию. Старший брат Бельды превратился в
жертвенного тельца и покинул за этот подвиг свое уютное кресло. Но
журналисты, как всегда, успели к шапочному разбору. Бал был уже закончен.
Прислуга тушила свечи, Беневоленский покупал этаж в центре Москвы и
присматривал в Петербурге.
- Пора тебя женить, Гарик, - заявил в те дни Борька. - Я не позабочусь,
кто о тебе позаботится? Серьезный деятель, как священник, на рауты должен
являться с женой.
Сначала Борис показал ему несколько шлюшек. Но Георгий Иванович лишь
брезгливо морщился. Возможно, это было наивно, но к созданию семьи он
относился как к построению храма. Со священным трепетом. Забавно, что эти
шлюшки перекочевывали от одного деятеля к другому, и порой Беневоленский
видел их за один вечер в двух разных свитах.
Сам Георгий Иванович тайно от Бельды пользовался услугами дамы, которая
присматривала за его квартирой. Но ни он, ни она никаких иллюзий не питали.
Женитьба
- Знакомьтесь: Ксения - гений обаяния и образования. Гарик - гений... -
Борька на секунду задумался, в поисках подходящего слова, представляя его во
время очередной тусовки, но сразу нашелся и, рассмеявшись, добавил:
- Просто - гений.
Уже на другой день Беневоленский понял, что, несмотря на внезапно
пришедшие к ним деньги, рядом с Ксенией они с Борькой - шушера, шантрапа.
Даже он со своим папашей - профессором по мочеполовым органам.
Когда он утром заехал за ней, чтобы съездить в Комарове на залив, ей как
раз позвонили из Франции, и она свободно, шутя сама и улыбаясь чьим-то
шуткам, разговаривала по-французски, потом подошла другая собеседница, и
Ксения так же легко заговорила с ней по-немецки, а уж с третьей перешла на
английский. Беневоленский понял, что тут ему скорей всего ничего не светит.
- Простите, Гоша, это мои подруги звонили из Сотби, - извинилась она. -
Ну что, кофейку на дорожку, и поехали?
По дороге в Комарове Беневоленскому удалось выяснить, что она была
дочерью дипломата и последние два года обучалась на самых дорогих
искусствоведческих курсах - при том самом Сотби. Правда, дипломата как раз
только что отправили на пенсию, поэтому и она вернулась в свою страну.
- Теперь я обыкновенная бесприданница, - сказала она с легкой улыбкой. И
взглянула прямо ему в глаза.
Что им было таиться - они, конечно, присматривались друг к другу. И
нашли, что подходят.
Она была первой, кто назвал его тем странным именем "Гоша" вместо
нелюбимого с детства Гарика. Новое имя она произнесла так, как будто они
дружили всю жизнь. И он, словно рояль, который многие годы, затаившись,
хранил свои струны в ожидании своего исполнителя, мгновенно откликнулся.
Было солнце, теплая осень, яркие листья на деревьях, легкая зыбь на
голубой шири залива. Они гуляли у самой воды, пройдя почти к Репине. Там
посидели около часа в недавно открывшемся ресторанчике, потом также пешком
вернулись к машине. Им было друг с другом легко, приятно и интересно.
На другой день Беневоленскому полагалось срочно лететь в Женеву. Тогда
это было внове, у них проходили первые контракты с иностранцами, и отменять
вылет было нельзя. Утром он решился и позвонил Ксении.
- Вы, конечно, можете счесть меня самонадеянным или чересчур
легкомысленным, но мой звонок слишком много для меня значит, - выговорил он
приготовленные заранее фразы и почувствовал, что голос его перехватывает от
волнения. - Я хочу, чтобы вы стали моей женой.
Он вспомнил "Анну Каренину", которую читал в десятом классе. Точнее,
Левина, когда тот собирался сделать предложение Кити. Что-то такое Левин
тогда подумал типа: "Если она откажется - застрелюсь". Теперь, ожидая ответа
Ксении, он неожиданно ощутил биение в себе той же мысли.
Беневоленский был готов к любому ответу: к насмешке,
неопределенно-уклончивой фразе, даже к "но я другому отдана и буду...". У
них ведь ни одного поцелуя не было, разве что касания рук...
- Я согласна, Гоша. Спасибо, - произнесла Ксения просто.
Но ему показалось, что он расслышал не правильно, и тогда она повторила
снова:
- Я согласна, Гошенька, стать вашей женой. А если в Женеве вы
передумаете, то позвоните хотя бы. Тогда будем дружить.
Он не передумал, и уже через две недели Ксения обустраивала их новую
московскую квартиру, которая теперь пустует и где он ночует лишь изредка.
"Как мало прожито, как много пережито!" - писал русский классик в
девятнадцатом веке. Но фраза эта, если разобраться, актуальна в любую эпоху.
И особенно она коснулась российских жителей на переломе веков.
Иногда Беневоленскому казалось, что с того вечера, когда они с Борисом
Бельды пробовали на кухне свежезасоленного муксуна, прошли целые века. И
свою женитьбу он тоже относил к о-очень далекому периоду - где-то рядом с
фараоном Тутанхамоном.
Действом по поводу бракосочетания руководил Борис Бельды. Под него он
снял Колонный зал.
- А мог бы и в Кремлевском дворце провести, - хвастался он, - да некогда
с пропусками возиться.
И первые полтора года все у них было не так уж и плохо. Он мотался по
своим делам, которые по-прежнему поднимались в гору. Она тоже стала
раскручивать понемногу свой картинный бизнес. Ксения отыскивала мало кому
известных художников, выбирала у них интересные работы, а потом выставляла в
салонах за границей. На тусовках они появлялись вместе, и Беневоленский даже
слегка гордился, что у него такая элегантная, аристократичная жена, с
которой легко и с удовольствием беседуют западные послы. Денег он на нее не
жалел, хотя порой поражался тому, как много приходится тратить женщине,
чтобы всего-то навсего не казаться в обществе парией.
Все случилось, когда он однажды позвонил из машины по трубке домой.
Трубки тогда только входили в российскую жизнь. Многие еще не забыли
показанное по телевизорам потрясение Горбачева, когда он из Хельсинки звонил
по сотовому в Москву. Георгий Иванович каким-то образом подключился в этот
раз к разговору жены с Борисом Бельды.
- Какие чувства, о чем ты говоришь? - спрашивала Ксения Бориса Бельды. -
Ты мог бы наслаждаться с лягушкой? - И сама же ему отвечала:
- Ну вот, и я тоже.
На этих интересных фразах Беневоленский и вклинился в их разговор. И
понял, что слова "падает сердце" имеют вполне реальную основу. Именно это он
и почувствовал. Потому что говорили они явно о нем.
Бодро и весело продолжая беседу, они сговорились о встрече в той самой
квартире, которая ему была так дорога и которой он гордился. Причем, как
понял Беневоленский, это была их далеко не первая встреча.
По их расчетам, Георгий Иванович должен был находиться в воздухе, лететь
в Питер. Тогда они еще пользовались Аэрофлотом. Так бы и было, если бы он
сам не затянул совещание и не поменял бы рейс. А теперь отменил его вовсе.
Он приехал домой на час позже назначенной ими встречи, ему открыл
охранник Евгений, и по его испуганному виду Беневоленский понял, что
застанет парочку врасплох. Отстранив Евгения, он прошел по длинному
коридору, увешанному картинами, которые приобретала жена на заработанные им
деньги, открыл двери в личную половину, куда не входил никто из охраны, и
услышал из спальни характерные стоны и придыхания.
Конечно, он мог бы стать в дверях и сказать, заставив себя непринужденно
улыбнуться:
- А вот и я! Очередная картина "Не ждали".
Но ему хватило просто увидеть то, что там происходило.
История с пионервожатой повторялась один к одному. Борис Бельды лежал,
распустив огромный живот, а голая Ксения сидела на нем верхом. Только теперь
эта история стоила подороже джинсов.
"Что ж, княгини порой тоже баловались со своими кучерами", - мелькнула у
него мысль.
Поразительно, что они даже не заметили его. И тогда он тихо вышел,
спустился в машину и поехал ночевать в офис. Правда, остановился на минуту,
подбежал к мусорной урне, куда его сразу вырвало.
Что-то с ним постоянно было не так. Он смотрел с завистью на пожилые
красивые пары, которые всю жизнь прожили в любви и согласии. И где-то
понимал, что такое для него невозможно. Как говорили в студенческие времена:
"Карма такая". И все же надеялся, что трюизмы типа: "За деньги можно купить
все, кроме любви", - его-то уж не касаются. Как сказал один деятель:
"Хотели, как лучше, а получилось, как всегда". И случилось именно так - как
всегда.
Больше в свою дорогую квартиру он не возвращался. До тех пор, пока не
съехала жена.
Ксения через две недели позвонила ему из Парижа. Они мило поговорили о
пустяках, и только под конец она спросила:
- Но ты ведь не собираешься со мной разводиться?
Ему удалось легко рассмеяться в ответ и положить трубку.
С Бельды он мечтал распроститься немедленно. Но в те дни это было
невозможно. Борис постоянно требовался, на нем были завязаны многие
контракты, и с ним Георгий Иванович был ровен, словно ничего не случилась.
Он все ждал: выдержат ли у его пожизненного партнера нервы.
Оказалось, выдержали. С тех пор они ни разу так и не вспомнили о Ксении.
Словно ее не существовало вовсе.
Время от времени она звонила. И Беневоленский немедленно пересылал ей
любые деньги, о которых она просила.
Беневоленский ненавидел рестораны, салоны, клубы. Месяца через два после
отъезда жены в дорогом и очень престижном месте, который посещали тщательно
подобранные клиенты, он сумел подхватить сальмонеллу, и это ему стоило двух
недель тяжких мучений. Не говоря уже о потере времени. В тот раз
перепуганный насмерть владелец ресторана (еще бы - несколько почтенных
клиентов едва не лишились жизни) провел самостоятельное расследование, в
результате которого почти все повара были смещены, а тело кондитера, по
слухам, очень скоро нашли в Москве-реке. Однако Георгию Ивановичу от этого
легче не стало. И домашний врач советовал ему теперь очень даже беречься. Но
как убережешься от пищи, которую готовят незнакомые руки, - не станешь же
требовать, чтобы владелец тех рук сам пробовал каждое блюдо лично в
присутствии клиента.
А всего через полгода, когда его организм только-только пришел в
неустойчивое, но кое-какое равновесие, в другом таком же очень престижном
месте его заразили гепатитом. И что ему было толку от наказания, которое
понесли тамошние повара. Беневоленскому с тех пор было очень многое
запрещено. Даже нельзя было спать на правом боку - сразу давала себя знать
печень, гнавшая в желудок и пищевод желчь. А на левом - так и давно он спать
не мог. И ничто из самых дорогих новейших медицинских открытий не помогало.
Бывали дни, когда он так себя отвратно чувствовал, что при виде чудес
ресторанной кухни, от ее запахов его готово было вывернуть наизнанку.
К тому же он и раньше не любил ходить на эти "ярмарки тщеславия",
сопровождаемые крикливыми затейниками, дорогими проститутками обоих полов, и
про себя изумлялся, сколько усилий, хитрости, энергии тратят люди весь день
только на то, чтобы вечером выбросить очередную тысчонку баксов, а то и
десяток тысяч просто так, в никуда. На какие преступления они идут ради
этого, как ставят свои и чужие судьбы под удар!
И все же время от времени все эти клубы ему приходилось по-прежнему
посещать. Во имя дела.
Очередное дело возникло и в этот вечер.
Голос в виртуальном пространстве
С тех пор как в жизнь вошла компьютерная программа голосовой связи,
человек, так похожий на Скунса, стал иногда пользоваться ею.
Он поселился на несколько дней в столице не только для того, чтобы
почтить память умершего директора детского дома. У него было и еще кое-какое
дело.
На днях в своем любимом загородном леске он воспользовался этой
программой, чтобы переговорить со своим Доверенным лицом. Доверенное лицо
вело жизнь закрытую от посторонних глаз, хотя бы в силу своей инвалидности.
Соседи жалели убогую личность, никак не догадываясь, что человек, который
даже за пенсией сам не в состоянии сходить на местную почту, поддерживает
связь со всеми континентами. И где-то, в разных точках планеты, он есть
весьма известная и уважаемая личность.
У Доверенного лица было несколько псевдонимов и электронных адресов, а
также множество кодировок. Даже постоянные клиенты вряд ли догадывались хотя
бы о половой его принадлежности. Да и какая им была разница - с престарелым
мудрецом они имеют дело или с шустрой девицей, лишь бы блюлась
конфиденциальность да заказы исполнялись аккуратно и в срок.
Чтобы пользоваться голосовой связью, надо совсем немного - подключить к
компьютеру наушники, микрофончик, соединиться с провайдером, один из которых
у человека, так похожего на Скунса, был аж в Новой Зеландии, набрать с
помощью клавиатуры нужный номер и спокойно дождаться отклика.
Сигнал, облетев земной шар, перекочевав от провайдера к провайдеру то в
виде фривольной картинки, то в виде строго научного текста, пройдя несколько
декодировок, спустя минуту долетал до Доверенного лица.
- Я обдумал предложение и готов несколько дней пожить в столице, -
сообщил человек, похожий на Скунса.
- Дорогой друг! Я рад слышать это! - ответило Доверенное лицо детским
звенящим голосочком.
Это была хитрость уже той программы, которую соорудили умельцы для
человека, похожего на Скунса, в тайной лаборатории в одном из далеких
уголков планеты. По-русски программа называлась просто - "Преобразователь
голоса". А умельцы были большими шутниками, потому что преобразовывали не
только басы в альты, но интонации. В результате торжественные фразы
выкрикивались по-петушиному, и не дай Господь было бы через такую программу
объясняться в любви.
- Предполагаемое свидание произойдет в клубе "Адонай", и, скорей всего,
через три дня. Остальное при следующем сеансе. Ваше предложение о гонораре
клиенты встретили благосклонно.
При таких разговорах была одна забавная сложность, к которой, правда,
собеседники быстро привыкали. Когда говоривший заканчивал фразу, воцарялась
пауза. Сигнал достигал второго человека не мгновенно. И надо было терпеливо
дожидаться ответа. Как в разговоре через переводчика.
Теперь, приехав в Москву, где около двух лет назад он купил однокомнатную
квартиру на имя Ивана Петровича Сидорова в новом доме за речным вокзалом,
человек, похожий на Скунса, ждал сигнала.
Наконец уже другой, типично женский голос (шутки преобразователя) сообщил
ему о дне и времени встречи заказанной личности с неким господином
Беневоленским.
- Простите, милый друг, за напоминание, это я говорю вам лишь по
настоянию клиента, - вещал женский голос. - Воздействие надо провести крайне
аккуратно. Место пребывания клиента - Страна восходящего солнца, и он
надеется на долгое плодотворное сотрудничество с вами. Клиент также хотел бы
узнать о способе вашего воздействия. Он весьма наслышан о лестных мнениях по
поводу вашей изобретательности - и все же...
- Сообщите клиенту, что не в моих правилах заранее раскрывать способ.
Возможно, для себя я его обозначу как прогулку с собачкой. Но это лишь
предварительная прикидка. Сообщите также ему, что по поводу аккуратности он
может не беспокоиться. Пока нареканий не было.
- Всяких вам удач, дорогой посредник.
- Спасибо, дорогой друг. Удачи нужны нам всем.
Отключившись от связи и убрав все причиндалы в простенькую сумку, какие
свисают с плеч у тысяч москвичей, человек, похожий на Скунса, отъехал от
бордюра и направил свою "семерку" в сторону закрытого аристократического
клуба "Адонай".
Свидание в клубе "Адонай"
Идея была проста как дважды два. В районе ветки БАМа, ведущей в сторону
Якутска, несколько десятилетий высились терриконы - громадные искусственные
горы" сложенные из пустой породы. Но это для России порода была пустой, на
самом деле в ней содержалась вся таблица Менделеева, а некоторые сверхценные
металлы - даже в очень концентрированном количестве. По этому поводу он
вспоминал одну старинную историю, когда вроде бы из Аргентины везли добытое
серебро и грузили его на корабли, отправлявшиеся в Европу. При этом к
серебру примешивался какой-то ненужный металл, который тут же, рядом с
кораблями, сбрасывали в море. Потом выяснилось, что тот металл был платина.
Примерно такая же ситуация была и с якутскими терриконами, которые на
самом-то деле были своего рода кладовыми стратегического сырья. Только мало
кто это соображал. Точнее, соображать-то соображали, но не те люди, которые
могли Беневоленскому помешать.
А рядом находились страны с высокоразвитой химической индустрией, которые
испытывали сырьевой голод. Япония, например. Беневоленский долго
присматривал нужных людей и обдумывал подступы к делу. Наконец оно
стронулось с мертвой точки.
Это был грандиозный совместный международный проект. Как известно, в
районе Курильской гряды под океанским дном обнаружены столь большие запасы
нефти, что на разработку их нет пока денег ни у одной из мировых держав.
Опять же, если принять, что почти бесхозные с виду Курилы принадлежат
России, то и запасы эти - тоже как бы российские. Япония это положение
принять не желала ни за что. Тогда-то и всплыла идея о совместном
российско-японском использовании Курил, которую когда-то провозгласил сам
Ельцин. Он был тогда всего лишь одним из начинающих игроков в политике, еще
не президентом, но идея нашла благодатную почву в головах у восточных
соседей.
С тех пор прошло более десяти лет. И вот теперь идея взросла. Ее плодом
стал проект строительства большого современного насыпного аэропорта на одном
из островов. Но для аэропорта требовалось огромное количество грунта. В
качестве грунта и были предложены якутские терриконы.
Никто не догадывался, что Беневоленский был одним из пахарей и сеятелей
этого проекта. Так же, как никто не подумал и о том, как легко одну землю
поменять на другую. По замыслу Беневоленского, якутская стратегическая руда,
погруженная на суда в районе Находки, должна была хорошо подкормить японскую
промышленность, а уж какую землю японцы привезут на Курилы взамен, это их
проблемы. Лишь бы с не слишком большой радиацией. Беневоленский в этой
операции тратился лишь на перевозку грунта, который шел как ненужный,
засоряющий землю хлам. Ему даже из бюджета приплачивали за очищение земли.
Зато счет его прибыли в этом проекте шел на миллиарды, причем, что забавно,
сама руда стоила намного дороже, чем весь будущий аэропорт.
Кое-какие схемы проекта Беневоленский и собирался обсудить с человеком,
которому доверяла японская сторона. Причем втайне от Бориса Бельды.
Наконец-то то у него появилась возможность отделаться от пожизненного
партнера.
Игра была слишком большой, и опасность засветиться - тоже немалой.
Поэтому всю многоступенчатую схему держали в голове, а никак не в
компьютерах и тем более не на бумагах, лишь несколько человек. Исполнители
ведали только отдельными частями. Например, кто-то, считая, что проделывает
большую экологическую работу, увозил искусственные безобразные нагромождения
с Якутской земли на железнодорожных грузовых вагонах. Кто-то перегружал их
на суда. Кто-то на острове получал тысячи тонн грунта.
Доверенным лицом со стороны японцев должен был стать обязательно русский.
И они такого нашли. Это был Петр Бирюзов, в прошлом комсомольский
функционер, известный тем, что в конце восьмидесятых одним из первых перешел
в Приморском крае на сторону демократического движения. Довольно быстро из
политики он ушел в бизнес и вел его так удачно, что сумел сохранить дружбу
во Владивостоке с обоими враждующими кланами. Работая с юго-восточными
партнерами, он появлялся в Москве не слишком часто и поэтому в центральных
СМИ был не засвечен. Даже и в Приморье о нем писали мало, хотя именно он и
проводил самые рискованные операции. В тот день Петр Бирюзов прилетел в
Москву специально для разговора с Беневоленским, но не захотел проводить
встречу в офисе. Поэтому и пришлось тащиться в клуб "Адонай" с мужскими и
женскими балетными номерами, разыгрывающими сцены из Кама-Сутры.
Андрей Кириллович поставил на ноги всю московскую часть службы
безопасности. Одни встречали в Домодедове Петра Бирюзова, другие -
отслеживали "Адонай", третьи - везли самого шефа. Все три этапа прошли
гладко, если не считать полуторачасовой задержки владивостокского самолета.
Но это было делом привычным. Однако из-за этого опоздания пришлось слегка
изменить маршрут. И вместо короткого отдыха в гостинице дальневосточного
гостя повезли прямо в клуб. Он должен был в этот же день успеть на вечерний
самолет.
Пока на сцене под монотонное "Болеро" Равеля полуобнаженные пары
сливались в эротическом экстазе, Беневоленский, стараясь не морщиться от
запахов блюд, которыми потчевал гостя, обговорил с ним окончательные сроки и
схемы транспортировки груза. Работу надо было проделать стремительно, чтобы
журналисты не успели поднять хай. Для этого требовалась слаженность всей
системы и, главное, окончательное "добро" двух министерств, за которое
отвечал Беневоленский. В этом был и смысл и риск его части операции. Система
должна была заработать на следующий день после получения визы. Причем каждое
министерство должно было ставить свою визу в один и тот же день на разных
бумагах. Потому что если совместить все в одну, то тут и дебил сообразит,
насколько дело нечисто. Совместить их должен был уже после Беневоленский, а
также тот, кто это дело остановит, но с большим опозданием, когда
значительная часть руды уже заполнит подземные хранилища японских заводов.
- А гениальную мы придумали игру! - сказал Петр Бирюзов с восхищением,
когда деловая часть разговора подошла к концу и можно было расслабиться. -
Сам дьявол не сотворил бы такую комбинацию.
Бирюзов закурил длинную тонкую сигару, и Беневоленский подумал про себя,
что игру-то придумали никакие не "мы", а он лично. Причем прорабатывал ее
постепенно, то во время ночной бессонницы, то в воздухе во время частых
перелетов. Но поправлять, естественно, не стал. Людям всегда приятно
чувствовать себя не просто участниками, но и учредителями большой игры.
Андрей Кириллович тоже сидел в уютном зальчике клуба и вместе с
несколькими своими людьми изображал внимательного зрителя. Между ним и
столиком, за которым сидели шеф с гостем, был еще один столик, пустой. Они
так всегда делали - резервируя пространство. Это Андрей Кириллович когда-то
придумал, а потом и многие стали делать. Кому нужны сидящие рядом
посторонние наблюдатели, да и свой начальник безопасности тоже не нужен в
качестве свидетеля. Опять же, в случае возникновения острой ситуации -
большая свобода действий. Хотя, как и во всех приличных местах, сюда
приходили без оружия, за этим пристально наблюдала с помощью спецсредств при
входе своя служба, которая в случае сомнений могла интеллигентно подвергнуть
гостя легкому обыску. Потому и смертей здесь никогда не было.
И где-то уже к концу беседы Андрей Кириллович, обводя зал как бы
рассеянным взглядом, неожиданно уперся в Скунса. Скунс только что вошел. И
был он никакой не белесый, а типичный шатен, с интеллигентной бородкой,
усами и в элегантном прикиде. Но уши! Уши-то Андрей Кириллович знал теперь
наизусть, до каждого мельчайшего изгиба. Он сел за свободный столик недалеко
от сцены лицом к Андрею Кирилловичу.
Видимо, у него было обостренное чувство на наблюдателя. Потому что едва
Андрей Кириллович несколько раз, как бы нечаянно, посмотрел на него, как он
тоже направил встречный взгляд и, пожалуй, даже подмигнул.
"Вот наглец!" - подумал с восхищением Андрей Кириллович и тоже подмигнул
в ответ, как бы показывая, что есть повод для тет-а-тет.
Новоиспеченный шатен с бородкой и усами сделал вид, что не понял знака, и
отвернулся. Видимо, был занят, тоже обеспечивая безопасность клиента.
Так они и сидели некоторое время, не только ощущая присутствие друг
друга, но даже порой обмениваясь короткими взглядами. Потом, когда эта игра
в гляделки Скунсу поднадоела, он поднялся и пошел в сторону гардероба. В то
время выходили двое важных персон, один был чином в Администрации Самого,
другой - кем-то на уровне замминистра во внешнеэкономических связях.
"Вон ты при ком состоишь! - подумал Андрей Кириллович. - Ну, тут-то мы
тебя найдем и перекупим".
Его шеф тоже закончил разговор и поднялся. Сразу поднялись и люди Андрея
Кирилловича, Сам же он, позвонив водителю, вышел на улицу, чтобы, как
обычно, окинуть взглядом дома напротив. Ничего подозрительного в округе не
было. Да и что здесь может быть, если это место каждые пять минут
осматривают такие же, как он, люди, оберегающие своих клиентов.
Машины чина из Администрации и его собеседника уже отъехали, увозя в
одной из них и того, кого они назвали Скунсом. "Сегодня же с ним законтачу",
- еще раз подумал Андрей Кириллович, глядя на выход своего шефа и на всякий
случай прикрывая их спиной со стороны противоположных окон.
И тут из ближнего дома вышел старикашка, а следом за ним - маленькая
потешная собачонка. Собачка - Андрей Кириллович разбирался только в
служебных породах, - была одета в милую жилетку на медных блестящих
пуговичках. Она так и семенила поблизости от старикашки, но, видимо,
принадлежала не ему, потому что, когда он перешел на другую сторону и
скрылся в подъезде, собачонка продолжала бежать по их стороне, смешно
тыкаясь носом в ноги прохожих. Андрею Кирилловичу было не до мелких
потеряшек собачонок, он провел шефа в машину и смотрел, как направляется к
представительскому "Мерседесу" дальневосточный гость. Собачка же, пробегая
мимо, остановилась у ног гостя. Тут-то и раздался взрыв.
Сколько там было граммов тротилового эквивалента в мундирчике собачки,
Андрей Кириллович не считал, но его хватило, чтобы нижнюю половину тела
Петра Бирюзова превратить в кровавое месиво.
Оглушенный взрывом и боясь, что за ним последует второй; - он тогда еще
не успел понять, что пластит несла на себе собачка, - Андрей Кириллович
немедленно отправил шефа с сопровождением, а сам остался на месте, доводить
ситуацию до законного конца. А конец был такой, что дальневосточный гость,
не приходя в сознание, через несколько минут умер. Андрей Кириллович в
первое мгновение после отъезда шефа рванулся было подхватить остатки тела
гостя и везти их в ближнюю хирургию, но потом понял, что толку от этого уже
не будет. Естественно, и его люди, а также люди, поддерживающие клуб, еще до
подъезда бригады следователей успели осмотреть лестницы и проходы соседних
домов, опросили жильцов. Никто этой несчастной собачонки, от которой и
следов-то почти не осталось, прежде тут не видел. Да и старикашку - тоже.
Два крупных прокола за неделю - это уж слишком. Ведь таким же манером мог
погибнуть и шеф. И Андрей Кириллович возвращался в офис, неся в душе густой
мрак.
И вдруг его ударила догадка: "Да ведь это же Скунс! Собственной персоной.
Это его почерк". Он даже остановил машину, прижав ее к бордюру. Слава Богу,
здесь было место, чтобы вклиниться между двумя "девятками". Посидев
несколько минут с закрытыми глазами, он постарался расслабиться и прокрутить
заново в памяти все недавнее "кино", которое кончилось внезапным взрывом.
Вот сидит Скунс и рассеянно оглядывает зал. Время от времени он смотрит на
"охраняемый объект" - двух собеседников: чина из Администрации и разбитного
малого из министерства. А с какой бы это стати ему следить за "охраняемым
объектом"? И с чего он взял, что именно этих людей Скунс охранял? Только
потому, что тот поднялся почти одновременно с ними? Но в направлении его
взгляда беседовали еще два человека: шеф и гость. И если шеф сидел к нему
затылком, то гость - лицом. А если этот Скунс такой крепкий ас, то его
наверняка и по губам учили читать. То есть он понял, что разговор шефа с
гостем подходит к концу, и удачно воспользовался моментом, когда поднялась
другая пара гостей. Только и всего.
Бог мой! Да ведь это же сразу можно было бы сообразить! И ждать любого
подвоха. Хотя кто мог подумать, что эта мелкая смешная собачонка несла на
себе смерть?
Андрей Кириллович стал крутить свое "кино" дальше. Не очень-то он
останавливал внимание на том старикашке, что пересекал улицу. Но было одно
мгновение: старикашка все еще шел по проезжей части и, скрипнув тормозами,
его обогнула "Вольво". И, пожалуй, уши-то были у старикашки те самые.
Андрей Кириллович решил немедленно проверить свою догадку.
Как-никак, почти во всех службах безопасности работают свои люди. Где-то
когда-то они обязательно пересекались. А многих связывает нормальное
фронтовое братство, кровь, пролитая в горах и долинах. Все они лечатся в
одной поликлинике, ездят бесплатно в одни санатории и оказывают друг другу
приватную помощь.
Он круто развернул машину и поехал в другой офис, где сегодня шеф быть не
собирался. Оттуда он связался с кадровиком Администрации, которого знал
хорошо, обрисовал ситуацию и послал факсом фоторобот. То же самое он сделал
и с министерством.
Минут через двадцать из обеих точек ему пришел отрицательный ответ.
Похожих людей в службе безопасности у них не было.
Теперь, имея хотя бы крошечную зацепку, можно было ехать на разнос к
шефу. Даже сообщение о собственном увольнении было уже не так обидно
услышать.
Не все золото, что тонет
После нескольких выстрелов и Степиного удачного броска гранаты оставалось
отшвырнуть лишь продырявленную со всех сторон палатку и удостовериться в
наличии добытого золота. Небольшой, но очень увесистый мешок из крепкой
ткани был в ногах у мертвого Романа. Степа послал эвенка посмотреть, что
стало с его напарником, хотя был уверен, что тому уже не поможет ничто. Сам
же он лишь на несколько секунд раскрыл мешок с поблескивающими крупными
зернами, ощутил на ладони их тяжесть и, сразу же завязав, перегрузил его в
свой рюкзак.
Задерживаться на месте боя он не собирался.
- Сейчас побросаем этих в пещеру, подорвем скалу и уходим, - сказал он
эвенку. - Наших тоже туда же, раз так получилось. Их деньги - твои деньги.
Хочешь, отдай семьям, хочешь, бери себе.
По-видимому, эвенк принял все сказанное, как надо. Пока Степа рылся на
месте палатки, чтобы собрать документы и сжечь, эвенк перетащил все тела
через ручей в пещеру, которую выбили в стене добытчики, охотясь за золотой
жилой. Туда же Степа вполне профессионально заложил радиоуправляемый заряд.
Когда все было готово, они отошли метров на двести и стали наблюдать, как
скала над пещерой сначала приподнялась, а потом, развалившись на части,
обрушилась вниз.
Степа брел с ношей золота в рюкзаке вслед за эвенком и думал о том, что
план его удается на славу. Теперь осталось пройти вдвоем три-четыре дня,
чтобы выйти к месту у реки, где замаскирована моторная лодка, а там
избавиться и от этого эвенка.
Он надеялся, что с мотором справится. А там по реке доберется до первой
большой пристани и пересядет на речное судно. Главное - скорей выбраться к
железной дороге. Скидывать золото в Сибири он не собирался. Это лучше
сделать в каком-нибудь из российских больших городов, близких к Кавказу,
типа Ростова. Насчет Ростова у него были даже кое-какие туманные
договоренности. По крайней мере, те, с кем он договаривался, не выразят
удивления, если он явится к ним с металлическим товаром, расплатятся сразу и
без подлянок.
С приближением темноты ему стало страшно. "А ну, как этот эвенк задумал
сделать то же самое? " - вдруг подумал Степан. Поначалу ему нравилось, что
живым остался именно образованный эвенк, а теперь он смотрел с ненавистью в
его спину.
А тот шел вроде бы неторопливо, точно так же, как делал эти дни любое
дело, но Степан едва поспевал за ним. И это при том, что ростом он был
намного ниже Степана. Днем Степе было даже немного жаль его убивать: эвенк
ему нравился своей рассудительностью, она создавала ощущение надежности. "А
хрен с ним, пусть идет со мной до лодки. Заодно и мотор наладит, если что.
Оставлю жить на радость его народу. Пусть права качает, может, его эвенки
своим президентом выберут. Сядем в лодку, я его пристукну несильно, чтоб
смог ожить, и на берег выкину".
Сейчас эти мысли показались Степе опасными: "С чего бы это оставлять
лишнего свидетеля, который обязательно заговорит, тем более стукнутый по
кумполу".
А с приближением темноты вдруг стало казаться, что и сам эвенк замышляет
что-то недоброе. "Образованные, они всегда хитрее. Притворяется послушным, а
сам ночью перережет горло - и пошел. Даже не похоронит. Ему тайга что дом
родной".
Поэтому Степа решил с автоматом не расставаться и всю ночь не спать.
- Ты дрыхни давай, - сказал он, когда они сидели у костерка и пили
крепкий чай, почти чифирь, о котором ему столько рассказывали. - Мне чой-то
не спится, я так посижу покемарю. А если сморит, так и разбужу.
Эвенк и тут спорить не стал, согласно кивнул и полез под навесик, который
они несли с собой.
Это его безмолвное послушание еще больше насторожило Степу.
"Притворяется, сука! - подумал Степа. - Ей-бо, а сам дождется, пока меня
сморит, или в упор пальнет, или голову топором проломит". Ему рисовались и
другие способы простого и быстрого умерщвления, например незаметно всыпанная
в чай какая-нибудь здешняя травка, которая подействует, как клофелин. Он не
заметит, выпьет и рухнет где стоит. Тогда и убивать не надо. Эвенк подхватит
его ношу и пойдет во тьме. А он очнется - и окажется тут беспомощный, как
лох.
И все же до реки оставалась половина пути, и Степа боялся заблудиться.
Потому сидел с автоматом между ног, оперевшись спиной на дерево, и время от
времени натирал свои уши, чтобы не заснуть.
Он проснулся утром, заботливо укрытый развернутым спальником. Рядом лежал
автомат без магазина.
- Я ночью поднялся, смотрю, вы спите, - стал, улыбаясь, объяснять эвенк.
- Хотел будить, а потом передумал, Нельзя весь день идти без сна - упадете
дорогой.
"Издевается, падла, - угрюмо сообразил Степа. - Хочет, чтоб я золото
подтащил поближе к реке, а там кончит".
Он тихо порадовался, что так и не показал стволов, спрятанных на теле.
- Ладно, раз вынул магазин, так и неси его сам, - добродушно распорядился
он, чтобы окончательно притупить бдительность образованного эвенка.
Степа свалил его двумя выстрелами сзади почти в упор, когда они миновали
основной бурелом. После первого выстрела эвенк успел оглянуться и с
удивлением посмотрел на него. Он так и ткнулся в землю, с повернутой
головой.
Взяв из рюкзака эвенка самое необходимое, чтобы прожить одному дня
два-три, Степа с легким сердцем отправился в сторону реки. До нее, по
расчетам, оставалось километров пять, не больше. Если строевым шагом, так
понадобится меньше часа.
Однако строевым шагом не получалось. На пути возникло очередное болото,
которое расходилось вдаль по обе стороны.
"Вроде бы его напрямки прошли", - подумал Степан, срубив на всякий случай
жердь, как в кино "А зори здесь тихие", зашагал по хлюпающему мху.
Он провалился мгновенно, не успев отпрыгнуть от опасного места.
- Ни хрена, вылезу, - сказал он громко, словно спорил с кем-то.
Но из трясины цвета ржавчины вытащить полностью утопленные ноги оказалось
делом непростым. Он попробовал было встать лишь на одну, чтобы вытягивать
вторую, и почувствовал, что углубился еще сильнее - влага противно
подкралась к паху.
Оставалось одно - сбросить тяжелый рюкзак, опереться на жердь, положенную
плашмя, и медленно, очень осторожно выползти к ближней чахлой березе. Но как
раз оставлять рюкзак с золотом на съедение болоту ему и не хотелось.
- Во, блин, положение! - снова проговорил он громко. - Вылезу, будет что
рассказать.
Степа положил жердь перед собой вроде бы на крепкий мох и оперся на нее
руками, жердь податливо пошла вниз вместе с руками, которые углубились по
локоть. У него еще было мгновение, когда он мог освободиться от рюкзака и
выползти, но Степа этот миг упустил. Руки с жердью под тяжестью рюкзака и
его тела углубились до плеч, грудь залила жижа, и теперь лишь голова да
часть спины с рюкзаком торчали из нее.
Последние его мысли были об эвенке. О том, что зря он его пристрелил.
Сейчас бы было кому помочь. Он еще не верил в свою смерть, еще надеялся, что
обопрется ногами о твердое и вылезет, выползет. Отвратительная жижа затекла
в рот, он закашлялся и углубился сразу по затылок.
Спустя несколько часов на месте, где боролся за жизнь человек, не
пожелавший освободиться от мешка золота, не осталось никаких следов его
присутствия. Пучина поглотила тело и вновь сошлась над его головой.
В тот же день на место, где были захоронены под обломками скалы
старатели, пришел лесной дед. Он обошел вокруг бывший лагерь, внимательно
осмотрел кучу каменных обломков и почувствовал под нею присутствие живой
жизни. Жизнь эта прослеживалась едва заметной тонкой пунктирной ниточкой, и
все же она пульсировала. Старик отбросил несколько камней и обнаружил
человека. Человек лежал между двух каменных глыб, и это пространство
прикрывала третья каменная глыба. Получился как бы тоннель, размером чуть
длиннее и шире, чем сам лежащий. Этот тоннель и спас ему жизнь, предохранив
от ударов осколков обрушившейся скалы.
Старик, осторожно раздвигая камни, освободил умирающего старателя, обмыл
его лицо водой из ручья и наложил на ружейные раны повязку с травами. После
этого он сделал из больших и малых сучьев волокушу и, погрузив на нее
раненого, потащил к своему жилищу.
Житие святого Антония
Старик Антоний жил один среди тайги несколько десятков лет. Прежде его
жилье значилось как "Избушка охотника-промысловика ј 316". В те давние
времена раза два в году на лужайке около его дома, вздымая ветер,
приземлялся вертолет, оттуда выгружали соль, порох, дробь, муку, спички,
растительное масло в одной канистре и керосин - в другой,
оценщик-заготовитель Охотсоюза забирал мешки с кедровыми орехами, дорогие
лечебные корни. И полушутя спрашивал:
- Шкуры-то куда дел? Небось сотняру горностаев набил?
Этот вопрос отчего-то деда всегда немного сердил:
- Не бью я зверя, или не знаешь, что спрашиваешь?!
Летом порою проходящие мимо трассовики или просто заблудшие души
оставались у него на ночлег. Приходили и люди из ближних по масштабам
безграничной тайги селений.
Теперь ни топлива для вертолета не стало, ни Охотсоюза. И несколько лет,
пока не появились заготовители другого рода, старик пробавлялся в основном
тем, что росло в тайге да на огородике около дома. К людям его особенно не
тянуло - он от них натерпелся в молодости немало бед, однако, когда
приходили к нему с добром, охотно делился, чем мог.
При рождении Господь прописал ему другую судьбу, да, видимо, перепутал
страницы в книге жизни. Его угораздило родиться в семье священника накануне
Первой мировой войны в селе под названием Баргузин. Село расположилось на
берегу реки с тем же названием, а был еще и ветер Баргузин, который,
согласно песне, "пошевеливал вал". Вдоль улицы стояли крепкие дома,
сложенные из толстенных бревен. И зимой в морозы, от которых трещали стволы
деревьев, поднимались к ярко-голубому небу столбы дыма. Что ни дом, ни
труба, то и свой дым.
Церковь тоже была бревенчатой, и Антоний, с малых лет обученный грамоте,
выходил в каждую службу на клирос чтецом. Село считалось культурным - здесь
немало поработали в свое время, начиная с декабристских времен, ссыльные -
борцы за народную волю и светлое будущее России. Они оставили после себя
умные книги, детей и могилы, которые во времена Антония жители продолжали
чтить.
Отец Антония был просвещенным священником. Среди своего выпуска в
Духовной академии Петербурга он шел одним из первых и мог получить приход в
столице, но по договоренности с молодой женой запросился в сибирскую
глухомань, чтобы пойти по стопам знаменитейших православных миссионеров:
Стефана Великопермского и Иннокентия, апостола Америки и Сибири. Вокруг жили
шаманствующие народы, и молодому священнику, только-только рукоположенному в
сан, не терпелось одарить их светом православной веры. Супруга священника,
или, как ее стали звать, попадья, - была, можно сказать, нонконформисткой в
квадрате.
Сначала она, дочь важного генерала, преступила понятия своего общества,
когда устремилась на Бестужевские курсы, чтобы, получив медицинское
образование, поскорее сделать русский народ не только свободным и
счастливым, но к тому же еще и здоровым. Второй раз она пошла вопреки
установленным среди курсисток правилам, когда вместо занятий подпольной
революционной деятельностью влюбилась в молодого человека могучего сложения,
будущего священника. Так их семья и появилась добровольно в том месте, куда
издавна самодержавная власть отправляла политических ссыльных.
Здесь они занялись активной просветительской работой среди местных бурят
и эвенков, которых называли в то время тунгусами. Муж подружился с шаманами
и склонял их к православию, а жена делала прививки от оспы и собирала
образованное баргузинское общество на музыкальные концерты к единственному
на весь поселок фортепиано. Она успела также основать школу для девочек, а
затем начались потрясения.
Первую мировую и Гражданскую войну малолетний Антоний не заметил. Хотя
весной семнадцатого года жителей в селе значительно поубавилось - все
политические ссыльные ринулись в центр, заниматься революцией. Беды Антония
начались в двадцать втором, когда новая власть решила окончательно истребить
в народной душе живого Бога. Власть постановила это делать еще в двадцать
первом, но до Баргузина от столицы любые веяния доходили с опозданием.
Мужики с ружьями, которых отчего то называли юной красной кавалерией,
пока добирались до Баргузина, сильно изголодались по еде и по бабьему телу.
А задание они несли такое: не только порушить церковь, но и уничтожить
здешнего попа как классового врага.
Классовый враг был тоже мужчиной не слабым и встал на невысокой паперти с
иконой в руках, преграждая безбожникам вход в храм Божий.
- Не с иконой надо было выйти, а с пулеметом, - обсуждали жители села,
наблюдая издали за действом. - Тогда бы другая была беседа.
Но так как безбожники прибыли от имени власти, никто не решился открыто
помогать священнику отстаивать храм. Тем более, что слухи о подобных
погромах в других селах уже до них докатились.
Рядом со священником стояли тридцатилетняя попадья и восьмилетний
попенок, Антоний. Все они крестились и читали хором молитву. Молитвы в тот
год помогали плохо.
Священника посадили на кол невдалеке от церкви, где он, скрежеща зубами
от боли, еще несколько часов молча вращал глазами. Прибывшим бойцам за
светлое будущее чихать было на его высокие просветительские мечтания. Один
из них лишь воскликнул:
- А смотри, как у попа валенки-то славно подшиты!
И, содрав их с его ног, напялил на свои.
Попадья, читавшая наизусть девочкам в своей школе пушкинскую оду
"Вольность", едва ли не всего народного поэта Некрасова и даже современника
Блока, показалась им просто аппетитной бабенкой. И ее вместе с сыном
поволокли в поповский дом, что стоял рядом с церковью.
Там попадью, женщину высокой гуманистической культуры, сразу завалили на
постель и задрали юбки, на ходу расстегивая собственные портки. Попенок
крутился тут же, пытаясь укусить хоть кого-нибудь за мужской орган. Его
полагалось тоже извести как классово чуждый элемент, но нашелся сострадалец
- тот самый, который перед этим снял с попа валенки и сразу надел их на свои
ноги, он выволок пацана на крыльцо и, подтолкнув, негромко посоветовал:
- Спасайся, малец, пока твою маманьку обихаживают, не то и до тебя
доберутся.
Потратив мужскую силу на жену священника, борцы за светлое будущее народа
похлебали горячих щей, чугунок с которыми стоял в печи, и остались
недовольны, что щи были постными, без мяса, - в те недели стоял Великий
Пост.
Попадья была вроде бы еще без чувств, по крайней мере, так и не
поднималась с постели, но уже кто-то пошел у нее допытываться, где она
держит мясную жратву.
Возможно, в другие селения приходили иные борцы с религией, которые
всего-навсего разоряли храм и убивали попа, но сюда явились именно такие.
Восьмилетнего Антония жители села в тот зимний день хотя и жалели, но в
дом свой принять боялись - ну как разгулявшиеся красные борцы за всемирную
революцию поступят и с ними так же. Его узнал и увез в стойбище шаман,
который, не догадываясь об опасности, как раз приехал для душевных бесед со
священником. Шамана с местным попом связывала старая дружба, он не раз
ночевал в семье у священника, вечерами они любили поговорить о божественном.
Так Антоний оказался среди эвенков.
Спустя восемь лет центральная власть добралась и до шамана. В тот год на
селе по всей стране вводилось государственное рабство - у жителей отнимали
паспорта, забирали скот и превращали их в колхозников. Вольных охотников,
которые издавна занимались промыслом зверя в тайге, тоже обобществили.
Шамана арестовали среди бела дня, увезли в Читу, и там в тюремной камере он
быстро умер от непривычки к замкнутому пространству и сырому душному
воздуху. Шестнадцатилетнего воспитанника он успел не только обучить своему
искусству и посвятить в шаманы, но и переправить в дальнее стойбище.
Шаман уже давно разглядел в Антонии способность разговаривать с духами
без какого бы то ни было камлания. Это случалось не каждый день, но однажды
спасло шаману жизнь.
Все произошло в самом Баргузине, когда и церковь, и поповская семья были
целехоньки. Шаман приехал в очередной раз в гости. А священник был в печали
- у него только что украли рыболовные снасти, и он не мог теперь засолить
рыбу на зиму.
- У Захара надо смотреть в клети, - встрял в разговор взрослых попенок,
но отец тут же шуганул его: детям в те времена было не положено подавать
голос, когда беседуют взрослые.
- Сейчас тебе помогу, - сказал шаман и вынул свой охотничий нож.
Он привязал нож к шнурку, дал ему покачаться и попросил священника
мысленно идти вдоль улицы, перечисляя дома, а также хозяев.
Едва поп назвал дом Захара, нож дошел описывать круги по часовой стрелке.
Опыт повторили, и снова нож отметил именно тот дом, который назвал Антоний.
Отец стал называть помещения: светелка, кухня, клеть, хлев, баня, сарай.
Нож мгновенно отзывался на слово "клеть", а на другие - не реагировал.
Позвали Антония, который и не уходил далеко, стоял за дверью, подглядывая
в щель.
- Ты почему назвал дом Захара? Или тебе кто сказал про снасти в его
доме?
Оказалось, что Антоний ничего не знал до разговора. Но почему-то
представил именно его хозяйство и в клети мысленно увидел знакомые сети.
Священник, не откладывая, отправился к Захару. Тот был пьяноват и сначала
хорохорился, а потом вдруг покаялся, начал целовать попу руку и принес
краденые снасти.
- А сын-то у тебя - не простой человек! - сказал шаман, когда снасти были
водворены на место.
- Совпадение, обыкновенное совпадение, - отмахнулся священник. - Думал
его в Иркутск отправить, в семинарию, так ее советская власть закрыла.
А утром случилось другое чудо.
Шаман засобирался домой. И стал снаряжать свою лосиху, на которой ездил
верхом. Лосиха эта была знаменита на всю округу. Шаман воспитал ее с
телячьего возраста, и она была сильней и умнее, чем якутские косматые
лошаденки, с виду похожие на ту диковатую породу, которую открыл
Пржевальский.
- Задержался бы ты, - сказал вдруг паренек, - не надо сегодня ехать,
поезжай завтра.
Другой бы отмахнулся от слов ребенка, но шаман был человеком чутким к
знакам жизни и решил остаться.
В тот день по тайге прошел редкостный смерч, и как раз там, где собирался
проехать шаман, навыворачивало огромные деревья, погубив на своем пути все
живое - и человека и зверя.
Прежде эвенков на военную службу не брали. Антоний, усыновленный шаманом,
был записан эвенком. Неведомым образом в нем соединились те познания,
которые спешили, словно предчувствуя беду, передать ему мать и отец, с
наукой жизни в тайге, что преподал ему шаман. Второй учитель не затрагивал
символ православной веры, но при этом учил общению с духами и слиянию с
природой: с деревом, с птицей, с цветком. Потом, уже после гибели шамана в
читинской тюрьме, на несколько лет появился в стойбище и третий учитель -
молодой человек из русских, по имени Михаил Григорьевич. Он, как и отец
Антония, горел мечтой просветить эвенков, только теперь уже не светом
православной веры, а современными знаниями. Молодой человек создал кочевую
школу и поделился с Антонием теми немногими книгами, что привез с собой в
тяжелом заплечном мешке. Говорили, что потом его тоже увезли в тюрьму, но
убить не успели, потому что умер вождь всех народов товарищ Сталин.
Выпущенный из тюрьмы молодой человек вырос в большого профессора в
Ленинграде.
С началом Великой Отечественной войны, когда власть стала призывать на
фронт все нации и народы, отправился воевать и Антоний.
- Рад приветствовать вас, дорогой друг! На этот раз человек, так похожий
на Скунса, выводил текст в своем мини-компьютере на экран.
- Хочу сообщить приятную новость. Клиент из Страны восходящего солнца
просил передать вам свою благодарность за красиво исполненный заказ и в знак
признательности добровольно увеличил ваш гонорар в полтора раза.
- Приятное приятно слышать, уважаемый посредник.
- Возможно, скоро от него последует еще один заказ.
- Что ж, ответьте ему, что я готов. Тот, с кем имела дело моя собачка, и
в самом деле был большим негодяем.
- Такая уж у вас работа, дорогой друг.
- Уважаемый посредник, не могли бы вы выполнить мою новую личную просьбу.
Мне нужны, как всегда, по возможности исчерпывающие данные на директора
детского дома в Павловске. Дом для детей с проблемами интеллекта.
- Хотите заняться педагогикой и стать Песталоцци?
- Да, что-то вроде этого.
- Заказ принял, дорогой друг. До следующей встречи.
- Желаю удач, уважаемый посредник.
Эта беседа у человека, так похожего на Скунса, была по дороге в Павловск.
Когда-то, несколько эпох назад, тамошний парк он считал своей родиной. А
пятиэтажное здание неподалеку за невысоким забором было для него
единственным родным домом.
Продолжение жития святого Антония
По дороге на фронт Антоний многое увидел впервые. Увидел бесконечной
длины чугунные рельсы, которые, если верить словам командиров, соединяли
Тихий океан с Атлантическим. Увидел паровоз, телячий вагон с наспех
сколоченными нарами, куда укладывалось непомерное множество солдат, а также
увидел разные орудия для убийства человека: пулемет, пушку, танк.
Он входил в состав тех самых сибирских дивизий, которые в начале зимы
сорок первого помогли отогнать от Москвы захватчиков.
Самым трудным для Антония оказалось убить человека.
- Плохо - убить дерево. Еще хуже - убить рыбу. Совсем плохо - убить зверя
или хозяина тайги, медведя, - учил Антония шаман. - И никогда нельзя убивать
человека. Бог твоего отца запретил убивать. И наши духи тоже сильно
гневаются, когда один человек убивает другого.
- Фашист - это не человек, он зверь! Он сжег наши дома, убивает наших
матерей, насилует сестер, - учил политрук, - и поэтому подлежит истреблению,
как политический враг.
Антоний не испугался танка, который с лязгом и грохотом шел на его окоп.
Но когда он подбил этот танк, из него выскочили парни, у них были простые
человеческие испуганные лица.
- Стреляй, стреляй по ним! - азартно кричал политрук, размахивая
пистолетом.
Но по ним Антоний стрелять не мог.
- Хотел тебя к награде представить за подбитый танк, но воздержусь, -
объявил политрук после боя плохо обученному солдату. - Научись стрелять по
врагу из винтовки. Будешь завтра так же палить, как сегодня, передам тебя
СМЕРШу <СМЕРШ (аббр.) - СМЕРть Шпионам, особый отдел в войсках>, а у них
разговор короткий.
Этого политрука Антоний узнал сразу, хотя видел его восемнадцать лет
назад и всего несколько часов. Это он сажал отца на кол, насиловал его мать
и разграбил их дом.
Антоний знал, что такое СМЕРШ. Но страх убить живого человека был сильнее
боязни за свою жизнь,
"Я даже тебя не убил, - думал Антоний, слушая политрука. - Откуда я знаю,
может, эти парни из танка никого не насиловали и не ограбили, за что я буду
лишать их жизни?"
Однако в тот же вечер он помог своим командирам. На них снова пошли
танки. И на этот раз, подбив танк, Антоний не стал дожидаться, пока сидящие
в нем танкисты полезут из люка, а сразу оказался рядом с гусеницами.
Выскочившего из бронированной громадины фашиста он поборол и приволок в
окоп.
- Сейчас пристрелю тебя вместе с этим фрицем! - сердился политрук. - Не
было у нас приказа брать языка.
Но пленный оказался офицером, и, подумав, политрук послал Антония с
пленником и донесением в блиндаж, где, склонившись над картой, обсуждали
завтрашнюю атаку старшие командиры.
- Черт его знает! - ругался командир полка. - Если у них еще есть танки,
они завтра ударят нам во фланг и сомнут наступление.
Командир полка с помощью переводчика потребовал, чтобы пленный лейтенант
показал расположение своих войск. Немец ткнул карандашом в несколько мест, и
командир недоверчиво покачал головой.
Антоний прикрыл на мгновение глаза, представил разложенную карту так, как
это было на местности, вытащил свой нож на шнурке, чуть покачал им, прикрыв
глаза, и вмешался в разговор командиров:
- Танки у них есть. Их двенадцать штук, спрятаны за леском, в стогах
сена.
- Это еще что за придурок?! - спросил с изумлением командир своего
начштаба. - Откуда тут могут быть танки?! Гони его, на хрен, назад.
Однако, чуть поостыв, он все же послал разведчиков проверить. Те
подтвердили слова странноватого бойца. И командир успел договориться со
штурмовой авиацией. Штурмовики внезапным налетом исполнили задание. Поэтому
утренняя атака удалась.
- Ну-ка быстро найди этого гадателя хренова, если его не убило, -
приказал вечером командир полка, - может, еще что подскажет.
Через час Антоний был доставлен в штаб.
На этот раз Антоний, поработав с ножом прямо над новой картой, уверенно
сказал, что в ближнем селе танков нет, но зато на колокольне с одной стороны
и на холме - с другой установлены пулеметные гнезда. Командир тут же
приказал подавить их артиллерией. И полк взял село почти без сопротивления.
Скоро этот командир полка прослыл необыкновенно удачливым среди других
командиров. Остальные части ежедневно несли огромные потери в личном составе
и не могли толком выполнить ни одного боевого задания, его же полк был
словно заговоренным.
Странный рядовой к этому времени был оставлен при штабе писарем. Его
каждый вечер вызывали в штаб, где в эти минуты находились только два-три
особо доверенных старших офицера.
Больше всего командир полка боялся, что слухи о гадателе просочатся к
командованию фронтом, и запретил своим штабистам любые разговоры на эту
тему. Хорош он будет, если наверху узнают, с помощью чего достигаются их
победы! Однако слухи просочились. Но перед этим Антония попробовал на свой
зуб майор из СМЕРШа.
После того как везучего командира полка вместе с начальником штаба убило
шальным снарядом, нечаянно залетевшим на наблюдательный пункт, полк отвели
на временный отдых. И тут Антония вызвал в свою землянку майор. Антоний брел
туда, не ожидая ничего хорошего. "Про батюшку с матушкой станет спрашивать",
- думал он. Несовпадение его русского лица с пятым пунктом анкеты, где было
записано "эвенк", уже несколько раз вызывало удивление. Но его ждало другое.
- Присаживайся, Антоха, - весело разрешил майор после того, как Антоний
доложился. - Выпить, закусить хошь?
От выпивки Антоний отказался. Он и свои фронтовые сто граммов всегда
отдавал кому-нибудь. Но закуской - белым офицерским хлебом - не пренебрег.
- Значит, так, Антоха, хочу тебя сделать своим помощником. Не возражаешь?
Мы с тобой каждого просветим рентгеном ненависти, чтобы вовремя опознать
замаскированного врага. Ты там командиру полка фокусы какие-то показывал над
картами, теперь будешь показывать мне. Я тебе дам список личного состава, а
ты мне скажешь, кто из них враг. Задачу понял?
- Не получится у меня, - ответил Антоний.
- Ты чего, приказ отказываешься выполнять? - удивился пока еще вполне
мирно майор. - Дурак, я тебя сразу к награде представлю, и сержантское
звание получишь, а потом и младшим лейтенантом сделаю - будешь в офицерском
составе, на другое довольствие перейдешь. Чего молчишь?
- Не могу я... - охрипшим голосом отозвался Антоний. - Отпустите меня
лучше в окоп...
- Значит, так. Родине помочь ты не хочешь? - спросил, посуровев, майор. -
Ты учти, ко мне вход один, а выхода - два. Или ты наш человек, или под
трибунал, как изменник Родины. И через час - расстрел. Третьего не дано.
Хорошо понял? Гляди на список и быстро показывай свой фокус!
Майор даже кулаком по столу грохнул, отчего подпрыгнул и едва не
опрокинулся стакан с водкой. Но майор успел его подхватить и со злобой
добавил: "Вражина!"
Под трибунал и расстрел Антонию идти не хотелось, но и показать "фокус"
было невозможно. Он призвал на помощь силы небесные и неожиданно узрел
кое-что интересное.
- Третьего тебе не дано, Антоха! - повторил майор.
- Дано, товарищ майор. Большой человек, хромает на правую ногу и без
зубов, уже послал за мной.
И в это время за дверью землянки послышались громкие голоса, дверь без
стука распахнулась, вошли несколько офицеров, перед которыми майор сразу
вытянулся и доложил:
- Проводится профилактическая беседа с бойцом Александровым!
- Этот боец как раз нам и нужен, - сказал самый главный из командиров, по
виду полковник, и распорядился:
- Бойца быстро в машину - и к командующему армией.
Антония усадили в автомобиль на заднее сиденье и повезли по лесным
дорогам в штаб фронта.
У командующего, прославленного полководца, случилась беда - пропала
верхняя вставная челюсть. Зубы ему выбили на допросах перед самой войной. Но
он оговаривать самого себя не желал и всякий раз в забрызганном его же
кровью протоколе допроса следователю приходилось писать ответы, содержащие
отрицания: "не признаю, не был, не знаю, не участвовал". Может быть, поэтому
расстрелять его не успели, а когда началась война, вернули в строй. Челюсть
ему изготовил опытный протезист. Без нее он не мог руководить боевыми
действиями. Вид шамкающего генерала страха и уважения не внушал. После
бесплодных поисков адъютант вспомнил рассказ о каком-то сибирском фокуснике,
который с помощью ножа на веревке мог указать, где расположены
замаскированные части врага.
- Я говорю, товарищ генерал-полковник, это наш Вольф Мессинг, - советовал
образованный адъютант.
И за Антонием была послана машина.
Его поставили перед командующим. Тот сурово оглядел линялое
обмундирование и растоптаную обувь бойца и, прикрывая зияющий чернотой рот,
спросил:
- Найти утерянную вещь сможешь?
Антоний, не очень понимая, где он и с кем разговаривает, ответил:
- Раньше всяко находил.
- А зубы?
- Зубы? - удивленно переспросил Антоний. - Зубы, ежели они не проглочены,
так и тоже найду.
- Сколько нужно времени?
- Коли недалеко, так и получаса хватит.
Командующий разрешающе махнул рукой, и эксперимент начался.
Антонию были предоставлены личные покои прославленного генерала - бывшая
учительская сельской школы, С другой стороны двери посадили для наблюдения
через отверстие замка молодого офицера-переводчика, который томился без
дела.
Уже в первые десять минут Антоний убедился, что потерянной челюсти на
территории штаба нет. И тогда он решил сделать то, что не раз повторял при
нем приемный отец, - обратиться за помощью к духам. На нем не было ни
тяжелой шаманской одежды, ни бубна-тунгура с деревянной колотушкой и
железной рукояткой в виде волчьей головы, но танец и заклинания он исполнить
мог. И потому начал свое камлание с обращения к великому духу по имени
Кээлэни:
- Данный высшими лучшими родителями, лучший ‚гюр Кээлэни, приди! Приди ко
мне своею широкой мыслью, тебя заклинаю я! Приди!
Он почувствовал, что великий дух услышал его, поэтому расставил руки,
раскрыл широко рот и заговорил голосом самого Кээлэни:
- На какую беду вы заставили кричать этого шамана к верхнему и нижнему
месту?
Теперь, когда связь с духом была налажена, Антоний пересказал ему свою
просьбу. И всевидящий великий дух согласился помочь своему посреднику.
Антонию оставалось лишь вежливо поблагодарить великого Кээлэни.
- Ну, скоро? - спросил нетерпеливый адъютант прильнувшего к дверному
глазку переводчика. - Чего он там?
- Кружится, бегает по комнате и чего-то бубнит.
- А ну дай посмотреть. - И адъютант отодвинул переводчика от двери.
В эти мгновения Антоний как раз вступил в разговор и с другими духами, и
те рассказали ему, где находится пропавшая челюсть. Они, правда, рассказали,
как могли, на своем языке, что было не очень-то понятно современному
человеку в условиях фронтовой жизни. Тем более, что когда Антоний стал
расспрашивать духов о подробностях, дверь распахнул адъютант и беседа сразу
оборвалась.
Антония даже шатнуло, и лицо его посерело от внезапного перехода из
одного мира в другой.
- Ну, что тянешь резину? Говорил, в полчаса управишься, - грозно спросил
адъютант. Он уже стал бояться позора.
- Так точно, управился, - ответил вошедший в себя Антоний. - Зубы надо
искать поблизости. Тут рядом дом. В нем - женщина в белом, с белыми
волосами. Не старая. У нее - мешок, похожий на чемодан. Там - зубы.
Беловолосой была тридцатилетняя докторша, военврач, которую командующий
использовал как женщину.
- Так, - задумчиво проговорил адъютант. - Без самого генерала это дело не
разрешишь. Придется докладывать.
Командующий страдал. Продуманная боевая операция без участия его
командирского голоса повисала в воздухе, рушилась. А еще он ожидал, что с
минуты на минуту его вызовут в штаб фронта и он предстанет там таким, каким
есть. Когда адъютант влетел в его кабинет и тихо, на ухо, сообщил
подробности, он поморщился и приказал немедленно доставить докторшу к нему.
Докторша была приведена прямо от хирургического стола.
- Таня, отдай мои зубы, - требовательно, хотя и шамкая, выговорил
генерал. - Они у тебя в саквояже. Тебе ничего не будет. И мужу твоему тоже.
Отдай, и мы с тобой распрощаемся. Я подпишу приказ, чтобы вы были вместе.
Ошарашенный, но старающийся скрыть удивление, адъютант отправился в
комнату, где были личные вещи докторши, и там из саквояжа была извлечена
генеральская челюсть.
Через несколько минут все штабные услышали зычный рокот генеральского
голоса. И центральная битва за железнодорожный вокзал, которая была
спланирована на самом верху, в Кремле, получив новое дыхание, двинулась к
победному окончанию.
- Бойца ко мне, - распорядился командующий.
Антоний в это время наедал живот кашей. Когда его снова поставили перед
генералом, адъютант принес железный ящик, в котором хранились боевые
награды. Командующий вынул орден Красной Звезды, сунул бойцу в руку и отдал
распоряжение:
- Фокусника переодеть в новое обмундирование, подобрать сапоги, наградной
лист оформить. Оставишь его при штабе.
Но, пожалуй, больше всех была счастлива докторша. Вместе с супругом они в
первые дни войны ушли добровольцами на фронт, надеясь, что будут работать
вдвоем в одном госпитале. Однако стоило ей попасться на глаза командующему,
как семья была разведена по разным местам. А затем ей, влюбленной в своего
мужа, было сказано прямой просто:
- Будешь спать со мной. Пока раз в неделю. Чаще не получится. Тогда и у
мужа все будет хорошо. И чтоб без женских фокусов: делай так, чтоб тебе и
мне было в удовольствие.
В первую ночь она шла, как Иисус на Голгофу. Но Голгофа не может
повторяться еженедельно. И тогда, решив хоть чем-нибудь малым отомстить
генералу, она унесла под утро его челюсть. Однако у докторши не хватило сил
ее выбросить.
И все же довольно скоро Антонию пришлось дважды за день стрелять в
человека, как в мишень на учении.
Первой его жертвой стал бывший политрук, который после легкого ранения
возвысился до батальонного комиссара. Зачем он прибыл в штаб, Антоний не
ведал. Новоиспеченный комиссар ту же самую докторшу, которая показалась ему
аппетитной, пропустить не смог. Опять же и над самой докторшей исчезла
незримая генеральская защита. Только она об этом не догадывалась и смело шла
к своему супругу, который располагался километрах в полутора, в другом
сельце. Этот ее путь выследил новоиспеченный батальонный комиссар и сумел
устроить личную засаду на небольшой поляне у чудом сохранившегося стожка
сена. В кругу приятелей он любил повторять, бахвалясь:
- С любой бабой у меня разговор короткий: "Раз-раз - и на матрас".
В тот вечер матрасом должен был служить стожок.
Одного не учел комиссар. Антоний почувствовал опасность, окружившую в тот
вечер докторшу, и на небольшом удалении своим таежным неслышным шагом
отправился ее сопровождать. Они прошли так с полверсты, когда в блеклом
лунном сиянии около стожка на нее навалился какой-то человек в белом
полушубке, и докторша сдавленно крикнула:
- Пустите! Пустите, я вам повторяю!
Антоний ускорил шаг, на ходу перехватывая винтовку. Комиссар в это время,
слегка озверев от нетерпения, уже подмял докторшу под себя и рвал на ней
одежду, пытаясь сделать то же, что сделал когда-то с матерью Антония.
- Стой, кто идет! - выкрикнул Антоний вовсе не полагающиеся к месту
фразы. - Стой, стрелять буду!
От волнения он забыл все слова, кроме предупреждающего оклика часового.
Комиссар в ответ прорычал что-то нечленораздельное.
И Антоний, не думая более, сделал то, что считал для себя невозможным.
Почти не целясь, единым выстрелом под левую лопатку поразил комиссарово
сердце. Насильник, дернувшись еще раз, распластался на докторше и замер.
Чтобы освободить военврача, Антонию пришлось, словно медвежью тушу,
перевалить его тело на бок.
- Господи, что вы наделали! - воскликнула докторша, вскочив и пытаясь
запахнуть на себе то, что не было порвано. - Вы же его убили! Нет, спасибо,
конечно! Не знаю, что бы я делала...
Антоний и сам стоял в полной потерянности. Мертвое тело комиссара,
вытянувшись на спине, смотрело прямо в небо.
- Не знаю, как положено по уставу, но мы с вами об этом никому
докладывать не будем. Вы меня слышите? Иначе нас расстреляют.
- Так точно, слышу, - ответил Антоний. Голос докторши и вправду едва
доходил до его ушей.
- Я вернусь назад, в таком расхристанном виде дальше идти нельзя, а вы
меня проводите. Этого подлеца попробуйте замаскировать в стожке. Хотя нет,
пусть он так и лежит. Утром кто-нибудь его подберет. Пойдемте. Вы меня
слышите: в штабе - полное молчание.
Они шли по тропинке молча до тех пор, пока докторша, тяжело вздохнув, не
простонала:
- Господи! Когда же это кончится?! Я от врагов столько не натерпелась,
сколько от своих!
На что Антоний степенно ответил:
- Не место женщине на войне. Я и сам-то первый раз человека лишил жизни.
В лунном свете уже проглядывались строения села, когда и с одной и с
другой стороны они увидели подкрадывающиеся фигуры. Их было много, они лезли
по снежной целине в сторону села.
- Это же немцы! - громко прошептала женщина, сообразив первой и схватив
Антония за руку. - Быстрее, быстрее в село. У нас там что, боевого охранения
совсем нет?
Было похоже, что часовые и в самом деле спали.
- Все! Теперь делайте что-нибудь! - требовательно приказала докторша,
когда они вбежали на улицу. Она запыхалась, но страха не показывала. -
Стреляйте быстрей! В воздух, куда угодно! Ну же, стреляйте! Я бегу в
госпиталь.
Антоний пальнул два раза в воздух, и через минуту на улицу стали
выскакивать люди с оружием. Командиры выкрикивали команды, бойцы занимали
круговую оборону. И уже раздавались первые очереди.
В эту ночь сотни две немецких солдат под командованием офицеров и при
поддержке нескольких танков, просочившись сквозь расплывчатую линию фронта,
должны были разгромить штаб армии, выдвинувшийся слишком вперед. По планам
немецкого командования, эта операция должна была послужить началом
крупномасштабного контрнаступления. Несколько отлично подготовленных
волонтеров из горных стрелков, переодетых под местных жителей, заранее
проникли в село и сняли постовых. Но, как часто бывает, самые гениальные
планы рушит мелкая неожиданность.
Немецкое командование вряд ли могло предугадать, что в эту ночь докторша
отправится к своему супругу, что ее на лесной поляне подстережет полупьяный
насильник, что русский боец Антоний пристрелит его и они с докторшей
повернут назад. Все эти действия, связанные вместе, спасли штаб армии и
сорвали немецкое наступление.
Бой был жестоким. И здесь Антонию снова пришлось стрелять по живым людям.
За себя он бы не стал этого делать, но за ту самую докторшу, а также за
многих увечных бойцов он палил сначала из винтовки, а потом, когда убило
незнакомого парня, встал к пулемету и расстреливал цепь шедших на село
врагов. Село удалось удержать до подхода подкрепления, а генерал, лично
командовавший боем и видевший геройство Антония, к тому же узнавший, что
именно он поднял всех но тревоге, наградил его еще одним орденом, на этот
раз Славы.
Только на душе Антония было безрадостно. Весь день после боя он
промаялся, выполняя мелкие поручения, а когда вечером попробовал поговорить
с силами небесными, они не отозвались. И духи шамана тоже не пожелали
откликнуться на его призыв. Новое состояние было непривычным и страшным -
словно зияющая пустота внутри. И такая неуверенность, слабость охватила его
тело, будто не на что больше на свете было и опереться. "Людей я убил, -
понял Антоний, - вот что я наделал с собой! Пускай и врагов, а все равно -
людей. За то и наказан".
С этими мыслями он пришел к адъютанту командующего, рассказав о новой
беде, попросился куда-нибудь на передовую, чтобы не есть зря хлеб при штабе.
Тот тоже отбивал вражескую атаку вблизи генерала и Антония и неожиданно
для себя вник в серьезность его слов.
- Как думаешь, это у тебя навсегда или временно?
- Если не убью кого больше, может, и простится мне, а если опять стану
убивать, то уж навсегда потеряю, да и сам недолго проживу.
- А давай-ка я тебя истопником в госпиталь запишу, - предложил адъютант.
Все-таки, будучи студентом, он читал дореволюционные книги, которые хранила
его бабушка, про Месмера, графа Калиостро, чудотворца Иоанна Кронштадтского
и кое-что в этом смыслил. - Или, еще лучше, иди санитаром. Это дело как раз
для тебя.
Антоний оценил мудрость адъютанта и перешел в санитары. Новая служба была
не из легких, особенно когда во время боев полагалось выносить на себе
раненых мужиков из зоны обстрела, однако спасать людей все же совсем не то,
что их убивать.
Так он и дослужил до конца войны.
После Победы он приехал в Читу. А там в Охотсоюзе получил во временное
владение избушку охотника-промысловика, в которой и проживал больше
пятидесяти лет.
- Место глухое, но, говорят, очень для организма полезное, - сказал ему
сам председатель, подписывая бумаги. - Даем как демобилизованному. Там в
родниках и колодцах такая вода, ее тунгусы раньше волшебной считали.
Сам о том не догадываясь, он сделался продолжателем славного и
многоликого ряда святых Антониев, среди которых был и основатель монашества
в раннехристианскую эпоху, и такой же другой - основатель монашества на
Руси.
Тебя зовут Саввой
Он был нигде и везде. Однажды Он даже открыл глаза, но не ощутил ничего,
кроме боли. Нестерпимо болела голова и страдало тело. Это длилось лишь
мгновение, а потом мир снова исчез из его сознания.
Несколько раз возникали чьи-то лица. Крупные и расплывчатые, они словно
проплывали перед самыми глазами. Он не мог их узнать, хотя то были лица
родных людей. Может быть, матери, а может быть, жены или дочери. Не узнавая,
Он ощущал исходящую от них добрую теплую энергию. Возможно, именно так
чувствуют дети, находясь в материнской утробе. Несколько раз около губ его
оказывалось теплое ароматное питье, кто-то приподнимал ему голову, и Он
послушно выпивал все до дна. Однажды, когда Он снова открыл глаза, в
сумеречной дымке возникло изображение старика с мохнатыми седыми бровями,
который приложил палец к своим губам и, приподняв его голову, поднес ему ко
рту глиняную плошку с теплым травяным питьем. Он послушно допил содержимое
плошки до конца и снова закрыл глаза. Так повторялось до тех пор, пока Он не
услышал:
- Очнись, Савва, теперь ты видишь и слышишь, открой глаза, Савва.
"Это мне, - понял Он. - Это я - Савва".
Он открыл глаза и увидел вновь сурового старика с седыми мохнатыми
бровями.
- Ну, - спросил старик, - належался, Савва? Пора вставать, надо начинать
жизнь. Если ты меня понял, скажи "да".
- Да, - откликнулся Савва.
Старик перекрестился, и лицо его помягчело.
- Попробуй-ка подняться. Только не торопись.
Он подставил руку, и Савва медленно сел на постели, потом спустил ноги на
дощатый пол, потом, держась за стариковскую руку, встал, и мир перед ним
пошел кругом.
- Это ничего, - ободрил старик, - скоро привыкнешь. Меня зовут Антоний,
ты в моем доме, я тебя выходил.
- Спасибо, - отозвался Савва, снова сев на жестковатую постель.
- Благодаришь, стало быть, голова варит, - слегка обрадовался чему-то
старик. - Но ты ее эти дни не напрягай, пусть привыкает. А сейчас - спи.
И едва Антоний дотронулся до него, как Савва опять впал в глубокий сон.
Только на этот раз сон был не болезненным, а легким и сладостным.
Проснувшись в отсутствие старика, он сделал несколько самостоятельных
шагов по комнате и подошел к маленькому мутноватому оконцу. Перед ним была
небольшая поляна, дальше текла река, а вокруг стоял лес.
- Изучаешь? - спросил тихо появившийся в дверях Антоний. - Это хорошо.
Пойдем, выйдешь на волю, вдохнешь свежего воздуха, а завтра дам тебе работу.
Савва с помощью старика вышел за дверь и зажмурился от яркого дневного
света. Когда его снова шатнуло, Антоний посадил страдальца на завалинку.
Рядом на двух невысоких рябинах свисали красные тяжелые кисти. За домом
был огород.
- Вот так, подыши пока, - проговорил, едва скрывая тихую радость, дед.
Савва еще раз оглянулся вокруг на уходивший полукругом к реке лес и
ощутил беспокойство. Вроде бы ему надо было куда-то идти..
- Что я тут делаю? - спросил он с недоумением. - Или я к вам лечиться
приехал?
- То тебе лучше знать, - ответил со спокойной рассудительностью старик. -
Только голову попусту не напрягай. Что надо - само вспомнится, а что не надо
- то и забудется.
- Подождите, а вы-то кто? Вы мне родственник или как?
- Родственник, - согласился дед. - Мы на земле все родственники.
Пойдем-ка назад. Поспи малость еще, а завтра, как силы в тебя войдут,
станешь мне помогать.
Дед ввел Савву в дом, посадил на постель. Теперь Савва разглядел и ее.
Это была сколоченная из досок лежанка, не ней - сенной матрас и вместо белых
больничных простыней - что-то цветастое, ситцевое. Он хотел еще о чем-то
спросить старика - о чем, даже и сам толком не знал, - но что-то неясное его
сильно мучило. Однако старик на мгновение легко дотронулся до плеча, Савва
ощутил едва заметный укол и немедленно погрузился в сон.
Выздоровление Саввы шло быстро. Уже на другой день после первого выхода
на свежий воздух он помог деду пилить дрова. Потом, после недолгого отдыха,
выкопал остаток картошки из огорода.
- Помощник, это хорошо, - несколько раз с удовольствием повторял Антоний.
- Иногда так третья рука нужна, а где ее взять! Завтра пойдем в тайгу,
одолень-трава поспела.
Однако завтра уходить никуда не пришлось. К вечеру, когда дед решил
поколоть распиленные дрова (жильцу он это дело пока поручать не желал),
Савва почувствовал неожиданное беспокойство, а потом сообщил деду:
- Кто-то к нам едет, то есть, я хотел сказать, плывет.
- Да ну? - удивился Антоний и, отложив топор, ненадолго замер и
согласился. - А и в самом деле плывут. - Потом, взглянув на Савву
пристальнее, чуть дотронулся до плеча и попросил:
- Ты попробуй-ка рассмотреть: кто плывет, на чем и зачем? Только глаза
прикрой, тут другой, внутренний нужен взор.
Савва послушно закрыл глаза, и то, что его беспокоило, стало проступать
неясными силуэтами, словно видения из тумана.
- Плывут, точно плывут! - сообщил он. - Что-то большое, словно баржа.
- Верно, сухогруз называется, - согласился дед. - Еще всмотрись.
- Люди, как раз про вас говорят, какие-то коробки, прикрыты и рядом
собака. Да... собака!
- Молодец! Ну, молодец! - обрадовался дед. - Все разглядел! Тогда утром
никуда не пойдем, будем встречать гостей. Сложи пока дрова.
Старик показал, куда класть колотые, куда отбросить пиленые. Пока Савва
занимался этой работой, Антоний делал другое - готовил посылку для судна.
Посылка состояла из довольно легких больших картонных коробок, внутри
которых были плотно уложены двойные мешки с сухими травами: внутренний - из
брезента, внешний - из полиэтилена.
Савва помог и в этом деле: дед писал чернильным карандашом на листах
белой бумаги крупными буквами этикетки, а он крепил их на коробки и
обклеивал скотчем, чтобы не промокли.
Скоро все пространство сеней с дощатого пола до потолка было заставлено
коробками.
- Это - лекарю в город, - объяснил дед.
Утром сухогруз, на корме которого было написано "Лена-28", хрипло гуднув,
осторожно приблизился правым бортом к высокому берегу, где была солидная
глубина. Вахтенный бросил Антонию с Саввой два тонких конца с грузиками, к
которым были привязаны более толстые корабельные канаты. Швартовы замотали
вокруг ближних сосен, вахтенный выдвинул сходни, по ним сошел судовой
стармех, пожал Антонию руку, приветственно похлопал его по плечу, а потом,
немного подумав, пожал руку и Савве. Матросы в это время перенесли на берег
по пружинящим сходням несколько тяжелых мешков и картонных коробок.
Коробки с травами стояли уже под соснами в полной готовности к погрузке.
- Что, старина, никак жильцом обзавелся? - весело спросил стармех.
- Обзавелся, - согласился дед.
- А у меня к тебе просьба. Капитан опять занемог. Так скрючило, что
команде показываться не хочет. То ли просквозило где, то ли повернулся не
так.
- Пойдем выпрямлю. И ты, Савва, со мной иди, пригодится.
Стармех провел их по судну вдоль борта к капитанской каюте. Постучав,
открыл дверь, сунул голову и объявил:
- Привел, Андреич! Ты там как, готов?
- Готов, - тоскливым голосом отозвался капитан. Он лежал на койке, в
длинных цветастых трусах, спиной кверху.
- Ну, дед, хоть вешайся! Так искорежило, что если сесть, так уже и не
встать. Прямо посреди вахты. Еле до каюты добрел. Ты тогда, помнишь, два
года назад меня полечил, так был полный о' кей!
- Ну и сейчас выправлю, не тот случай, чтоб вешаться, - проговорил
Антоний, приблизившись к загорелой, в рыжих волосиках капитанской спине.
На несколько мгновений он замер, уставившись в верхний левый угол, словно
что-то незримо там спрашивая или набираясь энергии, а потом медленно сверху
вниз провел несколько раз ладонью вдоль больного позвоночника, почти не
касаясь его. После этого он соединил обе стариковские ладони, наложил их на
спину больного, видимо, на воспаленное место, и слегка надавил ими.
Капитан ойкнул.
- Чего ойкаешь, вставай, будешь бегать как молодой, - объявил Антоний.
Капитан стал осторожно подниматься и вдруг счастливо вскочил:
- Полегчало! Вся боль схлынула. Ну, дед, тебе бы президентов с этими, с
олигархами, лечить, на "Мерседесе" бы ездил! Давай в город перевезу!
- Нет, в город я не желаю, - серьезно ответил Антоний.
- Как же тебя благодарить? Магарыч не берешь...
- Пуд соли доставь, если сподручно будет...
- Так это я тебе сейчас. Нам теперь и торговлю разрешили. - Он вышел из
каюты и громко распорядился:
- Снеси на берег соль, двадцать кэгэ, запишешь на мой счет.
Матрос пронес по сходням ящик с пачками соли, а за ним сошли и Антоний с
Саввой.
Минут через пять судно, взбурлив под кормой воду, отошло от берега и
пошло вниз по реке.
- Теперь мы с запасом! - радостно проговорил дед. - И греча есть, и овес,
и аж растительное масло.
- А как называется река-то эта? - спросил вдруг Савва, встав в
остолбенении.
- Так и называется, как звалась испокон веков, - Обь.
- Ага, - стал что-то соображать Савва. - Значит, я сейчас - на берегу
Оби, в Сибири.
- Ну! - согласился Антоний. - Не в Америке, чай.
- Так это я что - тут всегда жил? Я твой родственник, что ли?
- Опять голову хочешь напрячь! Считай, что сродственник. А голову не
напрягай, она у тебя должна быть свободной и легкой. А станешь напрягать -
опять придется тебя выхаживать. Я и так больше месяца возле тебя просидел,
все дела забросил, сколько дальних трав и кореньев не собрал! Хорошо, всегда
есть запас.
Савва голову напрягать не стал и принялся перетаскивать грузы от берега к
дому.
Осень в этих местах была короткой. Еще на днях грело солнце, а утром
замерзшие тонким льдом лужи неожиданно присыпало снегом. В середине дня снег
повалил гуще, а к вечеру кругом уже лежали сугробы.
- Так это что же, зима? - спросил Савва.
- Зима, милый, - согласился дед. "Если зима - значит, Новый год", -
возникла неизвестно откуда мысль, и Савва спросил:
- А год-то сейчас какой?
- Год-то? - призадумался дед. - Подожди, сейчас посчитаю.
Он стал загибать пальцы, что-то нашептывая, но сбился, махнул рукой и
проговорил:
- А на что это знать? Год как год, самый обыкновенный.
"А и в самом деле, чего это я спросил?" - удивился Савва.
Он так привык к существованию с дедом, среди тайги, рядом с рекой, словно
здесь родился и жил всегда. Антоний обучал его самым простым вещам в лесной
грамоте, и он схватывал все мгновенно. А иногда и обучать было не надо. Это
уже пошло с первых дней. Например, он не знал, что существует топор, но как
увидел его, так взялся и принялся колоть дрова. Не думал о существовании
букв, но едва наткнулся на надпись сверху коробки, так сразу и прочитал.
Пока снег не выпал, они ходили на лесные дедовы плантации собирать
коренья и травы. И значимость каждого растения он запоминал навсегда.
Несколько дней они добывали неводом рыбу, а потом солили ее.
Антоний перед этим уходил к реке один и просил у духов, а также у живой
рыбы прощения.
Довольно часто к ним подходили лесные звери, старик каждого знал поименно
и знакомил с Саввой.
- Уйду я, с ним будешь знаться, - внушал он и лосю, и белке.
И было похоже, что они его понимали. По крайней мере, не шарахались в
сторону, если встречали Савву в тайге одного, и ели из его рук - кто корку
хлеба, кто орех.
Иногда они затаивались в кустах, наблюдая за лесной жизнью.
- Другие собаку заводят, курей, корову, - объяснял дед, - только пустое
это. Коли надо, я и лосиху могу подоить, а яйца не ем и тебе не советую - то
живая жизнь, ее прерывать нельзя.
Савва научился у деда передавать энергию добра взглядом, жестом,
прикосновением.
- В тебе это есть, ты только развей. Войди в душу зверя и успокой,
приласкай ее. А встретится какой человек, то же сделай и ему. Человек - тот
же зверь, только гордыни больше. Ты войди в его душу, он и смирится.
Савва старался, и что-то у него получалось.
Он не удивлялся своим неожиданным способностям, считал их как бы само
собою разумеющимися. Опять же, и вода у них была в колодце такая, что от нее
новые свойства еще больше усиливались.
- Тут ко мне из Москвы всякие люди прилетали, думали на этой воде
санаторию строить, я им говорю: "Дело для здоровья полезное, только вместе с
новой водой тем больным надо будет всю жизнь менять, иначе толку не будет".
- Так и что? Где те люди?
- Как Россия стала рушиться, так и это рухнуло. Ты да я - вот и все, кто
эту водицу пьет. Потому и тайные силы у нас есть.
Сам того не ожидая, однажды Савва даже сдал экзамен.
В тот день он отправился на озеро километров за десять, чтобы пробить там
прорубь. Озеро было неглубоким, зимой рыбе не хватало воздуха, и она
задыхалась. Савва взял бур, кайло, надел широкие лыжи на чуни и пошел уже
знакомым путем. Мороз был довольно крепкий, низкое солнце озаряло лес. Савва
шел, весь погрузившись в радостность жизни. Этому тоже научил его дед -
ощущать удовольствие от неба, земли и солнца не поверхностью сознания, а
всем телом, душой впитывать мировую энергию.
Дойдя до, озера, он где растоптал, где разгреб ногами сугроб и в
нескольких местах сначала пробурил, а потом расширил отверстия. Савва любил
смотреть на это чудо: заморенные рыбины сами выпрыгивали на лед, чтобы
глотнуть воздуха. Недолгое время они пружинисто извивались, а потом сразу
твердели, замерзнув. В первый раз Савва собрал их и принес домой.
- Ну и спасатель, - сказал дед.
И Савва не понял, хвалит он его или осуждает.
- Гляди, что будет.
Антоний погрузил замерзших и, как считал Савва, совершенно мертвых жирных
с черными спинами окуней в ведро с водой, и те через несколько мгновений уже
виляли хвостами, а потом стали с силой биться о стены ведра, расплескав
половину воды.
- Теперь чего делать с ними будем? Надо их назад в озеро отправлять, в
реку нельзя - не та водица. Есть тоже нельзя, ты взял их обманом, без
спросу. В другой раз кто тебе тут поверит? Надо было их сразу назад в
прорубь спустить, тогда б от всей округи тебе шла доброта.
Ночь была лунной. И половину этой ночи Савва вместе со стариком
препровождал рыбу назад в озеро. Сначала они выставили ведро с водой и
плещущими рыбинами на мороз, а когда вода схватилась, по очереди несли ведро
по лыжным следам через лес.
- Ночной лес - он совсем другой, словно человек в глубоком сне. Однако и
в нем идет своя жизнь, и ее надо уважать. В ночном лесу ни кричать, ни
топором бить нельзя, - учил по дороге Антоний. - Ну, да ты и сам можешь
войти в его душу. - И он остановился. - Ну-ка вчувствуйся!
Савва замер и ощутил в душе многоголосый негромкий хор глухой дремы.
Так было с месяц назад, а в этот раз он, встав на корточки, бурил
последнее отверстие во льду озера и неожиданно услышал сзади тяжелую
поступь. Если бы он не бурил лед так увлеченно, то отметил бы присутствие
чужой души еще раньше. А теперь оставалось лишь спокойно оглянуться и
увидеть медведя со свалявшейся шерстью.
Медведь с интересом наблюдал за его действиями. Увидев выпрыгивающую из
проруби рыбу, уверенно пошел к ней, а заодно и к человеку, словно давно
этого дожидался.
Антоний уже рассказывал о шатунах-медведях. Что-то подняло его среди зимы
из берлоги, а теперь уж ему было не впасть в долгий зимний сон - жир свой он
израсходовал, а нового среди зимы было не набрать. Голод гонит такого
медведя по тайге, и он рад заломать любую встречную живность.
Медведь приближался к Савве с неспешным тупым упорством и смотрел на него
как на еду, как на второе после рыбы блюдо. А так как Савва успел побросать
рыбины в прорубь, то голодный зверь, смирившись с этим, перевел Савву в
блюдо номер один.
- Это они с виду такие неторопкие, - рассказывал Антоний. - Медведь,
ежели ему надо, он и сохатого догонит.
А потому убегать от него не было смысла. Да и Антоний учил, что убегать
от зверя - последнее дело.
И Савва, как учил его дед, вошел в душу бредущего на него голодного
зверя, даже ощутил, как мотается в воздухе его тяжелая голова, а большие
карие глаза при этом неотрывно глядят на пищу, от которой исходят тепло и
запах живой жизни. Савва почувствовал, как все медвежье тело уже полно
радости от предвкушения пищи. Он успокоил эту радость и повернул медведя
круговой дорогой к их дому, пообещав там миску теплой овсяной каши. Убедить
медведя, что он видит не его, Савву, а сугробы и лед, было несложно, но как
заставить его не ощутить запах живого человеческого тела? Однако получилось
и это. Для верности Савва сам шагнул навстречу медведю и, протянув руку,
дотронулся до его крепкого лба.
Медведь, словно зачарованный, медленно повернул назад и пошел кружным
путем до лесу туда, где ему была обещана большая миска теплой сытной еды.
Глядя медведю вслед, Савва ощущал не столько радость от своего спасения,
сколько пронизывающую тело слабость. Он с трудом поднял со льда бур, кайло
и, еле передвигая лыжи, побрел к дому.
Неизвестно, сумел бы он дойти или удал бы по дороге без сил, если бы дед
Антоний не заспешил ему навстречу.
- Ой, парень, испугался я за тебя! - сказал он, перехватывая ношу посреди
лесной лыжни. - Однако ты молодец. Растерялся бы - капут. Никто б тебя не
спас. Дойдем до дому, отсыпайся. Я этого бродягу сам накормлю. У дома
приложись к березе, обними и постой - она хоть и дремлет, а силу прибавит.
Савва в тот момент был так слаб, что ему даже в голову не пришло спросить
деда, как тот узнал о случившемся.
Иногда к ним приходили гости: то такой же одиночка из дальней избушки, то
проезжие эвенки-промысловики, то деваха, у которой вконец разболелась мать.
- Вконец обезлюдела тайга! Раньше только тем и занимался, что встречал да
провожал, - удивлялся Антоний, когда они оба начинали заранее ощущать
близость человечьей души.
Всякий приходил по делу. У соседа, жившего километрах в тридцати от них,
в "Избушке охотника-промысловика ј 282", сильно застудилась жена. Он пришел
посреди ночи, бухнул в дверь, предполагая, что они спят. Однако они были уже
готовы к выходу. Быстро напоив гостя чаем и прихватив нужные травы, сразу
отправились лечить его жену.
- Ты что же, и дом не запираешь? - удивился сосед, недавний городской
инженер, переехавший в лес с семьей.
- А что его запирать? Кому надо, тот пусть и откроет, - в ответ удивился
дед.
Савва помогал ему лечить и эту больную, и ту, из-за которой приехала
здоровенная круглолицая деваха.
- Женился б ты на ней, - посоветовал Антоний, - крепкие дети у вас пошли
бы! Хотя таланта бы стало меньше, вышел бы прочь...
С эвенками он говорил на их родном языке и, отправив Савву к реке за
водой, немного им покамлал.
Когда Савва вернулся, камлание уже заканчивалось. Эвенки стояли в
открытых из холодных сеней дверях, в комнате горела масляная лампада, а дед,
подняв к потолку закрытые глаза, расставив согнутые в локтях руки и замерев
в такой дозе, словно он остановился во время кружения, негромко, но внятно
произносил незнакомые слова. Ближний к выходу эвенк приложил к губам палец и
укоризненно посмотрел, когда Савва шумно поставил ведро.
Умолкнув, дед еще постоял в этой позе минуты две, так и не произнося
больше ни звука, а потом медленно распрямился и открыл глаза.
- Слышали, что сказали вам духи? - спросил он по-русски, чтобы было
понятно и Савве, чем он только что занимался.
Однако дальше заговорил снова по-эвенкийски.
О чем не спорят физики и лирики
К вечеру линолеум был заменен. Причем, когда поехали выбирать новый,
удивительным образом всем сразу понравился один и тот же - темно-зеленый.
Как ни странно, но аллергия у Пуни явно уменьшилась уже к вечеру. Кошка
за один день чудесным образом пошла на поправку.
- А я панически боюсь ремонтов, - говорила Ольга за ужином, на который
был приглашен и Савва.
- Это естественно, - кивнул он. - Кому хочется, чтобы вокруг него рушился
сложившийся мир. Это своего рода микрокосм. Но иногда это необходимо.
Сложившаяся атмосфера может быть и не очень благоприятной.
Ольга выразительно посмотрела на Павла, который, как всегда, когда
собиралось больше трех человек, хранил полное молчание.
- Да, кое-кому бы очень не мешало произвести ремонт в своей комнате.
На это Павел пробормотал нечто нечленораздельное.
- Вы посмотрите, что у него творится, - сказала Ольга.
- Давайте посмотрю, - неожиданно для всех согласился Савва и отставил
чашку. - Но только если хозяин не возражает.
Павлуша-Торин, до сих пор воспринимавший слова матери как риторические
высказывания, забеспокоился. Он не ожидал, что кто-то изъявит желание
осматривать его жилище.
- Может, чай допьем, - пробормотал он, стараясь оттянуть момент осмотра и
надеясь, что эта затея как-нибудь сама собой забудется.
За чаем Ольга рассказывала о том, что происходит в гимназии, перескочила
на Нину Евгеньевну, на устаревшие программы, а с них на клонирование, генную
инженерию, короче, на своих любимых коньков.
- Скоро динозавры будут гулять по муромским лесам, - засмеялся Петр. -
Как только их генетический код прочтут. А до этого уже просто рукой подать.
- А потом можно будет воспроизвести гномов, гоблинов, эльфов и других, -
сказал Павел. - Их генетический код утерян, но его можно восстановить и по
внешним данным.
- А вот интересно, что можно клонировать? - спросил Савва. - Только
телесную оболочку? Как же тогда обстоит дело с душой? Ведь душу клонировать
нельзя. Будем ли мы уверены, что, копируя тело, скопируем душу?
- Ну, понятия души в биологии не существует, - улыбнулась Ольга. -
Говорят - разум, психика, психологические особенности конкретного индивида,
наконец, личность. Это, правда, уже чистая психология, то есть другая наука.
Душа, наверное, по ее части. И психолог, скорее всего, скажет вам, что
психологические особенности личности, не все, конечно, но многие,
закладываются при рождении, то есть записаны в генах.
- Слушай, если основы личности не заложены уже в генах, то, значит, и
новая личность будет такой же, - сказал Петруша, который, будучи сыном
учителя-энтузиаста, разбирался в данном предмете. - Поэтому если кого-то
клонировать, вырастет такой же человек: добрый - злой, жадный - не-жадный,
поэт - прозаик.
- Раньше говорили "физики и лирики", - заметил Савва.
- Ну это вы шестидесятые вспомнили! - воскликнула Ольга, и у нее
промелькнула мысль: сколько же ему, получается, лет? На вид нет и сорока, но
тогда о "физиках и лириках" он может помнить только по самым младенческим
воспоминаниям. Спросить об этом вслух она не решилась, а сам Савва не стал
уточнять этот вопрос.
На самом деле он этого не знал сам. "Действительно, шестидесятые...
Откуда же я об этом знаю?" Он пытался что-то вспомнить, но, как всегда,
натыкался на стену. Значит, пока ему ничего знать и не надо. Савва верил в
причинность всего сущего. Он снова прислушался к тому, что говорилось за
столом.
- Ты не прав, - говорила Ольга. - Далеко не все заложено от рождения. Это
уже какой-то фатализм. Тогда зачем кого-то воспитывать, если все заложено
заранее?
- Зачем вообще кого-то воспитывать? - бурчал Паша-Торин.
- Нет, не совсем уж все-все заложено, - продолжал отстаивать свою точку
зрения Петр. - Но девяносто процентов. Вот если удастся клонировать
человека, тогда эта проблема и будет решена.
- Ага, - кивнул Торин. - Одного - в Нью-Йорк, в семью Рокфеллера, другого
- в Бразилию, где много диких обезьян, а третьего - в наш интернат. А потом
посмотреть, кто лучше получится.
- Но разве можно ставить эксперименты на людях?! - возмутилась Ольга. -
Это противоречит правам человека, просто элементарной нравственности, всему
на свете! Это категорически недопустимо.
Внезапно Ольга замолчала. Она вспомнила свой разговор с учителем истории.
- Конечно, Петруша, ты во многом прав. Человек, как вид, не изменился с
каменного века, конкретный человек, сложившаяся личность очень мало меняется
в течение жизни. Все это согласуется с представлениями современной генетики.
И в то же время это совершенно не основание для крайнего фатализма. Тут уже
один шаг до понятия "рок", "судьба", "предопределение". Тогда зачем вообще
что-либо делать, если все заранее предначертано? Давайте сидеть сложа руки.
Но человек почему-то борется, к чему-то стремится...
- Я в одной книге прочитал такую мысль, - сказал Савва. - "Неверно, что
человек - пленник своей судьбы, но он пленник своей темы". "Тема" - это
повторяющийся мотив, как в музыке. Я бы сказал так: складывается личность,
которая мало подвержена изменению, и ее поступки не предопределены, но они
ограничены некими рамками. Психологическими рамками этой личности. Трудно
себе представить, что вы, Ольга Васильевна, с легким сердцем пойдете грабить
на большой дороге, да что там грабить, вы не способны даже таскать мелочь из
карманов своих сослуживцев. И не из-за трусости и боязни наказания. Вы на
это не способны органически, это ваше неотъемлемое свойство. А для кого-то
это совершенно нормальный поступок. И он обычно не делает этого только
потому, что боится быть пойманным. Точно так же замкнутый, обидчивый, не
склонный прощать человек с гораздо большей долей вероятности останется один
и будет страдать от одиночества, чем дружелюбный, общительный и относящийся
ко всему наплевательски. В сущности, я упрощаю. Но в общем схема такова.
- Все один черт, - подал голос Торин. - Родился гномом, будешь жить как
гном, совершать гномьи поступки. А если эльф - то и будешь как эльф.
- Но есть разум, - сказала Ольга. - Иначе мы не судили бы преступников.
Кому-то ничего не стоит выйти и грабить на большой дороге, его личность
вполне пригодна для этого. Но тогда тебя должен остановить разум. Иначе что
в нас человеческого? И где свобода воли?
- У гнома тоже есть разум, но он гномий, - ответил Паша-Торин. - У него
понятия другие.
- Другая этика, - пояснил Савва. - То есть представление о том, что
хорошо и что плохо. И мы преступника пощадим на основании того, что у него
другая этика. Что он не считает, что грабить и убивать нехорошо.
- Ну а что, каннибалов Новой Гвинеи под суд отдавать? - поинтересовался
Петруша. - Они друг друга едят и нахваливают, и никто из них не считает, что
кушать человека плохо.
- А это зависит от того, где он ест и нахваливает, - сказал Савва. - Если
это происходит в маленькой квартирке посреди Парижа или Нью-Йорка, то
придется его отдать под суд, а если у себя в живописной деревушке нагорья,
так пусть ест, пока самого не съели.
- Вы хотите сказать, все зависит от того, какие правила приняты у
окружающих людей, я правильно вас поняла? - заметила Ольга. - Но как же
тогда общечеловеческие ценности?
- А есть ли они? - спросил Савва. - Это не риторический вопрос, я
действительно спрашиваю.
- Конечно есть! - внезапно категорично сказал Павел. - Потому что есть
ценности общеэльфийские, есть общегномовские, общехоббитовские,
общекроличьи, общекоровьи... Ну и общечеловеческие!
Все дружно расхохотались.
- Совершенно убойный аргумент! - сказал Петр.
Ольга посмотрела на своего младшего. Как давно он не принимал участия в
общем разговоре. Уткнется, бывало, в тарелку и молчит, а если отвечает, то
каким-то бурчанием или сопением. И вдруг он слушает, спорит, говорит! Просто
поразительно, как он внезапно переменился.
"Переменился!" - пронеслась в голове у Ольги непрошеная мысль. "Люди не
меняются в принципе", - сказал где-то в глубине души голос Пети Сосновского.
Неужели это опять Савва Морозов... Да кто же он?
- А ты, я смотрю, серьезно изучаешь иные формы разума, - спросил Торина
Савва. - А что особенно тебя интересует?
- Язык, - ответил тот. - Я составляю словарь эльфийского языка и
стремлюсь восстановить его в тех чертах, которые восстановить возможно. Это
называется "лингвистическая реконструкция".
- Надо же, эльфийский язык! Интересно было бы посмотреть... Ну и
насколько далеко ты продвинулся? Там и грамматика есть? - задал очередной
вопрос Савва.
- Продвинулся я значительно. Пока в основном собираю лексику, слова то
есть. Мне повезло - удалось получить доступ к неопубликованным материалам -
к "Властелину колец". Через Интернет.
- Так, - сказала Ольга. - Значит, вовсе не один Петруша тратит бесценное
компьютерное время! Что же ты молчал, когда я тебя спрашивала?
Павел сразу съежился и, ни слова не говоря, уткнулся в тарелку. Контакт
был утрачен.
- А ты не интересовался, как реконструируют человеческие языки? - как ни
в чем не бывало продолжал Савва. - Может быть, стоит немного расширить круг
интересов, а?
И, потянувшись через стол, он слегка коснулся ладонью Пашиной руки. Ольга
следила за происходящим во все глаза. Ей показалось, что Павел вздрогнул, и
она хотела уже вскочить и крикнуть во весь голос: "Вы не имеете права!
Немедленно исправьте все, что сделали!" Прежняя Ольга, наверное, так бы и
поступила, но нынешняя успела сообразить, что если и вести подобный
разговор, то уж никак не при самом Павле.
Павел тем временем поднял глаза от тарелки и пробубнил - недовольно, но
вполне членораздельно:
- Я потратил на это часа три или четыре. Можешь не давать мне неделю
денег на обед.
- Как же так - ты не будешь обедать?
- Наука дороже. - Это было уже вовсе не обиженное, а полное достоинства
бурчание.
- Ладно, посмотрим, - махнула рукой Ольга.
- Ну спасибо за чай, за ласку, за приятную беседу. - Савва поднялся:
- До свидания, Петр и Павел.
- До свидания, - вежливо попрощался Петр.
- Вы уже уходите? - вскинул глаза Павел. - Вы же хотели посмотреть на
эльфийский язык.
- Да, действительно. - Савва беспомощно огляделся. - Вообще-то поздно.
Давай в следующий раз.
- Вы далеко живете? - спросила Ольга в прихожей.
- Не особенно, - ответил Савва Морозов, надевая шляпу, отчего сразу стал
снова похож на пришельца из недалекого прошлого. - Все зависит от того, что
есть близко и что далеко. Кстати, у вас хорошие сыновья, очень светлые.
Голубое свечение, почти чистое.
- А вы... - Ольга хотела спросить: "Вы экстрасенс?" - но вопрос показался
ей таким идиотским, что она заменила его первым попавшимся:
- ... вы носите такую интересную шляпу...
- Эту шляпу мне дал мой учитель, когда он уходил от меня, - ответил
Савва. - Поэтому я и ношу ее. Я знаю, что на нее обращают внимание, но,
наверное, в каждом человеке должно быть что-то, на что другие обращают
внимание. Еще раз спасибо и до свидания.
- До свидания, - сказала Ольга.
Она не стала спрашивать, зайдет ли он еще. Надо будет - зайдет.
Савва шел по улице и улыбался, вспоминая эльфийский язык и
общечеловеческие ценности. Свечение Торина было очень интенсивным, в
мальчике скрыт большой энергетический потенциал. Но очень толста и корка,
отделяющая его от окружающего мира. А свечение или энергия, какими бы
сильными они ни были, угаснут, если будут постоянно замурованы в такой
непроницаемой оболочке. Пока у него еще открыт выход, связывающий его с
теми, кто разделяет его интересы. Но и он может затянуться. Жаль будет.
Собственно, Савва ничего особенного и не совершил, он просто сделал оболочку
потоньше и, главное, придал ей немного иную структуру, так что она со
временем будет не уплотняться, как это, скорее всего, произошло бы, а,
напротив, истончаться до нормальной мембраны, не препятствующей обмену со
средой.
Нельзя растрачивать силы под завязку. Еще надо устроиться на ночь. Савва
давно жил в гостиницах. Это самое простое. Разумеется, было совсем не трудно
устроиться на ночлег практически в любом доме, но гостиницы были проще
всего. На это уходило минимальное количество энергии.
Бесплатный номер в дорогом отеле
Маша Кабанова сидела за компьютером в Reception отеля "Санкт-Петербург" и
аккуратно наносила перламутровый розовый лак на длинные ухоженные ногти.
Результат оправдал ожидания: действительно, всего минута, а лак совершенно
высох. Значит, реклама не обманула.
Легким касанием Маша поправила прическу, вынула зеркальце и аккуратно
очертила линию губ. Все было идеально. Даже форма гостиничной служащей шла
ей. Вполне можно рассчитывать, что кто-нибудь из состоятельных гостей
обратит на нее внимание... Плохо, правда, что не все сразу понимают, что
девушка, подающая им ключи, так же покладиста и готова их обслужить в
номере, как и ярко накрашенная блондинка у столика в лобби. Но Маша ей не
завидовала. Конечно, у той, разумеется, клиентура больше, но зато приходится
тратиться на "дружков", которые забирают львиную долю.
Маша вздохнула. Было скучно. Еще бы - поздняя осень, дожди, день
стремительно укорачивается. Какой идиот попрется в Питер, когда можно
поехать на солнышко в Анталью? А командировочным тут не по карману. Что
говорить - настоящий мертвый сезон. А шубу бы неплохо обновить... Так ведь
как назло нет никого!
Дверь открылась, и швейцар впустил какого-то нелепого типа в шляпе.
Увидев его, Маша чуть со смеху не прыснула. Шляпа-то одна чего стоит, а
тощий-то, Господи! Нет, это был явно не герой ее романа. Но она умела
держать марку, а потому сразу же уткнулась в компьютер, деловито двигая
"мышкой".
- Мне нужна комната, - сказал тощий. Маша подняла глаза.
- Минимальная цена - сорок условных единиц, - ответила она машинально.
- Мне нужна комната, качество не важно, но с видом на Неву. Обязательно.
Маша смотрела незнакомцу прямо в глаза. Он уже не казался нелепым, тем
более смешным. Его темные глаза смотрели пристально и внимательно.
- Номер четыреста сорок второй, - сказала Маша. - На четвертом этаже.
Окна выходят на набережную.
- Спасибо. Это как раз то, что мне нужно. - Незнакомец улыбнулся,
продолжая внимательно смотреть на Машу.
- Возьмите ключи. - Она вынула их из ящика и подала незнакомцу.
- Еще раз огромное спасибо, - ответил тот и, забирая ключи, слегка
коснулся ее руки.
Ощущение от прикосновения обожгло, как будто его пальцы были горячими,
как огонь, или холодными, как лед. На миг девушке показалось, что у нее
закружилась голова. Но скоро это состояние прошло. Маша вывела на экран базу
данных гостиницы, затем откинулась в кресле, не понимая, зачем она это
сделала. Она снова оглядела совершенно пустой холл. В голову полезли
неожиданные мысли. Почему-то вспомнился университет, который она бросила на
третьем курсе. Язык более или менее выучила, а диплом, кому он нужен. "А
может быть, сходить в деканат, попробовать восстановиться? - подумала Маша.
- Меня же не за двойки отчислили, я сама ушла. Вполне могут восстановить". О
незнакомце, которого она только что совершенно бесплатно поселила в
прекрасный номер с видом на Неву, она даже не вспомнила.
Савва едва добрался до кровати. В ушах звенело от слабости. "Господи, ну
почему вот так всегда, - думал он. - Сколько сил ушло на эту девчонку... Она
ведь неплохая, просто привыкла плыть по течению, ориентиров надежных нет...
Это же мелочь. Но тут мелочь, там, а энергия уходит".
Больше сегодня он был не способен ни на что. Решительно ни на что. Не
смог бы даже вылечить мышь от насморка. Хотя у зверей такие хвори случаются,
что иной раз приходится выкладываться целиком. Кто их знает, какие у этих
мышей болезни.
Савва снял шляпу, куртку, ботинки и лег на кровать. Постепенно звон в
ушах затих. Он встал и, подойдя к окну, настежь распахнул его. В гостиничный
номер ворвался холодный сырой воздух города. И все же сквозь гарь и
автомобильные выхлопы в нем чувствовалось дыхание моря. Савва снял рубашку,
расставил руки в стороны и закрыл глаза, представляя себе Океан, это
огромное живое существо, прародителя всего сущего.
Сейчас бы еще постоять босыми ногами на земле, вмиг бы все
восстановилось. Но идти вниз он не стал, да и куда? На асфальтированную
набережную? Вот если бы в деревне... Хорошо всяким бабкам-колдуньям, которые
живут на лоне природы. Сидят себе в лесу у ручья под солнцем или на поляне,
залитой светом луны. Энергия восстанавливается мгновенно. Можно в прямом
смысле слова горы свернуть. А сталкиваться приходится с пьющим мужиком,
больными зубами, детской грыжей. "Хотя я, наверное, все упрощаю, как и
всякий человек", - подумал Савва.
В помещении стало совсем холодно, температура сравнялась с уличной. Но
Савва как будто и не чувствовал холода. Он открыл глаза, опустил руки и
закрыл окно. Теперь - горячая ванна и сон. К завтрашнему дню силы
восстановятся, и он станет сильным, как всегда.
В постели, засыпая, он снова, уже в который раз, попытался вспомнить,
углубляясь все дальше и дальше в свое прошлое. Скитания по городам, еще
дальше - непроходимая тайга, избушка в лесу, силки на животных, дружелюбные
сибирские лайки, Учитель. Савва видел, как старое доброе лицо склонилось над
ним, больным и умирающим. Но прежде, что было прежде? Ничего. Пустота. Как
будто он появился на свет уже взрослым, но беспомощным, как и полагается
новорожденному. А Учитель выхаживал его, как нянька. Но ведь было же и
раньше что-то, обязано, должно было быть! Но как его найти, это утраченное
прошлое?
Главное, постараться увидеть. Савва знал, что если он увидит свой дом, то
вспомнит его. А сколько он уже объехал городов! Во многих из них мерещилось
что-то знакомое: Хабаровск, Екатеринбург, Новосибирск. Но эти города не
показались родными. Еще более знакомой была Москва. Но стоило ему выйти на
перрон Московского вокзала в Санкт-Петербурге, как он понял, что прекрасно
помнит именно этот вокзал и этот перрон. Он бывал здесь не раз и не два. Но
когда, при каких обстоятельствах - этого он вспомнить не мог.
И теперь Савва ходил по улицам города и пытался вспомнить. Оказалось, что
он прекрасно знает о том, что Гостиный двор находится на Невском проспекте и
что там же есть вход в метро. Знакомой показалась и схема метро, знакомыми
были центральные улицы. Но это почти не приближало его к разгадке, потому
что центральные улицы он знал бы, даже если бы жил в любом из новых районов,
даже в области.
Сначала Савва хотел объехать все станции метро, решив, что какая-то из
них может показаться ему более знакомой, чем другие. Однако первая же
попытка проехать в метро закончилась плачевно. Савва чуть не упал в обморок
на первом же перегоне, он физически не мог находиться под землей, в
лабиринте, лишенном солнечного света и свежего воздуха. Энергия выходила из
него, как газ из проколотого воздушного шарика. И сам Савва превращался в
беспомощную тряпицу. Поэтому мысль исследовать метро пришлось оставить.
Тогда он просто обзавелся картой и теперь проделывал странную и
кропотливую работу, какую до него вряд ли кто делал: он решил пройти по всем
без исключения улицам города, надеясь, что вспомнит ту, на которой жил,
когда увидит ее.
Во сне ему приснилась тайга. Рядом были какие-то люди, чьих лиц он не
помнил и не знал, кто они и зачем приехали сюда. Савва всегда старался
вспомнить свои сны, надеясь, что они ему что-нибудь подскажут, но они если и
подсказывали, то так, что он не умел их разгадать.
Житие святого Антония (окончание)
В разгар весны Антоний неожиданно объявил:
- Осенью ты меня похоронишь. Первого октября днем. Савва привык принимать
каждое его слово, но в это сначала верить не пожелал.
- Знаю, что говорю. Иначе я б тебя отпустил искать свой дом. А так - ты
со мной должен жить, чтобы меня похоронить, как я тебе закажу.
К тому времени Антоний уже объяснил Савве, кто он и откуда тут взялся.
Это случилось после того, как ему всю ночь снились неясные, тревожные сны.
Являлись люди со знакомыми лицами, которых он, как ни силился, не мог
узнать. Проснулся Савва вконец разбитым, и дед, едва взглянув на него, сразу
отметил:
- Эвон тебя как!
Он прикоснулся к его плечу, и Савва, ощутив знакомый легкий
полуожог-полуукол, мгновенно почувствовал облегчение.
- Старая жизнь наружу просится, а выхода ей нет, - сказал тогда дед.
Савва давно привык не удивляться ничему и не задавать деду пустых
вопросов.
- Я тебя, парень, летом вытащил из-под скалы. А также и от смерти уволок,
- начал рассказ дед. - А кто ты был раньше - этого даже я не знаю. Но знаю,
что зла в душе не имел, потому как сразу предложил прохожему старику кашицу,
от себя оторвал. Похоронишь меня так, как я тебе покажу, а после - хочешь,
живи тут. Место, сам видишь, доброе. А то и на девке женись, дело молодое.
Правда, тайная сила от тебя будет уходить. Ежели человек женатый, у него все
другое. А не захочешь - гуляй по свету, ищи старую жизнь. Только и тут есть
одна опасность. Был бы я рядом, когда ты встретишься со своим быльем, я бы и
помог. Одного же тебя старое может так ударить, что ты снова в смерть
вернешься, а то оглохнешь или ослепнешь. В старую жизнь нужно постепенно
входить, это одному сделать трудно.
В следующие недели они занимались обычными делами: проверяли лечебные
растения на лесных полянах, работали в огороде, ловили понемногу в реке
рыбу, заготавливали дрова, а заодно старик обучал Савву печальному
погребальному обряду.
Он хотел, чтобы жилец отпел его по-православному, как это когда-то делал
отец. И Савва учил молитвы, запоминал ритуал.
- Упокой, Боже, раба Твоего, и учини его в рай, идеже лицы святых, и
праведницы сияют, яко светила: усопшего раба Твоего упокой, презирая его все
согрешения, - повторял Савва вслед за дедом поначалу малопонятные слова,
которые, проникая в душу, приобретали неожиданный глубокий смысл.
Перед этим Антоний совершил над ним таинство крещения. Насколько он знал,
это таинство при отсутствии священника мог совершить любой христианин, так
же как и произносить заупокойные молитвы.
Савва деду верил и потому смотрел на него как на приговоренного, с
тревогой, пытаясь узреть в нем признаки болезни. Но старик был, как прежде,
здоров и крепок. По его словам, он вообще никогда не болел, кроме тех дней,
что были сразу после убийства родителей, когда его подобрал шаман.
Однако за неделю до назначенного срока дед сам себе сколотил гроб из
лично оструганных досок, а в предпоследний день сентября в солнечную погоду
вырыл за домом, ближе к берегу, могилу. Большой крест из кедра они сбили
вместе.
Когда приблизились сумерки, дед лег в гроб, поворочался, а потом, с
удивлением посмотрев на Савву, вдруг приподнялся.
- Почуял? - спросил он, увидев, что и Савва озирается с тревогой. -
Молодец. Ну, теперь скажи, что видишь.
- Непонятное что-то. Кто-то к нам торопится... - Савва стал старательно
всматриваться в туманные свои ощущения. По воздуху?
- Ну-ну, - удовлетворенно подбодрил дед. - Правильно сказал, по воздуху.
Что еще видишь? Ты вглядывайся, вглядывайся.
Савва расслабился, как учил Антоний, а потом сосредоточил внутреннее
зрение на туманном видении.
- Человек. Молодой мужчина, в большой тревоге... Но не за себя... Очень
надеется на твою Помощь... Сидит на чем-то непонятном... Запах вокруг
противный...
- Это вертолет, - пояснил дед. - Увидишь, небось узнаешь. В нем по небу
летают. Ну, одеваемся, скоро уж будут, некогда мне помирать, сам видишь!
Скоро и в самом деле с неба послышался звук мотора. А потом над поляной
перед домом, вздымая ветер и освещая сумеречное пространство прожектором,
зависла небесная машина. Савва узнал вертолет мгновенно, как только узрел, а
может быть даже когда услышал его звук в небе.
Вертолет приземлился, но винт над ним продолжал вращаться. Тут же в чреве
его распахнулась погнутая дверь, оттуда выпрыгнул молодой крепкий мужчина в
кожаном пальто и сразу направился к их дому. У прилетевшего был явно
начальственный вид.
- Тут дед такой живет, Антоний? - крикнул он.
- Да тут, тут я! - отозвался дед. - Уже готовы, если за мной.
- За тобой, дед, за тобой! - подтвердил поспешно мужик. - Хватай свой
инструмент, или что там у тебя, и быстро полетели.
- Ну, ежели лететь, так и полетели, - решительно согласился дед и кивнул
Савве, чтоб тот скорей двигался за ним к вертолету. - Не люблю я эти машины,
так ведь и жене твоей надо немедленно.
- Ой, немедленно, дед, - тяжело вздохнув, согласился мужчина, нисколько
не удивившись, что Антоний что-то знает про его жену.
- Чего раньше-то не позвал! А сейчас, когда воды отошли, как я там дитя
стану разворачивать?! Отошли воды-то, правильно говорю?
- Отошли, - подтвердил мужчина и, наконец, изумился:
- Откуда ты-то знаешь, старче? По лесному телеграфу, что ли?
- Во-во, по лесному, - сурово согласился дед, взбираясь в вертолет. -
Давай, Савва, быстрей запрыгивай! Тут каждое мгновение жизни наперечет.
Вертолет взмыл сразу, как только за ними захлопнулась дверь. Старика
мужчина усадил в роскошное старинное кресло с вишневым бархатом. Сам же он
сел рядом с Саввой на узкую откидную металлическую скамейку у слегка
вибрирующей стены.
Запах дизельного перегара, который сразу почувствовал Савва, был
неприятен ему издавна. Его и раньше тошнило от этого запаха - это противное
ощущение вспомнилось сразу. Но сейчас Савва уже умел не поддаваться ему,
слава Богу, дед успел поучить многому. Отключив внешний мир, он как бы
задремал, плавно погружаясь во внутреннее ощущение покоя.
- Так кто тебе сказал про мою жену? - спросил мужчина, когда они уже
пролетели довольно долго. - Кто тут у нас такой языкатый?
- Медведь косматый. - Старик был по-прежнему непривычно суров. - Кто в
тайге может сказать? Сам знаю. А ты, Григорий, чем держать округу в страхе,
подумал бы, как нового врача заполучить взамен утопшего. Если авторитетом
заделался. Небось из-за чужой жены вертолет бы не погнал?
- Ну! - подтвердил Григорий.
- Вот тебе и ну. Дед Пигну! Чужая так, значит, бы и померла? Я с твоей-то
не знаю, управлюсь ли! Вот, - и он кивнул на дремлющего Савву, - на
помощника надеюсь. Может, он подсобит...
- Он что, акушер? - спросил то ли с уважением, то ли с надеждой Григорий.
- Ага, и акушер и инженер. - Дед немного покрутил головой. - Ну, вроде
подлетаем, - сообщил он, даже не взглянув в иллюминатор. Да и что там было
видеть внизу, кроме черноты. - Дай-ка я с твоей женой побеседую. Вот уж кому
совсем плохо, так ей и дитяти!
Старик отключился на несколько мгновений, а потом, уставившись
прозрачными своими глазами в трясущийся борт вертолета, тихо, ласково
попросил:
- Живи, живи, милая! Живи, Настенька. Сейчас помогу тебе, помогу!
- Ну, дает! - только и мог с восторженным изумлением прошептать местный
авторитет Григорий.
Вертолет приземлился на огородах, у самого дома, где рядом с умирающей
роженицей крутилась растерянная девчушка-акушерка, она же терапевт, хирург,
стоматолог, а по совместительству - учительница естествознания и английского
в бревенчатой поселковой школе. Когда-то в поселке жили несколько врачей и
все они с утра находились при деле в больнице. Теперь на бывшем больничном
доме висела доска с нерусской надписью: "Hotel Medvezij Ugol".
Авторитет по имени Григорий после нескольких разборок взял года три назад
под свой контроль все, что было в поселке, а именно: хлебопекарню,
общественную баню, парикмахерскую, пилораму, а также и больничное здание.
Больницу он надумал преобразовать в отель всемирного значения, решив, что
сюда с разных континентов будут прилетать воротилы бизнеса для медвежьей
охоты. Этот сюжет, многократно осмеянный русскими кинематографистами,
приходил в голову повсеместно, где стоял еще не спиленный лес и в нем был
хотя бы один медведь. Причем каждый, кому он забредал в шальную полупьяную
голову, считал себя в этом деле первопроходцем.
Ни один воротила так до поселка и не долетел, поэтому половина дома
бывшей больницы с двумя номерами "люкс" - с ванной, в которую полагалось
наливать воду ведром, а после использования вычерпывать, и отхожим местом
системы *люфт-клозет" - всегда пустовала. В другой половине квартировал
единственный оставшийся врач-пенсионер. Но и тот неделю назад утонул, выпав
в нетрезвом состоянии из лодки.
Таким Савва деда еще не видел. Сосредоточенный, он словно летел по
воздуху за бежавшим вразвалку к своему дому Григорием, и Савва ощущал, как в
эти мгновения воздух сгущается вокруг деда и собирается в этом сгустке
энергия потаенных сил.
Они влетели вслед за Григорием в дом, на ходу сбрасывая с себя верхнюю
одежонку. В дальней комнате на широченной постели по диагонали лежала
осунувшаяся молодая женщина, и глаза ее были полузакрыты.
Рядом безвольно сидела на стуле молоденькая фельдшерица, одетая по всей
форме - в белом халате и даже в белой шапочке с красным крестом. Она сразу
вскочила навстречу вошедшим. И показала на огромные уродливые щипцы.
- Кесарево я не умею, может, щипцами? - спросила она жалобно и заплакала.
- Теперь уж все равно ничего не поможет, Григорий Палыч. Я сразу говорила,
что надо щипцами действовать.
- Я те покажу щипцы! Убью! Сказано, отбрось их в сторону! - прикрикнул
Григорий. - Я Деда привез!
- Ты, Гриша, тут не воюй, - тихо, но властно оборвал его Антоний. - Вышли
бы все за дверь. А ты, Савва, останься. Ты не поможешь, никто уж не спасет.
Он протянул Савве свою сухую огромную ладонь, от которой исходило легкое
покалывание.
- Смотрим вместе, Савва. Что видишь, скажи.
Савва вгляделся в туманное видение, которое постепенно становилось четче,
и увидел совсем маленькое синее, почти задохнувшееся беспомощное тельце,
которое лежало поперек отверстия, в которое ему надо было выйти головой
вперед. Материнская кровь с трудом проникала в это тельце по скрученной
пуповине. А материнские мышцы время от времени больно сжимали его, пытаясь
протолкнуть в отверстие. Дитя и пошло бы давно, если бы еще в околоплодном
пузыре заняло верное положение. А теперь таким простым и естественным путем
ему было не выйти в окружающий мир никак. Тельцу было очень больно, оно не
понимало, что происходит, и от этого ему становилось страшно.
- Вот так, Савва, понимаешь, что нам с тобой надо сделать? - услышал он
словно через ватную перегородку голос деда. - Всего и делов-то - дитятю
правильно повернуть. Да только как? Руку мою, Савва, не отпускай, давай с
тобой вместе действовать, - продолжал дед, - одни мышцы будем у Настасьюшки
расслаблять, другими двигать и медленно-медленно дитятю переворачивать. За
пуповинкой следи, чтоб дитятя было живое. Мне все твои силы нужны, Савва,
одних моих не хватит.
И Савва, словно в полусне, отдавал деду все, что в нем было накоплено.
Одновременно вместе с дедом разворачивал ребенка, успевая следить за
пуповиной, а к тому же еще и удивляться чуду, в котором участвовал вместе с
Антонием.
- Настасьюшка, держись! Держись, Настасьюшка! Живи! - повторял негромко
время от времени дед. - Помогай нам, помогай, молодец!
Глаза роженицы были по-прежнему полузакрыты, но Савва чувствовал биение
ее сердца, боль, испуг и волю к жизни, которая с этим испугом борется.
Когда большая часть работы была проделана, дед вдруг произнес слабеющим
голосом:
- Постой, Савва, передохнем чуток. Силы уходят...
И они стояли не разнимая рук, а потом уже окончательно развернули дитя, и
Савва увидел, как оно уткнулось своей головкой в расширяющееся отверстие,
- Все, Савва, - заплетающимся языком выговорил дед, - подставь мне стул,
упаду сейчас. Да и сам сядь на пол, а руку не отнимай.
Так они и просидели недолго в молчании. И Савва продолжал наблюдение за
младенцем, который очень медленно, по миллиметрам продвигался теперь по
верному пути к людям.
- Не спеши, Настасьюшка. Вам с дитятей тоже нужен отдых, не гони его,
расслабься, так и полежи, - проговорил слегка окрепшим голосом дед. - Теперь
дело на лад пойдет. Считай, спасли и тебя и мальца.
Что-то такое понял за дверью и Григорий, а может, просто терпение у него
иссякло. Он просунул голову в дверь и с недоумением воззрился на сидящего на
стуле деда с безвольно повисшими руками и на Савву, который почти лежал на
полу, по-прежнему сжимая слегка покалывающую правую ладонь деда.
- Получилось?! - громким шепотом вопросил Григорий.
- Теперь уж не спеши, Гришенька, скажи там бабам, пусть готовятся
встречать сыночка. - Дед наконец отпустил ладонь Саввы. - Теперь уж все само
собой идет, по природе.
Григорий захлопнул дверь, и Савва услышал его счастливый вопль:
- Порядок! Я вам что говорил? А вы мне: "Сказки, мол, нет такого деда!" А
вот он, все сделал! Да я сразу понял, как за ним прилетел, что он сделает!
Прошло еще немного времени, и ослабевших Антония с Саввой заботливо
отвели в какую-то комнату, раздели, уложили в постели. Савва уже не очень
следил за тем, что происходит. Однако, проваливаясь в беспамятство, услышал
за стенкой громкий плач новорожденного.
- Чем мне вас отблагодарить-то! - переживал Григорий на другой день. -
Водки не жрете, денег не берете, от баб отказываетесь! Ну, доживите хоть
чуток в отеле нашем.
- Ты, Гришенька, распорядись, чтоб вертолетчики нас прямо к дому
доставили, откуда взяли, - отвечал все еще не окрепший дед. Мне завтра надо
к своей смерти готовиться.
- Ты чего, Дед, - Григорий даже рассмеялся смущенно, - ты ж мою жену с
сыном с того света вернул, а теперь сам туда собрался? Куда торопиться-то?
- Надо, Гриша. - Старик Антоний спокойно, но твердо посмотрел на местного
авторитета. - Так что, если помощник Савва когда покинет место моего
упокоения, ты уж посмотри, чтобы крест на месте стоял. Ежели покосится,
распорядись, чтоб поправили.
- Ну ты даешь, Дед! - И Григорий в ответ лишь удрученно развел руками. -
Скажешь тоже! Раз лететь надо, я не держу. Съездите пока к магазину на
лошади, возьмите, какой продукт требуется, а я вертолетчикам дам команду.
Только когда они приземлились и сошли с вертолета, Савва понял, как ослаб
дед. И все же Антоний ходил, обнимая рябины, березу, шуршал листьями, глядел
на голубое небо, на низкое солнце, пронизывающее яркие осенние деревья, и
приговаривал с наслаждением:
- Ой, красотища-то какая, Савва! Только тогда жизнь и ценишь, когда ее
тютелька остается, а?
Ноги его уже еле держали, и Савва помог ему войти в дом.
Вечером дед простился с Саввой, попросил прощения у всех, кого в этой
жизни нечаянно обидел, покаялся в явных и скрытых прегрешениях и лег во
гроб, заранее приготовленный еще вчера. Там он поворочался, чтобы устроиться
поудобнее, взял в руки иконку, прочел вслух молитву и заснул.
Савва не спал почти всю эту тревожную ночь. Дед был жив, но разговаривать
не желал. Савва это чувствовал. Лицо его было спокойно-сосредоточенным. К
полудню, замучившись от страшного ожидания, Савва задремал, но внезапно
ощутил печальную пустоту. Он вскочил, и его даже зашатало, словно земля под
ним вздрогнула, словно из него утекала влитая в тело жизненная сила.
Переставляя непослушные отяжелевшие ноги, он направился к старику, хотя
уже все знал. Старик лежал с иконкой на груди, такой же сосредоточенный, но
уже не живой,
Савва исполнил то, чему учил его Антоний в последние месяцы, а на
памятном месте сделал холм, поставил тяжелый камень и укрепил крест.
Хотя в этом доме ничего, кроме памяти о старике, его больше не держало,
он прожил здесь всю зиму, особо отметив и девять, и сорок дней со дня
кончины, а в начале лета двинулся в путь навстречу своей старой жизни.
Зачем убирают волосы в пук
С тех пор, как на конкурсе студенческих работ по медиа-дизайну Петр занял
шестое место, электронная почта приносила ему время от времени
соблазнительные предложения. Кстати, шестое место по России было не только
не плохо, а очень даже хорошо. О его сайтах написал сам Антон Носик в своих
Интернет-газетах. И несколько молодежных журналов взяли у него интервью.
Предложения же поступить на работу ему приходили от рекламных фирм. Только
все они были в Москве. А он учился в Петербурге. И хотел здесь жить.
Но однажды ему позвонили из офиса самого Беневоленского. Петруши дома не
было, и трубку сняла Ольга,
- Я бы хотел попросить Петра Геннадьевича! - услышала она уверенный
твердый голос.
Отгоняя безрадостные мысли, Ольга ответила:
- Вы не туда попали. Такого у нас нет.
И лишь когда положила трубку, сообразила: "Это же мой Петя - Петр
Геннадьевич! Он понадобился какому-то солидному человеку". Но было уже
поздно. Если бы у них стоял определитель номера, он бы записал телефон
звонившего. А теперь Пете лучше и не говорить о звонке, что толку.
Ольга все же решила сказать, но Петя в тот вечер пришел слишком поздно, а
у нее было столько дел, которые она делала, превозмогая усталость, что мысли
об этом звонке попросту вылетели из головы.
Аркадий Петрович Домашнев был недоволен. Он, разумеется, прекрасно знал о
том, что его направляют в слабую в педагогическом отношении школу. Его
предупредила об этом Нина Евгеньевна Кредина, и он был готов к худшему. Но
действительность превзошла все его самые пессимистические ожидания. Учителя
являлись в школу одетыми бог знает во что. В старые времена было просто
немыслимо увидеть учителя в свитере, а не в пиджачной паре. Исключения
делались только для физкультурника и трудовика. Здесь же мужчины приходили в
джинсах и ковбойках, женщины - в брюках! Да что там в брюках - с
распущенными волосами, в которые вплетены какие-то деревянные висюльки! А
этот, преподаватель информатики! (Аркадий Петрович не совсем точно знал, что
такое информатика, и на этом основании считал, что это нечто школьнику
совершенно ненужное.) Лохматый, в комбинезоне! Человек просто чудовищного
вида! В прежние времена если бы кто-то из учеников решился явиться в таком
виде в школу, Аркадий Петрович немедленно бы отправил его домой с наказом
без родителей не возвращаться. А тут не ученик, а учитель!!!
А чего стоили планы уроков, которые сдал этот, с позволения сказать,
педагогический коллектив? Некоторые были накорябаны кое-как, вкривь и вкось.
Нет чтобы аккуратно, по линеечке расчертить лист, заполнить его ровными
печатными буквами. Написали так, что слов не разобрать. (Некоторых слов
Аркадий Петрович попросту не знал, но не догадывался об этом.) Придется
попросить все переписать. Особенно, опять же, учителя информатики. У него в
плане просто черт ногу сломит. Ничего не понятно! Примерно так и был
построен очередной педсовет. Домашнев выступил с пламенной речью. Он не
называл фамилий, но всем и так было ясно, о ком или о чем идет речь.
- Учитель должен быть примером для своих учеников. Он должен одеваться
прилично, строго. Иначе какой может быть учебный процесс? Кто будет уважать
учителя, распустившего свои лохмы? Его ни один ученик не воспримет всерьез!
А почерк! Мы добиваемся от учащихся хороших почерков, потому что это основа
основ. Человек, не умеющий аккуратно и разборчиво писать, не сможет
впоследствии стать хорошим полноценным работником. А что получается у нас? У
нас сами учителя скребут что-то как курица лапой. Чему такой учитель может
научить своего ученика? Неряшливости, лени, наплевательскому отношению к
окружающим и к общественному мнению. В свете этого я попрошу вас о
следующем. С завтрашнего дня мужчины приходят на занятия в костюмах и при
галстуках. Женщины в юбках длиной до середины колена. Чтобы не было мне этих
мини.
- А длинную можно? - поинтересовалась Алла Александровна, всегда носившая
юбки почти до пят.
- Нет, - отрезал директор. - Нечего тут цыганщину разводить. И волосы, -
он пристально посмотрел на англичанку, - должны быть убраны в пук.
- Что значит в пук? - поинтересовалась Ольга, носившая короткую стрижку.
- Поясните, пожалуйста.
- Убраны назад в пук, - объяснил Домашнев.
- Как мне это сделать? - снова спросила Ольга с совершенно серьезным
выражением лица.
- Вас это не касается, - ответил Аркадий Петрович. - Вашей прической я
удовлетворен. Те, кого это касается, знают об этом. - И он метнул взгляд на
Аллочку, которая, видимо, вызывала его особое раздражение. - Теперь планы
уроков, - продолжал директор. - Практически всем придется их переписать.
Почерка ужасные. А оформление? Вот это что такое? - Он поднял над головой
неровно вырванный из блокнота лист, на котором от руки были сделаны кривые
графы, кое-как заполненные. - Что здесь можно понять? Я лично не понимаю
ничего. Половина вообще не по-русски.
- Что там не по-русски? - раздраженно спросил Поливанов, руке которого
принадлежал демонстрирующийся план.
- Почитайте, если можете. - Домашнев подал ему неряшливый листок.
- "Операционная система Windows-95, ее отличия от стандартной версии
Windows-98". Чего тут не понять? Или вы как хотите? Чтобы я писал "Виндаус"
или "Винды", может быть?
- Пишите по-русски.
- Это по-русски никак не называется. Даже нормальной транслитерации не
существует. Я не могу ее придумать, потому что ребятам потом работать и
общаться не со мной. И если кто-то не знает, что такое Windows, то это уже
не моя проблема.
- Нужно ли детям то, что никак не называется по-русски? - саркастически
заметил директор. - Но это большой вопрос, и мы к нему еще успеем со
временем вернуться. А сейчас я хочу продемонстрировать вам еще один план
урока. - Он поднял над головой очень аккуратный, заполненный крупными
полупечатными буквами план Аллы Александровны. - Это вот как прикажете
понимать?
- Это же план урока по английскому языку, - удивилась Аллочка.
- И из чего же состоит ваш план, скажите, пожалуйста? - В голосе
Домашнева прозвучал явный сарказм.
- Там же все написано, - все еще не понимала англичанка,
- Ну так прочтите нам. - Аркадий Петрович подал учительнице ее план.
- "Grammar: Present Continuous Tense. Topic: St.Petersburg, Winter
Palace. Homework: Composition "City where I live". Ну вот, - прочла Алла
Александровна.
Директор победоносно оглядел учителей:
- Вы что-нибудь поняли?
Все закивали. Аркадий Петрович в надежде взглянул на учителя физкультуры,
но тот тоже кивал. А не сговор ли это?
- Возможно, тут собрались одни полиглоты, - с плохо скрытой обидой сказал
Домашнее. - Но эти планы могут запросить в РОНО или в ГУНО. Вы и от них
будете требовать, чтобы они разбирались в ваших "резепт"?
Учителя переглянулись. Ольга в ужасе поняла, что новый директор не знает
латинских букв.
- Так вот, подводя итог сказанному, - стал закругляться Домашнев. - Прошу
обратить еще раз внимание на следующее. Первое: внешний вид. Мужчинам
аккуратно подстричься, женщинам привести себя в порядок. Второе: планы
уроков должны быть выполнены аккуратно по линейке разборчивым почерком,
чтобы они было удобочитаемы и понятны. Ну и третье: с завтрашнего дня я буду
посещать ваши уроки, и по результатам этого рейда в конце недели мы проведем
очередное собрание педагогического состава. Вы свободны.
Все шли по коридору в полном молчании, сам Домашнев остался у себя в
кабинете, но если бы он увидел выражения лиц учителей "вверенной ему
гимназии", он остался бы доволен. На лицах застыло изумление.
- Что это за дурацкий "пук"? - начала возмущаться Аллочка, едва
добравшись до учительской. - Такого слова нет в русском языке. По крайней
мере в этом значении.
- Да брось ты, какой там пук? - махнул рукой Алик Поливанов. - Тебя хоть
стричься не заставляют. Военная кафедра какая-то! Он что, думает, я сейчас
побегу в парикмахерскую? Разбежался! Буду ходить, как ходил, а если ему не
нравится - это его личное дело. Не может же он меня уволить по статье за то,
что я не прихожу в рубашке с галстуком,
- Какой ужас! - только и произнесла Ольга.
- Да, - покачал головой Виктор Викторович. - Домашнев-то наш оказался
крокодилистости повышенной.
- А кого еще могла прислать Нина Евгеньевна! - сказала Ольга. К
сожалению, поняла она это только сейчас.
- Да уж, положение неприятное, - кивнул Петя Сосновский. - Разумеется, в
работе компромиссы необходимы, я сам сторонник паллиативных решений, но тут
уж, простите, придется отстаивать принципы. Происходящее переходит всякие
границы. Если мы сейчас пойдем у него на поводу, то, попомните мое слово, он
всем нам сядет на шею.
- Дай негру палец, он откусит руку, - сказал Алик Поливанов.
- Фу, какой расизм!
- Это не я придумал, а плантаторы. А "хороший индеец - мертвый индеец"
тоже нельзя говорить? - поинтересовался Алик.
- Можно переделать, - вступил в разговор Леня Казанцев. - Дай Домашневу
палец - откусит руку.
Ольга посмотрела на Леню. Все-таки каким он стал терпеливым. Раньше,
пожалуй, их водой разливать бы пришлось. В прежнее время он мог совершенно
серьезно броситься на собеседника с кулаками, когда исчерпывались все другие
аргументы.
- Может быть, его одомашнить? - заметил физкультурник.
- Учитывая значение приставки "о" в русским языке, - ответила Алла
Александровна, - в словах типа "обилечивать", "отовариться" она обозначает
"приобрести нечто, получить нечто". Это как раз мы все одомашнились. А
потому все обязаны завязать волосы в пук.
- Короче, я предлагаю, чтобы не одомашниться вконец, будем жить, как
жили, - предложил Петя Сосновский.
- Это условие я считаю необходимым и достаточным, - ответил Алик
Поливанов.
- А дальше - посмотрим, - кивнула Ольга. - Время или естественный ход
событий, но что-нибудь да сыграет роль.
Она поймала себя на мысли о том, что на самом деле надеется не на время и
не на ход событий, а на Савву. Она одернула себя: с какой такой стати? То,
что он дважды случайно встречался ей на пути, совершенно не значит, что он
обязательно встретится в третий. Мелькнула мысль, что он вроде бы обещал, но
Ольга отмахнулась от нее. Надо в конце концов учиться действовать и самим.
Нежный мальчик Шурочка
Шурочку Беневоленский увидел в пригородном детдоме для детей с проблемами
интеллекта. Так теперь благодаря западным фондам стали называть тех, кого
еще несколько лет назад считали попросту умственно отсталыми. Задуманная
Георгием Ивановичем акция была чисто рекламной, для небольшого расширения
имиджа перед новыми партнерами. Руководитель его службы пиар созвал
телевизионщиков, несколько газет и "Радио России" тоже прислали своих
корреспондентов. Детский дом помещался в Павловске недалеко от парка и
дворца, где два столетия назад медленно выживал из ума в ожидании смерти
узурпировавшей престол матушки-императрицы цесаревич Павел, самонадеянно
назвавший себя Павлом Первым. Второго, Третьего и прочих Павлов Россия так и
не увидела.
Акция была задумана с прогулкой по осеннему парку и добротным фуршетом
для нагулявшихся пиарщиков. Без фуршета ни один журналюга нынче писать бы не
стал. Но предварительно всем им полагалось как минимум поприсутствовать в
детском доме.
Телевизионных кадров было запланировано несколько: Беневоленский дарит
игрушки, он же играет с детьми и он же вместе с ними обедает. Дети были
подобраны заранее, а среди них и Шурочка.
Все случилось, когда, еще не вручив ни одного подарка, а лишь отрабатывая
кадр, Беневоленский положил руку на плечо этого тонкого пятнадцатилетнего
мальчика с нежным задумчивым лицом. Для других посторонних ничего и не
произошло - просто в тот же миг Шурочка прижался к Беневоленскому, и на него
неожиданно хлынула волна тепла. А Шурочка, доверчиво подняв глаза, вдруг
сказал:
- Погладьте, пожалуйста, меня еще. Мне так хорошо.
И Беневоленский задержал руку на плече мальчика на несколько секунд.
В кадр эта сцена не вошла, но на другой день Георгий Иванович, вспомнив
неведомое ему прежде ощущение пронизывающей нежности, проезжая по
Московскому проспекту, неожиданно для самого себя решил снова заглянуть в
этот детдом. Оставив машину сопровождения у калитки, один, без
телохранителей, прошел на территорию, где важного гостя уже поджидал
директор, предупрежденный звонком из автомобиля.
- Вчера я беседовал с одним мальчиком... - начал неопределенно
Беневоленский.
- С Шурочкой? - услужливо подхватил директор.
- Да, с ним. Что-то в нем необыкновенное.
- Очень нежное существо, вы хотите продолжить разговор?
- Я не знаю... Пожалуй, да, если возможно. - Не так-то просто было
сказать о своем желании, тем более что оно еще до конца не оформилось.
Но директор оказался человеком опытным и в меру деликатным.
- У нас есть гостевая. Она свободна. Сейчас вам его приведут. Вы можете с
ним побеседовать. Очень трепетный, чистоплотный мальчик.
С тех пор прошел месяц. Их встречи стали если и не частыми, то по крайней
мере регулярными.
Директор оказался прав лишь наполовину: Шурочка был не только "трепетным
и чистоплотным", он проявил себя поразительно застенчивым и одновременно
нежным существом.
Никогда ни с одной женщиной Беневоленскому не было так хорошо, как с ним.
Когда Георгий Иванович во время первого их разговора в комнате для
свиданий ласково положил руки на Шурочкины хрупкие плечи, тот доверчиво
прильнул к нему и заботливо произнес тихим голосом:
- Только, пожалуйста, воспользуйтесь вазелином, он должен лежать на
полке, иначе нам будет больно.
Видимо, у мальчика имелся небольшой опыт встреч в этой комнате. Так и
Беневоленского тоже нельзя было назвать девственником. Но все прежние
женщины, которых он брал за деньги, не доставляли ему радости. И он им не
доставлял тоже - они даже не скрывали этого. Их сношения были краткой
сделкой двух деловых партнеров. И лишь от Шурочки он впервые почувствовал
отклик души.
- Спасибо, мне было так хорошо! - сказал Шурочка в тот первый раз. - Я
представлял, что летаю по небу, а рядом поют ангелы.
Такого не говорила ему ни одна женщина! Никогда.
Вечером после того первого их свидания Беневоленский был уже в Москве,
встречался с ценным партнером из Мексики. На два-три дня его закрутили дела.
Он еще не догадывался, как сильно его потянет к нежному доверчивому
мальчику. В середине недели, ощутив душевный неуют, тоску, нетерпение, он
воспользовался подвернувшимся второстепенным делом и слетал в Петербург - на
один день. Причем сразу же из Пулковского аэропорта примчался со своим
эскортом в Павловск. Там, оставив службу безопасности поблизости от вокзала,
взял частника и приехал в детдом. К счастью, директор был на месте и,
предупрежденный звонком по трубке, снова встречал у ворот.
- Купите детям что-нибудь вкусное, - распорядился Беневоленский,
протягивая две сотенные зеленоватые бумажки с портретом Франклина и
откровенно глядя в глаза директора.
- Дети будут очень признательны, - ответил директор, не отводя взгляда. -
Мальчика уже отвели в комнату для свиданий. Полагаю, он скучал без вас.
Беневоленский вошел в комнату, расположенную в отдельном коридорчике,
увидел счастливый взгляд Шурочки, который тут же шагнул навстречу,
застенчиво прильнул к нему, прошептав что-то вроде того, что я вас так ждал,
и ощутил, как задыхается от нежности к этому мальчику его душа.
Частник терпеливо ждал его у ворот детского дома около часа, и,
возвращаясь к Павловскому вокзалу, Беневоленский подумал фразой, всплывшей
из литературы старинных времен: "То их свидание было встречей двух настоящих
любовников".
Прощаясь с Шурочкой, он и оставил ему в тот раз одну из своих трех
трубок, самую новую, маленькую, по виду почти игрушечную, проинструктировав,
как ею пользоваться. Теперь через каждые три-четыре часа они разговаривали
друг с другом. И всякий раз Беневоленский чувствовал, как теплеет его душа.
Кружение по незнакомым местам
Что-то неудержимо тянуло его именно в этот район. Иногда он казался более
знакомым и родным, чем другие, но затем это чувство исчезало, и Савве в
очередной раз казалось, что он гонится за мечтой, пытается схватить руками
призрак, удержать ладонями поток воды. Но он не оставлял этого, ведь, по
сути дела, у него не было никакой другой цели в этой жизни. Разумеется,
можно жить как живется. Как сказал ему когда-то один вор в законе,
достаточно светлый для своего образа жизни человек: "Ты, Саввушка, для того
на свет родился, чтобы добро сеять. Вот и ограничься тем, что будешь ходить
по белу свету и исправлять кое-что по мелочи. Вроде уличного мастера "Точу
ножи-ножницы!". Теория малых дел, как говорили какие-то передовые люди,
вроде постнародников".
Может быть, это и было возможно, но только если бы Савва был другим.
Например, если бы у него было прошлое, а он не возник из небытия прямо
посреди бескрайней тайги. Разумеется, речь не шла о чудесном явлении или
непорочном зачатии. Просто Савва ничего не помнил из того" что было с ним,
вернее, с человеком, облеченным в его тело, до того момента, когда он открыл
глаза и увидел склоненное над ним незнакомое лицо, ставшее впоследствии
родным. Ведь живший бирюком посреди дремучего леса дед был для нынешнего
Саввы единственным родственником, отцом, матерью, сестрой и братом в одном
лице. Но и его Савва уже схоронил.
Но ведь должна же быть где-то женщина, давшая ему жизнь... Ей может быть
от пятидесяти пяти до семидесяти, если Савва правильно понимает свой
возраст. Но как найти ее? А вдруг он увидит ее, случайно встретит на улице и
не узнает? Почему-то Савве казалось, что этого не может быть, что он
непременно сразу узнает мать. Но временами его охватывали сомнения: может
быть, он уже не раз сталкивался с ней на одной из питерских улиц, может
быть, он видел и своего отца, бабушку, сестру... Кто знает, возможно, и
жену, и детей, ведь он вполне мог уже обзавестись семьей к тридцати-то
годам. Увидел и прошел мимо, не узнав. Да и они не узнали его.
Для человека в конечном счете самое интересное - это он сам. Тяжело жить,
не имея прошлого и не зная, кем и чем ты был аж до тридцати лет!
Потому и возвращался Савва неизменно в этот район, на несколько улиц,
которые показались ему самыми знакомыми из всех, что он видел. Иногда он
делал передышку на пару дней, когда начинало казаться, что глаз замыливается
и он уже не может понять, то ли этот дом кажется ему знакомым "с
незапамятных времен", то ли он ему примелькался за последние дни. И все же
это было то самое место. Иначе откуда бы ему знать, что в полуподвальчике,
где сейчас располагается магазин "24 часа", был пункт приема стеклотары, что
пахло в нем затхлостью и прокисшим пивом и что громоздились там до потолка
деревянные ящики с бутылками, что очередь стояла многочасовая и надо было,
расставляя бутылки, сразу расфасовывать их по видам: вино отдельно, пиво
отдельно, водка, шампанское, банки сметанные и майонезные.
Значит, бывал он здесь, сдавал стеклотару, и не раз. Помнились магазины,
помнилась школа, но, одновременно четко ощущалось, что он в ней не учился,
потому как не возникало этого странного ощущения: "Я знаю, что там внутри".
А именно на него только и мог опереться Савва в своих поисках.
Так было и с этими домами. Вот районная библиотека на углу. Сразу
возникает уверенность, что гардероб там находится слева, хотя с улицы его и
не видно. Можно войти и убедиться: действительно, гардероб слева, причем
именно такой, каким представлялся. Когда такого рода совпадения встречаются
на каждом шагу, это уже не совпадения.
Так Савва шаг за шагом обходил район в поисках такого дома, про который
он мог сказать: "Я знаю, что там внутри".
Печальные уроки жизни
"Морозов Савва Тимофеевич (1862-1905), из рода русских текстильных
предпринимателей Морозовых. По образованию химик, друг Максима Горького,
меценат Художественного театра, сочувствовал и помогал революционерам".
Ольга закрыла "Российский энциклопедический словарь". "Интересно, Савва
тоже по профессии химик? - возникла нелепая мысль, и Ольга тут же посмеялась
сама над собой:
- Да и к тому же друг Максима Горького!"
Однако вообще-то ей было совсем не до смеха. Обстановка в гимназии
накалялась. "Одомашнивание" педагогов шло полным ходом, что выражалось в
том, что директор посещал уроки (некоторые из учителей удостоились этой
чести не один раз), сравнивал урок с поданным планом, а также с программой,
утвержденной Министерством образования, после чего делал соответствующие
выводы. Как правило, они были неутешительны. У Аркадия Петровича неизменно
получалось, что преподаватели естественно-научной гимназии не дотягивают до
стандартной программы средней школы. Это был парадокс, Домашневу пытались
доказать, что он не прав, но это оказалось совершенно безнадежно. Директор
имел претензии даже к учителю физкультуры, утверждая, что тот виновен в том,
что не сто процентов учащихся (на самом деле всего процентов шестьдесят)
сдали нормы ГТО. Он сообщил об этом вопиющем безобразии в РОНО, в результате
чего на уроки несчастного Гриши (физкультурника звали Григорий
Равшанбекович) заявилась целая комиссия.
Алла Александровна уверяла всех, что Гриша навлек на себя гнев начальства
неуместным знанием английского языка.
- Хороший физкультурник в его представлении должен быть неграмотным! -
говорила она.
- А я виноват, что меня на международные соревнования посылали?! -
возмущался Гриша, бывший в прошлом чемпионом по биатлону. - Да пошел он со
своими примочками знаешь куда! Вот уйду отсюда, к черту, пойду в зимний
пансионат инструктором но лыжам, буду жен "новых русских" учить ноги
передвигать!
Такое же настроение было у всех. Всех уже куда-то звали, приглашали, и
они не шли только лишь потому, что их гимназия была особенной, единственной
в своем роде, неповторимой. Потому что они знали, что готовят новое
поколение российских ученых, а возможно, не только российских. И вот этому
приходит конец. Оставаться в "одомашненной" гимназии не было решительно
никакого смысла, тем более все знали, что, если начальство победит, их
детище превратится в обычную школу "с уклоном".
Ольга все больше сомневалась в том, права ли она была, когда призвала
всех подчиниться. Может быть, стоило плюнуть на них и стать свободными.
Правда, еще неизвестно, что принесла бы эта свобода.
В тот день, когда Домашнев прорабатывал физкультурника, Ольга пришли
домой совершенно разбитая и морально, и физически. Хотелось лечь и умереть -
в самом прямом смысле. Она действительно прилегла на диван, но тут как назло
зазвонил телефон. Пришлось подниматься и идти к столу. Давно было пора
купить радиотелефон, как у всех приличных людей. А еще лучше научиться не
брать трубку, если нет настроения разговаривать. Ольга знала, что другие
могут, например, выключить телефон, чтобы их не беспокоили. Она же была на
такое не способна. Какое-то уважение к людям вообще и к неизвестному
звонящему лично мешало ей хладнокровно не обращать внимания на надрывающийся
аппарат или даже просто выключить его из розетки.
- Это квартира Певцовых? - спросил женский голос.
Начало не предвещало ничего хорошего. Певцовыми были Петр и Павел, а
также сбежавший в Дюссельдорф Григорий, сама же Ольга продолжала жить под
своей девичьей фамилией. "Зря сняла трубку", - подумала она, но делать было
нечего.
- Да, - ответила она.
- Могу я поговорить с мамой Павла Певцова?
- Это я. - У Ольги похолодели руки: "Господи, что случилось!"
- С вами говорит Марина Валентиновна, классная руководительница Паши.
Скажите, как он? Он очень давно не появлялся в школе, ребята не знают, что с
ним. Вот я решила позвонить. Он болен?
- Он... - Ольга была потрясена настолько, что потеряла дар речи. До нее
только начал доходить смысл слов, которые произносила Марина Валентиновна. -
Вы сказали, он не ходит в школу? И как давно?
Из педагога Ольга стремительно превращалась в обычную маму, которой
сообщили, что ее ребенок не ходит в школу. Она была удивлена, потрясена, не
совсем даже верила тому, что услышала.
- Да недели три, наверное, - сказала Марина Валентиновна. - Сейчас скажу
точно. Да, с восьмого числа. Я спрашивала ребят, что с Пашей, но они ничего
не знают.
- Как странно... - У Ольги задрожали руки. - Он каждый день уходил из
дома... Потом возвращался... С портфелем... Я удивлялась, что отметок нет в
дневнике, а он объяснил, что у вас идет какой-то эксперимент, поэтому
отметки не ставят.
- Вот это фантазия! - засмеялась классная руководительница. - К сожалению
или к счастью, никакого такого эксперимента мы не проводим. Значит,
прогуливает Паша.
- Получается, что так, - пробормотала Ольга. - И что же теперь делать?
Его ведь не исключат?
Она представила себе, что сказал бы по этому доводу Домашнев. Такому
ученику грозил бы педсовет, а дальше выговор, двойка по поведению, вплоть до
исключения. Да, в сущности, и правильно: не хочешь учиться в гимназии,
переходи в простую школу. А что делать, если ты и так уже в простой школе...
- Ну, я пока директору сообщать не буду, - сказала Марина Валентиновна. -
Но, пожалуйста, пусть он приходит в школу. Он мальчик неглупый, способный,
но не очень хорошо ладит с детьми. Ему нужно помочь. Пусть приходит и ничего
не боится.
- Не очень хорошо ладит с детьми? - эхом повторила Ольга. - Он мне
никогда об этом не говорил.
- Я у них только с этого года, - сказала учительница. - И не знаю, как
было раньше, но сейчас он все время один. И на перемене, и в классе... Сидит
один за партой. Наверное, поэтому он и на экскурсию не пришел, и в театр. Он
вообще никогда не принимает участия в коллективных мероприятиях.
- Значит, была экскурсия? И культпоход в театр? - Ольга почувствовала,
как накатывает волна безумного волнения. - Дома он об этом даже не
заикнулся. Я бы его заставила пойти.
- Поговорите с ним, - попросила учительница. - И пусть он завтра
приходит. Я директору пока ничего сообщать не буду.
Ольга повесила трубку. Павлу повезло, что в этот миг его не было дома.
Ольге тоже повезло. Возможно, она наговорила бы и наделала такого, о чем бы
впоследствии пожалела. Впрочем, скорее всего она сдержалась бы. В последнее
время она научилась сдерживаться.
Но независимо от этого все то, что сказала учительница Павлуши, потрясло
ее до глубины души. Оказывается, ее сын способен обманывать, врать, да еще
как! Две с лишним недели каждый день уходить из дома, шататься неизвестно
где, а затем приходить и не моргнув глазом садиться за обед - такое не у
всякого получится! И к тому же отвечать на вопросы о том, как было в школе,
садиться делать уроки, которых тебе не задавали! Это же уму непостижимо! Так
играть роль! И она тоже хороша - ни о чем не догадывалась, удивилась только,
что отметок в дневнике нет. Если бы полчаса назад Ольге сказали, что такое
возможно, что она совершенно не чувствует, что творится в душе ее детей, она
бы просто не поверила. Но ведь она ничего не почувствовала, а еще мать
называется! Что же, придется с Павлом поговорить, когда он вернется якобы из
школы.
А вот, кстати, и он. Что-то уж очень неуверенно открывает дверь... Чует
кошка, чье мясо съела. Сначала Ольга хотела броситься навстречу нерадивому
отпрыску, но в последний момент сменила тактику. Она села за стол и сделала
вид, что полностью поглощена разложенными перед ней бумагами. Интересно
посмотреть, как он поведет себя. Действительно ли он такой искусный актер,
или это Ольга просто слепая, ничего не замечающая клуша.
Да, идет он что-то не больно уверенно. Топчется в коридоре, вот распахнул
дверь, увидел ее, застыл. Ольга пристально изучала какой-то документ,В ужасах Интернета
Ольга хотела уже пойти и выключить радио или хотя бы приглушить его, но
тут музыкальная программа закончилась, и дикторша низким растленным голосом
сказала:
- А теперь - "Еще раз про это". В студии Жанна Кузнецова. Мы поговорим
сегодня о том, что волнует многих. Виртуальный секс, секс по Интернету. В
него включены уже многие наши молодые люди и девушки. Чувствуете, как
вибрирует виртуальное пространство,? Оно отражает ваши самые интимные, самые
сокровенные желания. Своему партнеру по компьютерному сексу вы можете
сказать то, чего никогда не решитесь вымолвить с глазу на глаз. Вот у нас
уже первый телефонный звонок. Представьтесь, пожалуйста.
- Меня зовут Виталий, но мои партнерши знают меня под другими именами.
- Под какими же? - проворковала Жанна.
- Этого я не скажу, - засмеялся Виталий. - Буду сохранять свое инкогнито.
- Почему же, Виталий? Вы боитесь, что вас узнают и захотят перейти к
настоящему сексу? А вы не сможете исполнить то, что наобещали?
- Совсем не поэтому! - воскликнул Виталий, судя по голосу, еще совсем
мальчишка, не старше Петруши. - Просто, когда я выхожу в Интернет, это уже
не я, это другой человек. Настоящий мужчина, ненасытный, виртуоз своего
дела. Секс по Интернету - это круто!
- Ну а как у вас с практикой, Виталий? - проворковала Жанна. - Как
выражаются компьютерщики, в режиме реального времени?
- Секс по Интернету - это и есть практика! - воскликнул юнец. - Тому, кто
его попробовал, уже никакой другой секс не нужен. Это действует как
наркотик!
- Простите за нескромный вопрос, - сказала ведущая. - Но меня интересуют
физиологические подробности. Вы сами все-таки еще не вполне виртуальны, вы
здоровый молодой мужчина, и вам требуется некая реальная физическая
разрядка. Вы что...
На этом Ольга решительно вошла в кухню и выключила радио.
- Какую гадость ты слушаешь! - набросилась она на Павлушу, который как
раз допивал чай.
- Я вообще не слушаю. - Он поднял на мать совершенно невинные глаза.
- Чай допил, марш за уроки! - приказала Ольга.
Руки у нее тряслись, в глазах помутилось. Петр! Так вот чем он занят!
Вечно висит в Интернете, теперь понятно почему. Вот на что он тратит
собственное время и материнские деньги! Значит, эта гадость действует как
наркотик! Очень на то похоже. Теперь понятно, почему на него не действовали
никакие уговоры, никакие убеждения.
Еще утром подобная мысль даже не пришла бы Ольге в голову, а если бы и
пришла, то показалась бы настолько фантастичной, что она тут же отогнала бы
ее прочь. Она была уверена, что прекрасно знает своих сыновей. Но вот
Павлуша преподнес ей неплохой урок. Оказывается, она никакого понятия не
имеет о их внутреннем мире.
Ольга решительно подошла к компьютеру. По крайней мере можно проверить,
на какие сайты Петр выходил или с какими адресами связывался в последнее
время. Можно, наконец, позвонить провайдеру и попросить прислать статистику.
Ольга вышла в файл "История" и выяснила, что львиная доля времени была
потрачена Петром на связь с какой-то Дианой, адрес которой был:
www.diana.iname.ru. Открыть их переписку и запись их бесед во время общения
в реальном времени она не могла, да и не стала бы (все-таки это чужие
письма, хотя бы и компьютерные), но теперь последние сомнения отпали.
Вспомнились слова все тех же подруг: "Какой твой Петенька несовременный.
У него что, еще нет девушки? Прости, конечно, но он не... голубой? В наше
время молодежь не такая, какими были мы". А она еще радовалась, мол, не вся
молодежь такая, как считают эти глупые тетки. И вот тебе на! Теперь все
объяснялось. "Кто попробовал секс по Интернету, тому уже не нужно
настоящего", или как там выразился этот Виталий? А ведь, судя по голосу, он
немногим старше ее Петруши, а может быть, и вообще его ровесник.
Все это было ужасно. Последний удар оказался для Ольги самым болезненным,
пожалуй, даже пострашнее угрозы оказаться на улице. Что там ни говори,
квартира - это всего лишь вещь, пусть даже очень необходимая и дорогая, это
всего лишь крыша над головой. А сын - это человек, и если окажется, что он
никуда не годен, то это несчастье, которого не пожелаешь и врагуОльга
подумала о матерях наркоманов. Наверное, эти женщины без всяких раздумий
отказались бы и от квартир, и от компьютеров, если бы это могло исцелить их
детей. Но это, увы, невозможно. Противоядия от наркомании нет,
А есть ли лекарство от этой новой заразы? Или теперь Петруша превратится
в придаток компьютера, в маньяка виртуального мира? Это была непереносимая
мысль.
И все-таки Ольга нашла в себе силы подавить начинающуюся панику. Еще не
хватает сейчас наломать дров. В конце концов, всегда есть слабая надежда,
что все не так, что она ошиблась, хотя факты упрямо твердили свое. Но какая
мать не хватается за соломинку, чтобы как-то оправдать свое заблудшее дитя.
Как ни странно, из всех несчастий, случившихся с ней за последнее время,
именно история с Петром казалась ей самой ужасной. Ольга села, сложив на
коленях руки. Все было так плохо, что она не знала, за что и взяться. В
дверях комнаты появился Павлуша.
- Ну, я математику сделал, - сказал он. - Можно отдохнуть?
Ольга уже хотела махнуть рукой, но вспомнила, как он записывал домашнее
задание по английскому.
- Нет уж, давай я сначала проверю. Вот и дело нашлось.
Дашин пейзаж
Савва кружил но улицам, заглядывая во дворики, сидел на скамейках,
подходил к детским площадкам. Ни одно место не поразило его, не бросилось
ему в глаза с немым криком: "Это я, твое родное место, где ты провел
детство". И в то же время все было знакомо. "Может быть, проверить школы?" -
подумал он. - Ведь должен же я был где-то учиться".
Он узнал адреса школ и обошел несколько однотипных зданий, построенных по
одному и тому же проекту. Вид этих школ не всколыхнул в его душе ничего, но
в одном он уверился: школа, в которой он учился, выглядела иначе. Он
решительно не представлял себе, какая атмосфера царит в этих кирпичных
стандартных постройках. Школа, в которую он ходил, выглядела иначе. А может
быть, он вообще нигде не учился?
Савва подошел к станции метро. Недалеко от входа были выставлены картины,
обычные "шедевры" для незадачливых туристов: набившие оскомину
достопримечательности, обнаженные дамы или плохонькие копии полотен
знаменитых мастеров. А ведь писали по большей части профессиональные
художники, по крайней мере каждый из них уверен, что когда-нибудь соберется
и напишет свою картину, в которую вложит себя всего.
А пока творения их рук излучали энергию, ту самую, какую в них вложил
художник во время работы. Они светились неярким и скучным мутноватым
грязно-желтым. Авторы писали их ради денег, испытывая при этом тоску, какая
бывает при подневольной работе. У некоторых работ свечение отливало рыжим,
значит, автором руководило не только простое желание сбыть свое детище, но
какие-то более острые чувства, возможно, алчность, а может быть, он в это
время ссорился с кем-то, таил на кого-то злобу, и эти чувства случайным
образом отразились на картине. Но сегодня Савва увидел нечто новое:
очередное стандартное творение - храм Спаса на Крови на фоне кровавого же
заката. Однако эта немудрящая картинка настолько поразила его, что он даже
остановился перед ней. Она явственно выдавала яркое изумрудно-зеленое
свечение, которое Савва расшифровал как "острая ревность".
- У вас какие-то проблемы в семье? - спросил он усталую женщину, сидевшую
рядом на раскладном стуле, и тут же понял, что ошибся. У женщины не было
семьи. - Простите, ради Бога, - сказал Савва. - Я что-то не то сказал.
- Какая у меня семья, - пожала плечами женщина. - Кот один.
- Да, это же не ваши картины?
- Я продавец, - ответила она, сама не понимая, зачем она вообще вступила
в разговор с этим странным человеком. Ясно же, что он ничего не собирается
покупать. - Рисуют другие. Вас эта работа заинтересовала? - Она взглянула на
пейзаж с храмом. - Это Витя Логинов. Хороший художник, - соврала она. -
Но...
Савва ждал продолжения.
- Да кто его знает, то ли голубой, то ли что. И пить стал слишком много.
Савва порылся в карманах и вынул небольшой белый камешек, обкатанный
морскими волнами.
- Вы могли бы передать ему вот это?
- Могла бы, - удивилась женщина. - Только от кого?
- Он не спросит.
Савва внимательно посмотрел на продавщицу.
- А суставы у вас давно распухают?
- Давно, - покачала та головой. - Уж чего только не делала. Вишь, какая
беда, все лекарства-то от артрита плохо действуют на сердце, а оно у меня
тоже больное. Вот и не знаешь, за что приняться. Нос вытащишь, хвост
увязнет.
- Да, - покачал головой Савва. - Главное, что эта болезнь практически
неизлечим", но все-таки улучшения можно добиться. А вы пейте травы.
Откажитесь на время от лекарств и пейте зверобой, тысячелистник, ромашку. А
камешек, пожалуйста, передайте Вите.
Передавая камень, он слегка коснулся ладони женщины.
- Он горячий, что ли? - удивленно воскликнула та.
- Вовсе нет.
- Действительно... а то мне вдруг показалось... Хорошо, я Вите
обязательно его передам. А вы, может быть, возьмете какую-нибудь из картинок
просто так, на память.
- Да мне и вешать некуда, - сказал Савва, но его внимание привлек совсем
уж немудреный пейзаж: речка, склонившаяся над ней ива, ромашки на переднем
плане. Энергия от этой картины шла хорошая, как будто рисовали пусть
неумело, но с любовью. - А это чья работа? - спросил он и улыбнулся.
- Это моя племянница рисовала, Дашенька. Я взяла, может, думаю, купит
кто. Да куда там. Тут настоящих-то художников поди продай, а она еще
ребенок. Семнадцать лет ей, школу в этом году кончает. Возьмите ее картинку,
если нравится.
Она отцепила рисунок и подала Савве. Тот снова улыбнулся:
- Даше, когда увидите ее, передайте большое спасибо.
С неба прилетел маленький подарок: засветило осеннее солнце. В это время
года это такая редкость. Надо было пользоваться этим даром. Савва снял шляпу
и подставил лицо солнечным лучам. По телу медленно разливалось тепло, и он
физически ощущал, как прибывает энергия, даже есть захотелось, что с Саввой
случалось не часто.
Он подошел к продавщице из ларька и попросил яблоко, у другой попросил
банан. Неплохо было бы выпить чего-нибудь горячего, но кофеин и теин
вызывали слишком сильный энергетический всплеск, а сейчас это было ни к
чему. Подумав, Савва взял еще пирожок с капустой, который сдобрил взятым у
продавца хот-догов майонезом. Хотелось сесть на скамейку, вытянуть ноги,
посидеть.
Он развернул бумагу и снова посмотрел на картину. Рисовали с любовью. А
ведь это самое главное. Жаль только, нет ни дома, ни стены, куда можно было
бы ее повесить. Но и это не страшно, ведь всегда найдутся хорошие люди, кому
можно ее отдать.
Петр и Диана
Даша Пославская в задумчивости ехала домой. В гимназии творилось что-то
несусветное - с тех пор как появился новый директор, все резко изменилось.
Учителя ходили подавленные, мрачные, все время о чем-то шушукались между
собой и почти перестали обращать внимание на учеников. Уроки, кажется, еще
никогда не были такими пустыми и скучными, и им никогда не задавали так
мало.
С одной стороны, можно вволю посидеть за компьютером, но Даша любила свою
школу, любила учиться, и ей, как и всем остальным ученикам
естественно-научной гимназии, вовсе не хотелось превращаться в обычную
школьницу обычной школы. Если бы это был не выпускной класс, Даша, пожалуй,
подумала бы о переходе в другую школу.
Помимо всего прочего, учеба не давала ей чувствовать одиночество. В
общем-то, Даша привыкла к тому, что у нее, по сути дела, нет друзей, но
иногда становилось скучно. В детский сад ее в свое время не отправили (была
еще жива бабушка), потом Даша три раза переходила из школы в школу по мере
того, как родителям удавалось переехать в новую большую квартиру. Теперь они
жили в центре города, в престижном районе, но в результате всех этих
переездов Даша так и не смогла обзавестись друзьями детства. Она была очень
застенчивой, считала себя уродиной (без всякого на то основания) и поэтому
сходилась со сверстниками не быстро. Но стоило ей с кем-нибудь подружиться,
как тут же намечался переезд.
Наконец трамвай подъехал к остановке, и толпа вынесла Дашу на улицу. Вот
родная подворотня, заасфальтированный двор, парадная с кодовым замком - и
она дома. Теперь можно наделать бутербродов и влезть в Интернет. Интересно,
дома ли уже Петр?
Это был первый в жизни Даши молодой человек, с которым можно было
говорить. Даше было трудно подружиться даже с девочкой, не говоря уж о
мальчике. Конечно, были мальчишки и в гимназии, но они казались почти детьми
по сравнению с Петром. Она считала его первым и единственным настоящим
другом.
О Петре Даша, по сути дела, не знала ничего, кроме того, что он тоже
интересуется "Аквариумом" и прекрасно разбирается в современной литературе.
Именно благодаря ему Даша узнала, что современная литература еще жива и
состоит не только из "Скунс и все, все, все".
Разумеется, Петр мог оказаться сорокалетним дядькой с животом и лысиной,
но Даша почему-то была уверена, что он ненамного старше ее, без живота и уж
точно без лысины. Правда, некоторые сомнения все-таки время от времени
появлялись. Однажды Даша даже решилась попросить его прислать свою
фотографию, но потом испугалась и передумала - пусть уж Петр остается таким,
каким рисует его ее воображение.
Кроме того, существовала опасность, что он попросит прислать ее
собственный портрет, а уж этого Даша не сделала бы даже под угрозой
расстрела. Недаром она даже назвалась звучным именем "Диана". Когда она
писала Петру, то мысленно превращалась в эту самую Диану - красивую, легкую,
остроумную, имеющую кучу друзей.
Родители были на работе, и дома оставался один Семка, милый приблудный
"дворянин". Но он-то не нажалуется, что Даша питается ненормально, поэтому,
поставив на стол у компьютера тарелку с бутербродами и чашку чая, Даша
вызвала Internet Explorer и вышла в хорошо знакомый чат. Конечно, хорошо бы
поставить его в начальную страницу, чтобы не терять драгоценное время, но
вряд ли родители отнесутся к этому с пониманием. Они и так весьма косо
смотрели на интернетовское знакомство их дочери. Они смогли бы понять, если
бы она завела друга по переписке или даже телефонный роман, но знакомство по
Интернету было выше их понимания. Время от времени родители грозились
отключить Интернет, но пока дальше угроз не шло, тем более что сами
пользовались информацией из этой международной паутины. Дашин папа, Феликс
Николаевич, был кандидатом географических наук, мама, Галина Петровна, -
доктором исторических. Они продолжали активно работать в науке, но
вследствие тотального отсутствия новой литературы в питерских библиотеках
пользовались Интернетом. Но если их к этому вынуждали обстоятельства, то для
их дочери Интернет стал главным и любимейшим времяпровождением. Поэтому
неудивительно, что она единственная из всей семьи умела найти в Интернете
нужную информацию, а также была способна разобраться в мелких компьютерных
поломках и устранить их. Короче, умела все то, что умеет любой одинокий
подросток, снабженный компьютером.
Петра, к сожалению, дома не оказалось, по крайней мере его не оказалось у
включенного компьютера. Но зато в почтовом ящике от него лежало письмо.
Опять поэзия. Петр и сам писал стихи, но на этот раз прислал не только свои.
Так люби же то-то, то-то, избегай, дружок, того-то, как советовал один
петербургский мещанин, с кем болтал и кот ученый, и Чедаев просвещенный,
даже Палкин Николай.
С ним ты тоже поболтай.
Это Кибиров. Мать его читает, я заглянул через плечо. Вопрос на засыпку:
"Кто такой Николай Палкин?" А вот еще:
Селяне шумною толпой
На штурм сельмага устремились,
Внутри натруженно теснились,
Переходя из боя в бой
За мясо краба, ломоть хлеба
За спрайта бурного поток...
Это уже не Кибиров. Guess who?
Увы, несть числа мелким делам и делишкам, которые поглощают драгоценное
время беседы с Вами, милая Диана, Мать требует, чтобы я мыл посуду за собой.
Вполне оправданное требование. Так что вынужден проститься с Вами, меня ждут
струи воды, наполненной пеной "Фэри".
Даша перечитала письмо дважды и пошла на третий заход, когда чтение
прервал телефонный звонок. Вот, не надо было из экономии выходить из
Интернета. Теперь будут трезвонить без остановки! Она недовольно подняла
трубку.
- Дашенька, это ты? - раздался голос тети Нади, сколько-то юродной
маминой сестры. - А Галочки нет?
- Мама на кафедре.
- Я ей попозже позвоню. Ты уж меня прости, но я твою картинку не продала,
а хорошему человеку подарила. Доктору, видно, гомеопату. Он мне такой настой
присоветовал, что у меня артрит как рукой сняло. И сердце совсем не болит.
Просто чудо-доктор! Я уж не знала, чем и благодарить его, а ему картинка
твоя приглянулась, вот я и подарила.
- Ну и правильно сделали, Надежда Ферапонтовна.
- Я так и подумала, что ты не обидишься.
- Да ну что вы! Подарили - и слава Богу!
Больше всего Даше хотелось поскорее закончить разговор. Чудо-доктор и
болезни тети Нади интересовали ее меньше всего. Она торопилась туда, в
виртуальный мир, где жил ее Петр. Поэтому она даже не слышала, что ей
толковала родственница, мысленно Даша уже начала сочинять ответ.
- Ну, я рада, что у вас все хорошо, - сказала тетя Надя, и Даша с
облегчением поняла, что тетка закругляется. - Галочка вернется, передай ей,
что я звонила.
- Да-да, конечно, - рассеянно отвечала Даша. - Обязательно передам.
- А ты вот скажи, - вдруг заговорщицким тоном сказала тетка, - парень-то
есть у тебя? Только положа руку на сердце?
Этот вопрос поставил Дашу в тупик. В общепринятом смысле "парня" у нее,
разумеется, не было. Но не объяснять же тете Наде про виртуальное
знакомство. Она этого просто не поймет.
- Да в общем - нет, - уклончиво ответила Даша.
- Что же ты, смотри, в девках засидишься! Это уже вообще было ни на что
не похоже.
- А что, разве обязательно выходить замуж? - нахохлилась Даша, которая не
верила в то, что в нее кто-то, в принципе, может влюбиться. - Меня,
например, семейная жизнь совершенно не привлекает!
- Эх, девочка, что ты понимаешь, - тяжело вздохнула тетя Надя, так и не
побывавшая замужем. - Я вот по молодости лет тоже так думала, а теперь и
осталась у разбитого корыта. Стакан воды некому подать.
Отвечать было нечего, и Даша только вздохнула.
- Ну дай Бог, тебе встретится хороший парень, - сказала тетя Надя. - До
свидания.
- До свидания.
Даша с облегчением повесила трубку и бросилась обратно к компьютеру. Надо
написать достойный ответ. Может быть, что-нибудь в великосветском стиле?
Многоуважаемый Петр!.. Пишет Вам Диана...
Какой же это великосветский стиль? Это скорее письмо из деревни мелкому
начальнику... А может быть, так и продолжить?
Челом бьет помнящая о Вас Диана...
Внезапно связь оборвалась. "Дурацкий провайдер, - подумала Даша. - Вечно
с ним так. И чего папа его сменил? Старый, конечно, был дороже, но зато
быстрее, и качество куда лучше". Раньше после одной-двух попыток все
восстанавливалось, но не сегодня. Прямо беда какая-то!
После получаса бесполезных попыток Интернет так и не завелся, и Даша
стала копаться в программах, надеясь устранить поломку. Как назло, сегодня
ей не удавалось и это. Конечно, можно залезть и поглубже, но на это
требовалась родительская санкция. А то опять ее обвинят в том, что она
роется в компьютере, после чего исчезают самые ценные файлы, не запускаются
нужные программы, и в результате научная и преподавательская деятельность
родителей ставится под удар.
Пришлось выключить компьютер. Письмо Петру она так и не написала.
Даше оставалось только засесть за уроки или пойти погулять с Семкой.
Больше ей гулять было не с кем. Товарищи по гимназии жили в самых разных
районах, и все - далеко, а с теми, кто жил поблизости, с одноклассниками по
старой школе, Даше последнее время стало невыносимо скучно. Да она ни с кем
из них никогда и не была по-настоящему близка. Несколько раз она встречалась
во дворе с Наташей, с которой некоторое время просидела за одной партой в
шестом классе, но разговор не получался. Наташа обсуждала модные наряды в
стиле: "Такой топик коротенький - зашибись!" - разглагольствовала о
последнем альбоме какой-то Земфиры, и искренне считала Леонардо ди Каприо
самым красивым мужчиной мира. Встречаться с ней совсем не хотелось.
Даша вдруг почувствовала себя ужасно одинокой, хотя Семка крутился под
ногами и даже гавкал, стараясь привлечь ее внимание.
Даша подумала даже, что можно съездить в гости к кому-нибудь из гимназии,
но для этого надо было звонить и договариваться, а она очень боялась
показаться навязчивой.
Пожалуй, впервые ей пришла в голову мысль как-то продолжить
интернетовское знакомство или хотя бы узнать, как можно иначе связаться с
Петром. А то сломался компьютер - и все, человек потерян. В конце концов,
сломался бы телефон, так всегда можно позвонить из автомата, а с письмами и
того проще, хотя неизвестно, кто еще в наше время пишет бумажные письма.
Поэтому оставалось одно - делать уроки. Раньше, когда Даша только
начинала учиться в гимназии, у нее уходило на это абсолютно все внешкольное
время. Ни на что больше времени не оставалось - и это было совсем неплохо,
она меньше думала о своем несовершенстве. Потом с уроками стало полегче, а в
последнее время - совсем легко. С тех пор как в гимназии появился этот
противный новый директор, учителя начали задавать так мало я, главное,
задания стали такими неинтересными, что стало тоскливо жить.
Быстро управившись с немногочисленными уроками, Даша взялась было за
книжку, но от расстройства не смогла одолеть больше трех страниц, то же
самое произошло и с новой игрой в "червяков". Последним средством было взять
внепланово выгулять Семку.
Он был милый, хоть и беспородный пес, приблудившийся позапрошлой осенью.
Все его любили, хотя, в отличие от людей в этой семье, он отнюдь не блистал
интеллектуальными способностями. Зато он заставлял хозяев ежедневно по
десять-пятнадцать минут прохаживаться в ближайшем садике независимо от
погоды. Чем и приносил большую пользу.
Даша взяла поводок, открыла дверь, и Семка с восторгом рванул вниз по
лестнице, вывернув лохматые уши наизнанку и победно размахивая хвостом.
Этого жизнерадостного зверя не могло смутить ничто, и даже во время всеобщей
хандры он весело суетился, пытаясь убедить хозяев, что жизнь прекрасна и
расстраиваться, собственно говоря, не из-за чего. Когда Даша вышла из
парадной, пес уже мчался обратно, сияя, как начищенный таз, развернулся у
хозяйских ног, чуть не сбив случайного прохожего, и скрылся за углом.
- Извините, пожалуйста. - Даша посмотрела на мужчину в странной черной
шляпе. - Он вечно бросается под ноги.
- Ну что вы, у вас замечательный пес, и очень вас любит, - незнакомец
легко прикоснулся к Дашиному плечу и тут же отвел руку. - Хорошо, что вы его
подобрали, и он об этом прекрасно помнит.
Даша открыла рот, чтобы спросить, откуда ему известно, что Семка
приблудный, но черная шляпа уже удалялась в сторону подземного перехода.
Пожав плечами, девочка пошла дальше, как раз когда собака совершала
очередной виток. Даша посмотрела на улыбающуюся щетинистую морду, и ей вдруг
захотелось пробежаться вместе с Семкой или пройтись колесом прямо по
тротуару. Все вдруг стало очень просто, легко, весело!
И это не правда, что у нее нет друзей. У нее есть друг, пусть
виртуальный, зато настоящий. Да и сама она, если разобраться, не такая уж
уродина, уж никак не хуже Наташи. И скоро компьютер починят, и она снова
выйдет в Интернет и точно уж не забудет попросить Петра прислать фотографию,
а может быть, даже даст ему номер своего телефона. Все-таки живой человек
лучше мифического персонажа, каким бы идеальным он ни был. Ну а если
окажется, что Петр все-таки старый и лысый, то ничего страшного тоже не
случится. В любом случае, зачем тайны? Значит, человеку есть что скрывать.
И вообще все будет хорошо - и в школе все встанет на свои места, потому
что учителя их гимназии просто так не сдадутся.
Даша дошла до садика и села на спинку скамейки (садиться на сиденье было
опасно для жизни). В Дальнем конце садика промелькнула золотистая молния, и
через секунду в воздух взлетела стая голубей. Семка, как всегда, развивал
бурную деятельность.
"Как все-таки хорошо", - подумала Даша и улыбнулась.
В поисках родного дома
Родной дом есть у каждого человека. Квартира ли, комната в коммуналке,
изба, юрта, снежный дом эскимоса - неважно. Но он всегда есть, как логово у
зверя. Значит, был он и у Саввы. Но как найти его?
Савва уже несколько раз прошел но тому району, который показался самым
знакомым. Но ничего, решительно ничего не вызвало воспоминаний.
Савва дошел до метро и сел на скамейку. Она располагалась прямо у
очередного книжного развала. Савва никогда перед ними не останавливался, ибо
яркие обложки с изображенными на них пистолетами, ножами, отрезанными
головами и прочим вызывали у него сильнейшее головокружение, которое могло
закончиться обмороком. Поэтому он старался впитывать скудные лучи осеннего
солнца, по возможности не глядя на блестящие обложки, на которых преобладал
красный цвет, что, в сущности, и неудивительно. Но внезапно боковым зрением
Савва заметил книгу, по его собственному выражению, "выпрыгнувшую на него".
Называлась она "Хазарский словарь", хотя словарем не являлась. Кроме того,
она издавала слабое голубоватое свечение.
Савва читал редко. Большинство книг казались ему лишь страницами,
заполненными типографскими значками. Никакого другого смысла они не несли.
Вернее, смысла было не больше, чем в картинах художников, продававших свои
произведения в местах скопления туристов. Они испускали такое же
грязно-желтое тусклое свечение, как и все, что сработано без любви, ради
одних лишь денег. Эта книга была другой.
Савва поднялся со скамейки, взял книжку в руки и открыл на первой
попавшейся странице. Рассказывалось о том, как кто-то слепил искусственного
человека и назвал его Петкутин. Дальше Савва не стал читать, а, положив
книгу на место, снова опустился на скамейку.
Может быть, и он сам тоже человек без прошлого, каким-то чудом возникший
из небытия среди глухой тайги. Материя лишь сгусток энергии. Он-то знает это
лучше многих.
"Нет, - Савва даже махнул рукой, - это фантастика и полная ерунда".
Разумеется, он родился самым обычным образом у самой обычной женщины. А
потом была тяжелая травма головы. И все. Просто и прозаично. В результате он
забыл все, что происходило раньше, но зато научился видеть то, о чем даже не
подозревал прежде. Или этому научил его Учитель? Савва снова вспомнил
склонившееся над ним старое лицо, которое он увидел, когда сознание
вернулось. Этот человек заменил ему отца и мать, друзей и родных, тем более
что Савва их не помнил. Он и назвал его. Савва вспомнил глуховатый
надтреснутый голос: "Тебя зовут Савва".
"И нарек Он его Адам..." - почему-то вспомнилось из совсем другой книги,
которую он читал в камере предварительного заключения. Это была первая
книга, которую он прочел с тех пор, как вновь родился. У старика в его
таежном жилище книг не было.
Это случилось, когда Савва сидел в камере предварительного заключения в
городе, куда попал, выйдя из тайги. Сюда, в душную камеру, где находилось
больше двадцати заключенных, пришел человек с прозрачными голубыми глазами и
долго убеждал всех в том, что за каждым их деянием с неба следит грозный
Бог, не прощающий ни малейшего проступка. Сокамерники оказались глухи к этой
проповеди: кто не слушал, кто задавал издевательские вопросы, кто нарочито
похрапывал. Проповедника не восприняли всерьез. И только Савва спросил
тогда:
- Значит, если кто-то раз оступился, его надо ненавидеть?
- Покайтесь, пока не поздно, - сказал прозрачноглазый. - Иначе не
спасетесь. Лишь малая толика людей будет спасена, остальные погибнут в
геенне огненной.
- По мне, так лучше со всеми, - проворчал детина, покрытый татуировками,
как персидский ковер узорами. Это был вор в законе по кличке Ржавый, хозяин
их камеры. - Не уважаю, когда откалываются от коллектива.
- Как же быть? - поинтересовался Савва. - Получается, если мы нагрешили -
а безгрешен кто? - то уж пути назад все равно нет. Какой же смысл каяться?
- Надежда есть всегда! - воскликнул проповедник. - Бог суров, но и
милостив! Если вы сойдете с тернистого пути греха и посвятите остаток жизни
раскаянию, если будете ежеминутно думать о карах, которые ждут вас за
гробом...
- Ты чего, одупел? - спросил все тот же детина. - Хорошая жисть - каждую
минуту думай, как тебя потом припекут. Век свободы не видать. Это,
по-нашему, донимай - пока на воле ходишь, все время думай, как тебя будут на
зоне трахать. На хрена такая свобода! Не-е, парень, - махнул он на
проповедника, - чего-то ты не то заливаешь. К нам на зону батюшка приходил,
он как-то иначе все это ваше хозяйство представлял.
- Заблуждаются те, - снова начал проповедник, - кто думает, что простым
раскаянием можно заслужить спасения. Горстка людей спасется...
- А шел бы ты вместе со своей горсткой! - Ржавый, который все это время
лежал, вдруг принял сидячее положение на нарах с явным намерением спуститься
вниз.
Несмотря на то, что сам проповедник, без сомнения, принадлежал к той
самой соли земли, которая непременно обретет спасение на том свете, в
текущей жизни ему все-таки не очень улыбалось попасть в лапы татуированного
грешника, и он поспешно ретировался, положив на край нар синюю книжицу с
золотым крестом на обложке.
- В этой книге вы найдете все ответы, - промямлил он.
- Ладно, давай рви когти отселя! - прорычал татуированный, человек в
глубине души добродушный, даже добрый, что он тщательно скрывал, ибо это
качество не слишком вязалось с его общественным положением.
Когда проповедник исчез, а вертухай закрыл железную дверь, Ржавый взял
книгу, полистал ее и положил обратно на нары.
- Кто тут грамотный, можете читать, - разрешил он.
Охота покрутить книжицу возникла у многих, некоторые даже полистали,
почитали кое-что, но в конце концов бросили. Савва взял ее и, раскрыв на
одной из страниц, прочел:
"И сказал Он Лазарю: "Встань и иди".
Все поплыло перед глазами у Саввы. Эта книга называлась "Евангелие", и в
ней действительно было много ответов на многие вопросы. Когда Савву
переводили в другую камеру, Ржавый, к тому времени успевший искренне
полюбить его, любезно разрешил забрать книгу с собой:
- Ты, Саввушка, сам такой же исусик, тебе это в самый раз, а мы уж
как-нибудь вашими молитвами...
Это тюремное Евангелие Савва до сих пор носил с собой во внутреннем
кармане куртки.
Его очень поддержала тогда эта книга. И когда Савва ушел на свободу, он
даже пытался отыскать того проповедника, который приходил к ним в камеру. Он
пошел в ближайший храм, но батюшка только покачал головой, выслушав его
рассказ:
- Ловцы душ, адвентисты, должно быть, наведывались, - сказал он,
перекрестившись. - Видите как, везде, где православный священник не успеет,
они пролезут. Надо и мне пойти к узникам. Но нет худа без добра, принес и
еретик слово Божие.
Савва дотронулся до кармана, где лежало затрепанное Евангелие. "Чти отца
твоего и мать твою", - подумал он. А для этого их надо было найти.
Он встал и снова пошел к тому дому, который казался ему самым знакомым.
Вот детская площадка с остатками песочницы и металлическим остовом
качелей. Детей не видно. Их давно перестали выпускать одних во двор, да и
выпускать, в сущности, некого. Дети в России перевелись. Савва попытался
представить себе, как выглядел этот двор тридцать лет назад, когда в
песочнице еще оставался песок, а качели были целыми. На скамейках сидели
мамаши с колясками, бабушки с вязаньем... Он зажмурился. Нет, возникавшая
картина была лишь воображаемой, ей не хватало плоти и крови реального
воспоминания: не было у бабушек и мамаш узнаваемых лиц, и дети вокруг были
лишены индивидуальности. Савва еще раз закрыл глаза и пришел к горькому
убеждению: он никогда не играл на этой площадке. Он вообще не жил здесь
ребенком.
Хорошо, а взрослым? Почему этот двор все-таки кажется знакомым? Он
посмотрел на полуразвалившуюся скамейку, от которой остались лишь чугунные
боковины, соединенные между собой несколькими рейками, на которых при всем
желании нельзя было бы усидеть. И вдруг яркая настоящая картина пронеслась
перед его внутренним взором.
Темно. Прохладно, но не холодно. Фонарь освещает стоящий рядом клен,
усыпанный желтыми листьями, и они кажутся золотыми. Трава под фонарем еще
совсем зеленая. Ранняя осень, видимо - сентябрь.
Высокий плечистый парень, очень хорошо знакомый Савве, сидит на спинке
скамейки, поставив ногу на сиденье, и играет на гитаре. Рядом примостились
две девчонки, они время от времени перешептываются между собой и хихикают.
Савва стоит рядом и внимательно следит за одной из девчонок, одетой в черные
брючки. Савва отчетливо вспомнил свое чувство, вернее, чувства, потому что
их было много одновременно: любовь, ревность, растерянность, страх. Он не
понимал, как относится к нему девчонка в черных брючках: смотрит ли она
сейчас на парня с гитарой, потому что искренне восхищается им, или она
просто хочет позлить его, Савву, вызвать его ревность. И то, и другое ему не
нравилось. А ведь она бывала и совсем иной - ласковой, понимающей. За что же
она сейчас так безжалостна с ним? Этого он не понимал и мучился.
Картина погасла, погас волшебный фонарь. Савва постарался вспомнить имена
этих людей, образы которых внезапно выплыли из его запертой памяти, но не
смог. Не знал он и того, что случилось дальше. Может быть, эта девчонка в
брючках стала его женой, а может быть, в тот вечер бросила его, потому тот
день и запомнился? Это было равновероятно. Савва прислонился к тому самому
развесистому клену, который только что привиделся ему в своем осеннем уборе.
Дерево-то помнит...
Сейчас клен был серым и голым, только где-то на самой его вершине
болтались потемневшие листочки. Но Савва отчетливо чувствовал, что дерево
продолжает жить, только замедленной, уснувшей жизнью. Внутри его под толстой
корой древесина не промерзает даже в сильный мороз, но древесные соки ушли
далеко под землю в корни. И все же клен жил и излучал энергию, пусть не
сильную. Но он не помнил Савву, для дерева все двуногие, как и все
четвероногие, - на одно лицо.
Савва снова осмотрел двор. Он снова почувствовал, что знает, что
находится в одной из парадных. Но ведь он уже ходил туда, и из этого ничего
не вышло, кроме того, что он вытаскивал кошку из-за холодильника и стелил
новый линолеум. Ему на миг показалось, что это та самая квартира, которую он
ищет, но когда он оказался внутри, то понял, что представлял ее совершенно
другой. Он ошибся. Однако сейчас, когда Савва стоял и смотрел на дверь
парадной, им снова овладело все то же чувство: он не только помнил эту
дверь, он прекрасно знает, что находится за ней. Слева на стене - деревянные
почтовые ящики, номера которых написаны коричневой масляной краской. Нижний
ящик горел - подожгли хулиганы. На втором этаже с незапамятных времен стоит
огромная чугунная ванна. Здесь когда-то делали ремонт, но сил стащить это
чудовище вниз не нашлось.
Савва продолжал стоять опершись на клен и скрестив руки. В этот момент во
двор вошли трое, излучавшие сильное грязно-красное свечение. Те, кто
свечения не видят, все равно ощутили бы его, назвав чувством опасности. Эти
люди направлялись куда-то с очень агрессивными намерениями. Все трое были
вооружены, это Савва также видел совершенно отчетливо. И в то же время,
особенно у того, который был в группе главным, в шлейфе имелся заметный
зеленоватый луч страха и неуверенности. Из его подручных один имел элементы
грязно-желтого. Все, что происходило, было для него скучной рутиной. Второй,
напротив, временами выходил в бурый, даже бордовый. Это совсем нехорошо.
По-видимому, насилие доставляет ему удовольствие. Такие люди оказываются
самыми опасными. Савва всегда инстинктивно сторонился тех, кто выдавал такое
буроватое, темно-красное с грязной примесью, свечение. Он видел их и среди
заключенных, но еще больше их оказывалось среди нижних представителей власти
- вертухаев, надсмотрщиков, людей, которые добровольно выбрали свой род
занятий. Мучить других на совершенно законных основаниях для таких -
замечательная работа. В старое время можно было устроиться в палачи, но
палачей было мало, теперь же это доступно каждому, достаточно поступить в
милицию.
Савва еще многое мог бы увидеть в этой троице, но она свернула именно в
ту парадную, о которой он только что размышлял. Савва забеспокоился. Он
вдруг понял совершенно ясно: они идут к той женщине, которой он помогал
доставать кошку из-за холодильника. Она ведь рассказывала ему о них. Те
самые бандиты, что поставили ее "на счетчик". Как же он раньше не догадался.
Ведь когда она говорила, он представлял себе их именно такими. Просто забыл
об учительнице и ее семье. Хотя она и живет в том самом доме, на той же
лестнице, в той же квартире.
Савва двинулся к парадной. Со стороны могло показаться, что он идет
медленно, даже лениво. На самом же деле он шел очень быстро, и любой другой
человек рядом с ним вынужден был бы бежать, чтобы не отставать от него.
Трое поднимались пешком, как эти люди делают всегда. Они не доверяют
лифтам, видя в них ловушки. Савва тихо шел на полтора пролета ниже (отметив,
что на втором этаже никакой ванны нет). Отсюда он не мог видеть их фигуры,
но шлейфы их сияния виднелись в проеме между пролетами лестницы. Главный на
самом деле был наиболее слабым звеном. Савва понял это еще во дворе. Кто-то
совершенно напрасно доверяет ему подобные задания. Агрессивности было мало,
и она казалась искусственно раздуваемой при помощи рассудка. Красноватое
свечение то и дело смешивалось с синим сомнением, что порождало нечто
сиреневато-лиловое, что уж совсем не вязалось с задачами вымогателя долгов и
киллера-убийцы. Проблескивал и темно-зеленый страх, и, как ни странно,
голубоватая совесть. Ее, правда, тут же забивал раздуваемый красный. С этим
человеком можно было поработать.
Гораздо хуже дело обстояло с его подручными, шедшими на полшага сзади.
Один, судя до всему, был просто дебилом с агрессивными наклонностями. Он,
видимо, получал определенное удовольствие от насилия над другими. Ничего,
кроме агрессии, пустоты и скуки, в нем не вычитывалось. С такими Савва
предпочитал не иметь дела. Учитель, бывало, говорил о душах людей, как будто
их можно видеть - как говорили бы о волосах, цвете глаз, форме ушей.
"Видишь, душа-то у него какая пегая, - говорил Учитель о местном авторитете,
- как шкура олененка". А о душе магазинщицы из далекого поселка сказал: "Так
вроде ничего, серединка на половинку, но к сердцу-то слева больно темна. И с
годами все хуже, я же ее не первый год знаю. Лезет эта темнота, как туча
перед грозой".
Со временем Савва тоже научился видеть души, хотя для этого ему
приходилось напрягаться, свечение же он видел так, как обычный человек видит
у другого руки, ноги, голову. Так вот, у первого помощника душа была серой,
переходящей в черное. С таким человеком можно сделать только одно -
полностью стереть все, что в нем есть, и вложить в него новое содержание.
Это очень трудно и требует невероятных затрат энергии. Савва делал это
только однажды, в той самой камере предварительного заключения. Но тогда от
этого зависела жизнь его и многих других заключенных. Впрочем, такие люди
опасны не только в тюрьме, они опасны везде.
Второй был немного лучше. Он не выдавал особой агрессии, но в нем не было
также ни страха, ни сомнений. Простой человек, подчиняющийся обстоятельствам
и выполняющий то, что ему говорят. Тут все зависит от того, в какие руки он
попадет.
Все трое дошли до четвертого этажа и остановились. И тут в самый,
казалось бы, неподходящий момент перед внутренним взором Саввы мелькнула
картина: он и та девушка в брючках, которую он только что вспоминал во дворе
у клена, стоят перед этой дверью. Видение мелькнуло и исчезло. Савва даже не
понял, ждут ли они кого-то, или она собирается открыть дверь (а может быть,
он?). Значит, это было здесь, в той самой квартире. Почему же в прошлый раз,
когда он там был, ничто не показалось ему знакомым?
Наверху раздался голос:
- Ольга Васильевна, к вам.
Наступила пауза. В квартире молчали. Савва знал, что там кто-то есть.
Очевидно, это было известно и этим троим.
- Ольга Васильевна, мы прекрасно знаем, что вы дома. Лучше откройте
по-хорошему, вы ведь отлично знаете, что у нас есть ключ.
Ответа по-прежнему не было. Наступило недолгое молчание, после чего
раздался звук открываемой двери, которая немедленно закрылась. Савва
бросился наверх. Перед ним выросла массивная металлическая с сейфовым замком
дверь. "Идиот, какой идиот!". - он ударил себя кулаком по лбу. Он на миг
забыл, что в квартире Ольги железная дверь. В его воображении, в той
картине, которая вырвалась из подсознания, дверь была совершенно другой, и
Савва теперь отчетливо вспомнил ее. Это была старая филенчатая некрашеная
дверь, обшарпанная и со множеством звонков. Дверь огромной коммуналки!
Значит, он жил или бывал в ней раньше, до того, как туда переехала Ольга с
семьей.
Но все это сейчас было не так уж важно. Главным было совсем другое. Надо
было каким-то непостижимым образом прорваться внутрь, нужно спасать
человека. В намерениях только что открывшей дверь троицы Савва не
сомневался.
Не обижайте общество защиты животных
В это время человек, похожий на Скунса, припарковал машину на боковом
ответвлении от загородного шоссе, вынул из потертой сумки мини-компьютер,
присоединил свою супермощную трубочку и через несколько минут вывел на экран
очередное сообщение:
Дорогой друг! Вам снова передает привет наш клиент из Страны восходящего
солнца. Готовы ли вы выполнить его маленькую просьбу?
- Надеюсь, для этого не нужно ехать в Москву?
- Нет, но для этого надо быть в Петербурге.
- Так это житель криминальной столицы?
- Я бы сказал, один из отцов этого города.
- Каков гонорар, уважаемый посредник?
- Столько же, как в первом случае.
- Я готов принять данные.
- Посылаю, дорогой друг. Хорошо бы на этот раз обойтись без собачек.
Нельзя сердить Общество защиты животных. Да и мне, честно говоря, было бы
грустно.
- Обещаю пользоваться чисто техническими средствами.
- Спасибо, дорогой друг. Мне в самом деле жалко собак, даже если они
кошки.
- Согласен. Я сам у комаров прошу прощения перед тем как прихлопнуть.
Желаю вам удач, уважаемый посредник.
Давно, когда Беневоленский был пацаном, его отца пригласили на совещание
в Смольный. О чем понадобилось совещаться обкому партии с
профессором-урологом, Георгий Иванович не помнил, зато помнил другое, как
отец несколько лет подряд с важностью рассказывал о своем посещении
Смольного, о том, как всех пропускали по спискам, а после совещания выдали
талоны на посещение смольнинской столовой. Правда, сам секретарь обкома
обедать с ними не пошел, там обедали многочисленные инструкторы. А секретарю
доставляли пищу в кабинет.
- Обед простой, но очень вкусно приготовленный и очень дешевый, раза в
два дешевле, чем в нашей институтской столовой, - заканчивал он свой
торжественный рассказ.
Теперь Беневоленский мог являться в Смольный столько раз, сколько ему
заблагорассудится, и в тамошнюю столовую тоже, но только он туда не рвался.
Однако в этот вечер он стоял вместе с другими гостями за фуршетным столом на
приеме у губернатора. Это был не Смольный, а более уютный особняк на
Каменном острове. Прием устроили по случаю годовщины чрезвычайно удачно
прошедших выборов. Губернатор помнил добро и собрал тех, кто помог ему эти
выборы провести. Так сказать, самых-самых.
Беневоленский только что произнес удачный тост - не длинный, с юмором и
содержащий приятный намек на тему: "Ты ко мне по-человечески, и я к
тебе...".
Ему же надо было обязательно переговорить с председателем комитета по
строительству, с которым он хотел прокрутить одно неплохое дельце в связи со
строительством транспортного кольца. Из-за этого-то, в принципе, он и пришел
на этот прием. Переждав минут десять, он воспользовался удобным моментом и,
слегка передвинувшись, встал рядом с нужным человеком. Председатель комитета
был человеком улыбчивым и радушным. Они тут же слегка обнялись, изобразили
дружеский поцелуй и заговорили о деле.
Неожиданно Беневоленский почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Он
повернул голову чуть вправо и увидел стоящего с бокалом в руке, весело
беседующего, одетого в элегантный вечерний костюм человека, чрезвычайно
похожего на Скунса.
"Уже мерещиться начинает!" - подумал он и сбился с так удачно начатого
разговора. Тут около председателя комитета остановился кто-то новый и,
воспользовавшись "правом подошедшего", затеял свой непринужденный, но явно
деловой разговор.
- Завтра перезвонимся, - бросил Беневоленскому председатель. Ему-то эта
беседа тоже была нужна.
Беневоленский, чтобы проверить еще раз, взглянул на предполагаемого
Скунса, они на мгновение встретились глазами, и ему показалось, что из этих
глаз на него глянула вся бездна Вселенной. Однако высматривал-то этот
человек не Георгия Ивановича, а председателя комитета.
Утром секретарь Беневоленского соединил его с номером председателя в
Смольном ровно в десять. В начале рабочего дня смольнинских чиновников проще
застать на месте. Георгий Иванович взял трубку, но вместо председателя
комитета услышал испуганный голос:
- Разве вы не знаете? Он погиб вчера вечером. Его машина упала с моста.
И возникло у Беневоленского страшное ощущение, словно он только что
держал за руку саму Смерть.
Несвятая троица
На миг Савва замер перед дверью. Он ощутил ее как огромный холодный
массив, неподвластный его силам. Он закрыл глаза. А может быть, этот массив
все-таки не такой уж неподвластный... Ведь поле и вещество суть та же
материя, вопрос только в том, может ли его человеческое поле воздействовать
на такой неподвижный и тяжелый кусок вещества.
Савва раскинул руки в стороны, широко расставил ноги и, слегка запрокинув
голову назад, замер. Стороннему наблюдателю могло показаться, что какой-то
странный человек по непонятной причине пристально уставился на обитую
обожженной вагонкой дверь, застыв в неестественной лозе. На самом деле Савва
ничего этого не видел, ни вагонки, ни двери, он был полностью сосредоточен
на скрытом за тяжелой металлической обшивкой сейфовом замке. Его части
уходили далеко в стену, вправо, верх и вниз, и лишь напряжением всех сил
было возможно сдвинуть их с места.
Сторонний наблюдатель был бы не прав. На площадке перед дверью на самом
деле не было никакого человека, а был излучатель энергии, причем
направленного энергетического потока.
И металл поддался. Савва видел, как скрытый механизм замка сначала очень
медленно, а затем все быстрее двинулся с места. Он закрыл глаза. Еще одно,
последнее усилие - и замок щелкнул. Дверь была открыта.
В действительности Савве просто повезло. Старший из бандитов повернул
ручку лишь один раз, и замок был заперт только на один оборот. Иначе сил
Саввы скорее всего не хватило бы.
Но теперь путь перед ним свободен. Савва опустил руки, и они плетьми
упали вдоль тела. Он открыл глаза и снова закрыл. Он был выжат совершенно.
Усилие по открыванию двери полностью лишило его энергии. И было совершенно
непонятно, что же делать дальше. Он мог свободно пройти в квартиру, но был
не в состоянии ничего предпринять.
Изнутри послышался сдавленный женский крик. Савва только глубоко вздохнул
и сделал неверный шаг вперед. На полусогнутых ногах он подошел к двери и
открыл ее. С кухни послышался еще один сдавленный крик, захлебнувшийся, как
будто чья-то ладонь зажала рот кричавшей женщине. Савва сделал еще несколько
нетвердых шагов и остановился, облокотившись спиной о стену и тяжело дыша.
Перед глазами плыли предательские синевато-черные круги, что говорило о том,
что его энергия на исходе и он сейчас может просто отключиться. "Держись. Ты
должен держаться", - продолжало говорить сознание, но тело переставало его
слушаться. В конце концов, тело лишь инструмент, пусть и достаточно
совершенный. Но никакой инструмент не может выносить слишком высоких
нагрузок. Даже простейший топор или пила придут в негодность, если колоть
или пилить ими с бешеной скоростью не переставая. А человеческое тело куда
более сложнее, чем топор или пила. И к тому же работает как бы на
аккумуляторе.
Так вот теперь эта встроенная в Савву батарея выдохлась совершенно. В
таких случаях прибор или инструмент просто выключаются. Экран тухнет. Чего и
следовало ожидать в данном случае. Савва перестал видеть и слышать.
Окружающая действительность стремительно исчезала.
Внезапно Савва почувствовал слабое тепло в ногах повыше лодыжек. Живое
существо стояло рядом с ним и терлось о его ноги с первобытной лаской,
передавая опустошенному телу частички своей энергии. Чернота вокруг утратила
плотность и вновь разбилась на синеватые круги, постепенно становившиеся все
прозрачнее. Савва глубоко вздохнул и посмотрел вниз.
- Привет, Пуня, - сказал он.
- "М-рр", - ответила кошка.
Савва наклонился к ней и стал гладить густую шелковистую шерстку.
Возможно, дело было в образовавшемся путем трения электричестве, но сил у
него заметно прибавилось. Или это верно, что кошки могут служить медиатором
между человеком и энергией космоса? Наверное, могут. Если захотят, конечно.
- Вот что, мамочка, - вдруг послышался грубый голос из кухни. - Хватит
придуриваться. Подписывай давай. А то хуже будет.
Савва обрел слух, значит, минуту назад был его лишен.
- Готовь паяльник, Мишаня.
Раздался приглушенный крик, как кричал бы кто-то с кляпом во рту. Это
была Ольга. В ответ недвусмысленно хмыкнули.
- Послушайте, Ольга Васильевна, - это говорил главный, - от вас требуется
мелочь - только поставить свою подпись на доверенности. Остальное
предоставьте нам. Ну и вещички, конечно, придется собирать. Два-три дня у
вас на это будет, может быть, все четыре.
- Ладно, хватит! - Это был помощник, тот, что получал удовольствие от
насилия. - Паяльничек готов.
- Да брось ты, ей бы сейчас стакан водки, и все как миленькая подпишет.
- Нет! - удалось произнести Ольге.
- Ты сама нарвалась, сука!
Савва распахнул дверь на кухню.
Ольга сидела на стуле посреди кухни. Ее красивые каштановые волосы были
спутаны, по щеке текла кровь. Левая рука была плотно привязана к туловищу,
ноги связаны, рот заклеен скотчем. Один из бандитов держал ее за правую
руку, другой - главный - подносил к ее глазам какую-то бумагу. Третий стоял
у плиты и поигрывал паяльником, кончик которого стремительно розовел.
Они увидели входящего Савву, но прежде чем успели что-то осознать, тот
сказал, обращаясь к "садисту" (как он прозвал его):
- Паяльник - в раковину!
На миг короткое плотное тело застыло, как будто в немом вопросе, а затем
сильная рука, обтянутая кожей, послушно бросила паяльник в раковину.
Зашипела попавшая на раскалившийся конец вода. "Садист" опустил руки вдоль
туловища и молча смотрел на Савву, как будто ждал следующих распоряжений.
Савва чувствовал, что силы на исходе, но останавливаться было нельзя. Он
увидел на столе недопитый кофе. Ольга, видимо, пила его, когда в дверь
позвонили. Не спуская глаз с застывшего "садиста", Савва взял чашку со стола
и медленно выпил кофе. Он знал, что сейчас через минуту-другую последует
мощный выброс энергии, но он будет последним. Поэтому приходилось поневоле
быть экономным.
- Все трое, - ровным, даже будничным голосом сказал Савва, - повернуться
и выйти из квартиры. Вы идете до метро, спускаетесь вниз и едете до станции
"Невский проспект". Там вы выходите наружу. Вы ничего не помните о том, что
произошло здесь после того, как вы вошли в этот подъезд. Выполняйте.
Второй бандит ("дебил", как назвал его Савва), который все еще продолжал
сжимать Ольгину правую руку, отпустил ее.
Под пристальным взглядом Саввы все трое повернулись и, будто
построившись, друг за другом вышли из кухни. Первым двинулся к двери
главный, "садист" подчинился последним. А еще через момент Ольга и Савва
услышали, как открылась, а затем снова закрылась входная дверь.
- Ольга Васильевна, - сказал Савва, - паяльник из розетки... - и как
подкошенный упал на пол.
Ольга в течение всего этого времени сидела без движения, потрясенная тем,
что происходило на ее глазах. Теперь же, когда Савва упал как подкошенный,
она очнулась, быстрым движением сорвала с лица клейкую ленту, а затем
выдернула паяльник из розетки. На раковине, однако, остался невыводимый
след.
Следующим действием Ольги было освободиться от стягивающих ее пут. Со
свободной правой рукой это было делом секунды. После этого она бросилась к
своему спасителю.
У нас в комнате лежит экстрасенс
Савва лежал на спине на том самом линолеуме, который они вместе недавно
стелили. Лицо было спокойным, но мертвенно-бледным, руки вытянуты вдоль
туловища. Ольга взяла его за запястье - пульс не прощупывался. Он был похож
на мертвого, а точнее - на человека в состоянии глубокой комы.
"Господи, да что же делать? " - в панике думала Ольга.
Нормальный человек без особых колебаний уже давно бы вызвал "скорую
помощь", да еще и милицию в придачу, но Ольга все еще в нерешительности
стояла над распростертым на полу Саввой.
Подошла Пунечка и улеглась прямо у его головы.
Насчет милиции Ольга сомневалась. Что она им скажет? Как объяснит
исчезновение бандитов? Ее примут за пьяную или сумасшедшую, или за ту и
другую одновременно. Но вот "скорую помощь" вызвать, безусловно, следовало.
Ольга двинулась в коридор, но тут безжизненное тело на полу шевельнулось.
- Не надо... "скорую"... - прошептал Савва. - Пройдет.
- Так что же мне делать? - спросила Ольга, но он уже снова впал в
забытье.
Пришедший домой Торин-Павлуша очень удивился, увидев на кухне лежащего на
полу человека, в котором он узнал того самого единственного в мире
взрослого, который заинтересовался эльфийским языком.
- Он упал в обморок, - сказала Ольга. - Видимо, полная потеря сил.
Помоги-ка мне, давай перенесем его на диван в большую комнату.
Савва оказался совсем не тяжелым, и мать с сыном перенесли его на диван,
причем Савва так и не проснулся.
Ольга укрыла своего спасителя пледом, задернула шторы, выключила свет и
на цыпочках удалилась, прикрыв за собой дверь. Стоило ей уйти, как в комнату
пробралась Пуня. Она осмотрелась, а затем направилась прямиком к дивану,
прыгнула и устроилась под боком у Саввы, уютно свернувшись калачиком. Каждый
делал то, что мог.
Было бы лучше, если Ольга не стала бы задергивать шторы, а, наоборот,
раскрыла бы окна настежь. Но она не знала об этом и устроила обессилевшего
Савву так, как ей казалось лучше всего. Добро тоже лечит.
Ольга и Павлуша ушли на кухню и, чтобы не шуметь, закрыли за собой двери.
- Что случилось, мама? - спросил Павел, с удивлением вынимая из раковины
остывший паяльник и разглядывая валявшиеся на полу обрезки веревки и обрывки
клейкой ленты.
Ольга молча налила воду в чайник и также молча поставила его на огонь.
Она не была уверена, надо ли ребенку знать о том, что произошло. Но если это
повторится снова, что тогда? Это может случиться и в ее отсутствие. Дети
должны знать об опасности, к тому же Ольге совсем не хотелось врать, а ведь
тогда пришлось бы придумывать какое-то объяснение и веревкам на полу, и
паяльнику в раковине.
Ольга села к столу и сказала:
- Сейчас я тебе все объясню. Но постарайся не пугаться, а воспринимать
все спокойно. Как говорил Горбачев, таковы реалии наших дней.
Когда через некоторое время домой вернулся Петр, младший брат встретил
его в прихожей и серьезно сказал:
- Постарайся воспринять это спокойно и без паники. Но нам надо быть
начеку. На нас наезжали бандиты.
- Опять белые гномы? - рассеянно спросил Петр.
- Нет, настоящие бандиты. Они хотят отнять у нас квартиру. А в большой
комнате лежит экстрасенс.
- Ты, часом, не заболел? - скривился Петр. - Какой еще экстрасенс?
- Обычный. Он у нас был уже, линолеум стелил, помнишь?
- Ну и фантазия! Это увлечение Толкиным до добра не доведет! - махнул
рукой старший брат и стал снимать куртку.
- Да при чем здесь Толкин! - возмутился Павел. - Я тебе дело говорю. Вот
спроси у матери.
Петр открыл дверь на кухню.
- Мама, у нас действительно что-то происходит? - с порога спросил он.
- Да, - спокойно ответила Ольга. - Я сейчас введу тебя в курс дела.
Только не волнуйся, воспринимай все совершенно спокойно.
Ольга в нескольких словах рассказала обо всем, что прежде скрывала от
обоих сыновей: о том, как в результате дефолта отец оказался должен крупную
сумму, поскольку незадолго до кризиса перевел актив фирмы в рубли для
закупки товара. В результате кредиторы, вернее, те, кто считали себя его
кредиторами (потому что сами они хорошо нагрели на этом руки), наняли
профессиональных выколачивателей долгов. Это уже отъявленные бандиты,
которые с самого начала требовали сумму в полтора раза большую начальной, а
затем и вовсе "включили счетчик". Поскольку и это не помогло, они решили
действовать силой и буквально пару часов назад явились в квартиру, чтобы
заставить ее подписать генеральную доверенность на квартиру и все остальное
имущество. Если бы это удалось, то им пришлось бы сейчас самым спешным
образом собирать вещи, потому что квартира скорее всего была бы продана уже
сегодня вечером.
- Но тут произошло чудо. Самое натуральное. В самый ответственный момент
на пороге кухни появился Савва, по команде которого бандиты немедленно
покинули квартиру, - закончила Ольга рассказ.
- Но как он это сделал? - не поверил Петр. - Он действительно что-то
вроде экстрасенса? Вы считаете, это правда?
- Правда или нет, но по его команде бандиты ушли, - пожала плечами Ольга.
- Вон, паяльник включенный в раковину бросили.
- Слушай, неужели ты веришь в подобную чепуху? - удивился Петр. - Слушай,
мама, все может быть гораздо серьезнее! Ну ты подумай, как он мог заставить
троих сильных мужиков встать и уйти?! Да они его одной левой... Нет, тут
что-то не то!
- Ты вспомни, какой он.
- Да помню я его! Мне он тогда понравился, было в нем что-то такое не от
мира сего, что ли... Но тут он тебя парит, ты уж извини. Савва Морозов...
Тоже мне баба Нюра нашлась! И он что, по-прежнему здесь?
- Да, спит на диване в большой комнате.
- Ты что, его и ночевать оставишь?
- Не вижу другого выхода.
- Да ты с ума сошла, мама! Это какое-то мошенничество. Он ночью откроет
им дверь, они вынесут компьютеры, да мало ли что? Ты сама подумай, какое
странное совпадение, что он пришел именно в тот момент, когда здесь были
бандиты! Нет, здесь дело явно нечисто!
Петр встал и решительно направился в гостиную.
Там оказалось очень темно. Когда его глаза привыкли к темноте, Петр
увидел, что над диваном тьма рассеивается, как будто там находился источник
несильного свечения. Петр пригляделся и увидел устремленные на него зеленые
глаза, которые светились совершенно явственно. Ему понадобился миг, чтобы
сообразить, что это кошка.
- Пуня! - позвал Петр, и зверек соскочил с дивана, издавая сухое
потрескивание и разбрасывая вокруг себя сноп синеватых искр.
- Пуня, - обалдело прошептал Петр.
В этот момент свечение погасло, и он понял, что комнату освещал
голубоватый свет, пробивавшийся через синие шторы. Да и Пуня, мурлыкавшая у
его ног, была знакомой и родной кошечкой, милой и совершенно обычной.
Петр взял кошку на руки и прошел на кухню, где мать как ни в чем не
бывало мыла посуду.
- Мам, - сказал Петр. - Пуня говорит, что все правда.
- Я рада, что ты хоть кому-то доверяешь, - ответила Ольга.
- Но этого же не может быть. - Петр потер лоб рукой. - Это же ерунда
какая-то - всякие сверхъестественные силы, ясновидящие, телекинез... Это же
противоречит...
- Чему это противоречит?
- Науке, здравому смыслу.
- Здравому смыслу то, что делает Савва, возможно, и противоречит, но на
одном здравом смысле далеко не уедешь. Здравый смысл нам настоятельно
подсказывает, что Солнце ходит вокруг Земли. Превращение пространства во
время и наоборот - тоже не сахар для здравого смысла, так что это не
аргумент. Ты же физику проходил, что там в квантовой механике говорится про
единство вещества и поля? Любое физическое тело в любой момент испускает
электромагнитное излучение. То есть даже вот эта вилка сейчас его испускает,
табуретка, на которой ты сидишь. А уж тем более человек! В нем же происходят
сложнейшие процессы. Представляешь, какое у него сильное должно быть поле.
- И Савва Тимофеевич его видит?
- Не знаю, глазами ли именно он видит, но он чувствует поле другого
человека очень точно. Собственно, мы все чувствуем поля друг друга, поэтому
какой-то человек может вдруг показаться нам противным или, наоборот,
симпатичным без всяких, казалось бы, на то оснований. Но мы только смутно
ощущаем общий фон, а Савва Тимофеевич видит детали.
- Да уж, - почесал голову Петр. - И он что же, умеет даже читать чужие
мысли?
- Видимо, до какой-то степени да.
- Не хотел бы я, чтобы кто-нибудь постоянно читал мои мысли, - покачал
головой Петр.
- Вот как? - насторожилась Ольга. - Тебе есть что скрывать?
- Нет, но и голым перед другими тоже неприятно выставляться.
- Тогда тебе, возможно, придется иногда отвечать на не очень приятные
вопросы, - с внезапной жесткостью сказала Ольга. - У меня есть один. Ты
готов ответить?
- Да... - растерянно пробормотал Петр, совершенно не подозревая, куда
клонит мать.
- Кто такая Диана? - спросила Ольга. - Ив каких вы с ней отношениях?
- Диана... - опешил Петр, который ожидал любого вопроса, но только не
этого.
У него на языке вертелись разные варианты: "Не суйся не в свое дело! Она,
собственно, никто, и никаких отношений с ней нет. Я не понимаю, о чем ты
говоришь". Такого варианта, чтобы сказать то, что есть на самом деле, даже
не возникало. Потому что действительно, кто она такая, эта Диана? По сути
дела, он сам не имел об этом никакого представления, по крайней мере не мог
быть стопроцентно уверен ни в том, что она молодая, ни даже в том, что она
женского пола.
- Да, Диана, - повторила Ольга, поскольку пауза затянулась. - Диана,
петерлинк-ком - или как-то так? Ты что, стал адептом секса по Интернету?
- Что? - Петр не верил своим ушам. - С чего?.. Да как?.. - Он затряс
головой. - Да нет, конечно! Что я, совсем свихнутый? И как только тебе такое
могло прийти в голову?!
- А что еще я могла думать? - ответила Ольга. - Ты тратишь бешеные деньги
на болтовню в реальном времени неизвестно с кем, делаешь это всегда в мое
отсутствие, твой почтовый ящик заперт, ты решительно не хочешь разговаривать
со мной на эту тему, сколько я ни пыталась... и что ты прикажешь мне думать
в такой ситуации?
- Все что угодно... - пробормотал потрясенный Петр. - Только не это. Я
думал, ты мне доверяешь... Как же можно так вот - не верить.
- Доверяю, конечно, - смягчилась Ольга. - Но и ты меня пойми. Только и
слышишь, что родители понятия не имели о том, что их дочь наркоманка, пока
не было уже слишком поздно. Они тоже доверяли, считали, что у них хорошая
дочь. В наше время столько всего наслушаешься, что голова пойдет кругом.
Ольга замолчала и отвела глаза.
- Я понимаю тебя, мама, - сказал Петр. - Прости, что я тратил так много
компьютерного времени. Я, кстати, хотел тебе сказать, что нашел работу, и
теперь просто куплю вечерний пакет у какого-нибудь провайдера не самого
дешевого, и эта проблема будет решена. А насчет Дианы... Это совсем не то,
что ты подумала. Она просто друг по переписке, как, знаешь, раньше были
такие, назывались пен-френд. И в то же время... она замечательная девушка.
Смешно так говорить, я знаю, я никогда ее не видел, даже не слышал ее
голоса, не представляю, как ее на самом деле зовут, но она... она, правда,
замечательная. В жизни, я имею в виду в реальности, я таких не встречал.
Хотя она-то и есть самая настоящая реальность. А ящик я закрывал, даже не
знаю зачем...
- Личные письма часто запирают на замок, - вздохнула Ольга. - Это как раз
можно не объяснять.
- Ну вот прочитай хотя бы одно ее письмо, - с жаром сказал Петр. -
Пожалуйста. Ты сразу поймешь, какая она замечательная.
- Петр, я совершенно не желаю читать чужие письма, - улыбнулась Ольга.
- Нет, мама, пожалуйста, прочти, это очень важно для меня! - настаивал
Петр.
Он бросился к компьютеру, вышел в свой почтовый ящик, быстро набрал код,
который оказался довольно немудрящим - "Диана", - и вывел на экран последнее
письмо, после которого она замолчала.
- Я тебе верю, Петруша, - сказала Ольга. - И мне совершенно не
обязательно читать, что она тебе написала. Прости меня за то, что я в тебе
сомневалась.
- Мама, я не поэтому прошу, - взмолился Петр. - Есть еще одно
обстоятельство... Понимаешь, что-то случилось: несколько дней назад она
перестала выходить в чат и писать тоже перестала. Я не понимаю, в чем дело.
Может быть, я ее чем-то обидел, может быть, написал что-то не то. Ну, если
ты ее письмо читать не хочешь, прочти хотя бы мое. Скажи, есть в нем
что-нибудь, что может показаться обидным? Ну, вот если бы ты была сейчас
молодой девушкой и получила бы такой е-мейл, ты бы что подумала?
Петр вывел на экран то самое письмо, после которого Диана замолкла:
Селяне шумною толпой
На штурм сельмага устремились...
- Надо же, а ты у меня, оказывается, не лишен поэтического дара, -
засмеялась Ольга, прочтя письмо. - Ну что тебе сказать? Получи я в свое
время такое вот послание (тогда оно, конечно, было бы бумажным), я бы не
обиделась. - Ольга хмыкнула. - Скорее даже напротив. Мне бы понравилось
такое письмо. Но, понимаешь, я могу говорить только за себя. Трудно решать
за другого, особенно если его в глаза не видел. Ты все-таки мой сын,
возможно, мы в чем-то мыслим одинаково.
- Ну хорошо, мам, - не унимался Петр. - У тебя же ученицы примерно такого
возраста, как Диана... - Он осекся. - Я так думаю, хотя теоретически,
конечно, это может быть негр преклонных годов... Ну все равно, как ты
думаешь, твоим ученицам такое письмо понравилось бы?
Ольге на ум пришла Даша Пославская. Она представила ее лицо.
- Да пожалуй, что да. Мне, по крайней мере, так кажется.
Ольга посмотрела на сына. Петр глядел на нее с мольбой. Она поняла, что
сын действительно очень переживает.
- А знаешь что, - сказала Ольга. - Давай спросим Савву Тимофеевича, когда
он проснется. Может быть, он что-нибудь присоветует дельное.
Петр кивнул, а затем спросил:
- Он останется у нас?
- Сегодня наверняка, а там посмотрим. Во всяком случае, он пробудет
столько, сколько посчитает нужным.
Часть третья
Приятное приглашение
Когда Петр впервые сам вошел в Интернет, у него от счастья закружилась
голова - столько было здесь информации на любой вкус и уровень. Потом-то он
научился пользоваться этой информацией выборочно, экономя дорогое время.
Многие на этом и останавливаются. Куда уж больше!
Но у Пети наступил следующий этап. Он освоил HTML, что по-русски звучит
как "Гипер-текст-маркет-ленгвидж" - тот самый язык, без которого невозможно
сделать ни один сайт. В России компьютерное обучение хотя и происходит по
книгам "для чайников", но еще больше оно передается из рук в руки, или от
мозга к мозгу. Как в древние времена - компьютерное племя одного поколения
вручает свои знания и умения более молодому.
Скоро Петя познал еще более высокую науку - обращение со скриптами. И
дело пошло. Он увлекся созданием собственных сайтов, словно токующий
тетерев, словно композитор, сочиняющий симфонию лично для себя, А когда
прочитал интернетовское объявление о всероссийском студенческом конкурсе -
послал их туда.
Смысл обычного сайта - в информации, которую он несет. Но Петины были, по
сути дела, всеинформационными. Они существовали сами по себе как
произведение нового искусства. В жизни так бывало не раз - человек
десятилетиями пишет стихи для себя, не думая их печатать, и умирает, так и
не догадываясь, что он был настоящим поэтом. И лишь спустя годы какой-нибудь
внук найдет на чердаке или под диваном в пыли рукописные записи на
полуистлевших страницах, а мировая литература - ахнет!
К счастью, с Петром этого не произошло. Его сайты сразу произвели
впечатление на жюри. А теперь его пригласили на работу из офиса самого
Беневоленского.
- Что ж вы, юноша, прячетесь? - недовольно спросил офис-менеджер,
солидный сорокалетний мужчина, когда Петр пришел по указанному адресу в
красивый особняк напротив Петропавловской крепости, поблизости от Дома
ученых. - Вас рекомендуют как выдающуюся личность, мы вам звоним, а там
говорят, что такие здесь не живут. У вас заморочки какие-нибудь дома?
- Нет, никаких заморочек у меня нет, - ответил слегка смущенно и
испуганно Петр.
- А то смотрите, мы можем для вас и квартиру снять. Фирма оплатит.
Это были настоящие работодатели, не то что всякая шушера, которая
уговаривала его за пятьдесят баксов делать эротические сайты.
- Нам нужно изготовить четыре сайта. Один - личный сайт самого Георгия
Ивановича. Может быть, я сумею организовать для вас пятиминутную с ним
встречу. Чтобы вы прониклись масштабом... Три - по трем главным
направлениям. Их тоже необходимо выполнить на самом высоком уровне.
- А договор будет? - несмело спросил Петр.
Более опытные знакомые утверждали, что без договора и аванса даже
начинать работу нельзя. "Получат готовую дискету и кинут". Правда, и с
договором то же - все равно кинут", - мелькнуло в голове Петра.
- Договор мы подготовили. - Солидный офис-менеджер посмотрел на него с
пониманием. - Советую не спешить с подписанием. Изучите спокойно условия.
Если понадобится, уточним. Само собой, любая информация о вашей работе -
конфиденциальна.
Петр взглянул на первую страницу договора и увидел такую сумму, от
которой могла вскружиться голова любого студента. Да и не только студента, а
и профессора тоже.
- Здесь у вас не ошибка? - спросил он, стараясь не показывать напряжения
в голосе. - Десять тысяч - это ведь рублей, не долларов?
- Нет, Петр Геннадьевич, долларов, - мягко уточнил офис-менеджер. - Мы
ведь разговариваем о высоком международном уровне. Другого нам не надо.
Причем это - обусловленный минимум. За отлично выполненную работу и сданную
в срок Георгий Иванович, я уверен, вас премирует еще на сто процентов.
- Когда можно начинать?
- Да хоть сейчас, все материалы для вас подготовлены. Правда, есть одно
маленькое условие: их нельзя выносить из офиса. Поэтому работайте только
здесь. Сканеры, принтеры, пентиум-три - все к вашим услугам. Правда, этот
компьютер без выхода в Интернет. Но ведь вам он и не понадобится. А если что
нужно будет скачать, говорите мне, я вам помогу.
- Мне можно работать ночью?
- Ночью? - переспросил менеджер и чуть-чуть подумал. - Хорошо.
Предупредите заранее, я сообщу службе безопасности.
- Тогда я съезжу на лекцию и вернусь. И останусь на ночь. Это можно?
- У нас можно все, что идет на пользу работе, - улыбнулся менеджер. -
Договор будет лежать рядом с компьютером. Проведем через бухгалтерию, и
получите аванс - двадцать пять процентов.
Разговоры с гостьей
- Ольга, у тебя что, мужик появился? - Когда такой прямой, поставленный
без обиняков вопрос прозвучал во время телефонного разговора с одной из
старых университетских подруг Риммой Мальцевой, Ольга даже опешила.
Во-первых, ее поразила скорость, с которой распространяются слухи. Ведь
прошло всего несколько дней с тех пор как Савва поселился у нее в квартире,
а это событие уже стало "достоянием общественности".
- Это совсем не то, что ты думаешь, - сухо отрезала Ольга, которой
совершенно не хотелось ничего объяснять.
- Что ты имеешь в виду? - допытывалась Римма. - А я-то было подумала, что
ты Гришке нашла замену. А что? Я только - "за". Хватит соломенной вдовой
сидеть. Он там по заграницам шатается, а ты должна своих пацанов тащить!
- Я же тебе говорю, - спокойно возразила Ольга, - это совсем не то, что
ты думаешь. Это никакая не замена Григорию.
- Тогда на хрена он тебе? Лишние носки стирать? - искренне удивилась
Римма.
- Давай о чем-нибудь другом, ладно? - устало попросила Ольга.
Однако подруги не сдавались. Римма позвонила Вале, Валя - Маше, та -
Наташе и Борису. Короче, все по очереди стали осаждать Ольгу вопросами: кто
да что? Кончилось тем, что Римма Мальцева, вооруженная тортиком и букетом
чахлых хризантем, собственной персоной объявилась на пороге Ольгиной
квартиры.
- Картина Ильи Ефимовича Репина "Не ждали"! - бодрым голосом возвестила
она. - Чай да сахар, как говорили наши бабушки. Пустите или как?
- Да проходи, проходи, - ворчливо сказала Ольга, которая была явно рада
подруге. - Цветы - в вазу, торт - на стол. Раздевайся, я сейчас чайник
поставлю.
- А я на минутку, - говорила Римма. - Просто проходила мимо твоего дома,
свет вроде горит, дай, думаю, загляну, на мальчишек твоих посмотрю. Я же их
уже сколько времени не видела!
- А мальчишек-то как раз и нет, - развела руками Ольга. - Петр какую-то
компьютерную халтуру нашел, вроде у самого Беневоленского, а у Павлуши
встреча гномов. Гномов, ты не ослышалась, - пояснила она, увидев немой
вопрос на лице подруги. - Он у нас толкинист. Так что придется нам сидеть
по-стариковски, своей компанией. Сейчас пойду позову Савву Тимофеевича.
- Как, ты сказала, его зовут? - изумилась Римма.
- Савва, - ответила Ольга. - Савва Тимофеевич. Морозов.
- Да уж, - покачала головой Римма. - Ну и имечко.
- Мало ли, у тебя тоже не самое частое.
Когда Ольга ушла с кухни, Римма так и впилась глазами в дверь в ожидании
этого таинственного мужчины, относительно которого Ольга только и делала,
что темнила и не говорила, ни кто он, ни где работает, ни сколько получает.
Наконец дверь открылась, и долгожданный Савва вошел в кухню. Римма едва
смогла скрыть разочарование. Это было совсем не то, что рисовало ее
воображение: высокий, но уж очень худой, плечи острые, лицо обыкновенное, да
еще в очках. Оправа, правда, металлическая, красивая, и глаза из-за стекол
смотрят серьезно и внимательно, но это был вовсе не Жан Клод Ван Дамм и не
Брюс Уиллис. Короче, не "Аполлон в джинсах", как она сама когда-то
охарактеризовала мужчину своей мечты.
- Савва, - сказал человек и протянул ей руку. Рука его оказалась на
удивление сухой и твердой.
- Римма, - внезапно присмирела старая подруга. - Вот зашла к Ольге, давно
не виделись.
Чтобы скрыть непонятное смущение, Римма открыла коробку с тортом.
- Торт "Сказка", - улыбнулся Савва, - да какой свежий! В "Норде" брали,
наверное?
- Да, - кивнула головой Римма. - Как вы догадались?
- Не знаю, - пожал плечами Савва. - Само в голову пришло.
- И часто вы вот так догадываетесь?
- Бывает, - снова улыбнулся Савва и как будто виновато развел руками.
- Интересно, как это вы догадались про "Норд"? Вы, наверное, ленинградец,
то есть петербуржец? - спросила Римма как бы невзначай. Этот вопрос она
задала далеко не случайно. Она боялась, что легковерная подруга окажется
жертвой какого-нибудь иногороднего брачного афериста, которому нужна только
жилплощадь и прописка.
- Да, я думаю, что я петербуржец, то есть ленинградец, - ответил Савва.
- Что значит "думаете"? Вы что, в этом не уверены? - стала докапываться
Римма, которой такой ответ показался более чем подозрительным.
- Скорее, уверен, но не на все сто процентов, - задумчиво ответил Савва.
- Просто я не помню.
- То есть? - Римма была окончательно сбита с толку.
- Со мной нечто произошло, скорее всего травма головы, после чего я
потерял память. Но когда я вижу предметы, которые я видел раньше, я
вспоминаю их как некое "дежа-вю", понимаете? Невесть откуда является знание,
которого не может быть. Например, я вошел в эту парадную, зная заранее, как
тут расположены квартиры, какие почтовые ящики на стене. Как будто был здесь
раньше. А вот в других городах таких чувств не возникало. Ни в Баргузине, ни
в Иркутске, ни в Чите...
- Как-то не верится даже, - покачала головой Римма. - Прямо мексиканский
сериал какой-то. Это у них все время кто-то память теряет. В жизни такого не
случается.
- В жизни случается такое, - усмехнулся Савва, - что, если бы сценарист и
режиссер решили показать это на экране, все бы сказали: "Фантастика! Это уж
совершенно нереально". Вы только присмотритесь к своей жизни, вспомните
случаи из жизни знакомых.
- Да, пожалуй, вы правы, - улыбнулась Римма и, понизив голос, сказала:
- Взять вот хоть ту же Ольгу. Жили скромненько: она - учительница, он -
обычный инженер, и вдруг на тебе - почти новые русские! Квартира-то... Или,
например, я. Устроилась наконец работать. Воспитательницей в детдом.
Расписывали - показательное детское учреждение. Даже Беневоленский недавно
приезжал. А на самом деле - такая жуть, станешь рассказывать, никто не
поверит. Директор - ворюга. Все тащит: одежду, которую благотворители шлют
кипами, еду. Да это уж ладно. Он мальчишками торгует! - Римма сообщила это
Савве шепотом, перегнувшись к нему через кухонный стол.
- То есть как торгует. Продает?
- Дает ими попользоваться новым русским. Ну, понимаете, в каком смысле.
Такое вот у нас в Павловске показательное учреждение. Хотела оттуда бежать
сломя голову, так директор даже угрожать стал, говорит: "Знаете, у нас тут
место очень странное, то кого-нибудь машина собьет, то электричка переедет.
И все почему-то тех, кто увольняться собирается". Вот так.
- Вы мне адрес этого детского дома скажите, если помните.
- Конечно, помню. А вы говорите, Ольга. Ольга у нас всегда в везунчиках..
Римма не договорила, потому что на кухню вернулась Ольга,
- А что торт не разрезали?
- Так тебя ждем! - воскликнула Римма. - Чай, наверное, уже заварился,
давайте я разолью.
- Только мне не надо, спасибо, - виновато улыбнулся Савва. - Мне просто
горячей воды.
- Ну хоть для цвета чуть-чуть заварки, - настаивала Римма.
- Нет, - твердо ответил Савва. - Не надо, прошу вас.
- Ну хоть капельку!
- Римка, ну ты совершенно не изменилась! - воскликнула Ольга. - Ты всегда
хочешь, чтобы все было по-твоему. Ну оставь ты его в покое, не пьет человек
ни чая, ни кофе, понимаешь? Не пьет!
- Так и пусть не пьет, - кивнула Римма. - Я же говорю - каплю заварки для
цвета. Ну что за безобразие: чашка кипятка? Даже просто с эстетической точки
зрения.
И она решительным жестом налила Савве в чашку довольно приличное
количество заварки.
- Вы можете не пить, - сказала Ольга Савве и, повернувшись к подруге,
заметила, покачав головой:
- Вот потому с тобой ни один мужик и жить не стал, а дочь замуж выскочила
при первой возможности.
Римма вспыхнула:
- Ольга, да ты что?! Ты считаешь, это я виновата, что Юрка пил, что
Васька по бабам бегал, что Иннокентия Петровича увела эта
проститутка-корректорша?
- Может быть, иначе и не увела бы?
- Ай, да что ты понимаешь! - махнула рукой Римма. - Все мужики - сволочи,
вот и все. Давно известная истина.
- Ну-ну, - сказала Ольга. - Добавь еще, что все бабы - дуры. Господи,
Римка, за кем ты повторяешь?
- Народная мудрость, - пожала плечами Римма. - Квинтэссенция житейского
опыта.
- А что с вашей дочерью? - спросил Савва, так и не притронувшийся к чаю.
- Сегодня ей стукнуло восемнадцать, а назавтра уже документы в ЗАГС
подала, - невесело ответила Римма. - Выскочила за лейтенанта, с которым
знакома была, по-моему, три дня, и укатила вместе с ним, да куда? В Находку!
Наверное, ты права - от меня подальше.
- Дальше некуда, это точно, - покачала головой Ольга.
- А это Приморье - это же ужас какой-то. Я теперь внимательно слежу,
смотрю по телевизору, так просто волосы дыбом встают, что там такое
творится. Наздратенко - этот бандит...
- Но замужеством-то она довольна? - спросил Савва.
- Да вроде довольна, - пожала плечами Римма. - По крайней мере не
жалуется. Я ей несколько раз звонила, пыталась узнать, как они там. Говорит,
все хорошо. А уж как там на самом деле, не знаю. Сердце не на месте. А
Находка - это просто бандитский притон. Там такая криминогенная
обстановка...
- А у нас? - вставила Ольга.
- У нас все-таки интеллигентный город, а там одни военные,
- Военные тоже люди, - покачал головой Савва. - А с людьми обычно можно
найти общий язык.
- Ну не скажите! - запротестовала Римма. - Это смотря с кем! Не дай Бог,
конечно, но если попасть в тюрьму или на зону, то там просто волчьи законы.
- Я думаю, там естественным образом воспроизводятся законы, свойственные
человеку как биологическому виду, - задумчиво заметил Савва. - Я имею в
виду, человеку как крупному стадному млекопитающему вроде шимпанзе. Когда я
был в тюрьме, я понял, что это то, с чего мы, люди, начали. Таким было
первобытное стадо. Мы от него уже далеко ушли, но когда люди снова попадают
в первобытные условия, они возвращаются к тому, что заложено в них природой,
вернее, к тому, что заложено в них как в животных.
Наступила пауза. Женщины напряженно молчали, а Савва как ни в чем не
бывало потянулся к торту.
- Так вы были в тюрьме? - наконец спросила Римма.
- Да, был некоторое время, - кивнул Савва. - В Иркутске, в камере
предварительного заключения.
- И за что же? - снова спросила университетская подруга. Сбывались ее
самые худшие предположения: Ольга стала жертвой мошенника, втершегося к ней
в доверие.
- За нарушение паспортного режима, - спокойно ответил Савва и отправил в
рот кусок торта. - А также для выяснения личности. - Он улыбнулся и пояснил:
- Ведь у меня не было документов.
- А сейчас? - дрожащим голосом спросила Римма. - Сейчас они есть?
- Нет, - покачал головой Савва. - И сейчас нет. Я не числюсь в
официальной статистике. Меня, как бы это сказать... Меня как бы и нет на
свете. Нет такого человека.
- Но как же это? - на этот раз удивилась Ольга. - Можно было бы как-то
начать розыск родственников через милицию, через телевидение, да мало ли
разных способов.
- Для этого надо знать, например, как меня когда-то звали. - - Савва
снова улыбнулся немного виновато.
- А Савва - это не ваше имя?
- Мое. Так меня назвал Учитель. Человек, который нашел меня и выходил. А
остальное, отчество и фамилия, приложились уже сами собой. А почему он
назвал меня Савва, я не знаю. Спросить теперь, к сожалению, не у кого.
Дедова работа
Савва на миг закрыл глаза и увидел занесенный снегом сруб-пятистенок. Он
мог воспроизвести его в своем воображении так, будто видел наяву, совершенно
отчетливо. Что и неудивительно, ведь это был его родной дом - дом, где он,
нынешний, родился.
Справа - навес, под которым сложены дрова, сарай, летняя кухня, где зимой
они с Дедом хранили запасы продуктов. Несколько протоптанных тропинок,
обледенелый колодец, изгородь, за которой летом поднимаются зеленые вершки
картофеля, моркови, репы. Большую часть продуктов старик производил сам.
Кое-что привозили по реке. А если людская просьба приводила его в селение,
расположенное за несколько десятков километров, а то и за сотню по течению
реки, там тоже он нагружался мукой, постным маслом, сахаром, керосином.
В селениях Антония помнили, называли Дед или Дедушко и рассказывали о нем
невероятные истории. Большинство людей, которым он помог, так и прожили, не
узнав его имени и отчества. Но и в этом, несомненно, звучало уважение, даже
почтение. Просто Дед, но зато с большой буквы. К его таежной избушке
охотника-промысловика добирались, только когда возникала слишком серьезная
надобность. Если кто-то вдруг тяжело заболевал и помочь ему отказывался не
только местный фельдшер, но и доктора в сельской больнице, тогда оставалось
одно - идти или плыть к Деду. Шли к нему бабы со своими бедами, с неизлечимо
больными детьми, пьющими горькую мужьями, и те, у кого не было ни мужа, ни
детей, но которые хотели их иметь. Приходили с просьбами приворожить и
присушить, снять сглаз и порчу. Дед в порчу и сглаз не особенно верил, а
всем твердил одно: главное - любовь, все беды и болезни от злобы и страха.
Он был для людей округи последней палочкой-выручалочкой, потому и имя его
звучало по-особенному значительно: Дед. С большой буквы.
Даже в том селе, куда они прилетели на вертолете с местным авторитетом, о
нем слышали. И к его прилету отнеслись как к явлению святого чудотворца.
После страшной ночи, когда они спасали ребенка в чреве молодой матери,
авторитет, поутоваривав задержаться для отдыха, дал им лошадь с телегой,
чтобы они запаслись в магазине продуктами. И по пути в магазин его уже ждал
народ. Некоторые подходили просто безо всякой особой нужды. Говорили: "Дай,
Дедушко, до тебя дотронуться, я в город собрался, вдруг меня там хворь какая
прихватит или злые люди обчистят". И Дед улыбался и отвечал: "Поезжай,
Данила, с легким сердцем, никакого зла с тобой не приключится". И все были
уверены, что так будет.
В этот раз никакие продукты Деду были уже не нужны, он-то знал, что живет
последний день, но для Саввы хотел отовариться. И оставить ему в подарок
килограмм конфет. Они и прежде ели эти конфеты изредка по одной, и оттого
простенькие карамельки казались невероятно вкусными. И названия у них были
необычайные: "Клубника со сливками", "Грушевый аромат", "Обсыпка бухарская".
Никакие торты, пирожные и шоколадки, которые Савва попробовал позже, не
могли сравниться с теми дедовыми конфетами.
Свою жизнь с Дедом Савва вспоминал так, как обычно вспоминают детство:
счастливая пора, когда все вокруг кажется новым и неизведанным, когда каждый
день сам в себе находишь новые, совершенно неведомые возможности и вдруг
начинаешь видеть то, чего раньше не только не видел, но о существовании чего
даже не догадывался. Если это можно считать детством, то у Саввы оно было
счастливым. Он жил, не подозревая о том, сколько в большом мире зла и как
несовершенны люди.
Те люди, которые приходили к Деду, хотя и не являлись в полном смысле
идеальными людьми, были значительно лучше среднестатистических, ведь уже в
течение многих лет он понемногу да выправлял кое-что в каждом: у кого слегка
урезал вспыльчивость, у кого добавлял добродушия, у третьего чуть-чуть
повышал работоспособность. Потому-то, наверное, селения, что были в округе,
чуть не объявили каким-то этнографическим заповедником; ученые усмотрели в
них остатки настоящего сибирского уклада.
Живя рядом с Дедом, Савва ни разу не видел по-настоящему плохого
человека. И лишь последний день поднес им такого. Тогда Савва и стал
свидетелем того, как Дед работает.
Они приближались к магазину. Молодая кобылка по кличке Медаль везла их
телегу неспешно, и Дед не погонял ее. Тем более, что с каждым пройденным
метром он все больше хмурился.
- Что-то случилось? - спросил его Савва.
- Геологи пришли, - ответил Дед.
- Откуда? - удивился Савва.
- Вон у речки и вездеход их стоит, - усмехнулся Дед.
Действительно, у реки виднелась небольшая черная точка. Приглядевшись,
Савва понял, что это действительно какая-то машина. Было удивительно, как
старик смог заметить его с такого расстояния.
- Так вокруг же сияние, - пояснил Дед. Сиянием он называл поле излучения.
- Видишь, светится пунцовым, отдающим в коричневый. Разные люди на нем
приехали, не все хорошие.
Савва плотно зажмурился, расслабился, потом сосредоточился и внезапно
распахнул глаза. Так смотреть его учил Дед. Все вокруг изменилось. Вокруг
каждого существа, даже незаметной былинки, вокруг любого предмета витало
прозрачное, но ясно видимое облако, как будто каждый предмет находился
внутри некой сферы, образованной светом, исходившим от него самого. Таким
было все: и деревья, и травы, и даже комья сухой земли на дороге. Теперь
вездеход у реки стал виден гораздо яснее. Он попросту бросался в глаза,
настолько цвет окружавшей его сферы контрастировал со всем окружающим,
светившимся в основном разными оттенками серебристо-голубого.
- Теперь видишь? - спросил Дед.
- Вижу, - кивнул Савва,
Он проморгался, и свечение исчезло.
Тем временем они подъехали к магазину. На крыльце сидел высокий рыжий
парень с кривым носом, видимо, сломанным в драке. Дед как ни в чем не бывало
остановил Медаль, слез с телеги, и они вместе с Саввой направились к
магазину. Парень уже изрядно выпил и сидел, свирепо разглядывая все вокруг.
Он был из тех, кто во хмелю становится буен и лезет в драку,
- Здравствуйте, - мирно поздоровался с ним Дед, потому как в селе было
принято здороваться с каждым.
- Здравствуй, здравствуй, - хмуро пробормотал в ответ парень и уже в
спину добавил:
- Старый пердун.
Савва зажмурился и резко открыл глаза. Поле у парня было
грязно-оранжевым, с элементами землисто-коричневого, переходящего в зеленый.
Он испускал редкую агрессию, помноженную на ненависть ко всему окружающему
миру. Было видно, что он только ищет повод для того, чтобы перейти к
агрессии физической.
Савва с Антонием зашли в магазин. Выбор был небольшой, но им и не нужно
было деликатесов. Пять бутылок постного масла, мешок муки, несколько
килограммов сахара.
- Набираешь, мешочник! - раздался сзади злой голос. - Спекулянт
проклятый!
Дед, не обращая внимания на окрик, продолжал спокойно разговаривать с
продавщицей, которую впервые когда-то увидел еще в колыбели и вылечил от
грыжи и родимчика.
- Пачку "Беломора" купи мне, ты, видать, богатенький Буратино! - сказал
парень.
Он подошел совсем близко, и Савва отчетливо почувствовал его дыхание:
водка, табак и злоба.
- Ты чего, старый пень, оглох? А ну, мне "Беломор" гони! Слышишь или нет?
Или тебя что, жаба задавила, старый хрен?
- Я не курю, - совершенно спокойно ответил Дед.
- А я курю, - с угрозой в голосе сказал рыжий. - И ты мне сейчас купишь
три пачки. Покупай, послушайся доброго совета, хрыч, не то дороже выйдет!
- И килограмм подушечек, пожалуйста, - как ни в чем не бывало сказал
старик. - "Обсыпки бухарской".
- Я кому сказал, а?! - взбеленился парень. - Ты что, дурочку валять
вздумал?! - Он говорил стиснув зубы, глаза налились кровью. Он был готов
растерзать кого угодно. - Тебе сколько раз повторять, скотина? Чмо ты
паршивое! Ты забыл, с кем разговариваешь, а, старый придурок?
- Ну чего ты пристал к старику! Допился! - прикрикнула на рыжего
магазинщица, крепкая и еще весьма эффектная женщина под сорок.
- Что?! Я что-то слышу? Ты-то что вякаешь, блядь? Я бы тебя сделал, но не
встанет на тебя, суку поганую!
- Как вы смеете? - Савва не мог больше сохранять спокойствие и оставаться
в стороне. - Немедленно прекратите, вы разговариваете с женщиной!
- С женщиной? - расхохотался парень. - Это вот эта вонючая старуха теперь
называется женщиной?!
- А ну-ка выйди отсюда! - прикрикнула продавщица.
- Это ты-то женщина? - продолжал дико хохотать рыжий, показывая на
магазинщицу грязным пальцем. - Да ты утром-то в зеркало смотришься? Ну и что
ты там видишь? Же-енщину? - Он кривлялся и хохотал, но смех был не веселым,
а страшным. - Ты-то что в ней видишь, чмо? - обратился он к Савве. - Вот
такую вот женщину? Тетку? Станок? Бабу? Да откуда тебе знать-то, что такое
баба, мозгляк? Так берешь папиросы? - Этот вопрос был обращен снова к Деду.
- Так сколько с меня, Аля Егоровна? - не меняя тембра голоса, по-обычному
ласково спросил Дед.
- Ах ты, скотина, воображать много о себе начал!
Безразличие к своей персоне взбесило рыжего больше, чем разозлил бы
отпор. Этого он просто не мог перенести. Он размахнулся огромным грязным
кулаком, покрытым оранжевыми волосками.
Тут произошло что-то вовсе невероятное. Ни Савва, ни Алевтина Егоровна
так и не поняли, что, собственно, случилось. Но только кулак промахнулся. Он
вроде летел прямо на ничем не защищенную седую голову Антония, но почему-то
проехал мимо, хотя промахнуться с такого расстояния не мог бы никто, даже
вдрызг пьяный. Хуже того, рыжий неловко качнулся в сторону, и кулак с силой
обрушился на острый край большой железной бочки, стоявшей поблизости.
Парень взвыл от боли. Он на миг затих, разглядывая разбитый до крови
кулак, одновременно с затаенной яростью глядя на Савву и продавщицу. Дед так
и не повернулся к нему лицом.
- Мать вашу! - выругался рыжий.
- Бог наказал, - сказала продавщица.
- Погоди у меня, скотина! - прорычал парень и вышел на улицу.
Савва с Дедом расплатились и стали перетаскивать купленные продукты в
телегу. Они выносили мешок с мукой, когда Савве почудился уже знакомый
запах: водка, табак и злоба.
- Уехать решили восвояси? Хрена вам! Не получится! Вы так легко не
отделаетесь!
Савва увидел, как над головой бедной Медали сверкнул топор. Еще миг - и
бедная лошадка была бы искалечена, но топор повис в воздухе, а затем с
глухим стуком упал на землю.
- Погоди, - сказал Дед Савве. - Клади мешок. Они опустили мешок на траву,
и Дед выпрямился, как будто даже стал выше ростом.
- Выходи вперед, - коротко сказал он.
Дед не повышал голоса, но в его голосе звучал приказ, которому нельзя
было не подчиниться.
Наступило полное молчание, стало так тихо, что было слышно, как в цветах
вокруг жужжат пчелы.
Затем медленно, как будто нехотя, из-за лошади появился давешний рыжий
парень. Однако что-то неуловимо изменилось в нем. Лицо не выражало ничего,
на нем не отражалось никаких эмоций. Можно было даже подумать, что парень
спит, если бы его глаза не были широко раскрыты. Он пристально смотрел на
Антония, но как-то странно, как будто видел и одновременно не видел его.
- Смотри ему в грудь, там, где сердце, - вполголоса сказал Дед Савве. -
Видишь темное облако? Это его душа.
Сначала Савва ничего не видел, но затем сосредоточился, забыв обо всем,
даже о том, что он существует на свете, и тогда увидел. Она была странная,
не округлая, как ей положено быть, а какая-то клочковатая, вся в темных
пятнах, но основа ее все-таки светилась синеватым.
Дед на миг закрыл глаза, а затем широко открыл их. И Савва воочию увидел,
как совершается чудо. Комковатое облако постепенно принимало округлую
правильную форму, темные пятна начали растворяться, как куски сахара в
горячей воде. Душа не стала серебристо-голубой, но приобрела ровный
синеватый цвет.
- Печень, - сказал Дед.
Савва опустил глаза и увидел, что печень у парня была темной, в дырах.
Под пристальным взглядом Деда дыры стали стягиваться, пока не исчезли вовсе.
- Хватит с тебя, иди, - сказал Дед. - И не пить. Ни капли.
Парень не двинулся с места.
- Иди, - повторил Дед громче. - Тебе еще отчет писать. Не волнуйся, все
будет в порядке, никто тебя не уволит. Ступай.
Парень повернулся и ровным шагом, не оглядываясь, пошел прочь.
Разговоры с Риммой
Это видение полыхнуло в памяти, как падающая звезда. Савва улыбнулся и
посмотрел на сидящих перед ним женщин.
- Его звали Антоний, или просто Дед. Он тоже не знал, откуда я родом. А я
вот никак не могу успокоиться, все продолжаю искать.
- Ну и где вы ищете? - с некоторым вызовом спросила Римма. - Здесь, у
Ольги в квартире?
- Да, - ответил Савва.
Римма взглянула на подругу с подчеркнутым сожалением.
- Ну здесь-то родиться вы не могли!
- Нет, я здесь не родился, - подтвердил Савва. - У меня нет никаких
детских воспоминаний, связанных с этим домом, с двором. Но я здесь жил, я
даже думал, что в этой самой квартире, но планировка совсем другая.
- А какую вы помните? - спросила Ольга, очень волнуясь.
- Ну, это была коридорная система, "гребенка", как называют такие
квартиры. Длинный коридор и комнаты по одну сторону, длинные, узкие, в
одно-два окна. В каждой комнате - по семье. Ванны не было, зато кухня
большая, с несколькими плитами. И вода только холодная.
- Господи, а как же мылись? - удивилась Римма.
- В баню, наверное, ходили.
- Вы так хорошо все помните! - заметила Римма. - Даже про воду холодную!
Как же вы адрес не можете вспомнить?
- Так я не воду вспомнил, - чистосердечно признался Савва. - Я вспомнил
это ощущение на руках, когда их моешь. Пронзительно холодная вода зимой.
Почему-то вспомнилось, а почему - не знаю. Наверное, та квартира была похожа
на эту.
- А вы в какой комнате жили? - От волнения лицо Ольги покрылось розовыми
пятнами.
- Я? - Савва на миг закрыл глаза. - В предпоследней по коридору, длинная
узкая комната, больше сама похожая на коридор, все стояло вдоль стены, иначе
к окну было бы не пройти. Спасибо, Ольга Васильевна, что вы спросили, иначе
бы я никогда не вспомнил.
- Пойдемте, - вдруг решительно сказала Ольга и первая поднялась сама. - Я
вам кое-что покажу, пойдемте-пойдемте. И ты, Римма.
- Куда ты нас тащишь?
- Я хочу вам кое-что показать тут, в квартире. Пойдемте, Савва
Тимофеевич!
Савва и Римма послушно поднялись со своих мест и пошли за Ольгой. Она
привела их в комнату Паши-Торина. Савва сюда только пару раз заглядывал, но
подолгу в ней не находился, хотя примерно знал, чего ожидать. На Римму же
убранство жилища белого гнома произвело поистине ошеломляющее впечатление.
Стены были увешаны картинами, представляющими собой сцены бессмертных
произведений Толкина, а в углу прямо на обоях был нарисован огромный
двухметровый Гэндальф. Прямо над столом, где лишь жалкая полка с учебниками
указывала на то, что гном все-таки посещает школу, висел деревянный щит с
символами воинства белых гномов, тут же на вешалке висели воинский плащ и
доспехи.
- Господи, а это что? - спросила потрясенная Римма, подходя к гигантскому
родословному древу, занимавшему три ватманских листа.
- Паша у нас происходит от самого Великого Торина, - без запинки ответила
Ольга. - Вот документ. А вот наглядная агитация. - Она указала на картинки,
изображающие эльфов, гномов разных видов, хоббитов и тому подобную публику.
- Посмотрите, это прямо произведение искусства, - сказал Савва, указывая
на искусно сделанный из дерева нос лодки, выполненный в виде морды чудовища
с оскаленными зубами. - Сколько труда и любви сюда вложено!
- Целое лето возился, - улыбнулась Ольга.
- Слушай, как ты это терпишь? - спросила Римма. - Обои испорчены, и
вообще вид какой-то дикий, Нет, слушай, это не дело. Ты должна ему запретить
всю эту глупость. Все стены исколол булавками, ведь следы останутся! Ну что
это такое? А это? - Римма указывала в угол, где лежала какая-то неопрятная
темная груда.
- Это его боевой костюм. Он его сам стирает, когда на него нападет такой
стих, - мне это ответственное дело он не доверяет, - объяснила Ольга.
- Я бы такой грязи не потерпела, - безапелляционно заявила Римма. -
Выбросить все это, переклеить обои, и никаких кнопок, от них следы потом
безобразно выглядят. Пойми, Ольга, ты портишь ребенка! А еще учитель! Вот он
у тебя вырастет, и у него будет такой свинарник всю жизнь. Васька у меня был
такой. Я с ним мучилась ужасно, а все почему? Мать не приучила. Я так ей и
сказала однажды: поблагодарить вас за воспитание сына не могу.
- А она? - спросила Ольга, переглянувшись с Саввой.
- Она? - Римма презрительно пожала плечами. - Бросила трубку, истеричка.
И с тех пор со мной не разговаривала, да мы с Васькой вскоре и на развод
подали. - Она снова оглядела комнату Павла. - Нет, с этим надо кончать.
Поставь ему ультиматум. Нечего быть мягкотелой, а то они тебе на шею сядут.
У моей дочери всегда был образцовый порядок. Куклы - все на одной полочке,
всякие там безделушки - в ящике. Она знала - если я что-то найду не на
месте, эта вещь будет немедленно выброшена, сколько бы она ни стоила. И
Светка твердо знала, что так оно и будет.
- Она не протестовала? - осторожно спросил Савва.
- А тут протестуй не протестуй, она знала, что сама виновата - не убрала
свои вещи, - пожала плечами Римма. - Но бывало, огорчалась, даже обижалась
на меня. На собственной свадьбе она знаете что мне выдала: какого-то зайца
плюшевого припомнила, которого я выбросила. Я и забыла про этого зайца, а
она помнила, представляете?
- Представляю, - покачала головой Ольга. - Против лома нет приема.
- А хоть бы и лом, но распускать их нельзя! - сказала Римма. - А ты, -
она обвела рукой комнату, - позволяешь им вот такое. - И вдруг она
замолчала, потому что увидела фотографию, приколотую к стене у окна, которая
ей понравилась. На этой фотографии девочка выдувала через соломинку огромный
мыльный пузырь. А в нем, словно в волшебном кристалле, отражался
многоцветный мир. Какой-то человек проезжал вдалеке на мотоцикле. Несколько
пожилых мужчин, собравшихся вокруг дощатого стола, играли в домино. На них
оглядывалась веселая женщина, которая развешивала на веревке стираное белье.
Так сказать, жизнь двора в городском предместье. И вся эта жизнь отражалась
на радужной пленке, которую выдувала девочка. - Смотрите, какая смешная
фотография.
- Из-за нее-то я вас и привела, - сказала Ольга, внимательно посмотрев на
Савву. И Савва сразу проговорил:
- Танька!
- Вы узнали ее? - обрадовалась Ольга. - Когда мы купили эту квартиру, в
ней было полно хлама. Мы неделю его выбрасывали. А эту фотографию дети
оставили себе. Она вам что-то напомнила?
- Не знаю, - смущенно ответил Савва. - Всплывают какие-то туманные
образы, но ничего определенного. Я только знаю, что эту девочку зовут
Танька, то есть Таня.
- Может быть, ваша сестра? Или невеста? - спросила Римма. Она уже
загорелась мыслью помочь найти Савве близких. - Давайте сделаем цветной
ксерокс этой фотографии и отдадим ее во всероссийский розыск. Или в газетах
можно напечатать. Если в сумасшедшем доме сумели отыскать пленного венгра,
то уж тут-то Россия. Эта Татьяна должна откликнуться. А с ее помощью можно
выйти и на родственников. Вдруг это ваша жена?
- Не знаю, - с сомнением отозвался Савва. - Пожалуй, нет. Я просто не
помню, а когда напрягаюсь, у меня сразу сильно болит голова.
Мечты одного директора
Ныне здравствующий директор детского дома своих подопечных детей
ненавидел. Как, впрочем, и страну, в которой жил. На вопрос: "Есть ли у вас
мечта?" - он многие годы сам себе отвечал однозначно: "Свалить отсюда как
можно быстрей".
- Вот она, Россия-матушка, - говорил он соседям, переступая через
зловонную лужу, которая регулярно, почти каждый вечер, появлялась в
подъезде. - Родились в дерьме, в дерьме и умрем.
Лужу напускали по очереди два хронических алкоголика, Толя и Витя, жившие
на той же лестнице. И как их ни воспитывали другие жильцы, даже били, толку
от этого не было.
Его детский дом был забит детьми дегенератов, которым в нормальном
обществе и рожать бы не позволили. Но с другой стороны, именно нормальные
страны, словно сумасшедшие, слали им всяческую помощь. Все больше вещами и
детским питанием. Так и тут присосались чиновники из районной администрации
- выстроились в очередь, чтобы он каждому из них отстегивал. Но зато комната
для интимных встреч - это уж было его ноу-хау. Два года назад, когда он ее
оборудовал, на коже аж сыпь появилась от страха. И ничего - все, слава Богу,
идет благополучно. Даже несколько крупных чинов пользуются. Можно только
удивляться тому, как эти новые господа зациклились на нестандартном сексе.
Или подавай им Лолит, или пацанов. Он и сам один раз попробовал с пацаном,
думал, может, и правда есть какое особое удовольствие - нет, никакой
радости. Но вот даже такой магнат, как Беневоленский, которому все вроде бы
доступно, даже тот начал пользоваться. Не догадывается, что за это ему
придется заплатить не одного-двух, а сотни три Франклинов.
Поначалу директор мечтал купить на берегу Черного моря дом с мандариновым
садом. Летом сдавать комнаты отдыхающим, осенью собирать мандарины, которые
растут сами по себе на невысоких деревьях, и жить как король. Но потом на
этом самом берегу так забурлило, что мечту о доме пришлось отложить до того
времени, пока там устаканится жизнь. Однако жизнь в солнечной Абхазии не
устаканивалась, а даже под Сочи покупать дом стало опасно. Тогда мечта его
слегка географически сдвинулась. Он слетал по путевке в Анталию и понял, что
нашел райское для себя место. Даже познакомился с несколькими владельцами
ресторанчиков, которые прежде были такими же, как он, совками и вспоминали
прежнюю жизнь как дурной сон.
- А что, дело решаемое, - сказал ему бывший преподаватель атеизма, житель
города Ростова Гриша, а нынче мусульманин Махмуд. - Есть небольшой капиталец
- и ты король!
И теперь директор детдома заканчивал накопление своего капитала.
Последним вкладом в капитал должны были стать доллары от Беневоленского.
Как же этот магнат, такой ушлый в своем деле, не подумал, что всю его
любовь директор снимает на камеру. В принципе, никакой злобы директор к
магнату не чувствовал. Какую злобу может испытывать крестьянин к корове,
которую каждый день доит, а потом режет на мясо? Да никакой. Только заботу и
благодарность. Так и директор. Магнат Беневоленский был для него той же
дойной коровой. Но теперь настало время вести его на скотобойню.
Директор запаковал большой из плотной бумаги конверт с видеокассетой,
надписал: "Г.И.Беневоленскому, в личные руки" и заклеил скотчем. Внутри
конверта было и письмецо, в котором директор излагал свою просьбу, а также
предупреждал, что теперь за сохранность его директорской жизни отвечает сам
Беневоленский, потому что пять копий лежат по разным адресам и готовы по
первому сигналу лечь на стол Генеральному прокурору. Как-никак, статью в УК
Российской Федерации о растлении малолетних пока никто не отменял. С копиями
он, конечно, преувеличил. На самом деле была одна, она хранилась дома, и
даже жена о ней не догадывалась.
В качестве выкупа директор просил немного - всего пятьдесят тысяч
зеленых. Для такого, как Беневоленский, это все равно что чихнуть. Он так и
писал: "Для Вас это - пустячок" а для меня - радость".
Спустя несколько минут после того, как конверт был вручен нарочному -
собственному племяннику, которому директор доверял и не такие дела, -
объявился и сам магнат. Он всегда звонил неожиданно, но пока директору везло
- во время визитов комната для интимных встреч была как раз свободна.
В этот раз директору пришлось долго ждать прихода знатного гостя у
калитки под моросящим дождем. Видимо, у того что-то стряслось по дороге.
Директор даже забеспокоился: уж не столкнулся ли племянник с магнатом и не
вручил ли уже тот пакет. Это в его планы никак не входило. Но едва он
собрался вернуться в корпус, как терпение было вознаграждено.
Запропастившийся магнат появился и отрядил "на конфеты детям" две бумажки с
портретами президентов: Франклина и Гранта. Исходя из будущей суммы -
пустячок, а приятно.
А спустя недолгое время нагрянул другой гость, после которого в душе
директора многое переменилось.
Второе пришествие троицы
Савва первым услышал, как кто-то осторожно открывает наружную дверь.
Пунечка услышала второй. Она подняла голову и навострила белые пушистые
ушки, удивляясь: кто бы это мог быть? Она знала, что это не свои: всех
домашних она узнавала сразу. Потом она вспомнила цепкой кошачьей памятью,
что эти уже были и что они плохие, но Савва понял это раньше, чем она.
Бандиты вернулись, как и следовало ожидать. На этот раз они пришли в
отсутствие Ольги, за полчаса до ее предполагаемого появления. Значит, решили
устроить засаду и взять ее на испуг. "Интересно, - подумал Савва, - что они
помнят из своего прошлого посещения? Если все прошло правильно, то они не
помнят ничего".
Он встал к стене на кухне и замер. Вскоре в коридоре послышалась возня и
раздались приглушенные голоса:
- Тихо, ты! Надо, чтобы она сначала ничего не заметила. Коврик поправь.
Это говорил главный.
- Он так и был, - недовольно буркнул "дебил".
- Я сказал: поправить! - повысил голос главный. Раздалось недовольное
ворчание. "Дебил" поправлял коврик в прихожей.
- Проходим на кухню, - приказал главный. - Спокойно ждем. Сидеть тихо, не
курить.
- А я в форточку, - сказал дебил. - Курить очень хочется.
- Я самого тебя в форточку. У них никто не курит, она сразу почувствует
запах табака.
Они вошли на кухню. Савва стоял у дальней стены, и они не обратили на
него внимания, как будто его и не было в помещении. Главный вынул из кармана
пиджака документы, видимо, ту самую генеральную доверенность на квартиру и
все Ольгино имущество, затем достал ручку и аккуратно положил все на стол.
- Думаешь, эта сука так тебе возьмет и все подпишет? - с усмешкой спросил
"садист". - Помнишь, как она с нами разговаривала? Но я тут кое-что для нее
припас.
И он вынул из сумки новенький паяльник.
- Гляди, шеф, чего это у них с раковиной? Жгли, что ли, чего?
- Еще квартиру спалят, - буркнул "дебил".
Если бы не серьезность момента, Савва бы, наверное, рассмеялся, уж очень
комично выглядела эта троица. Они решительно ничего не помнили о своем
прошлом посещении этой квартиры и осматривались так, как будто были тут
впервые. Интересно, правда, как им удалось объяснить своим заказчикам, что
прошлое задание не было выполнено?
"Дебил" тем временем подошел к окну и выглянул во двор.
- Слышь, а вдруг опять утечка газа на лестнице?
- Я бы учуял, - отозвался "садист". - Я и в прошлый раз почуял запах, еще
когда мы к дому подходили, только говорить не хотел, думал - ерунда.
- Ну-ну, - с иронией взглянул на него шеф. - А чего же не сказал?
- А чего говорить-то?
- Значит, сейчас ничего не почуял?
- Все вроде - норма, - затряс головой "садист".
- А по-моему, это было колдовство, - заявил "дебил". - Она нас сверху
засекла и загипнотизировала. Ведьма она, вот что. Как входили, помню, а
дальше будто меня по голове ударили.
- Пыльным мешком тебя ударили.
Шеф только взглянул на подручных, не говоря ни слова.
Савва видел, что ему было очень не по себе, а попросту говоря, он боялся.
Причем не ножа, не пули, не ментов, а чего-то непонятного, иррационального,
и от этого ему было в сто крат страшнее. Он не мог объяснить, почему
сорвалось прошлое задание.
"Как же ты, братец, дошел до жизни такой?" - подумал Савва, рассматривая
душу главаря, которая не была испорченной вконец, как у того же "садиста". У
"дебила" душа была тоже еще ничего, но зато были крепко заблокированы
области, связанные с интеллектом и развитием способностей. Но у главного
вроде все было нормально. Что же это? Он попытался настроиться на волну
мыслей человека, стоявшего сейчас с доверенностью в руках, готового при
помощи пыток заставить женщину отказаться от всего, что у нее есть. Сначала
ничего не получалось, то ли у главного не было никаких оформленных мыслей,
то ли Савва не мог пустить свое сознание параллельно. Наконец появились
смутно связанные обрывки: "Дерьмо все... Никогда больше... Кретины... Вот
только долг верну, и все... Не отпустят, сволочи... А этот подонок Борька...
ненавижу... Скорей бы... Лучше бы она не пришла... Все равно снова... Скорей
бы... Взять бы пушку и завалить этого подонка Бельды и его хозяина! Господи,
за что?"
Савва внутренне усмехнулся. Он понятия не имел, кто такие Борька Бельды и
его хозяин, но видел, как они, бедные, просчитались, выбирая начальника
своей боевой группы. Тесты хоть бы, что ли, какие-нибудь проводили
психологические. Удивительно, что эта группа вообще могла работать.
Начальник - сомневающийся во всем, мягкотелый, хотя тщательно это скрывает,
один подчиненный - клинический идиот, второй - садист и психопат. Этот самый
неудачный: такие-то первыми открывают огонь во время мирных стрелок, убивают
без необходимости и вообще совершенно непредсказуемы.
Он закрыл глаза и подумал об Ольге. Вопреки ожиданиям бандитов, она
сегодня задержится минут на двадцать.
Что ж, тем лучше, будет время с ними обстоятельно поработать. Надо
успеть, чтобы к тому времени, когда она вернется, все уже было чисто. И
может быть, даже и не рассказывать ей о том, что произошло.
Савва стоял и смотрел на троих бандитов, которые сидели в нескольких
шагах от него, не замечая его присутствия.
Никакого волшебства здесь не было. Савва не становился бесплотным духом и
не натягивал на голову шапку-невидимку, просто он умел делаться незаметным,
неброским. Так животные не видят добычу, которая затаилась и не движется, но
стоит ей пошевелиться, как она тут же выдает себя. Человек тоже во многом
животное, и его зрение так же выборочно. Тут, конечно, мало того, чтобы
только не шевелиться, нужно представить себя самого пустым местом, предметом
обстановки, мебелью, чем-то неодушевленным. Но еще важнее воздействовать на
мозг наблюдателя, чтобы он тоже не захотел тебя увидеть. Савва научился это
делать давно, в первый раз испытал свое новое умение на медведе, а во второй
- в той самой камере предварительного заключения, куда его забрали для
выяснения личности.
Кныш и Ржавый
Его впихнули в душную узкую камеру, где, как ему показалось, не было
места не только чтобы лечь, но даже сесть. Как потом оказалось, там обычно
живало от девятнадцати до двадцати трех человек. Держал камеру татуированный
с ног до головы вор в законе Ржавый, человек, внушавший страх даже бывалым
ходокам.
Попав в камеру, Савва не испугался, нет. Старик внушил ему, что страх -
чувство плохое л пустое. Ведь хуже смерти ничего случиться не может, а если
ее не боишься, то места страху не остается.
Но такое скопление людей, излучавших беду, страдание и агрессию,
заставило его замереть. Надо было разобраться в окружающем, а для этого
требовалось время.
Савва стоял у самой двери, там, где его оставил вертухай. Заключенные
посмотрели на захлопнувшуюся дверь и продолжали прерванные на миг занятия:
на нижних нарах резались в три листа самодельными картами, кто-то спал,
кто-то сидел, погруженный в свою думу, двое наверху еле слышно
переговаривались.
- Чего он приходил-то? - лениво спросил кто-то сверху.
- А хрен его знает, - проворчал один из игравших. - На тебя полюбоваться
захотелось. На твою дивную рожу.
- Ты, падла, на что намякиваешь? - неожиданно взбеленился вопрошавший. -
Ты, сука, знаешь ли, с кем говоришь?
- С тобой говорю, - как ни в чем не бывало ответил игравший и сделал ход.
- А я вот так, по дамам!
В следующий миг перед ним оказался спрыгнувший сверху. Это был
парень-коротышка, но с непропорционально длинными и мощными руками и очень
широкоплечий. Казалось, его нарочно приплюснули. Такими выглядят герои
широкоформатного фильма, спроецированного на узкий экран. Но, судя по ширине
плеч и массивности таза, силой он обладал звериной. И душой такой же, сказал
бы Савва, если бы старик не научил его уважать зверей и не поминать их лихом
даже просто так, к слову.
Непонятно было, чем его так обидели слова игравшего, но он, не говоря
больше ни слова, ударил обидчика в лицо. У игравшего, мужика лет тридцати
пяти, хлынула носом кровь. Савва отчетливо видел, что вид крови не только не
утихомирил коротышку, но, напротив, вызвал в нем прилив дикой ярости. Он
стиснул зубы и начал бить мужика с иступленной ненавистью. Игравшие
вскочили, бросив карты, которые разлетелись по грязному полу камеры. Всем
миром навалились на крепыша, но тот вмиг разбросал нападавших.
- Хватит! Разойдись! - раздался властный голос, принадлежавший, как Савва
узнал впоследствии, вору в законе Ржавому. - Эй, Кныш, хватит там!
Но Кныш его как будто не слышал. Савва видел, что у коротышки начинается
нечто вроде припадка и что он не видит и не слышит ничего, охваченный
единственным страстным желанием - бить, кромсать, убивать.
- Помогите, жизни лишают! - крикнул мужик. Кныша пытались оттащить, но
припадок придал ему поистине нечеловеческие силы.
- Хватит, я кому сказал. - Ржавый пошел прямо на бесноватого коротышку.
Обычно одного слова хозяина камеры, известного вора в законе, было
достаточно, чтобы прекратить бузу, но в Кныша как будто бес вселился. Ржавый
медленно, с достоинством приближался, перекатывая за щекой бритвенное
лезвие. Все знали, что этим оружием он владеет виртуозно. В камере затихли.
Все ждали страшной развязки. Если Кныш еще раз рыпнется, в следующий же миг
его горло перережет острое лезвие, или, если Ржавый решит проявить
милосердие, коротышка лишится глаза.
Но тут случилось то, чего никто в камере, кроме Саввы, не мог даже
предположить. Коротышка с невероятной силой дернулся, освободился от
захвата, которым его держали двое заключенных, и рванулся на Ржавого. Такого
никто не ожидал. Это был бунт против пахана, против авторитета. Кто бы мог
подумать, что уродец Кныш способен на такое. Все были уверены, что Ржавый
легко отметелит бунтаря, а может, и вообще лишит его жизни. Но случилось
непредвиденное: в руках у Кныша оказалась заточка. Ее раньше у него никто не
видел, видно, он ее держал для особого случая. Еще миг - и маленький, но
крепко сбитый Кныш бросился на вора. На Ржавого летели шестьдесят кило
железобетонных мышц, вооруженных заточкой и управляемых единственным
страстным стремлением - убить.
Ржавый успел бросить бритву, но та лишь полоснула коротышку по лбу,
оставив глубокий порез. Рана оказалась кровавой, но не смертельной, и Кныш
замешкался лишь на долю секунды. Ржавому хватило ее, чтобы молниеносно
отскочить к двери, готовясь к контратаке.
Вся камера, затаив дыхание, следила за поединком. Ибо эта была не простая
драка, пусть даже не на жизнь, а на смерть, это была революция, свержение
власти. И чем она закончится, было пока непонятно, однако тот факт, что
Ржавый не сразу дал отпор, уже говорил о многом.
Кныш сделал выпад, целясь заточкой прямо в горло авторитета, но тут
произошло нечто совсем уж неожиданное. Вооруженная рука как будто беззвучно
наткнулась на невидимую, но непроницаемую преграду. Коротышка крикнул
страшным голосом и повалился на пол, закатив глаза. Ноги и руки его еще
несколько раз конвульсивно дернулись, но вскоре затихли. Заключенные, не
двигаясь со своих мест, завороженно смотрели на бесчувственное тело Кныша,
распростертое на грязном полу камеры. Кровь текла из глубокой раны на лбу,
постепенно заливая самодельные карты, разбросанные тут же.
- Совсем порешил, - наконец прошептал кто-то. Внезапно от стены у двери
отделилась тень, вернее, высокий и очень худой человек в очках.
- Надо кровь остановить, - сказал он. - Есть что-нибудь, тряпка какая, не
очень грязная?
Говорил он тихо, вполголоса, но в камере стояло такое гробовое молчание,
что его голос прозвучал оглушительно громко.
Потрясенные зэки молчали. Наконец тот самый мужик, с которым Кныш начал
скандалить, сказал:
- Так рубаху порви на нем.
- Да, действительно.
Человек-тень разорвал рубаху Кныша, но перевязывать рану не стал, а
склонился над ней и как будто зашептал что-то. Он говорил очень тихо, и слов
никто разобрать не сумел. Но кровь, только что заливавшая квадратное лицо
коротышки, заметно пошла на убыль, а затем и вовсе остановилась. Человек в
очках провел обрывком рубашки по лбу: рана больше не кровоточила.
Зэки вздохнули от изумления.
- Господи, - сказал мужик, с которого все началось.
Человек в очках положил ладонь на лоб Кныша и держал минуты две-три, а
когда отнял руку, рана выглядела уже совсем по-другому, как будто даже
начала затягиваться.
- Ты кто будешь? - первым отошел Ржавый.
- Савва, - ответил человек-тень.
- Морозов, что ли, Савва-то? - хмыкнул вор, чтобы показать, что он не
потерял самообладания.
- Пусть Морозов, - согласился Савва.
- Ты по какому тут случаю? - продолжал спрашивать Ржавый, возвращаясь к
чуть не утраченной роли держателя камеры. Авторитет обязывал его ничему не
удивляться, даже когда новый человек появляется внезапно сам собой, как
будто пройдя сквозь стену.
- Нарушение паспортного режима, - спокойно ответил Савва, глядя вору
прямо в глаза. - И для установления личности.
- Ясно, значит, и сам никто, и звать никак, - улыбнулся вор. - Да ты
садись, Морозов, присаживайся. Эй, - крикнул он, - манатки Кныша сбросьте
там, его место занято.
Мужики немедленно исполнили приказание, и немногочисленные пожитки все
еще бесчувственного Кныша оказались сброшенными на пол.
- Кури, - предложил Ржавый Савве.
- Спасибо, - ответил тот просто. - Я не курю.
- И не пьешь? - спросил вор.
- Пью, - кивнул Савва. - Воду пью, квас, взвар, даже молоко иногда.
- Ну ты шутник! - захохотал Ржавый, и все зэки также с готовностью
заулыбались. - А как насчет женского полу?
- Нормально, - пожал плечами Савва.
Он хотел прибавить, что душа не имеет пола, но не стал.
- Ну-ну, - сказал Ржавый и замолчал.
Парень был странным, каким-то совсем чудным, но не опасным. Вор так до
конца и не мог понять, как тот очутился у них в камере. Не сквозь стену же
он прошел. Ржавый повидал на свете немало и знал, что в жизни случается
много всякого необъяснимого, но сквозь стены все-таки живые люди не ходят. А
потому он сообразил, что нового обитателя камеры привел вертухай, но новичка
по какой-то причине никто не увидел, вернее - не заметил. Это было странное,
но все-таки самое разумное объяснение. Ржавый, может быть, и отмел бы его
как неосновательное, но он один знал, как близок он сам был к смерти, когда
Кныш бросился на него с заточкой. Он не успел бы увернуться и понимал это. И
не он повалил разъяренного коротыша. Значит, это сделал Савва, больше было
некому. Он спас Ржавому не только жизнь, но и кое-что куда более дорогое -
авторитет. Потому что без авторитета его жизнь стала бы такой, что смерть
показалась бы слаще. И он знал, что Савва это тоже знает.
Ржавый снова посмотрел в глаза новенькому. Но темные глаза смотрели
спокойно. Опасности в них не было.
Ржавый не стал бы авторитетом, если бы не обладал тонкой интуицией. Он
нюхом чувствовал предателей и наседку определял сразу, с первого взгляда. А
особенно хорошо у него было развито чувство опасности, которое не раз
спасало ему жизнь. Так вот Савва был не враг, а друг. Это Ржавый знал точно.
И не просто друг, а еще и такой, что не станет впоследствии тащить одеяло на
себя.
- Не куришь, значит? Ну-ну, - снова задумчиво повторил Ржавый. Он обвел
глазами камеру. Зэки сидели молча и ждали, что он сделает дальше. А делать
что-то было надо. Например, взять и удавить этого Савву Морозова. Деяние
жестокое, но сильно укрепит авторитет, который все-таки сильно пошатнулся.
Или? Он снова посмотрел на Савву.
- Какой-то ты непримечательный. Или слово волшебное знаешь? Тебя ведь
вертухай привел? А мы тебя не увидели. Как ты это объяснишь?
- Плохо смотрели, - пожал плечами Савва и вдруг сказал:
- А вы, Василь Палыч, зря так на меня.
Все остолбенели. Откуда этот новенький мог знать Ржавого по
имени-отчеству? У воров так обращаться было не принято. Значит, узнать это
он мог только от ментов или следаков, а следовательно, он и есть самый
настоящий подсадной. Это ж надо так проколоться! На лбу себе бы лучше
написал красными чернилами: "Стукач". Ржавый нахмурился.
- А мое имя-отчество тебе кто сказал? - спросил он.
- Никто, - ответил Савва. - Я подумал, что вас зовут Василь Палыч, - он
внимательно посмотрел на вора, - Горюнов. Так?
- Так-то так, - сказал Ржавый. - Только лучше бы ты этого не знал. Жил бы
дольше.
- Вы мне не поверили, а зря, - покачал головой Савва. - Вы вот сейчас
думаете, как меня лучше убрать: самому придушить, что, конечно, вам будет
нетрудно, или напустить на меня Звонаря с Татарином. Вы склоняетесь ко
второму - и знаете почему? Потому что вам меня жаль.
Этого уже никакие вертухаи знать не могли. Неужели мысли читает?
- Нет, - покачал головой Савва. - Я не читаю, я угадываю. Иногда
получается, обычно нет. Для этого специальный настрой нужен.
Ржавый впился глазами в глаза Саввы и подумал: "Ну и что мне с тобой
делать?" Думал он медленно, по слогам, громко, как если бы разговаривал с
глуховатым ребенком.
- Ржавый, - сказал после долгого молчания Савва уже совсем другим тоном,
- проблема есть. Что с Кнышем делать? Он ведь оклемается скоро, а злобу он
на всех затаил. Доверять ему нельзя. Ждать он будет сколько нужно, но потом
обязательно снова попытается до вас добраться.
- Пришить подлеца, - проворчал вор, который понял ход мысли Саввы:
отвлечь сокамерников и перевести их внимание на внешнюю проблему.
- Можно иначе, - задумчиво сказал Савва.
- Опустить, что ли? - не понял Ржавый, но, подумав, кивнул:
- Хорошая мысль. И зубы все повыбить. Будет всю жизнь сидеть у параши.
- Да и это не обязательно, - сказал Савва. - Погодите, я посмотрю, что с
ним.
Он поднялся с нар, и в этот самый момент коротышка ожил. Он открыл глаза,
перевалился со спины на бок и ненавидящими глазами уставился на Савву.
- Самого опущу, - хрипло сказал он. - Только подойди.
По-видимому, он пришел в себя давно, но не показывал виду, чтобы
прояснить ситуацию.
Савва остановился, снял очки и медленно, тихо проговорил:
- Спать.
Кныш сопротивлялся, пытался встать, но упал на пол как подкошенный. По
камере прокатился вздох. Савва подошел вплотную к распростертому на грязном
полу человеку. Сейчас тот спал, и его тонкие оболочки пришли в относительно
спокойное состояние. И все же даже во время сна было видно, как ужасно они
искорежены. Савва пошел глубже: комковатая, изъеденная ненавистью и страхом
душа не имела даже просвета, она, казалось, целиком состояла из бурых
комьев. Не было и намека на присутствие в этом человеке любви, и любви к
себе, без которой и никакая иная любовь невозможна. Кныш шел по жизни с
чувством: "Я говно, но и вы не лучше меня". Существование его было мукой и
пыткой, какой и врагу не пожелаешь. Он люто ненавидел мир и людей, и мир
отвечал ему тем же. Главной целью его было растоптать другого, сделать его
еще хуже себя.
Савва поднялся, опустив руки. Тонкие сферы, душу, индивидуальность (как
ни назови) этого человека нельзя было ни исправить, ни подправить. Можно
было только стереть все или практически все и самое важное занести заново.
Это был очень тяжелый труд, требовавший невероятного вложения энергии. Но
выхода не было. С таким человеком неприятно даже просто встретиться на узкой
дорожке, а уж жить с ним вместе в тесном узком помещении много дней было
опасно для всех, и прежде всего для Саввы и Ржавого.
Поэтому надо было сделать все, что в его силах.
- Ржавый, - Савва обернулся на вора в законе, - я прошу вас, подойдите
сюда, пожалуйста, и стойте рядом. Если увидите, что мне становится плохо,
возьмите меня за руки - ладонь к ладони.
Вор хотя и не привык подчиняться, но, провожаемый взглядами зэков, вышел
туда, где лежал Кныш.
Савва встал над телом и, вытянув руки вперед, застыл закрыв глаза.
Собственно, ничего и не происходило. Коротышка все так же дрых гипнотическим
сном, возможно, что его дыхание становилось немного ровнее, а может быть,
даже и это только казалось. И только доведенное до предела напряжение
человека с вытянутыми руками свидетельствовало о том, что что-то происходит.
Внезапно Савва дрогнул, и даже в мутном свете камеры стало видно, как он
резко побледнел. Он зашатался и прошептал:
- Василь Палыч, руки...
Одной рукой Ржавый подхватил Саввино тело, оказавшееся на удивление
легким, другой взял его узкую ладонь. Она была холодной как лед. Внезапно
Ржавый почувствовал в своих ладонях покалывание и совершенно отчетливо
ощутил, как энергия понемногу начала вытекать из его тела. Да хватит ли ее?
Ржавый, большую половину жизни проведший в отсидке, был человеком не очень
здоровым, и запас прочности у него был невелик.
- Слышь, Звонарь, - велел он мужику в тельняшке, - давай бери меня за
руку, а другую дай Татарину, он пусть еще кого-то возьмет, понятно?
Если бы не драматизм ситуации, зэки, наверное, восприняли бы такое
распоряжение пахана как шутку. Но тут подчинились. И почти сразу все поняли.
Когда минут через двадцать Савва сказал: "Хватит, больше я ничего не могу
сделать"... и повалился на нары, живая цепочка распалась, зэки разбрелись по
своим местам.
- Фу-у, - вздохнул Звонарь. - Будто камни ворочал!
- Ну, если эта гнида снова за свое возьмется, пришибу, - проворчал
Татарин. - Сколько на него здоровья угробили!
Но Кныш за свое не взялся. Проснувшись, он молча полез на новое место у
дверей, которое ему было указано, и весь следующий день промолчал. А еще
через день, когда ближе к вечеру в зарешеченное тюремное окно проникли
красноватые лучи солнца, он вдруг сказал:
- А я вот все одну песню вспоминаю, начало помню, конец помню, а середину
забыл, может, из вас знает кто?
И он затянул:
Не гулял с кистенем я в дремучем лесу,
Не лежал я во рву в непроглядную ночь, -
Я свой век загубил за девицу-красу,
За девицу-красу, за дворянскую дочь...
Дальше чего-то вроде:
Черноброва, статна, словно сахар бела!..
Стало жутко, я песни своей не допел.
А она - ничего, постояла, пошла,
Оглянулась: за ней, как шальной, я глядел.
А потом, мужики, ну, хоть убей, не помню, что-то там такое про перстенек
золотой. Она ему вроде сама подарила, а его обвинили, что он украл.
Со стыдом молодца на допрос провели,
Я стоял да молчал, говорить не хотел...
И красу с головы острой бритвой снесли,
И железный убор на ногах зазвенел.
Пел Кныш хорошо, с чувством и без фальши, и голос у него оказался
приятный. Когда он кончил, в камере воцарилась тишина.
- Это же вроде бы Некрасов, - заметил Савва.
- Какой еще Некрасов, скажешь тоже! - возмутился Кныш. - Разве писатель
такое сочинит? Это только народу под силу. Я вот все лежал на нарах, думал:
а что, если все вот такие песни хорошие, которые за душу берут, собрать и
книгу сделать? А то, видишь, я что-то помню, а что-то забыл.
Зэки слушали Кныша с удивлением, потом принялись вспоминать песни, кто
что помнил, а Савва лежал на своем привилегированном месте и думал совсем о
другом. Откуда он знает, что это стихотворение Некрасова "Огородник",
ставшее народной песней? И если помнит про это, почему же он тогда забыл все
о себе самом? В камере тем временем затянули "Ваньку-ключника", но Савва
почти не слушал.
Преображение несвятой троицы
Вся эта картина пронеслась перед его мысленным взором сейчас, когда он
вот так же, как когда-то в тюремной камере, стоял у стены. Он уменьшил до
возможного минимума излучение энергии, и его перестали замечать. Он стал
мебелью, предметом обстановки.
И все это время Савва напряженно думал о том, что делать. Коренным
образом изменить личность троих человек он был не способен. На это
потребовалась бы целая прорва энергии и довольно много времени. Проще всего
было, конечно, взять и выставить их вон, как он сделал это в прошлый раз, но
тогда они вернутся снова, а Савва твердо решил сделать так, чтобы эти люди
навсегда оставили Ольгу в покое. Что ж, время на размышление у него пока
было, хотя и не бесконечное.
Прежде всего Савва решил повнимательнее присмотреться к троим фигурантам,
а потом уже решить, что делать с каждым их них. Начал с главного, в котором,
как ему казалось, имелось больше человеческого, чем в остальных.
Действительно, главный оказался образованным и неглупым, даже добрым и
отзывчивым, но безнадежно запуганным. Он был не из тех, кто пойдет грудью за
идею, да куда там за идею, такой вряд ли пойдет на риск просто за другого
человека. Взять его на испуг и заставить делать все, что потребуется, не
составляло никакого труда. Впрочем, он умел скрывать эти свои качества,
иначе ему бы не выбиться в командиры даже такой небольшой группы. У него
было какое-то постоянное беспокойство - крупный долг, который он рассчитывал
частично погасить с "гонорара", полученного за выбитую у Ольги квартиру. Но,
в принципе, он понимал, что поступает плохо, что справедливость на стороне
Ольги. "Дебил" и "садист" этого не понимали. Для них Ольга и другие
заказанные им люди были всего лишь "предметом труда", подобно кирпичу и
цементному раствору для каменщика или земле для землекопа. Это был материал,
с которым они работали, и им просто в голову не приходило "очеловечивать"
его. Для "садиста" Ольга была, пожалуй, чуть более живой, потому что
вызывала хотя бы ненависть и желание причинять боль. У "дебила" и этого не
было.
Времени и сил у Саввы имелось ограниченное количество, и надо бы
постараться отделаться по возможности наименьшими переделками. "Халтура,
брат, но ничего не поделаешь", - думал Савва, но решился.
Прямо перед ним на кухонном табурете сидел "дебил", тупо уставившись в
окно. Голова его была совершенно пуста, только проносились обрывки мыслей:
вон ворона полетела, эх, стало этого воронья... Ему можно было внушить
какую-то одну идею, дать одно-единственное желание, и оно сразу полностью
завладеет его пустующей душой. Но это должно быть нечто такое, что не
принесет вреда ни ему самому, ни окружающим. Чаще всего такие души отдаются
пьянству или фанатическому служению какой-то одной достаточно простой идее.
Может быть, правильный образ жизни, рациональное питание? Савва окинул
взглядом неказистую фигуру "дебила". Тогда придется ослабить блокировку
интеллекта, а то ему даже таких истин не постичь. Что ж, пусть идет,
например, в ивановцы. По крайней мере хоть проживет дольше. И пусть завтра
же он почувствует неотвратимую тягу уехать к какому-нибудь из проповедников
здорового образа жизни в экологически чистую местность. Завтра вечером он
просто купит билет и уедет, даже не вспомнив, что должен кого-то
предупредить, а вернется через пару месяцев и будет заниматься уже чем-то
совершенно другим.
Сделать это было нетрудно: куда легче писать на чистом листе, чем сначала
чистить грязный.
"Садист" в этот миг протянул руку к фильтру "Брита" и налил себе воды.
И в пустующей голове смотревшего на него "дебила" внезапно появились
неожиданные мысли: "В кране-то вода грязная, как же мы травимся каждый
день... А еда тоже ведь сплошная химия, а мы едим... И еще сахар, мать
сколько раз говорила - белая смерть. Мать-то права была, что в деревню
уехала, чтобы воздухом чистым дышать. - И он с отвращением потянул носом. -
Фу, как выхлопами воняет, надо ехать в Костяново".
Савва чуть не фыркнул: "Надо же, как попал в точку. Оказывается, у парня
мать озабочена экологией. Ну теперь они заживут в этом Костянове душа в
душу".
Теперь "садист". Этот был полон ненависти, желания крушить, разрушать,
убивать. Личность, во многом похожая на Кныша. Месть всему миру. Стирать все
это очень трудно, Савва знал по опыту. Можно лишь немного починить тонкие
сферы, а потом...
Решение возникло внезапно, и хотя не показалось Савве самым лучшим, но
ничего другого он не мог пока придумать. Он чуть просветлил душу "садиста",
а затем трансформировал его смертельную обиду на мир и создавшего его Бога в
острое чувство справедливости. Чуть-чуть подтолкнул его в эту сторону.
Только с одним Савва позволил себе немного повозиться: он прибавил парню
самоуважения и уверенности в себе как личности. Потому что уважение к себе
есть основа уважения к другим. "Завтра ты задумаешься над тем, справедливо
ли вы поступаете с Ольгой. И решишь, что нет, а потому откажешься от этого
задания".
Савва не продумал всего в деталях, да он и не мог предугадать, как
поведет себя завтра человек, личность которого будет существенно иной, чем
сегодня. А потому не предполагал, что бывший "садист", а ныне борец за
справедливость устроит настоящий разгром в кабинете Бориса Вельды.
Оставался главный. Савва чувствовал, что на двух подручных энергии ушло
больше, чем он предполагал. А потому он просто убрал страх. Легче сказать,
чем сделать, ведь это чувство забирается в самые неприметные углы, становясь
составляющим компонентом совершенно иных чувств, начиная с жадности и кончая
любовью.
Когда все было закончено, Савва снова почувствовал предательскую слабость
в коленях. А ведь этих троих еще надо выгнать. Они еще только начали
меняться, процесс, как говорится, уже пошел, но он только что начался, и они
еще практически такие, какими пришли сюда. Поэтому не дай Бог, они
столкнутся с Ольгой. Приходилось спешить.
Значит, пришло время, чтобы его наконец увидели и услышали. Савва глубоко
вздохнул и сделал шаг вперед. Мужики уставились на него в изумлении. С их
точки зрения, он внезапно возник на кухне, причем в буквальном смысле вышел
из стены. Такое на миг заставит окаменеть любого. Этого мига Савве было
достаточно.
- Все трое - встать, - сказал он. Бандиты медленно поднялись.
- Сейчас вы выходите отсюда, берете такси, едете в ресторан "Тройка",
едите, пьете и сидите там до закрытия. Скорее. Это очень важно. У вас есть
очень серьезный повод, который нужно отпраздновать. Завтра начинается новая
жизнь. Завтра у каждого из вас начинается новая жизнь. Повернуться и идти.
Настало секундное замешательство. Все трое не мигая смотрели на Савву.
Энергия ускользала, но он собрал все, что оставалось, и сказал ясно и четко:
- Завтра новая жизнь. Сегодня надо крепко выпить. Ресторан "Тройка".
Идите.
Первым на этот раз дрогнул "садист", ведь с ним Савва провозился больше,
чем с другими. За ним вышли "дебил" и главарь.
У Саввы не было сил даже пойти и проверить, закрыли ли они дверь. Все
вокруг поплыло, но он успел опуститься на стул и привалиться к стенке,
прежде чем провалился в пустоту.
- Господи, Савва Тимофеевич! Что здесь было? Почему дверь не заперта?
Савва слышал Ольгин голос как сквозь вату. Он открыл глаза:
- Все в порядке, Ольга Васильевна, не волнуйтесь. Ольга оглядела кухню:
- Что это? Кто здесь был?
Она взяла со стола бумагу. Это была та самая злополучная генеральная
доверенность на квартиру, которую она уже видела. Ольга перевела взгляд на
табурет. На нем лежал новенький, еще ни разу не использовавшийся паяльник.
- Они снова приходили? - устало спросила Ольга и тяжело опустилась на
стул.
- Больше они не придут, - сказал Савва.
- Они не отстанут от меня... - Ольга в отчаянии схватилась за голову. -
Что делать, Савва Тимофеевич, что делать? Я просто в отчаянии!
- Я уверяю вас: они больше не придут, - медленно проговорил Савва. -
Завтра они проснутся другими людьми. Немного, но другими. И больше они не
придут.
- Тогда эти мерзцавцы пришлют других.
- Не пришлют, Ольга Васильевна. Будьте уверены. И Савва уронил голову на
руки.
Диалоги cо Скунсом
В воздухе висела мелкая морось. Влага, стекая по голым веткам, собиралась
в тяжелые капли и медленно, словно раздумывая, падала на черную землю, с
которой успели сгрести осенние отсыревшие листья.
Павловский парк начинался прямо у вокзальной площади. Здесь Беневоленский
обычно и оставлял машину. А сам уходил в город.
Однако Андрей Кириллович был бы плохим стражем, если бы бросал шефа на
произвол судьбы. Поэтому он уже давно знал, что, зайдя за угол,
Беневоленский остановит частника и поедет в сторону, перпендикулярную
железной дороге, к другому краю парка. Там, у входа на территорию детского
дома, он остановится, выйдет из машины и примерно минут через сорок вернется
к терпеливо ожидающему частнику.
Андрей Кириллович не знал и не хотел знать, что делает его шеф в
обыкновенном детском доме. Точнее, даже не совсем обыкновенном, потому что
жили в нем наполовину дебильные дети, которых, не дай Господь, иметь в
собственной семье. Что-то такое было, видимо, и у Беневоленского. Возможно,
здесь он держал какую-нибудь тайную дочь или сына и ездил их навещать. Так
думал Андрей Кириллович, и этого предположения ему было достаточно.
Оставив людей, он ехал один следом за шефом, а потом поблизости от
детдома ставил машину, опускал стекло и подремывал, слушая тихую музыку. По
дороге назад у самой вокзальной площади он обгонял частника, на котором ехал
шеф, и встречал его, словно никуда и не отлучался.
Беневоленский об этом не догадывался и был уверен, что о конечном пункте
его маршрута не знает никто, кроме директора детского дома. В этот раз он
точно так же поймал "шестерку" и проехал по плохо освещенным улицам, почти
всю дорогу видя слева решетку знаменитого парка. До конца оставалось не так
уж и много, как вдруг машина неожиданно задребезжала, водитель остановил ее
и, ругнувшись, выскочил наружу.
- Извините, придется запаску ставить, - объяснил он пассажиру и полез в
багажник.
- Мне выйти? - спросил Беневоленский, когда лицо водителя снова оказалось
вблизи приоткрытой двери.
- Как хотите, я могу домкратить и с вами.
При этих словах водитель снова ругнулся и объяснил, что домкрат-то он как
раз и не взял, отдав его утром соседу.
В машине было тепло, слегка клонило в сон, и вылезать на промозглую
сырость, да еще и в тьму, не хотелось. Водителю было уплачено десять баксов
и столько же обещано по возвращении, поэтому он был старателен и услужлив.
Беневоленский в который уж раз подумал об относительности всего, и в
особенности представлений о богатстве. Эти двадцать долларов наверняка
осчастливят пожилого интеллигентного водителя, какого-нибудь кандидата наук
из местного сельхозинститута, который горбатился во имя процветания Родины
всю жизнь. А у него, благословившего сегодня очередной контракт на сотню
тысяч баксов, полдня было плохое настроение, потому что он надеялся не на
сотню тысяч, а на три-четыре. Из-за одной сотни тысяч он бы не стал и
суетиться.
Пока он об этом вяло раздумывал, водитель безуспешно останавливал
мчавшиеся мимо машины. Наконец одна-таки встала.
Беневоленский слышал, как его водитель просит у чужого домкрат. Потом они
оба подошли к машине, в которой он сидел, стали ее поднимать, одновременно
перекуривая. Колесо было довольно быстро заменено, и, получив свой домкрат,
чужой водитель мельком взглянул на Беневоленского. Георгий Иванович также
мельком взглянул на него.
Они встретились взглядами. И эта встреча глаз не осталась бы у
Беневоленского в памяти, если бы на него не глянул сам Скунс!
Георгий Иванович едва не выскочил из машины, чтобы схватить его за руку,
но остановил себя. Интересно, что бы он стал делать дальше и что бы сказал
этому Скунсу? "Здравствуйте, уважаемый! Мои люди давно вас ищут, чтобы
пригласить ко мне на службу". Возможно, именно так и надо было поступить. Но
уж слишком внезапна была эта мимолетная встреча, да и сам разговор был
слишком серьезен, чтобы начинать его без предварительной подготовки.
Чужая машина помчалась вперед, а Беневоленский скоро уже входил на
территорию детского дома, где, как обычно, у калитки ждал его услужливый
директор, получавший за каждую встречу купюру с портретом президента
Франклина.
Георгий Иванович напрасно считал, что тот, кого они звали Скунсом, его не
узнал. Память, которая работала быстрее, чем пентиумы, мгновенно высветила
джентльмена в вагоне-ресторане, невольным спасителем которого он стал с
месяц назад. Высветила она и другую сцену, тоже за столиком, но уже в клубе.
Он получил тогда серьезный заказ, и что интересно, из Страны восходящего
солнца. Посидев в клубе минут тридцать и послушав, точнее, посмотрев
издалека на рот намеченной жертвы, он убедился, что "клиент был прав".
Будущая жертва оказалась редчайшей мразью, и мгновенная смерть для нее была
самой легкой казнью из тех, которых она заслуживала. Что же касается
собеседника жертвы, господина Беневоленского, то этот человек тогда его не
интересовал. Он еще не догадывался, что уже на следующий день после
нечаянной встречи на мокрой сумеречной дороге на этого господина поступит
заказ. На этот раз с территории нашей Родины.
Но перед этим с профессиональным убийцей еще произойдет случай, который
на некоторое время сильно изменит его жизнь.
Андрей Кириллович пережил, следуя в этот раз за шефом, несколько
неприятных моментов. Во-первых, он не сразу понял причину внезапной
остановки частника. Готовый немедленно вызвать людей, чтобы прийти шефу на
помощь, он проехал мимо остановившейся "шестерки", почти коснувшись ее
борта, и лишь тогда понял, что она осела на левое переднее колесо. Отъехав
на небольшое расстояние, он встал и через заднее стекло принялся наблюдать
за развитием ситуации.
Когда же из остановленной машины вылез Скунс, он-таки вызвал своих людей.
Но уже через минуту дал отбой.
Скунс, одетый в дешевую джинсовую куртку, вел себя как обыкновенный
автомобилист. Достал домкрат и принялся помогать пожилому мужику. К тому же,
как знать, вдруг шеф сам спланировал конспиративную встречу с ним. Тогда тем
более вмешательство ни к чему. Но, судя до тому, что очень скоро они
разъехались, так и не узнав друг друга, встреча все же была нечаянной.
Тут и наступило еще одно неприятное мгновение. С одной стороны, надо было
оставить шефа, догнать машину Скунса и вызвать его на откровенный разговор.
Лучшее обстоятельство было трудно и придумать. Но с другой - оставлять шефа
без прикрытия нельзя. Поколебавшись, Андрей Кириллович решил попробовать
догнать Скунса, на несколько минут вступить с ним в непосредственный
контакт, а потом вернуться к тому месту, где он уже несколько раз тайно
оберегал шефа.
Он увидел, как машина Скунса свернула в тот самый проулочек, где ставил
свою и сам Андрей Кириллович. "Может, детский дом хочет навестить", -
мелькнуло у него предположение*
Но, оставив машину, Скунс не пошел к главному входу, а стал обходить
забор с противоположной стороны. Когда-то там была секретная дырка, через
которую ребята сбегали в большой парк, чтобы поиграть в войну. И Скунс шел
именно в том направлении.
Времена меняются, но детство остается таким же, даже если лапту и штандер
заменили компьютерные страшилки. Пацанам все равно охота тайно ускользнуть.
Хотя бы ненадолго.
Скунс оказался прав. Довольно скоро он нашел в ограде небольшой лаз и,
пригнувшись, оказался на территории. Андрей Кириллович последовал за ним. Он
даже подумывал негромко просигналить, чтобы Скунс приостановился для
конфиденциальной беседы. Но Скунс уже довольно уверенно входил в подвал.
Пришлось и Андрею Кирилловичу пробираться туда.
В подвале было тепло и тускло горели лампочки. Он сделал несколько
осторожных шагов, вслушиваясь, чтобы определить направление, в котором исчез
Скунс, и неожиданно получил резкий удар по затылку. Сознание жило еще
несколько мгновений, он даже успел выставить руку, чтобы защитить себя от
следующего удара, хотя не знал, откуда этого удара ждать, даже успел
подумать: "Нарвался!" А потом ноги его сами собой подогнулись.
Очнувшись, Андрей Кириллович ощутил, как чудовищно ломит у него затылок.
Он сидел в собственной машине, которая стояла в темном проулке.
"Что это я, неужели в аварию попал?" - подумал он и все вспомнил.
Между рулем и лобовым стеклом лежал кусок бумаги. Андрей Кириллович
включил в салоне свет, хотя перед глазами роились черные мушки, и ему
удалось прочитать корявые быстрые буквы: "Извини, Андрей. Не ходи за мной
больше".
После этого он вспомнил окончательно все. Даже время с точностью до
минут, когда оставил машину и последовал за Скунсом на территорию детдома.
Оказалось, что всего-то прошло минут двадцать. Следовательно, шеф еще вряд
ли закончил свои загадочные дела. Он не ошибся. Шеф появился через десять
минут.
Как обычно, Андрей Кириллович, обогнав на обратном пути машину частника,
встал у бордюра, а спустя несколько минут из сумерек возник и Беневоленский.
- Я видел вашего Скунса! - были первые слова шефа. - Вы плохо ищете,
Андрей Кириллович! Вы докладывали о том, что он в Москве, а он - повсюду!
- Немедленно проверю! - вполне искренне дал слово начальник службы
безопасности. Рассказывать о новом своем проколе было все равно что сочинять
на самого себя донос.
В школьном детстве многие жители планеты решали одну и ту же задачу о
путниках, которые вышли из точек А и В, чтобы встретиться в точке С.
В этот раз такими путниками стали Савва и тот, кого звали Скунс.
Скунс и прежде знал о мерзавце, который подсидел директора детского дома.
Но то, что он услышал на похоронах, требовало немедленного возмездия. И для
себя он тут же вынес новому директору приговор. Едва вернувшись в Петербург,
он отправился в Павловск, чтобы привести свой приговор в исполнение.
Савва в эти же дни услышал рассказ Риммы о гадостном мерзавце, творящем
непотребство в детском доме. Будь это директор завода или какого-нибудь
магазина, он бы не стал вмешиваться в его душу. Но здесь дело касалось
детей. Причем детей и так обиженных природой. Поэтому он отправился по
описанному Риммой пути с Витебского вокзала на электричке.
Оба путника встретились на территории детского дома. Скунс пережидал,
пока это учреждение покинет Беневоленский. Дальше он предполагал отвести
директора подальше от вверенных ему детей. Хорошим местом были, например,
парковые пруды. Там директор должен был навсегда распрощаться с испорченной
им же самим жизнью. Если же с прудами вышла бы какая-нибудь осечка, можно
было просто повесить его на осине.
Длинный и худой человек в очках и старомодной шляпе вряд ли был клиентом
директора. Так же, как и импозантный Беневоленский, который, по
предположениям Скунса, не мог польститься на умственно отсталого ребенка.
Скорей всего, человек в очках был каким-нибудь местным работником. Но дальше
произошло невозможное.
- Здравствуйте, - вежливо сказал тощий человек в очках и выговорил
заветное имя, которое уже много лет не произносил никто.
Имя это отозвалось в душе Скунса, словно любимая, тихая и грустная
мелодия. Именно так его называли много жизней назад в этом месте. В том
доме, который был испоганен новым директором.
Такого он не ожидал, но равнодушно выговорил:
- Вы обознались.
Все же он приостановился у калитки, чтобы попробовать вытянуть информацию
из этого типа: откуда ему известно настоящее имя. В том, что они никогда не
встречались, он был уверен.
- Вы не ошиблись, мы встречаемся впервые, - неожиданно, словно подслушав
мысли Скунса, подтвердил странный человек. - Но я знаю не только ваше
настоящее имя, я понимаю и причину, которая вас сюда привела. Ваши намерения
благородны, однако ни одно доброе дело нельзя совершать через зло. Видите
ли, никогда еще прекрасные цели не были достигнуты с помощью дурных
средств...
- Вы тут всем эти проповеди читаете? - спросил Скунс.
Догадка странного незнакомца была удивительна. Но ведь и цыганки тоже
часто угадывают. И все же пусть он движется с миром по своим делам. А
возмездие можно отложить. На час или два.
- Это не догадки, просто иногда мне удается прочитать чужие мысли. Если
хотите, я могу сказать вам свое имя. Меня зовут Савва. А директора
предоставьте мне. Прошу вас.
- И что вы с ним сделаете? - Скунс понял, что скрывать свою нынешнюю цель
бессмысленно.
- Не совсем то, о чем вы думаете. Вы ведь согласитесь, что почти в
каждом, даже самом страшном негодяе, живет и светлое начало.
- Ну, допустим.
Они так и стояли около железной ржавой калитки.
- Вот я и хочу погасить активность центров агрессии и активировать
рецепторы доброты. С вами, например, я уже сейчас это сделал, пока мы
разговаривали.
- То есть?
- Спросите самого себя: разве вам хочется делать то, за чем вы сюда
приехали?
- Пожалуй, что и правда пропало настроение, - ответил, усмехнувшись,
Скунс.
- И хорошо., Это очень хорошо. Возвращайтесь назад. - Савва снова назвал
его настоящее имя, которое много лет не произносил никто. - А я встречусь с
директором. Поверьте, это будет гораздо лучше для всех.
Тот, которого с некоторых пор стали звать Скунсом, вел свою машину назад
и ощущал странную, давно забытую размягченность.
- Проповедник чертов! - проговорил он вслух, вспомнив разговор с Саввой,
но сказал с улыбкой, без озлобления.
Чтобы сделать приличный сайт, нужно, разобравшись в представленном
материале, найти художественную идею, образную систему подачи этого
материала. И изготовить эскиз. Но лишь опытный человек может по эскизу
представить то, что он увидит потом на экране во всей красе. Сайт должен
привлекать внимание, должен завораживать, создавая ощущение радостного
удовольствия от созерцания картинок и текстов, желание продлить знакомство с
информационной составляющей.
Примерно об этом и думал Петр, когда вечером шел по Дворцовой набережной
в сторону офиса. Эта была первая его серьезная работа, и он мечтал исполнить
ее так, чтобы слух о нем пошел по всей Руси великой.
Охранник, открывший дверь парадного, улыбнулся ему как знакомому и
протянул пластмассовую карточку, на которой красовалось Петино лицо, а внизу
было напечатано: "Сотрудник".
- Пропуск. Не потеряйте, завтра вечером вас без него не впустят.
Так же, как днем, Петр поднялся вслед за охранником по короткой лестнице
на площадку бельэтажа. Что было за левой дверью, он не знал, а за правой
помещался офис.
В офисе горел свет, но в приемной сидел лишь менеджер.
- Вас дожидаюсь, - приветливо улыбнулся он. - Берите три папки,
усаживайтесь здесь. - И он показал на небольшой кабинет за открытой дверью.
- Если захотите чаю или кофе, тут справа кухня. Туалет дальше по коридору.
Петя унес папки в кабинет и включил компьютер.
Менеджер, сделав несколько звонков, вышел. А может быть, ушел и совсем.
Его сменил охранник, который, сидя в кресле, читал какой-то детектив в
яркой обложке.
Петр разбирал материалы, классифицируя их на ряды: информационный,
декоративный. Материалов было много, и Пете самому надо было решить, что из
этого пойдет в сайт, а о чем он скажет лишь мельком.
Потом кто-то просигналил снизу, и охранник, увидев на мониторе молодого
человека с пакетом в руках, спустился вниз, принял пакет, расписался в его
получении и, проверив прибором на взрывчатку, положил на столе в приемной.
Потом он кому-то звонил, видимо жене. А затем появился в дверях перед
Петром.
- Я исчезну минут на сорок, не больше. Если кто будет звонить снизу, не
обращай внимания. Иногда какой-нибудь придурок мимо идет и нажмет на кнопку.
А систему замков тебе трогать не надо. Телефон стоит на автоответчике. Факс
- на автомате. Я дверь к тебе закрою, чтоб тебя звонки не раздражали. Ты
сиди работай.
Петр молча кивнул. Инструкции были понятны: по офису не шататься, ничего
не трогать, к уличной двери не подходить. А когда охранник закрыл дверь в
кабинет, он и вовсе почувствовал себя словно в сурдокамере.
Никто не заметил, как уличную дверь открыл своей кодовой картой
толстоватый человек с небольшой лысиной. В офисе ему надо было совсем
немного - воспользоваться туалетом. После продолжительного застолья он
отправился домой, а по дороге его, так сказать, приперло.
Исполнив необходимое, он собрался так же по-английски уйти, и только тут
сообразил, что в офисе-то нет ни дежурного, ни охранника.
- Ну, Гарька! Набрал раздолбаев! - сказал он вслух и увидел на столе
пакет со смешной надписью: "В личные руки".
"Интересно, что еще у него за интимная переписка", - подумал он и
ножницами, которые лежали почти посередине стола, срезал краешек. Из пакета
выпали видиокассета и записка.
Кассету он сразу сунул назад, с ней было разбираться некогда, а записку
скопировал, подождав минуту-две, пока нагреется ксерокс, и повторяя лишь
одну фразу:
- Ну, Гарька, ну педик!
Записка эта говорила о многом. И была сверхценным аргументом в их сложных
отношениях. Оригинал ее он тоже засунул в пакет и постарался его снова
заклеить.
Внизу в "шестисотом" толстоватого человека терпеливо дожидался водитель.
Мимо проехала гаишная машина, но не обратила на нарушителя внимания:
остановка здесь была запрещена, однако в ГАИ хорошо знали, для кого созданы
правила.
Едва человек спокойно уселся в машину рядом с водителем, она, шаркнув
колесами, рванулась дальше. Человека звали Борис Бельды.
Петр даже не знал, сколько прошло времени, когда дверь снова распахнулась
и взволнованный охранник спросил:
- Ты пакет трогал?
- Какой пакет? - не понял Петр.
- Приносили пакет. Я сам его получал.
- Не знаю. Я вообще не выходил, как вы дверь закрыли, я и сидел.
- Странно... Ладно, как будешь заканчивать, скажи. Тебя домой на машине
отвезут. Тебе ведь через мосты не надо?
- Да нет.
- Ну так и отвезут.
Петр с удовольствием разбирался с материалами в первой папке.
Рассматривал фотографии Беневоленского в детстве, черно-белые, можно
сказать, старинные фотографии его родителей, школьные похвальные грамоты,
дипломы за какие-то изобретения. Одних только газетных статей и интервью с
Беневоленским была толстенная пачка. Их надо было читать очень
сосредоточенно, чтобы показать Георгия Ивановича во всем величии его дел.
Многие статьи, конечно, повторяли одно и то же, и в этом была трудность:
внимание притуплялось - можно было упустить важную деталь.
Даже и удовольствие, если оно длится долго, становится утомительным. В
три ночи он почувствовал жуткое желание немедленно заснуть и сдался.
Охранник сразу вызвал по переговорному устройству шофера. И в тот миг, когда
перед ним открылась могучая бронированная уличная дверь, у тротуара
остановилась "Вольво". С таким комфортом Петр ездил лишь при отце, в тот
год, когда дела его неожиданно пошли в гору.
В ожидании Дианы
С тех пор как Диана внезапно пропала, прошло несколько дней. Петр уже не
знал, что и думать. В чате ее не было, а на письма, которые он бросал на ее
почтовый ящик, никто не отвечал. Может быть, она на что-то обиделась? Но
ничего такого, на что можно было обидеться, Петр вроде бы не говорил и не
писал. Петр не знал, что делать. Кто их, девушек, знает, на что они могут
вдруг взять и обидеться. Ни одной близкой знакомой девушки у него не было.
В конце концов он решил послать ей еще одно письмо, причем такое, на
которое просто нельзя не ответить. Но что написать?.. Может быть,
взмолиться: "Диана, дорогая, откликнитесь!" Нет, так не пойдет. Выходит
слишком плаксиво, а слабаком выглядеть не хотелось.
Петр, почесав голову, долго смотрел на экран и наконец напечатал:
Дорогая и глубокоуважаемая Диана...
Дальше дело не пошло. Все, что приходило в голову, больше всего
напоминало заявление в жилконтору о плохой работе отопительной системы.
Посылать такое письмо и рассчитывать на то, что оно проберет кого-то до
глубины души, не приходилось.
"Что же делать, что делать?" - думал Петр в отчаянии. И чем больше он
переживал, тем меньше ему нравилось то, что у него выходило. Значит, все
напрасно. И Диана ему больше никогда не напишет, он потерял ее навсегда!
Петр так привык к их ежедневным разговорам, что у него не проходило
чувство, будто из его жизни исчезло нечто невероятно важное, без чего он уже
не сможет жить как обычно. Дошло до того, что у него пропал аппетит, а
домочадцы вызывали только отвращение. При этом никто ничего не замечал.
Только любимица Пунечка заволновалась и не отходила от Петра ни на шаг. Вот
и сейчас она вошла к гостиную, где за компьютером страдал молодой хозяин, и
прыгнула ему на колени.
"Хоть один верный друг, - думал Петр, поглаживая оглушительно мурлыкавшую
кошку. - Уж ты-то точно не станешь пропадать ни с того ни с сего".
Он посмотрел на хорошенькую мордочку. А давно ли она была покрыта
болячками, как все быстро успело зарасти! Мысли перекинулись на линолеум,
все-таки хорошо, что его сменили, в квартире стало легче дышать. Потом Петр
подумал о новом жильце. Интересно, надолго ли он у них. Петр, в принципе, не
имел ничего против, временами даже казалось, что Савва Тимофеевич жил у них
всегда. Он почти сразу стал восприниматься как полноправный член семьи, хотя
в то же время нисколько не утратил своей автономности. Он никому не мешал,
уходил и приходил, когда хотел, и был неслышным и невидимым, пока в нем не
появлялась необходимость.
Взгляд Петра упал на картинку, которую ему подарил Савва Тимофеевич,
когда было решено, что тот останется у них на некоторое время. Он тогда
поставил картинку на книжную полку перед компьютером, сказав, что это
практически его единственное личное имущество.
Картинка была хорошая: речка, склонившаяся над ней ива, ромашки на
переднем плане. Что-то было в этом пейзаже успокаивающее. По крайней мере
мысли Петра перешли в более оптимистическое русло. Он встал из-за компьютера
и подошел к картинке, чтобы рассмотреть ее получше. В правом нижнем углу
стояли две буквы: "Д.П."
"Что значит это "Д", - подумалось Петру. - Может быть, Диана? Нет, вряд
ли". Он был почти уверен, что Диана - не настоящее имя его виртуальной
подруги. "Д" может означать и "Даша", и, например, "Дина", "Дора", да каких
только имен не бывает.
В замке заскрежетал ключ, и Петр поспешил убраться к себе в комнату.
Разговаривать ни с кем не хотелось, да и участливые вопросы мамы были
совершенно ни к чему. Куда легче было с братом Павлушкой: тот вообще ни во
что не вникал, не лез, и ему все было по барабану. Впрочем, обратная связь
также отсутствовала: от него обычно можно было добиться разве что невнятного
бурчания, а когда его не трогали, он хранил торжественное молчание.
С матерью дело обстояло иначе. Петр до сих пор не мог прийти в себя от
того разговора о компьютерном сексе. Это же придет такое в голову! Тогда ему
удалось убедить ее в том, что она не права, правда, пришлось рассказать ей
про Диану. С тех пор мать никак не хотела оставить его в покое. Вот и сейчас
она придет к нему, то есть вторгнется на его личную территорию, и начнет
задавать вопросы, почему он ничего не ел и что вообще происходит.
Но звуки из коридора заставили его прислушаться, кажется, мама пришла не
одна, до него доносился голос, принадлежавший, без сомнения, Савве
Тимофеевичу.
- Ну вот, видите, Ольга Васильевна, ваш Домашнев уже становится похожим
на человека. Я же говорил, обстановка вашей гимназии в конце концов сделает
свое дело - в человеческой обстановке даже Домашневы очеловечиваются.
- Представляете, он сам написал письмо в ГУНО, что мы должны заниматься
по особой программе! - говорила Ольга. - Все просто потрясены. Уж чего-чего,
а этого мы никак не могли ожидать. Просто чудеса в решете!
- А я был уверен, что так и случится.
- Но вы же помните, какой он был в первые дни, мы уже все увольняться
решили, как один. Ребят просто было жалко бросать в начале учебного года. Он
на уроки ходил, делал дурацкие замечания, придирался ко всему. Будь его
воля, заставил бы и учеников, и учителей ходить в форме и строиться на
переменах.
- В форме самой по себе, наверное, нет ничего плохого, - заметил Савва. -
Раньше в гимназиях форму носили не только ученики, но и учителя. По крайней
мере, не было парада мод. Впрочем, вашей гимназии это не касается.
- Так то раньше! Тогда все было другое. А ему просто нужна была серость и
муштра, чтобы в школе не было индивидуальностей. Не знаю даже, как мы это
время смогли выдержать...
- Но ведь выдержали, - улыбнулся Савва. - Даже Леонид Яковлевич ни разу
не сорвался.
- Верно, - кивнула Ольга. - Это самое удивительное. Петр услышал, что
мать приближается к его комнате.
- Петруша, ты дома?
- Да, - ответил Петр. - Погоди, я переодеваюсь.
Это было единственное, что он придумал, чтобы мать не появилась в его
комнате и не потребовала выйти. Она считала, что, когда кто-то входит в
квартиру, все должны высыпать в коридор и поприветствовать пришедшего.
Наверное, она была права, но в сей момент у Петра решительно не было ни сил,
ни желания расшаркиваться и вести светскую беседу о погоде.
- Мой руки - и на кухню! - велела мать.
Петр слышал, как она продолжает начатый разговор:
- Но он наконец понял, что наши успехи - это его успехи, что ему самому в
плюс, если гимназия будет процветать, а это может произойти, только если
преподавателям дать большую свободу, освободить их от догмы школьной
программы.
Наконец они удалились на кухню, и Петр смог снова погрузиться в свои
невеселые думы. Он и сам не предполагал, что будет настолько убиваться из-за
исчезновения Дианы, девушки, которой, возможно, и на свете нет. Надо же, как
она серьезно вошла в его жизнь... И как он этого раньше не понял?..
- Петруша, иди обедать! - раздался с кухни голос мамы.
- Мам, я не хочу, - крикнул он в ответ.
Петру действительно не хотелось ничего, кроме того, чтобы от него
отстали. Но вместо этого послышались шаги по коридору, раздался стук, и в
дверь просунулась мамина голова.
- Петрушка, что с тобой? Ты нездоров?
- Да нет, все нормально, - ответил Петр. - Просто я в институте поел, вот
и не хочется.
- Налицо все признаки черной меланхолии, - заметила Ольга.
- Понятия не имею, о чем ты говоришь.
- Ладно, захочешь есть, приходи. Мы на кухне.
Петр остался в комнате один. Из-за неплотно прикрытой двери до него
доносился звон ножей и вилок, пыхтение чайника. Он даже почувствовал приступ
голода, но видеть никого не хотелось. Конечно, он понимал, что жизнь не
кончена, но теперь она лишилась для него всякого смысла. О какой жизни может
идти речь, когда Диана потеряна для него навсегда?
- Ну почему же навсегда? - услышал Петр за спиной немного насмешливый
голос. - Я думаю, у нее скорее всего что-то случилось с компьютером. Так
бывает, вы сами это прекрасно знаете.
- Вы так думаете, Савва Тимофеевич? - с надеждой в голосе спросил Петр.
Он был уверен в том, что если уж их постоялец что-то думает, то так оно и
есть на самом деле.
- Я предполагаю, - улыбнулся Савва.
- Но чего же она его не починит? - воскликнул Петр. - Это же плевое дело!
Сам он быстро устранял все компьютерные неполадки и просто представить
себе не мог, что кто-то может лишиться выхода в Интернет на несколько дней
из-за сбоя в программе. Да даже если что-то сломалось в самом железе, это
тоже легко поправимо. Ну, полдня покопаешься, от силы день. Но не неделю же!
Компьютер, ведь он как детский конструктор, все части легко вынимаются и
заменяются другими.
- Видите ли, Петр, вы мне можете не поверить, но далеко не все
разбираются в компьютерах так же хорошо, как вы.
- Скорей бы она уж его починила! - сказал Петр. - Знал бы адрес, я бы
пошел... - Он осекся, потому что, даже если бы знал адрес, то не пошел бы.
Ведь тогда ему пришлось бы встретиться с ней лицом к лицу. А это было
невозможно. Он давно мечтал об этом, но знал, что никогда на не решится.
Показаться ей таким, какой он есть: в его очках, с его торчащими огромными
ушами. Все что угодно, только не это!
- Может быть, вы все-таки присоединитесь к нам или хотя бы выпьете чаю? -
прервал его горькие размышления Савва.
- Спасибо, я не хочу, - повторил Петр.
- А может, все-таки выпьете? - все так же спокойно и добродушно
поинтересовался Савва. - Вы как-то грозились поподробнее рассказать мне про
Интернет. Что это за зверь такой, и с чем его едят.
Неожиданно для себя Петр согласился и пошел на кухню. Мать разливала чай
по чашкам. Петр взялся нарезать кекс "Ленинградский" (это хлебобулочное
изделие со старорежимным названием было не чем иным, как сдобным батоном,
обсыпанным сахарной пудрой и орехами). Савва примостился в уголке у окна с
Пунечкой на коленях. Кошка, обычно недолюбливавшая незнакомцев, за этим
почему-то ходила как привязанная.
- Так вы хотели рассказать мне про Интернет, - напомнил Савва.
Петр почесал в затылке. Тема была столь безбрежной, что он не знал, с
чего начать.
- Ну, Интернет - это всемирная глобальная сеть. Да вы и сами, наверное,
знаете. Книжек бумажных куча про это написано. Интернет - это информация,
причем этой информации там - вагон и маленькая тележка, выбирайте, какую
хотите, хоть научную, хоть такую, что самая желтая пресса от зависти
позеленеет. Короче, Интернет - это бездонный источник самой разной
информации.
- Но, насколько я знаю, это не только источник информации, но и способ
связи между людьми?
- Ну да, можно и письма писать, и общаться в реальном времени, то есть
почти вот как мы с вами сейчас сидим и разговариваем.
- И секс по Интернету, - добавила Ольга. - Все остальное старо.
- Ну, Ольга Васильевна, сексом можно и по телефону заниматься и, я думаю,
даже по почте. Но меня совсем другое интересует, - сказал Савва. - Что
заставляет людей вступать в общение по Интернету, а не встречаться с
человеком лично? Ну, понятно, если он живет на Новой Гвинее, но если он
здесь, с тобой в одном городе? Почему люди предпочитают общаться через
компьютер?
- Не знаю, - Петр задумчиво отхлебнул чаю. - Это как-то проще. Вернее,
вот так: как начал с человеком общаться, так же и продолжаешь. Трудно
перейти на какую-то принципиально другую ступень общения, барьер какой-то
перейти, что ли. Так ты сидишь у себя дома, и она даже голоса твоего не
слышит, даже не знает, как ты смеешься. А тут взять и выйти к ней таким,
какой ты есть. Перед экраном компьютера чувствуешь себя очень комфортно,
потому что неважно" как ты сегодня выглядишь, как одет, причесался или нет.
Личная беседа - это совсем другое. А вдруг ты ей не понравишься? Или вдруг
она тебе не понравится?
- По крайней мере все станет ясно, - сказала Ольга.
- Нет, - возразил Петр. - Тогда пропадут та дружба и те отношения,
которые уже сложились.
- Насколько я понимаю, они пропадут при любом исходе, - подал голос
Савва. - Если вы друг другу понравитесь лично, то вряд ли будете продолжать
общаться через компьютер, по крайней мере так интенсивно, как сейчас.
- Ну да, но если мы друг другу не понравимся, это будет конец.
- Послушай, Петруша, - сказала Ольга, - но ведь эти компьютерные
отношения - какой-то эрзац, подмена! И к тому же они не вечны! Рано или
поздно это кончится.
- Совсем не обязательно! - горячо возразил Петр. - Вот лейтенант Шмидт,
как известно, сорок лет писал письма какой-то даме, которую видел в поезде
минут сорок. Говорят, это пример большой любви. Я согласен. Только это
пример виртуального общения, виртуальной любви. Просто компьютеров тогда не
было. Эта история что доказывает? Что у отдельных людей всегда было
стремление к неличному общению. Такие люди сначала использовали бумажные
письма, потом начались телефонные романы. А если бы лейтенант Шмидт мог
встречаться с этой дамой каждый день, еще не факт, что они бы сорок лет
оставались друзьями. И любви быстро пришел бы конец.
- В вашем рассуждении несомненно что-то есть, - кивнул Савва. - Но вы то
не лейтенант Шмидт и даже не его сын. Основой вашего нежелания лично
встретиться с этой девушкой является неуверенность в себе и сильный страх,
что вы ей не понравитесь, и страх послабее, что она не понравится вам. А
это, я должен сказать, не самое лучшее из чувств. Очень много плохого люди
делают из страха. Знаете, что сказал президент Рузвельт, когда решил
вытягивать Америку из Великой депрессии: "Единственно, чего мы должны
бояться, - это самого чувства страха".
- Да уж, - Петр снова почесал голову.
- Вот и не надо бояться. А то что получается: компьютер сломался - вот и
вся любовь!
- И что же, тебе так никогда и не хотелось с ней встретиться? - удивилась
Ольга. - Страх точно до добра не доводит - сколько компьютерного времени
напрасно извели! Перешли бы на телефон, что ли!
- Ой, мама! - Петр начал сердиться. Вот так с этими взрослыми - вроде
разговариваешь с ними нормально, а они как выдадут такую фишку, сразу видно
- что ничегошеньки-то они не поняли.
- Хотя вот у меня тоже когда-то был друг по переписке, - вспомнила Ольга.
- Он в другом городе жил и попросил меня прислать фотографию, так я ему нашу
Римму Мальцеву послала, она у нас считалась первой красавицей.
- Да она и сейчас красавица.
- Ну вот именно. И я все боялась, а вдруг он приедет в Ленинград и начнет
меня разыскивать, что же тогда будет! Это я к тому, что роман мой в письмах
ничем не кончился.
- А чем он должен был кончиться? - спросил Петр.
- Не знаю, - пожала плечами Ольга. - Встретились бы, может быть,
понравились друг другу... Он, судя по письмам, мальчик был неплохой и очень
неглупый. Но эта дурацкая фотография все решила.
- Ну и слава Богу, а то был бы я сейчас не Певцов, а какой-нибудь
Хабибуллин, - фыркнул Петр и добавил:
- Вот поэтому-то я никакой фотографии и не посылаю.
- Но подумай, ведь у тебя когда-нибудь появится и настоящая девушка - или
так и будешь сидеть в своем виртуальном мире до седин?
- Ну... - заколебался Петр, - почему до седин?.. И почему другая девушка?
Я таких, как Диана, не встречал. Что-то мне не кажется, что я скоро смогу
встретить эту самую "настоящую".
- Еще чаю? - спросил Савва.
- Да, пожалуйста.
Наливая чай, Савва случайно дотронулся до ладони Петра. Прикосновение
показалось даже болезненным, но в следующий миг Петр уже забыл о нем.
- Вот и получается, что до седин, - продолжала Ольга. - Другой такой нет,
а эта пусть остается виртуальной. Поздравляю, будущий старый холостяк!
Петр задумался. А может быть, действительно стоило с ней встретиться, по
телефону хотя бы поговорить. Ведь достаточно услышать голос человека, его
интонации, смех, и ты уже о нем знаешь очень многое. Поговорить сначала по
телефону, а там уже видно будет. Но для этого у нее все-таки первым делом
должен заработать компьютер. Откуда же он иначе узнает номер ее телефона?
Разумеется, сейчас, когда компьютер у Дианы был по-прежнему сломан,
принять такое решение было несложно. Но если бы Петру нужно было снять
трубку и разговаривать прямо сейчас, он, скорее всего, отложил бы знакомство
на завтра.
- Да, наверное, я так и поступлю, - сказал он вслух. - И все-таки как-то
не по себе, а вдруг... - Он снова замолчал.
- Долой сомнения! - раздался прямо над его головой громкий голос. -
Колебания и долгие раздумья бессмысленны! Если бы мы сегодня заколебались
хоть на минуту, быть нам в плену у бурых гномов!
Петр вздрогнул и оглянулся: над ним размахивал руками невесть откуда
взявшийся Паша-Торин. Оказывается, никто, кроме Саввы и Пунечки, не услышал,
как открывается входная дверь и бряцают снимаемые рыцарские доспехи.
- Ты-то что во всем этом понимаешь? - рассердился на брата Петр. - Речь
идет совершенно о другом.
- Любой вопрос лучше всего решает меч! - возвестил Торин.
- Речь идет о девушке. Или, по-твоему, ее тоже надо лупить мечом вдоль
хребта, как твоих бурых гномов?
- Если она на стороне зла - то да! - ответил Торин.
- Вот ведь какой человек, - возмутился Петр. - Ты считаешь, что весь мир
делится на черное и белое: одни - гномы, другие - хоббиты; первых надо
поголовно вырезать, а вторым - все блага жизни. Или кого там надо резать,
бурых гномов?
- Да ничего я ни считаю такого, - пожал плечами Паша. - Все нужны. Без
бурых гномов, троллея и гоблинов будет скучно - биться будет не с кем. А все
должно находиться в равновесии, вот если оно нарушится - это действительно
зло. Вот как я считаю. Гармония мира - вот что превыше всего.
Все изумленно слушали тираду Торина. Петр удивился больше всех, он никак
не ожидал от младшего брата разумных высказываний, считая, что того вообще
ничего не интересует, кроме троллей да гоблинов.
- Павлуша, суп будешь? - спросила Ольга.
- Все буду, - ответил оголодавший гном-победитель.
- Тяжелый возраст, - сказала Ольга, когда сыновья разошлись по своим
комнатам. - Я вот себя вспоминаю в подростковом возрасте и позже, как мне
было тяжело. Говорят: "юность - прекрасная пора". Не знаю, наверное, так
пожилым людям кажется, они уже все забыли, но мне с пятнадцати до примерно
двадцати очень трудно было. Какая-то неуверенность в себе, комплексы
всевозможные, И теперь я вижу: у ребят то же самое. И мне с ними трудно - не
знаю, как с ними разговаривать. Мне иногда кажется, что я чувствую себя как
канатоходец: и заботу проявлять надо, но и в душу не лезть, а чуть в сторону
отклонилась - летишь в пропасть.
- Ас другой стороны, с ними легче в каком-то отношении, - заметил Савва.
- Потом человек коснеет, и чтобы исправить его или даже чуть-чуть
подправить, приходится прилагать очень много сил. С детьми или подростками
куда легче. Они сами очень восприимчивы, нужно только знать, куда их
подтолкнуть и, главное, как, а дальше они уже сами пойдут. Удивительно,
насколько многие родители не верят в собственных детей, им кажется, что
стоит отпустить от себя обожаемое чадо, как оно тут же наделает невероятных
глупостей, а то, что у него тоже есть голова на плечах, им и в голову не
приходит. А потом плачут, что общего языка с детьми нет, что те их не
понимают. Поразительное неверие в человеческую природу.
- Так ведь страшно же их отпускать! - воскликнула Ольга.
- Тем не менее это необходимо. И то, что ребенок - другой человек, нужно
понимать сразу.
- Что же, в младенчестве их на улицу выкидывать и пускай сами по себе
живут?
- Выкидывать никого не надо, конечно, но и заменять мысли ребенка своими
собственными тоже не стоит.
- Заменишь их, когда об этих мыслях уже понятия никакого не имеешь. А как
вы думаете, Савва Тимофеевич, это нормально, ну вот то, что у Петруши с
этой... Дианой?
- Обычная хорошая девушка, даже очень хорошая.
- А вы откуда знаете?
- Случайно, - виновато пожал плечами Савва. - Но поверьте, у Петра
прекрасная интуиция. А как говорил еще Эммануил Кант, знание состоит из
мысли и интуиции. Так что даже великие считали, что без интуиции нет
истинного знания, оно не может быть построено только на чистом разуме. А у
Петра с этим в порядке, он у вас далеко пойдет.
- Это вы меня утешаете, - улыбнулась Ольга.
- Ничуть, - сказал Савва. - Я уже говорил и снова повторю, Ольга
Васильевна, у вас совершенно замечательные дети.
Петербургские папуасы
В Петербурге и в наши дни живут семьи, носящие знаменитые фамилии.
Толстые, например, или Семеновы-Тяньшанские, Миклухо-Маклаи. Большинство из
них - это люди весьма уважаемые в городе, и не только потому, что они
являются прямыми потомками своих великих предков. Однако, как известно, у
Миклухо-Маклая прямые потомки всегда жили в Австралии. Там он когда-то
женился на юной красавице и продлил нить своего рода. Однако петербургские
родственники были и у него. Им в наследство и остался знаменитый папуас с
луком. Всего таких папуасов из Новой Гвинеи Миклухо-Маклай вывез трех.
Недоброжелатели распускали слухи, что одичавший ученый заманил их перед
отплытием живьем на корабль, а уж там содрал с них шкуру и сделал чучела. На
самом деле все было, конечно, иначе. По древнему, теперь уже ушедшему в
прошлое обычаю, папуасы сами сдирали кожу со своих пленных врагов и,
употребив мясо в пищу, внешнюю телесную оболочку набивали высушенной трухой,
закрепляли в руках лук с натянутой стрелой и устанавливали на границе
селения. Теперь эти плененные, а потом переваренные в желудках враги
становились опасной и темной силой - вражеские сородичи боялись их намного
больше, чем живых воинов.
Одного из доставленных папуасов Миклухо-Маклай подарил Императорскому
географическому обществу. Он и до сих пор является главной ценностью Музея
этнографии. Причем однажды во время блокады этот папуас выстрелил из своего
лука. Где-то недалеко упала бомба, здание содрогнулось, стрела сорвалась и с
бешеной силой врубилась в стену. Зато второй папуас куда-то исчез именно в
годы блокады. По слухам, его попросту сожрали изголодавшиеся крысы, которые
в страшные голодные месяцы стаями носились по Ленинграду. А третий, в боевых
татуировках, в короне из цветных перьев и в диковинной юбке, так и стоял в
квартире у родственников на том месте, куда его водрузил знаменитый
путешественник. Чучела всех трех папуасов подарил ему вождь дружественного
племени, а ученый, за неимением денег на покупку других даров, вручал их по
возвращении самым дорогим помощникам.
Папуаса, обосновавшегося в петербургской квартире, несколько раз пытались
приобрести зарубежные музеи, но родственники всегда отказывались - они как
святыню передавали дорогую диковинку из поколения в поколение.
Так длилось до тех пор, пока один из потомков не устремился несколько лет
назад в бизнес. Взяв громадную ССУДУ в фирме, которая принадлежала Борису
Бельды с Беневоленским, он сгорел в пламени дефолта.
В результате старинная петербургская квартира вместе со всем содержимым
перешла к Борису Бельды. Там было еще одно чучело - могучей белой медведицы.
Они прежде так и стояли, глядя друг на друга, и папуас много десятилетий
готовился пустить свою стрелу в зверя, которого при жизни встретить не мог.
Медведя Борис Бельды подарил приятелю, открывавшему знаменитый ресторан в
центре города, а папуаса, натягивавшего свой лук, привез Беневоленскому на
сорокапятилетие. И даже прочитал вирши собственного сочинения:
Мой верный неразлучный друг!
Пускай хранит покой твой лук!
Удачу в бизнесе для каждого из нас
Пускай приносит этот папуас!
С тех пор папуас стоял в петербургском офисе Беневоленского, в его
кабинете.
Беневоленский спустился из квартиры в офис в восемь утра. Он плохо спал в
эту ночь, в голове ощущалась несильная, но тупая боль. Прежде он разгонял ее
крепким кофе. Но теперь для воспаленного желудка кофе стал невозможен, и
поэтому приходилось терпеть.
Новая смена службы безопасности как раз заступала на дневное дежурство. И
даже Андрей Кириллович, который обычно приезжал к десяти, был на месте.
Что-то его тревожило - это Беневоленский понял сразу.
- Неприятность случилась, - морщась, доложил Андрей Кириллович, когда они
остались одни. И, как всегда" покосился на папуаса, стоявшего в углу справа
позади шефа.
- Опять Скунса упустили?
Способность этого самого Скунса внезапно оказываться рядом в самых
неожиданных местах и так же внезапно уходить от наблюдения уже становилась
утомительной.
- Другое, - Андрей Кириллович продолжал морщиться. - Вечером вам пакет
доставили с нарочным. Дежурил Алексей. Он и принял. А потом - что на него
нашло? - отлучился. Божится, что отсутствовал не больше сорока минут. Еще в
офисе работал мальчик, студент. Его взяли сделать новые сайты.
- И что? - нетерпеливо спросил Беневоленский, уже предчувствуя
какую-нибудь гадость.
- Пакет кто-то вскрыл, а потом заклеил.
- Сам Алексей?
- Это исключено. Он меня и вызвал.
- Значит, студент?
- Значит.
- Студент где? Вызовите его немедленно.
- Уже вызвал. Уехал в институт.
- Что так рано?
- Нулевая лекция.
- Ладно, давайте пакет. Я посмотрю, что в нем. Может, мура какая-нибудь.
Алексея лишите премии. Пусть радуется, что не уволен. Со студентом придется
разбираться, Андрей Кириллович. Давайте пакет.
Счастливая встреча в виртуальном пространстве
Диана, она же Даша, молчала почти полторы недели. Мелкая неполадка в
компьютере выросла в большую, поскольку устранить ее пытались сначала сама
Даша, потом ее папа и, наконец, откуда-то взявшийся народный умелец дядя
Витя Логинов. Кончилось это тем, что одна программа за другой начали
отказывать, затем вылетели "Винды", и, наконец, компьютер отказался
загружаться даже со специальной загрузочной дискеты. Стало ясно, что не
миновать везти машину к настоящим компьютерщикам. Тогда родители резонно
решили, что подошло время модернизировать старика. Собственно говоря,
сделать это было давно пора, да все как-то повода не находилось. Так что
компьютер вернулся домой с увеличенной оперативной памятью, новым жестким
диском и значительно более быстрым модемом. В результате скорость работы
значительно возросла, объем памяти увеличился, a Windows-95 была заменена на
куда более приятную Windows-98. Единственное, что тревожило Дашу, не пропал
ли за это время Петр.
Она так волновалась, что когда села за компьютер и впервые после долгого
перерыва вышла в свой почтовый ящик, то настолько занервничала, что у нее
вспотели ладони, а замысловатый пароль отчего-то никак не хотел
вспоминаться.
- Что-то сегодня "мышь" потная, - недовольно сморщила нос Даша. -
Волнуется, бедняга, давно не работала.
Самоирония помогла, и Даша немного успокоилась. И вот на экране появился
заветный почтовый ящик "Диана" . Даша назвала себя так в честь очень
красивой и столь же несчастной принцессы, тем более что ее имя начиналось на
ту же букву.
Как выяснилось сразу же, Петр не пропал, более того, письма из почтового
ящика пришлось скачивать чуть ли не час, а следующие часа два Даша взахлеб
читала послания. Сквозь прозу и поэзию явно проступали чувства, хотя Петр
старался спрятать их за нарочитым юмористическим стилем. Он был огорчен,
обеспокоен, взволнован ее молчанием. Даше даже показалось, что в какой-то
момент он почти впал в отчаяние. Она засмеялась от радости: он был искренне,
непритворно огорчен, - но тут же испугалась: не обиделся бы он на ее долгое
молчание.
В ответ Даша написала длиннющее письмо с подробным красочным рассказом о
компьютерной эпопее. К письму был приложен восстановленный после долгих и
кропотливых трудов текст старинной вещи БГ "Ушла "Аббатская дорога"". Текст
был, как и все остальные, напечатан на допотопной пишущей машинке, у которой
буквы не только отказывались идти ровно одна за одной, они еще получались с
разным нажимом. Бумага столь обветшала от времени и плохого хранения, что
прочитать весь текст представлялось практически невозможным. Даша потратила
на эту архивную работу не один день. И вот что вышло:
Ушла "Аббатская дорога",
Ушли "Орбита" и "Сайгон".
Нам остается так немного
От наших сказочных времен.
Остались цифры телефонов,
В которых нас не узнают.
Осталось в улицах знакомых
Опять искать себе приют.
Пускай уходят друзья и Боги,
Для нас - поют неназванные дороги,
Других - я назову своими друзьями
Если нам не по пути.
И все ж ночами вижу лица,
И здесь не властен циферблат.
Боюсь проснуться, если снится
Тот, кто мне раньше был как брат.
И год стоял на листке совсем фантастический - 1974-й.
"Подумать только, - писала Даша. - В далеком 74-м, когда, с нашей точки
зрения, еще ничего толком и не начиналось, БГ уже пел о ностальгии по старым
"сказочным временам", и ему казалось, что "Сайгон" ушел. Он-таки ушел, но
только сейчас. Советская власть ничего не могла поделать с "Сайгоном",
сколько ни старалась, а новые русские развалили его моментально, причем не
специально".
Петр, получив долгожданное письмо, не просто вздохнул с облегчением, а
был готов пуститься в пляс от радости. Конечно, Савва Тимофеевич почти
убедил его, что Диана не исчезла и что она не пишет не потому, что потеряла
интерес к своему виртуальному другу, а у нее просто неполадки с компьютером.
Но все же где-то подспудно тлела тревога, что знакомство уже не возобновится
никогда.
И все-таки этот перерыв многое изменил. Во всяком случае, решив не терять
больше времени, Петр предложил таинственной Диане встретиться лично. Он
отправил письмо и стал мучительно ждать ответа.
Ответное сообщение пришло быстро, видимо, Диана была дома и отослала
сообщение сразу же. Петр открыл письмо: ура! Она была согласна! Положа руку
на сердце, Петр немного удивился, так быстро получив положительный ответ.
Теперь надо было придумать, где назначить это судьбоносное свидание.
Перебрав несколько мест, решили встретиться в воскресенье у станции метро
"Невский проспект". Во-первых, это была нейтральная территория, во-вторых,
можно было прогуляться по городу и, что самое главное, зайти по дороге в
магазин "Сайгон" - просто потому, что это было единственное место,
напоминавшее о легендарных временах расцвета русского рока.
На самом деле Петр относился к этому магазину, торгующему кассетами и
компакт-дисками, с некоторым раздражением, потому что от прежнего великого
"Сайгона" в нем осталось одно название. Содержание же и дух, да и само
расположение сменились настолько, что название уже утратило свою значимость.
Самое забавное, что и этот новоявленный "Сайгон", оказывается, вызывал
недовольство обывателей. Как-то, стоя на троллейбусной остановке прямо
напротив этого магазина, Петр оказался очевидцем смешного скандала. Какая-то
неопрятная тетка клеймила неведомые безобразия, якобы творящиеся в
"Сайгоне", а толпа пассажиров согласно ей поддакивала. С ума сойти -
казалось бы, уже все ко всему привыкли, никто ничему не удивляется, но
альтернативная культура по-прежнему вызывает гнев недалеких бюргеров,
поклонников всяких низкопробных эстрадных прыгунов.
Вскрытие конверта
Давно ушло то время, когда Георгий Иванович Беневоленский не получал
писем вообще. Ни от кого. Теперь ему писали многие. Из разных уголков
России, от ближней и дальней русской диаспоры. Писали брошенные жены, вдовы
погибших офицеров и их сироты, писали сумасшедшие изобретатели, даже поэты,
художники и режиссеры. Все они просили одного и того же: денег. Это
называлось словом, которое лет десять назад мало кто знал, - спонсорство.
При желании, а главное, возможностях он мог стать спонсором всей России. Но
не стал. Потому что письма эти не читал вовсе. Их разрезали и сбрасывали в
большие бумажные мешки, прочитав лишь первые фразы, две
школьницы-старшеклассницы - дочери сотрудников службы безопасности.
Приходили послания и от самодеятельных рэкетиров. Эти передавали Андрею
Кирилловичу, а тот уж разбирался, что тоже в мешок, а с кем нужна
дополнительная работа. Как правило, после этого рэкетиры навсегда исчезали
из поля зрения. В последние годы их число и вовсе поубавилось - сказалась
разница в масштабах. Беневоленский сделался для них таким же далеким от
обыденной жизни, как, например, статуя. Кому взбредет в голову запугивать
статую?
Едва он заново вскрыл уже вскрытый однажды чьими-то любознательными
руками пакет, как понял все. Чтение записки от директора детского дома было
делом излишним. Это же надо было так проколоться! Поверить его услужливым
интонациям. Этот директор был бы дураком, если бы не воспользовался
ситуацией. После историй с Министром юстиции и Генеральным прокурором все в
стране словно с ума посходили на киносъемках. Так и норовят подловить друг
друга.
Что ж, придется заплатить этому мерзавцу, только как бы он потом не вошел
во вкус. Шурочку же надо от него забрать. Вроде бы есть какие-то законы об
опекунстве.
Решив с этим вопросом, Георгий Иванович перешел ко второму. Можно
поверить Алексею, что он пакет не вскрывал. Хотя бы потому, что уж он-то
знает, чем грозят такие действия. Дверь могут открыть с улицы лишь три
человека: он сам, Борис Бельды и Андрей Кириллович. Особая электронная
система сопоставляет отпечатки пальцев, заложенные в памяти, с цифровым
кодом на личной карте и с отпечатками пальцев ее владельца. Андрей
Кириллович - многократно проверенный человек. От Бориса Бельды можно ожидать
любой гадости, но именно такие тайны ему ни к чему. Он сам по горло в грязи.
Остается студент.
Кто бы знал, как не хочется с ним разбираться. Угораздило же мальчишку,
причем, говорят, способного, работать именно в этот вечер. Но тайна должна
исчезнуть. Вместе со студентом.
- Андрей Кириллович, как освободитесь, зайдите ко мне, пожалуйста, -
сказал он в переговорник.
Староват стал мужчина. Допускает прокол за проколом. Ни одного задания в
последнее время толком не может выполнить. Но ведь заменять начальника
службы безопасности - это тоже морока. Чаще их просто выводят из обращения,
потому что слишком много они знают. Но кто гарантирует, что новый будет не
хуже? Этот, по крайней мере, старается.
Андрей Кириллович возник минуты через две и встал по стойке "смирно" в
позе готовности выполнить любое приказание.
- Слушаю, Георгий Иванович.
- Андрей Кириллович, - теперь морщился Беневоленский. Не хотелось ему это
выговаривать. Но надо. - Со студентом придется вам разобраться.
Окончательно. Слишком была конфиденциальная информация.
- Слушаюсь.
Беневоленский помолчал несколько секунд. Очень ему не хотелось, чтобы это
все происходило. Андрей Кириллович тоже молчал, ожидая дополнительных
указаний или разъяснений. Нет уж, пусть сам все соображает. Его человек
напортачил. За такую отлучку в другой фирме этого самого Алексея сразу бы
погнали с волчьим билетом.
- Я могу идти? - негромко спросил Андрей Кириллович.
- Да. И хорошо бы все сделать быстрей.
В подразделении у Андрея Кирилловича были в основном москвичи. И почти
все они прежде служили в ФСБ. Им такие дела он не поручал. Да и сам не
прикасался. Для этого был коллега, служивший у Бориса Бельды.
Бельды набирал своих людей отовсюду - потому офицеры из группы захвата
сидели у него за одним столом с бандитами, по которым уже несколько лет
плакали русские и зарубежные тюрьмы.
Начальник службы безопасности у него был в прошлом полковником
ленинградской милиции. Неизвестно, каким он раньше был милиционером, но
теперь мог решить любую поставленную перед ним задачу. Ему Андрей Кириллович
и позвонил со своей хворобой, параллельно высылая факсом ориентировку на
студента.
Естественно, сам бывший милицейский полковник тоже мараться не станет. Он
перепасует задачу следующему. Тот отпаснет еще кому-нибудь. И наконец,
пройдя по столь длинной цепочке, что уже никакому самому талантливому
важняку не соединить концы с концами, задача приобретет реальное воплощение.
Полковника в разговоре с Андреем Кирилловичем всякий раз мучило одно
сомнение. Сказать ему или нет, что кое-какие данные на Скунса они давно
нащупали, но только их сразу забрал к себе шеф. И велел об этом молчать.
По-дружески об этом можно было Андрею Кирилловичу и намекнуть. Но с другой
стороны, сболтнешь вот так, а потом век будешь каяться. Или еще того хуже -
даже покаяться не успеешь. У провинившихся начальников службы безопасности
конец один. Хорошо, если хотя бы похоронят с оркестром.
А вечером того же дня Борис Бельды в своем офисе смотрел документальный
фильм из жизни друга и корчился от смеха. Как же он раньше-то не дотумкал,
что его Гарька - всего-навсего обыкновенный педик. Потому и с бабами у него
происходил вечный незатык. Сторонились его бабы. А какая глупая и
одновременно мечтательная была у него морда, когда он со своим хреном
подходил к этому пацаненку! Как будто он собирался то ли стихи Петрарки ему
читать, то ли по туристической путевке слетать вместе с ним в рай.
Кассета была куплена ровно в десять раз дешевле того, что просил этот
мудила директор в записке. Бельды объяснил шантажисту-самоучке, что лично
ему по фигу, есть еще в запасе копии или нет и что с ними завтра произойдет.
Ему просто хочется посмотреть забавный фильм, где в главной роли один
знакомый. И пять кусков - ровно та сумма, которую он готов заплатить за
такое удовольствие. Ну а если господин режиссер не соблаговолит, то тогда
он, конечно, весьма сожалеет, однако венок на могилу деятеля кино будет
доставлен вовремя. Директор мгновенно понял, что к чему, и даже мальчика
показал, намекая, что и он может им попользоваться. Но Борис - не Гарька, он
чужими объедками не пользовался и на пацанов не вздрагивал.
Бельды остановил плеер и вынул кассету. Купил-то он ее, в общем, не для
себя, а для Ксении, которая, живя в Париже, вдруг воспылала ностальгией по
прошлой супружеской жизни. Пусть поглядит это кино, чтобы слегка остыть.
А с этим педиком - дело решенное. Он, Бельды, уже несколько раз собирался
оформить заказ, да все откладывал. Теперь же, когда Гарька явно раз за разом
шел на разрыв, пусть и получает, что заслужил. Из-за него пришлось нужного
для японцев человечка убирать. Хорошо, что есть одна ниточка помимо
полковника, и все было проделано как бы японскими руками. И кстати сказать,
о чем Гарька пока не догадывается, тот проект не пропал, он, Бельды, его
потихоньку перетягивает на себя. Недавно этого веселого малого из городской
администрации тоже пришлось закрыть. А все потому, что дружок опять рвался
затеять собственную игру. А его, Бельды, который этому педику, можно
сказать, сделал жизнь, принеся на блюдечке все - большие деньги, красавицу
жену, - просто в кювет, как мусор ненужный. Тот веселый малый из городской
администрации был последним звонком, даже не намеком - восклицательным
знаком, в их пожизненной дружбе. Но дружок опять решил нарываться: придумал
свой замуденный фонд, и опять Бельды в сторону. Сколько можно быть
благодарным за те шоколадки с вафлями, которые богатый пацан Гарька приносил
в их нищую общагу. Борька за них расплатился давно.
Кстати, хорошо, что он направил заказ тому самому курку-бомбардиру,
который решал и с японским представителем. Он хоть дорого берет, но работает
правильно. Об удачном фейерверке около "Адоная" в Москве трендят до сих пор.
Однако сразу нужно будет решить и с самим курком. Потому как шуму будет
немало. А на курке это уже третий заказ.
Он вызвал своего полковника и дал ему нужные инструкции. А тот уже через
час беседовал с быком Секой, разложив отксеренные ориентировки на Скунса,
сделанные людьми Андрея Кирилловича.
Человек, которого называли Скунсом, припарковал машину на Фонтанке, около
цирка, и принял сообщение. Опробовав голосовую связь, он вновь перешел на
текст. По крайней мере, в городе. Береженого, как говорят....
Дорогой друг!
У меня для вас есть новый заказ. И опять от прежнего клиента из Страны
восходящего солнца. Имя объекта - Беневоленский Георгий Иванович. Так
сказать, "его знают многие". Я имею на него многие сотни страниц сведений.
Посылаю лишь выборку. Если понадобятся уточнения - всегда к вашим услугам.
Человек, которого называли Скунсом, несколько мгновений подумал, а потом,
легко касаясь клавиш, набрал ответ:
Заказ принимаю. Обещаю в этот раз обойтись без четвероногих друзей.
Посредник ответил:
Вот за это вам от меня особенное спасибо.
Нечаянная радость
Директор павловского детского дома проснулся в своей квартире от
беспокоящего его желания.
Желание было неожиданным и очень даже странным. Стараясь не разбудить
жену, шлепая босыми ногами по полу, директор пришел на кухню. Там он отыскал
самую большую, ведерную, кастрюлю, высыпал в нее всю муку, какая была дома,
- двухкилограммовый пакет и еще с полкилограмма - подогрел, сколько положено
по объему, теплого молока, которое доставляли ему с детдомовской кухни, вбил
яйца, всыпал сахарный песок и стал размешивать тесто.
Когда-то в юности он очень хорошо умел печь блины, и об этом знали все
родственники.
Сковород в хозяйстве было только три. Директор поставил их все на газ,
налил на дно каждой понемногу растительного масла.
"Жалко, что не хватит на всех, - думал он, рассчитывая, сколько может
получиться блинов. - Но каждому малышу достанется! Варенья у нас тоже в доме
полно".
И директор представил идиллическую картину: он сам в белом переднике и
поварском колпаке обходит столы, за которыми сидят нетерпеливые детишки. И
каждому на тарелку кладет по несколько ароматных блинов, а потом сбоку -
столовую ложку варенья.
Эта воображаемая картина так тронула директора, что он неожиданно
почувствовал, как по его щеке ползет вниз слеза.
"Кто их еще порадует, кроме меня!" - подумал с умилением он.
Искусство блинопечения с годами не растерялось. Спустя часа два на
больших блюдах громоздились высокие блинные горы. И когда жена, позевывая,
пошла в туалет, она с недоумением на них воззрилась.
- Это еще что за чудеса? Ты чего такое придумал?
- Детям пеку, - сказал счастливо улыбающийся директор. - Пусть
полакомятся.
- Ну-ну, - проговорила жена. - "Скорую" сейчас вызывать или позже, когда
закончишь?
- Ты пойми, это же дети, которых бросили родители! Кто, кроме нас,
принесет им радость?
Жена молча пожала плечами и решила, что самое разумное для нее
отправиться досыпать.
К восьми утра тесто закончилось. В это время позвонила сестра-хозяйка:
- Так что с сэконд-хэндом? Пусть сначала к нам завезут? Или сразу в
магазин, а я подъеду с бумагами? Там, говорят, много чего хорошего.
Это была гуманитарная помощь. Обычно она, минуя детский дом, сразу
переправлялась в магазины. Но в этот раз директор, мгновенно встрепенувшись,
проговорил:
- Никаких магазинов, только к нам, и при этом сразу. Пусть каждый ребенок
получит по красивой обновке.
- Чего-чего? - удивилась сестра-хозяйка. - Это у вас что, юмор такой с
утра?
- Я говорю, пусть везут немедленно к нам. Буду принимать строго по весу,
чтобы каждый ребенок получил по красивой обновке, - повторил директор.
Есть люди, которые смеются, еще не дослушав анекдот до конца. Есть и
другие - они тоже смеются, но только вечером, осознав наконец смысл
рассказанной спозаранку смешной истории. То же было и с воздействием,
которое направлял на людей Савва. Оно не обязательно происходило тотчас же.
Иногда ему требовалось вызреть, особенно если Савва действовал экономно. В
душе директора воздействие Саввы стало обнаруживаться лишь через несколько
дней.
Разговор мастера с магнатом
- Еще две микропайки, уважаемый Георгий Иванович, и можно принимать
работу.
Мастер, как ему и положено, был немолод, но бодр. Беневоленский без
раздражения слушал его болтовню. Как-никак, мастер готовил великолепный
сюрприз неизвестному шпиону. По гениальному плану самого Беневоленского.
Воспользовавшись отгулом, который взял начальник его службы безопасности,
Беневоленский лично, тайно от всех, созвонился с фирмой, которая и прежде
выполняла кое-какие конфиденциальные заказы, и пригласил специалиста по
микроэлектронной технике. Все эти дни он время от времени вспоминал про
руку, любознательный владелец которой вскрыл пакет с видеокассетой. Как-то
уж очень легко Андрей Кириллович перевалил все на студента. Но если это был
не студент, тогда кто? Этот человек легко проникнет в его кабинет, чтобы
пошарить в сейфе или перелистать на столе бумаги.
Тогда-то и осенила его эта блестящая идея. Ведь у него в кабинете стоит
чучело людоеда с натянутым луком и стрелой, готовой проткнуть врага. Так
пусть этот папуас поработает не просто раритетом, а еще и настоящим
охранником.
Мастер появился довольно быстро после звонка. Увидев папуаса, он
счастливо замер, словно перед статуей личного бога.
- Боже мой! Я и подумать не мог, что такие редкости могут стоять сегодня
в наших домах!
Он мгновенно понял суть идеи, едва Беневоленский стал объяснять, и даже
развил ее:
- Нет, здесь нужен лазерный луч не в видимом глазу диапазоне, а
инфракрасный. Вы, может быть, читали роман Томаса Манна "Доктор Фаустус"?
Там есть собака...
- Композитор Леверкюн выдает приглашенным свистки, которые посылают
сигнал ультразвуком. Люди его не слышат, а собака воспринимает и пропускает
гостей... - подхватил Беневоленский.
- Вот-вот! - обрадовался мастер. - Здорово, что вы тоже читали эту книгу.
С Беневоленским давно уже никто не разговаривал на равных. Все от него
чего-нибудь ждали. И он истосковался по нормальному человеческому разговору.
Поэтому ему и приятно было болтать с мастером.
- У вашего папуаса будет то же самое. Я вставлю инфракрасный
микроизлучатель, и стрела сработает при пересечении невидимого луча. Только
умоляю вас, не попадитесь сами - это ведь очень страшное оружие!
Когда работа была закончена, мастер предложил провести испытание, но у
Беневоленского подступал час важных переговоров, и он со смехом проговорил:
- Пусть уж испытывает тот, кто проникнет в мой кабинет.
И как все-таки мало осталось по-настоящему интеллигентных людей, не
испорченных временем. Хотя по всем повадкам было видно, что мастер не
слишком богат, он отказался от второй пятидесятидолларовой купюры:
- Это лишнее, Георгий Иванович! У меня строгий тариф, и свыше я не беру.
Тем более за удовольствие познакомиться с подлинным папуасом и его
блистательным владельцем, который к тому же прочитал "Доктора Фаустуса" .
- Я и "Волшебную гору" одолел, - заметил слегка хвастливо Беневоленский
вслед уходящему мастеру.
В то мгновение, когда мастер был уже в дверях, мелькнуло в нем что-то
знакомое и чуть-чуть оцарапало сознание. Вроде бы какое-то его микродвижение
Беневоленский уже наблюдал. Или просто померещилось.
Беневоленский отогнал легкую секундную тревогу и стал готовиться к
важному разговору с потенциальными партнерами, которые прилетели - вот же
совпадение - из Австралии, где, по его данным, жили потомки человека,
который и доставил сюда этого папуаса.
Естественно, он не мог догадаться о том преображении, которое произошло с
пожилым интеллигентным мастером. Забравшись в "семерку" с тонированными
стеклами, мастер снял темноватую с проседью бородку, паричок, вытер
несколькими салфетками грим и превратился в человека, встречи с которым
Беневоленский так искал.
Тот, которого называли Скунсом, получив заказ, очень удачно сосканировал
разговоры магната, а превратиться в мастера было совсем нетрудно. Правда,
часа через три к глазку двери подошел молодой патлатый парень. Он тоже
попробовал уверить охранника, что прибыл с заказом на работы до
микроэлектронике. Но ему сразу дали от ворот поворот.
Конечно, тот, который выдавал себя за мастера, легко мог выполнить и
другой, более ранний заказ: на убийство. Но убивать человека, минуту назад
побеседовав с ним о Томасе Манне, было уж слишком неэстетично. А мастер
любил работать изящно.
Счастливая встреча и странный конец
Подготовка к встрече с Дианой заняла у Петра не меньше часа; кажется, он
еще никогда не подходил к процессу одевания так тщательно. Подобрать одежду,
причесаться так, чтобы волосы не были прилизаны, но и не напоминали воронье
гнездо, - все это требовало немалого труда. Павел, которого призвали в
главные критики, с важным видом сидел на диване в комнате брата и давал
ценные указания. Женскую половину населения - маму и Пунечку - в святая
святых не допустили, и они коротали время на кухне, одна за подготовкой к
урокам с одновременным приготовлением обеда, другая за выпрашиванием
кусочков печенки.
Наконец туалет был завершен. Из зеркала на Петра смотрел достаточно
высокий, правда, несколько излишне худощавый молодой человек с серьезным,
вдумчивым выражением лица (Петр ежедневно в течение недели специально
тренировался перед зеркалом). Единственное, что не подлежало исправлению, -
это огромные, по мнению Петра, да еще и оттопыренные, как у слона, уши. С
ними ничего невозможно было поделать. Ну не резать же их, в самом деле.
Последние пять минут Петр провел перед зеркалом, прижимая уши к голове. Как
было бы замечательно, если бы они застыли именно в таком положении, но, увы,
предательские локаторы неизменно занимали свое обычное место.
- Ну, смотри, - жаловался Петр брату. - Нет, чтобы идти параллельно, как
у всех людей, так они встали перпендикулярно плоскости головы!
Павлуша покатился со смеху:
- Не у всех же голова плоская!
- Что ты такое несешь?!
- Ты же сам сказал: "плоскость головы".
Однако времени на сборы больше не оставалось. Стремительно приближалось
время "Че", и если Петр не хотел показаться невежливым и заставлять девушку
ждать на первом же свидании, то ему следовало вылететь из дома, как пробка.
Что он и поспешил сделать.
В результате Петр оказался на заветном пятачке между метро и Домом книги
ровно за две минуты до назначенного времени, да еще с букетом лиловых и
белых астр в руках, надеясь, что эти цвета не символизируют ничего плохого.
Петр никогда еще не был на настоящем свидании. Не считать же таковым
встречу с одногруппницей по поводу передачи конспекта по сопромату. Поэтому
его знания относительно того, как следует себя вести в подобных случаях,
были почерпнуты из комиксов, фильмов, анекдотов и тому подобного. Так, Петр
знал, что юноша должен являться вовремя и с цветами, а девушка практически
всегда очень сильно опаздывает. Иногда очень сильно. Поэтому Петр с самого
начала настроился на долгое ожидание: он постарался устроиться поудобнее,
опершись о гранитный парапет, но принять непринужденную позу мешал дурацкий
букет. Петр решительно не знал, что с ним делать. Стоять с ним и то было
неудобно, к тому же Петру казалось, что эти астры придают ему глупый вид
"влюбленного под часами", героя не менее глупых комиксов.
"Хоть бы она опоздала не больше чем на час, нет, на полчаса", - тоскливо
думал Петр. Он снова и снова повторял в памяти описания друг друга, которыми
они обменялись по электронной почте, стараясь охарактеризовать свою
внешность положительно, но при этом с долей иронии.
Я буду в длинной юбке, но у нее такие разрезики, что с иной точки зрения
она оказывается очень короткой. Цвет - черный. Куртка тоже черная. Кожаная,
но не "косуха". Всегда восторженная речь и кудри черные до плеч. Насчет речи
- не знаю, а про кудри написано правильно.
Ботинки, брюки, куртка. Особая примета - огромные уши. А если точнее:
куртка "пилот" темно-коричневая, волосы короткие, рыжеватые. Некоторые
считают меня рыжим, но это зловредное заблуждение, в чем вы, Диана,
убедитесь сами. Лицо не лишено приятности, черты правильные, характер
нордический.
Про уши Петр написал нарочно, чтобы предупредить ее. Она уже будет
представлять невесть что, а увидев их, даже скажет: "Я думала, они гораздо
хуже". И все-таки было страшновато. Поэтому, с одной стороны, Петру
хотелось, чтобы она не очень опаздывала, а с другой - он так боялся этой
встречи, что время от времени подумывал: "Хорошо бы она вовсе не пришла".
- Здравствуйте, Петр, - услышал он внезапно голос совсем рядом. -
Представьте себе, я вас сразу же узнала. Вы очень хорошо себя описали.
Даша выговорила все скороговоркой, поскольку этот текст заготовила и
заучила заранее.
- Диана, - только и сказал Петр.
- На самом деле меня зовут Даша. Диана - мой псевдоним.
- Вы что-то пишете? - спросил Петр, который растерялся настолько, что
продолжал держать в руках букет, о существовании которого, по всей
видимости, забыл.
- Так же, как и вы! Стихи, прозу, - рассмеялась Даша. - Или вы уже
забыли?
Она и сама очень трусила перед этим свиданием, но теперь весь страх
прошел, и ей стало ужасно весело. Она рассмеялась, а Петр в панике подумал:
"Уши!"
- Слушайте, а уши у вас совершенно обыкновенные, я даже разочарована. Вы
их так красочно описывали.
- Надо же было присочинить какой-то яркий отличительный признак, -
развеселился Петр. Замечание про уши пришлось как нельзя кстати. Петр пришел
в себя и даже вспомнил про букет. - А это вам, Диана, то есть Даша.
- Ой, спасибо, - она уткнулась носом в цветы. - Как здорово! Мне еще
никогда не дарили цветов. Вернее, вот так не дарили. Когда мама с папой
приносят букет на день рождения, это не считается.
- А я никому не дарил, кроме мамы на день рождения.
Петр, который стеснялся пристально разглядывать Дашу (он продолжал в
глубине души называть ее Дианой), бросил на девушку быстрый взгляд. Она
оказалась очень даже хорошенькой. Как здорово, что они все-таки решились
встретиться, и что бы там ни подсказывала ему интуиция, а все равно
оставались сомнения: точно ли его виртуальная подруга - та, за кого себя
выдает. Нет-нет, а такая мысль проскакивала. И вот только теперь он
окончательно убедился, что его Даша-Диана - не только красивая и умная, но и
очень милая. С ней сразу стало очень легко и просто.
- Ну что, дойдем до "Сайгона"? - предложил Петр.
- Давай!
Как-то совершенно незаметно они перешли на "ты", чего, скорее всего,
никогда бы не произошло во время переписки.
Они шли по Невскому проспекту, и Петр все время боковым зрением смотрел
на Дашу. Он и представить себе не мог, что когда-нибудь пойдет по улице под
руку с такой красавицей. Вот только уши... Но Даша сказала, что они
совершенно нормальные. Сам Петр оставался о них прежнего мнения, но спорить
не стал. Нормальные так нормальные.
Они походили по магазину, поглазели на дорогие компакты, пооблизывались и
вышли обратно на улицу.
- Да, - вздохнул Петр. - Приятно посмотреть, но увы...
- А я хожу в магазины, как в музей, - сказала Даша. - Тогда и не обидно
совсем. В "Эрмитаже" ты не будешь расстраиваться от того, что у тебя нет
денег, чтобы купить картины Рембрандта или Веласкеса, ну, или "Часы-павлин",
например.
- Как в музей! - засмеялся Петр. - Это хорошая мысль.
Они свернули с Невского на Малую Морскую, а с нее на какую-то пустую
узенькую улочку. Здесь было практически безлюдно, только вереницей стояли
припаркованные машины.
Почему-то безлюдье подействовало на Петра и Дашу угнетающе. Еще пару
минут назад они оживленно беседовали о судьбах русского рока, об
абсурдистской поэзии, о преимуществах надземного транспорта перед метро и
тому подобных высоких материях. Но вот они вступили в тихий и безлюдный
переулок, и настроение у обоих почему-то сразу стало подавленным, как будто
в яркий солнечный день небо внезапно заволокли черные тучи.
Даша тоже затихла и шла рядом молча. "Как странно, - подумал Петр. - Что
вдруг могло произойти?"
Его мысли прервал топот. По переулку прямо на них бежал парень в
распахнутой кожаной куртке, с длинными волосами, стянутыми сзади резинкой.
Петр не успел его как следует запомнить, да и не особенно старался. К чему
разглядывать каждого встречного-поперечного? Однако что-то в этом парне
показалось смутно неприятным, и Петр с Дашей слегка посторонились, чтобы
дать ему дорогу.
Пробегая мимо Петра и Даши, парень вдруг на миг остановился и сунул Петру
в руки какой-то пакет, крикнув на ходу:
- Держи, приятель!
Петр поспешно схватил пакет, плохо соображая, что же такое происходит.
Парень тем временем бросился бежать дальше. Петр и Даша обернулись и
обалдело смотрели ему вслед, причем Петр продолжал держать пакет в руках.
В следующий момент раздались звуки милицейского свистка, и из-за поворота
показались двое, одетые в камуфляжные костюмы. Это была не простая милиция,
а ОМОН. Петр в панике подумал о том, что не знает, на чьей он стороне. Готов
ли он помогать стражам правопорядка или тому, кто удирает от них? Видит ли
он в представителях правоохранительных структур друзей или врагов? Хотя,
скорее всего, их с Дашей ни о чем не спросят, ведь было очевидно, что
преступник побежал дальше, в сторону Малой Морской: спрятаться в переулке
было совершенно невозможно, тут не было даже ни одной подходящей подворотни.
Примерно то же самое думала и Даша, решившая, что она все-таки покажет, куда
скрылся беглец.
Однако дальше произошло то, чего ни Петр, ни Даша не могли не то что
ожидать, но даже представить себе.
Омоновцы замедлили бег и остановились прямо перед Петром.
- Ваши документы! - сказал один.
Петр завозился, разыскивая по карманам паспорт, не нашел, вспомнил, что
оставил его во внутреннем кармане джинсовой курки, которую обычно таскал в
институт, но зато обнаружил студенческий билет. Чужой пакет он бездумно
продолжал держать в руках.
Рядом с ними поглазеть на то, что происходит, остановились двое прохожих
- молодой и постарше.
- Ну что, добегался? - спросил Петра тот, что постарше, так, словно давно
его знал.
- Вот, значит, как вас сегодня зовут - Певцов Петр Григорьевич, - с
непонятной иронией сказал омоновец. - Студент второго курса. А что это у вас
в руках, гражданин студент? - И он указал на пакет.
Только сейчас Петр и Даша осознали, что у Петра в руках чужой пакет, и
они понятия не имеют о его содержимом.
- Это не мое, это его. Того, за кем вы гнались, - сказал Петр и
ужаснулся: так фальшиво и ненатурально прозвучал ответ.
- Парень бежал мимо и сунул этот пакет ему в руки, - пришла на помощь
Даша.
Первый омоновец, ни слова не говоря, взял пакет из рук Петра, затем
бросил второму:
- Изъято в присутствии трех свидетелей. Вы, девушка" тоже свидетель, что
пакет взят из рук Певцова.
- Я же говорю, это не его пакет! - рассердилась Даша, которой совершенно
не хотелось быть подобным "свидетелем".
- Об этом я вас не спрашиваю, - сказал первый омоновец. - Вы видели, что
я взял это из его рук. Так или нет? - резко переспросил он, потому что Даша
молчала. - Я вас спрашиваю? Кстати, за дачу ложных показаний вас можно
привлечь. Так вы видели, что я взял этот пакет из рук, - он сверился с
билетом, - Певцова Петра Григорьевича?
Даша молча кивнула.
- Выгородить своего хотела? - спросил тот же пожилой прохожий. - Не
выйдет, девушка. О себе бы подумала! Такая молодая!
- Лицом к стене, руки на голову! - скомандовал Петру второй омоновец и
взялся за автомат. Даше стало страшно.
- Это же не его пакет! А того парня, за которым вы гнались! - закричала
Даша, видя, как Петр медленно поворачивается лицом к стене.
- Заткнись и в сторону! - с угрозой в голосе приказал ей омоновец. - Или
ты вместе с ним в "Кресты" захотела, шалава!
Даша осеклась. Она внезапно отчетливо поняла, что ее объяснения никому не
нужны. Эти люди не хотят ее слушать, потому что истина их не интересует. Они
были уверены, что Петр - преступник, и ничто не могло поколебать их
уверенность. Это был бред, наваждение! Но, увы, бред происходил наяву, и
избавиться от него, проснувшись, было невозможно, потому что это и есть явь.
Петр по-прежнему стоял лицом к стене. Первый омоновец медленно, даже
лениво обыскивал его, похлопывая по карманам, второй в это время осторожно
разворачивал пакет. В нем оказался другой и еще один, наполненный каким-то
белым порошком, похожим то ли на сахарную пудру, то ли на мелкую соль.
Увидев его, омоновец усмехнулся понимающе и очень нехорошо. "Кокаин", -
сразу поняла Даша не столько по виду (поскольку кокаина никогда в жизни не
видела), сколько по выражению лица омоновца. Он увидел то, что ожидал
увидеть.
- Снежок, значит... Хранение и распространение... - сказал он. - Сейчас
вызову транспорт.
- Но это не его пакет! - в отчаянии крикнула Даша. - Какой-то человек
пробегал мимо и сунул ему эту гадость. Понимаете? Тот, за кем вы гнались,
убежал. Это совершенно другой человек. Я все видела! А Петр просто не может
быть торговцем наркотиками! Он не такой человек!
- Знаете, девушка, вы бы нашли себе лучшую компанию, чем торговец
наркотиками, - сказал второй омоновец.
- А, может, ты его подручная, а? Шестеришь на него? - спросил первый,
защелкивая наручники на запястьях Петра. - У вас преступная группа?
Прекрасно! Организованная преступность, получите побольше, хотя за это, - он
указал на пакет, - и так мало не покажется. Так вместе с ним идешь или как?
- Диана, то есть Даша, иди домой, - сказал Петр.
- Так, говоришь, он не такой человек. Познакомились-то, поди, пять минут
назад. Ты, часом, к нему не за товаром пришла? - поинтересовался первый.
В этот момент переулок огласился отчаянным воем сирены, и показалась
милицейская машина. Из кабины выскочили еще двое, вооруженные автоматами.
- Взяли голубчика, тепленького, прямо с поличным, - сказал первый
омоновец, заталкивая Петра в машину. Тот замешкался и оглянулся на Дашу:
- Мама! Маме сообщи!
- Маму вспомнил, сучонок! - добродушно хмыкнул второй омоновец. - А когда
наркотой торговал, вспоминал ее, а?
- Вы не правы! - Слезы отчаяния текли по Дашиному лицу. - Отпустите его.
Но омоновцы только отмахнулись от нее, как от назойливой мухи.
- Петр! Петя! - кричала Даша. - Я же не знаю, как найти маму!
- Маме... - из-за спин омоновцев крикнул Петр. - Ольга Васильевна,
телефон двести тридцать три...
Но договорить ему не дали. Сильный удар на миг оглушил Петра, и он мешком
упал на скамью.
- В семнадцатое, как обычно, - приказал омоновец двум
прохожим-свидетелям. - Чтобы через полчаса быть там.
- Пустите меня, я поеду с ним! - крикнула Даша и рванулась к машине.
- А ну пошла отсюда, сучка! - сказал кто-то и, повернувшись к другому,
объяснил:
- Наркоманка. Видишь, глаза какие. Но взять не успела, так что приходится
отпускать.
Машина заворчала и уехала, оставив Дашу одну посреди тихого безлюдного
переулка. Она хотела закрыть лицо руками и только тут заметила, что
по-прежнему держит в руках букет из белых и лиловых астр. Даша прижала букет
к груди. Это было единственное, что осталось у нее от Петра.
Она медленно пошла дальше, не понимая, куда идет. Казалось немыслимым,
что этот парень, которого она впервые увидела всего два часа назад, стал ей
вдруг так дорог. "А если бы не это свидание, - подумала она, - я бы никогда
не узнала о том, что случилось. Он бы просто исчез, и все, и я бы никогда
даже не догадалась... Хотя, может быть, тогда бы этого не случилось..." Все,
что только что произошло, казалось диким, кошмарным сном, но букет в руках
доказывал: то, что было, - было.
Даша снова и снова вспоминала все, что произошло. "Мама, сообщи маме", -
говорил он. Господи, да где же ее искать? Может быть, написать по
электронной почте, мама забеспокоится и, возможно, откроет его почтовый
ящик. Певцова Ольга Васильевна, что-то в этом было очень знакомое. "Ну да,
ведь нашу учительницу биологии зовут Ольгой Васильевной, но это, скорее
всего, просто совпадение". Фамилии учительницы Даша не помнила, но точно не
Певцова, хотя... ну, конечно! Ольга Васильевна Журавлева. Значит, это не
она. Даша опустила голову и поехала домой.
Семка встретил Дашу, как обычно, буйной собачьей радостью, и ему было
совершенно непонятно, отчего молодая хозяйка не ласкает и не гладит его, как
делала всегда. Даша действительно не замечала ничего вокруг, она машинально
взяла вазу и поставила в нее цветы. Вот и все, что осталось от виртуального
романа, так и не случившегося в реальном времени,
"Ольга Васильевна... Ольга Васильевна..." - бесконечно крутилось в
голове, как испорченная виниловая пластинка. Певцов Петр Геннадьевич...
наверное, домашний адрес можно узнать через милицию. Но кто станет
разговаривать там с ней, с Дашей? Вот вернутся родители, надо поговорить с
ними, может быть, они помогут.
Чтобы чем-то заняться, Даша вышла погулять с Семкой. Они побродили минуть
пятнадцать под моросящим дождем и вернулись домой. Надо было готовить уроки,
но едва ли не впервые в жизни Даша не могла сосредоточиться на книгах.
Знания, которые в них содержались, внезапно показались ненужными, пустыми.
Вечером вернулись родители и очень удивились, застав дочь в дурном
расположении духа и даже заплаканной.
- Что, он обидел тебя? - забеспокоилась мать.
- Нет, совсем нет, - затрясла головой Даша.
- Я вижу, что что-то произошло! Скажи мне, в чем дело? Он не пришел?
- Нет, мама. Просто... Случилось что-то ужасное. - Даша расплакалась, а
потом рассказала родителям о том, что произошло днем.
- Это было ужасно, ужасно! - повторяла она. - Понимаете, они не хотели
верить, они решили, что он торгует наркотиками, но это не правда!
- Ну хорошо, хорошо, - пыталась успокоить дочь Галина Павловна. - Уверяю
тебя, в милиции во всем разберутся, и завтра же Петр будет дома, а может
быть, он уже дома.
- Нет, - покачала головой Даша. - Он бы позвонил.
- Дурочка ты моя, - вздохнула мать. - Ну почему ты решила, что в такой
ситуации для него самым главным будет позвонить тебе. Вы знакомы-то один
день, да что там день - два часа.
- Мы знакомы гораздо дольше, - возразила Даша.
- Ну хорошо, - не стала спорить Галина Павловна. - Но согласись, что
после такого потрясения Петр может забыть даже что-то важное. Шутка ли,
сколько времени он провел в отделении милиции...
- Я вот посидел однажды по молодости лет, - вставил Феликс Николаевич. -
Босиком ходил по Университетской набережной, и меня арестовали за мелкое
хулиганство. Так вот когда меня привели в отделение, у меня в буквальном
смысле отшибло память, причем настолько, что я долго не мог вспомнить
имя-отчество отца, твоего дедушки, а его дату и место рождения так и не
вспомнил. Можешь себе представить, Дашурка, не вспомнил дедов день рождения!
Как ни странно, история с забыванием дня рождения дедушки Дашу успокоила,
но общее уныние не проходило. Очень плохо было на душе.
- Тебе надо поспать, - сказала Галина Павловна. - Вот прими таблетку, и
увидишь, утром все как рукой снимет.
- Так рано еще совсем, мама!
- Ничего, сегодня ложись пораньше. Когда у человека депрессия, ему нужно
как можно больше спать.
Даша послушно взяла из рук матери таблетку реладорма и запила ее водой.
Действительно, через несколько минут все вокруг поплыло, сознание начало
затуманиваться, и ее потянуло в сон. Даша вышла в коридор, чтобы пройти в
туалет, и услышала голос матери, доносившийся с кухни:
- Господи, Феликс! У меня за Дашуру прямо душа болит. Какое она еще
наивное дитя! Решила, что этот Петр относится к ней так же, как она к нему.
Все принимает так серьезно, как будто это уже любовь на всю жизнь. Дети,
дети...
- А мне этот Петр очень подозрителен, - заметил Феликс Николаевич. - И
история какая-то странная. Чтобы так, посреди бела дня, вдруг хватали ни в
чем не повинного человека, у которого при этом случайно оказался кокаин.
Якобы его кто-то случайно ему подсунул... Все это очень не правдоподобно.
- Наркотики - это же огромные деньги, - сказала Галина Павловна. -
Представляешь, сколько стоит такой пакет? И чтобы вот так отдать его первому
встречному?
- Тут может быть только два варианта, - сухо и по-деловому продолжал
Феликс Николаевич. - Либо он действительно со всем этим повязан. И на улицу
эту они попали не случайно. Он должен был там появиться в определенное время
и таким способом получить "товар". А то, что он с девушкой идет, - так это
даже хорошо, никто ничего не заподозрит. Ведь, как я понял, именно он
назначил место и время встречи с Дашурой. Вполне возможно, это было сделано
с совершенно определенным расчетом.
- Ужасно, - тяжело вздохнула Галина Павловна. - Просто в голове не
укладывается... Представляешь, и ее ведь могли взять как сообщницу.
- Могли, - согласился Феликс Николаевич. - Но не взяли. И это наводит
меня на совершенно другое предположение.
Даша замерла на месте. Голос отца звучал серьезно, почти сурово. Обычно
он говорил насмешливо, сыпал смешными историями из жизни, и потому было
очень странно слышать его абсолютно серьезный голос.
- Могло быть вот что, - говорил Феликс Николаевич. - Его подставили.
Подбросить наркотики - это беспроигрышное дело. Это делается тогда, когда
хотят тихо избавиться от человека. Дело, видимо, не так серьезно, чтобы
убирать его физически, но кто-то не хочет, чтобы этот Петр находился на
свободе. Способ-то, в общем, испытанный, старый. Значит, он кому-то помешал.
А это, в свою очередь, значит, что он не так прост, как думает Дашура. Ты
подумай, сколько тут всего задействовано: ОМОН, милиция, килограмм, или
сколько там было, кокаина, причем, заметь, настоящего, надо было и за это
заплатить. Кому-то он серьезно наступил на хвост. И нашей дочери соваться в
это дело совсем не нужно. Таково мое мнение.
- Да уж конечно! - поддержала мужа Галина Павловна.
- Причем для меня не важно, что там произошло на самом деле, - завершил
свою речь Феликс Николаевич. - Ни если он действительно торговец
наркотиками, ни если его просто подставили. В любом случае Дашуре следует
держаться от этого Петра подальше. И дурацкий компьютерный роман прекратить.
Первым импульсивным желанием Даши было ворваться на кухню, крикнуть, что
все не так, что никакой Петр не торговец наркотиками, что все это нелепая
случайность. Но она вдруг четко осознала, что это ни к чему не приведет, что
родители просто примут ее слова за очередную инфантильную выходку. Поэтому
она сдержалась и стала слушать дальше, хотя глаза слипались, а босые ноги
совсем окоченели.
- А если его выпустят и он снова примется ей писать? - спросила Галина
Павловна. - Что тогда?
- Завтра же позвоню провайдеру и сменю пароль, - спокойно сказал Феликс
Николаевич. - И в Интернет пусть выходит только в нашем присутствии.
Даша закрыла рот ладонями, чтобы не закричать. Вот это да! А ведь она
чистосердечно считала своих родителей не только добрыми и хорошими, но и все
понимающими. Оказалось, что как в физике есть предел допустимого воздействия
на физическое тело, так и тут родители достигли предела понимания. Дальше
следовало действовать самой.
Даша, пошатываясь, вернулась в комнату. Глаза не желали больше оставаться
открытыми - реладорм уже действовал вовсю. "Нельзя спать, нельзя", -
повторяла Даша. Нужно немедленно послать письмо Петру и предупредить о том,
что она снова замолчит. У него ведь есть номер ее телефона. И чтобы он не
звонил после семи, когда родители уже дома. Но она не могла пошевелить ни
рукой, ни ногой.
Когда минут через пятнадцать Галина Павловна вошла в комнату дочери, Даша
уже крепко спала. Мать улыбнулась, поправила подушку и вышла, решив, что эта
неприятная история уже полностью отошла в прошлое.
Тревожные послания
Каждое живое существо обладает своеобразными "внутренними часами". Так,
многие люди умеют вставать, когда необходимо, без всякого будильника, просто
настроившись на то, что завтра надо будет открыть глаза, скажем, в шесть
часов утра.
Такой же часовой механизм был и у Даши. Засыпая, она твердо помнила, что
нужно встать рано, очень рано, и успеть отправить письмо Петру, пока
родители не сменили пароль на выход в Интернет. Она заснула практически
сразу, как только ее голова коснулась подушки, но какая-то часть мозга не
спала, а бодрствовала, постоянно помня о времени.
И внутренний будильник сработал. Когда Даша открыла глаза, было еще
совершенно темно. Правда, это ничего не значило, поскольку поздней осенью
темно и в девять утра. Даша откинула одеяло и бросилась к настоящему
будильнику, прилежно тикавшему на столе. Ну слава Богу, пятнадцать минут
шестого. Значит, у нее есть часа полтора, родители встают в семь или в
начале восьмого,
Не включая свет, Даша на цыпочках прокралась в коридор, а оттуда в
восьмиметровую комнатушку, гордо называвшуюся "кабинет". Хорошо, что
компьютер работает совершенно беззвучно. Даша включила его, вышла в Интернет
и нашла электронную почту. Она не поверила своим глазам: ее ждало письмо от
Петра.
Сердце забилось, руки затряслись от невероятного волнения. Значит, его
освободили, значит, там все-таки сумели разобраться в том, что произошло.
Почему же он не позвонил? Может быть, сообразил, что ее родители будут не в
восторге от такого звонка. Но, слава Богу, догадался прислать письмо по
электронной почте!
Но когда она вывела сообщение на экран, сердце ее упало. Писал вовсе не
Петр. Письмо гласило:
Дорогая Диана, если Петр все еще с вами, попросите его, чтобы он позвонил
матери. Разумеется, я понимаю, что вы, возможно, не очень часто
просматриваете свою почту, но все же, если паче чаяния вы решите оторваться
от приятного времяпровождения и прочтете это послание, попросите его
позвонить домой. Мы все очень волнуемся.
О.В.
"Господи! - хотелось крикнуть Даше, - Хоть бы она номер телефона
написала!" Разумеется, мама Петра не подумала об этом, поскольку сын
прекрасно знал собственный номер. Значит, они решили, что Петр не вернулся,
потому что проводит время с Дианой и забыл обо всем.
Даша замолотила по клавишам, описывая все, что было: как они встретились,
как пробегавший мимо совершенно незнакомый человек сунул в руки Петру
какой-то пакет, как потом почти сразу появились омоновцы, которые немедленно
вызвали милицейскую машину. На этом месте Даша оторвалась от клавиатуры.
Когда она изложила все (то есть "написала" - на самом деле она все излагала,
разумеется, на экране), то внезапно поняла со всей отчетливостью, что Петра
действительно подставили. Все это произошло не случайно. Но отчего? Прав
папа - ради простого студента-второкурсника никто не станет огород городить.
Значит, он что-то сделал? Нет... - она решительно отринула такую
возможность. Если он действительно в чем-то провинился, тогда его можно было
бы арестовать за истинные преступления. Значит, брать его было не за что, и
пришлось устраивать целый спектакль. Получается, что Петр - честный человек.
Возможно, в Дашиных рассуждениях не все было верным, но сама она считала
свои доводы безупречными. Петр был невинной жертвой, и Даша дала себе слово:
она сделает для него все, что сможет, а в первую очередь пойдет в милицию и
даст показания. И это она сделает сегодня же.
Даша подумала и написала свой номер телефона, а также предупредила, что
по электронной почте связаться с ней будет невозможно. Она не стала уточнять
почему, не хотелось признаваться, что родители считают Петра почти
преступником. Какой матери будет приятно это услышать.
"Остаюсь, искренне Ваша, Д.",
- подписалась она внизу. Имя Диана вдруг показалось глупым, но
признаться, что на самом деле она Даша, девушка не решилась и ограничилась
первой буквой имени.
Теперь отправить письмо, стереть его из папки "Отправленные письма",
выключить компьютер и идти досыпать, как подобает хорошей девочке.
Даша легла в постель, но спать не стала, размышляя о предстоящем походе в
милицию. Где находится это отделение милиции, Даша не знала. Недавно она
слышала обрывок передачи по радио, что вроде бы в городе создан специальный
отдел по борьбе с торговцами наркотиков. Может быть, он в сером здании на
Литейном, которое зовут Большим домом. А быть может, прямо в тюрьме для
подследственных - в "Крестах". Где находятся эти самые "Кресты", Даша
представляла хорошо - папа показывал их совсем недавно, в конце лета, когда
они всей семьей катались на речном трамвайчике по Неве. Красивое какой-то
страшной красотой огромное темно-красное здание с крестообразными корпусами,
Даша отчетливо помнила то жутковатое чувство, которое оно тогда вызвало у
нее. И, если она правильно поняла тот обрывок передачи, вроде всех, кого
подозревают в преступлениях, привозят именно в "Кресты", Вот уж не думала
она, что пройдет совсем немного времени, и ей придется идти туда. Но
поступить по-другому она не могла.
Материнские страдания
Дашино послание Ольгу Васильевну и успокоило, и взволновало одновременно.
Главное - Петруша жив. Но то, о чем рассказала эта незнакомая девушка, не
лезло ни в какие ворота. Что еще за милиция и откуда взялись какие-то
наркотики? Как педагог, Ольга Васильевна сама была в ужасе от того, с какой
скоростью эта страшная чума поражает школьников. Например, школьные туалеты
стали попросту рассадником наркомании. Но при чем тут ее Петя? Уж что-что, а
если бы случилось такое, в чем его заподозрили милиционеры, она бы давно
почувствовала.
Ночь уже кончалась, и надо было принимать немедленное решение, как
выручать сына. У нее был знакомый, известный в городе адвокат, в прошлом
тоже служивший в милиции. Когда-то он даже ухаживал за нею, но как раз тогда
появился на ее горизонте Геннадий. С этим человеком Ольга Васильевна не
виделась очень давно. Она даже была не уверена, что у него остался тот же
номер телефона. Но то, о чем написала Петрушина девушка, было таким
страшным, что Ольга решила звонить ему, и прямо сейчас. В конце концов, у
него, кажется, тоже есть дети, и он поймет: ведь не каждый же день забирают
в милицию сыновей.
Знакомый после десятого гудка отозвался и узнал Ольгу сразу.
Ольга начала ему рассказывать и, не сдержавшись, заплакала.
- Олечка, прежде всего надо выяснить, где он находится и какие бумаги его
заставили подписать. Ты только не страдай попусту. Может быть, его вообще
уже отпустили, и он где-нибудь спит у приятеля.
- Этого не может быть! Я чувствую, он где-то за решеткой.
- Извини, но ты в самом деле так уверена, что он у тебя не того, не
ширяется?
- Иначе я бы не стала тебе звонить.
- Ладно, сиди у телефона, никому больше не звони, попробую сейчас
выявить.
Знакомый позвонил сам через полчаса:
- Дело приобретает странный оборот. Его почему-то засунули в "Кресты",
хотя такого не должно быть. Обычно прямо в отделении составляют протокол,
потом происходит разговор со следователем, вызывают родителей и под подписку
о невыезде отпускают домой. И все идет своим чередом до суда.
- Так, значит, он в "Крестах"?
- Да, получается так. Надо парня оттуда вытаскивать. Не нравится мне все
это... С утра у меня слушание, потом встреча с судьей. Но после двух я
займусь. Что-то тут странно.
Ольга положила трубку и снова села к компьютеру.
Дорогая девочка!
Спасибо тебе за внимание. Ничего хорошего я сообщить не могу, кроме того,
что узнала, где сейчас находится Петр. Знакомый юрист сказал мне, что его
поместили в "Кресты".
Ольга Васильевна.
Набрав это письмо, Ольга Васильевна начала собирать передачу сыну. По
книгам она знала, что арестованному первым делом надо собрать передачу.
Маме Даша сказала, что ей нужно прийти в школу пораньше, потому что их
класс дежурит по школе. Таких дежурств в гимназии не было, но мама об этом
не знала. Это был, конечно, обман, но небольшой и не очень страшный.
Даша хотела подойти к "Крестам" часов в восемь, в самом начале девятого,
ей почему-то казалось, что прием в таких местах происходит рано утром.
Было холодно, и на пожелтевшей траве блестел иней, а пар при дыхании
валил клубами. Чтобы согреться, Даша бежала по улице Комсомола вприпрыжку и
чуть не налетела на какую-то женщину с портфелем в руках.
- Простите, - бросила на ходу Даша и остановилась как вкопанная:
- Ольга Васильевна?
- Даша? - удивилась учительница. - Что ты тут делаешь?
- Я?.. - замялась Даша, не зная, следует ли говорить преподавателю о том,
что она направляется в следственный изолятор. - Мне до школы надо тут...
тетю Надю проведать. - А чтобы учительница не стала задавать новых вопросов,
спросила сама:
- А вы тут живете, да?
- Нет, - покачала головой Ольга. - Мой старший сын пропал. Петя.
- Петр... - прошептала Даша. - Петр Певцов?
- Да, - удивленно ответила Ольга. - Откуда ты знаешь?
- А почему... почему у вас другая фамилия? - Даша все еще не могла прийти
в себя от неожиданного открытия.
- Потому что, - Ольга пожала плечами, не понимая, откуда такой странный
вопрос, - когда я выходила замуж, то оставила свою прежнюю фамилию, только и
всего. А сыновья, естественно, получили фамилию отца. - Она внимательно
посмотрела на девушку: и тут ее осенила внезапная догадка:
- Так это ты - Диана?
Даша, опустив голову, молча кивнула. Некоторое время они шли молча, затем
Ольга сказала:
- Спасибо тебе за письмо. Я получила его в полшестого утра. По крайней
мере поняла, на каком свете я нахожусь.
В другое время Даша и Ольга Васильевна немало бы удивились такому
невероятному стечению обстоятельств: выяснилось, что они давно знали друг
друга, но совершенно в ином качестве. Петр оказался сыном любимой
учительницы, а подозрительная Диана - хорошей девочкой, которую Ольга каждый
день видела в школе.
Даша еще раз пересказала Ольге все, что случилось накануне.
- Понимаете, Ольга Васильевна, я совершенно уверена, что это произошло не
случайно. Его подставили.
- Другими словами, - медленно проговорила Ольга, - кто-то решил от него
избавиться таким вот образом. Но это же абсурд! Петр - ребенок. Я понимаю,
для тебя он - взрослый человек, но для меня и ты, и он - еще дети. Кому он
мог перейти дорогу, подумай сама! Тут же замешаны очень серьезные силы, это
не хулиган-сосед по подъезду. Это мог организовать только очень влиятельный
человек. А зачем ему Петр? Это просто ерунда, - сказала она и тяжело
вздохнула. - Хотя, конечно, в твоих словах есть большая доля истины. Я и
сама чувствую примерно то же самое. Сердце говорит одно, разум диктует
другое.
Они подошли к глухому кирпичному забору, окружавшему городской
следственный изолятор. Здесь Ольга Васильевна остановилась.
- Знаешь, Даша, - сказала она, - я думаю, тебе совсем не стоит туда идти.
По крайней мере сейчас. Я - мать и имею право спрашивать о судьбе сына.
Кроме того, я поговорю со следователем, если удастся. А ты иди в школу. Не
стоит пропускать уроки.
- А как же вы? - спросила Даша.
- У меня сегодня нет уроков.
- Но, Ольга Васильевна, я же должна им все рассказать!
- Давай я сначала прощупаю почву, - сказала Ольга. - Пойми, если все
обстоит именно так, как ты говоришь, тебя и слушать никто не станет или,
даже хуже того, тебя арестуют как сообщницу. Надо проконсультироваться с
хорошим адвокатом и тогда уже действовать. Поверь мне, девочка, я, увы, имею
некоторый опыт в таких делах. Наскоком нашу правоохранительную систему не
возьмешь. Послушай меня и спокойно отправляйся в школу.
- А вы мне расскажете обо всем, что узнаете? - с мольбой в голосе
спросила Даша.
- Ну, конечно, - грустно улыбнулась Ольга. - Одному я рада. По крайней
мере судьба Петра волнует не одну меня. Спасибо тебе.
- Да что вы, Ольга Васильевна!
И Даша с трудом подавила рыдания, но слез удержать все же не смогла.
- Ну что ты, девочка. Мы все равно победим. Не такое сейчас время. Что у
вас сегодня первым уроком? - решила отвлечь ее Ольга вопросом.
- Информатика, - ответила Даша, продолжая шмыгать носом.
- Ну вот, значит, Александр Ильич. Он не любит, когда опаздывают, так что
беги. А я пойду узнавать про нашего Петра.
- Ни пуха ни пера, Ольга Васильевна! - крикнула Даша, уже отойдя на
несколько шагов.
- К черту! - махнула рукой Ольга и твердым шагом двинулась по направлению
к следственному изолятору.
От следователя Ольга вернулась с потемневшим лицом. Она уже не плакала, а
только села и закурила. Это был уж совсем плохой знак.
- Он разговаривал со мной так, как будто Петр мразь какая-то, а я его
мать-алкоголичка, - жаловалась она Савве. - Он просто не хотел меня слушать,
цедил, что-то сквозь зубы... А когда я спросила, можно ли выпустить его под
залог, он захохотал... как животное.
- Животные-то как раз не хохочут, - ответил Савва. - Но ваш рассказ мне
очень не нравится.
- Мне самой он не нравится, но что, что я могу сделать! - Ольга наконец
разрыдалась. - Я как будто бьюсь головой о глухую стену. Ничего, ничего
сделать невозможно!
- Ну что-нибудь еще он сказал, этот следак?
- Сказал: "Вот на суде, если суд состоится, тогда пусть и доказывает, что
невиновен". Я не поняла, что это значит: "если суд состоится"? Как он может
не состояться? Что это значит?
Савва слишком хорошо понимал, что это значит. Петр перебежал дорогу
кому-то очень влиятельному и сильному, и теперь от него хотят избавиться по
возможности тихо и без пыли. Если бы Петра убили хулиганы на улице, было бы,
по крайней мере, хотя бы для проформы возбуждено уголовное дело. Тут же его
арестовали как торговца наркотиками, при нем была найдена большая партия
кокаина. Все произошло самым законным путем. А теперь у Петра не выдержат
нервы, и он еще до суда повесится, или сокамерники убьют его, что будет
расценено как несчастный случай. И тогда до истины уже никто и никогда не
докопается.
- В какой он камере, вы не знаете? - спросил Савва Ольгу.
- Мне даже этого не сказали, - горестно покачала головой та.
- Что ж, узнаем. - Савва решительно поднялся с места.
- Я с вами, - сказала Ольга.
- Нет, - Савва мягко отстранил ее. - Я пойду один. Так надо.
В ответ Ольга только кивнула.
Появление Саввы в "Крестах"
Савва подходил к мрачной громаде из темно-красного кирпича. Где-то там
внутри томился Петр, но связаться с ним с такого расстояния Савва не мог,
даже если бы знал, куда выходят окна камеры. Оставалось прибегнуть к
обычному методу - выяснить через зэков. У них почта работает исправно, и
информацию они дадут и более точную, и более дельную, чем в канцелярии.
Савва остановился у ворот, ожидая, когда во двор или со двора поедет
машина, и они откроются. Сквозь запертые металлические ворота он проходить
не умел.
Скоро появилась крытая машина, охранник проверил у водителя пропуск и
открыл ворота. Савва прошел следом за машиной. Его никто не остановил. Точно
так же легко Савва пересек двор. Он направлялся на кухню, истинное сердце
всякого исправительного учреждения.
Здесь обычно трудились и зэки, которых начальство поощряло за хорошее
поведение, хотя по нынешним временам сюда чаще попадали те, за кого
заплатили с воли. Не так много, чтобы гужеваться в камере наедине с видиком,
но и не так мало, чтобы стоять у параши в камере, где на шесть мест помещено
шестнадцать подследственных. Для Саввы это не имело значения. Он оглядел
большое, наполненное специфическим кухонным чадом помещение и сразу увидел
того, кто ему нужен. Худосочный мужичонка возился возле котла, в котором
бурлила баланда.
Мужик был в синей застиранной майке и вида самого простецкого. Но Савву
это не обманывало. В таком хлебном месте мог оказаться только человек с
тюремными привилегиями. Разумеется, не вор, потому как вор работать не
будет. Но приближенный к верхам человек, это уж точно.
- Я от Ржавого, - сказал Савва. - Нужно узнать кое-что.
- Ха, - хмыкнул мужичонка. - Чтой-то сомнительно, чтобы ты был от самого
Ржавого. Я с ним рядом на нарах лежу, он мне про тебя не сказывал.
- А может, сказывал? Я Савва Морозов.
Что-то неуловимо изменилось в глазах мужика, но он продолжал валять
ваньку:
- Не-е... А что ты за птица такая, чтобы о тебе песни петь? - А сам
присматривался к Савве, было видно, что о всяких чудесах наслышан.
- Птица я простая, воробей, - ответил Савва. - Потому и пройду туда, куда
голубь не пролезет. Ладно, дело у меня к Ржавому есть, и притом срочное.
- Ну, срочное! - развел руками мужик. - Я пока смену закончу, пока
поднимусь наверх, это когда еще будет! Тебе как срочно-то надо?
- Прямо сейчас, - сказал Савва. - Паренька я тут одного ищу. Певцов
Петька, взяли со снежком, который сами же и подбросили. Вот опасаюсь я, как
бы не случилось с ним чего. Хорошо бы Ржавый зэкам по камерам маляву послал,
чтоб не трогали Певцова, если что.
- Ну ты, парень, везунчик, как я посмотрю, - мужик ударил себя в
костистую грудь, на которой мешком болталась синяя майка. - Ржавый тебе тут
как тут, а еще он у тебя, оказывается, на посылках. Будет под твою диктовку
маляву строчить. Складно говоришь!
- Певцов мой племянник, - ответил Савва. - Похоже, его до суда доводить
не хотят.
Он внимательно посмотрел мужику в глаза:
- Скажи, ты видел Петю Певцова? Мужик молчал, глаза его закрылись, как
будто он начал засыпать на ногах.
- Ты видел Петра Певцова? - медленно повторил Савва.
- Видал, - сказал мужик механически, как искусно сделанная кукла. - В
нашей камере он. И передачка была, что, мол, беда с ним может приключиться:
его опустят, а он с горя-то и повесится. Да только Ржавый все тянет.
- Так и Ржавый у вас?
- У нас, - все так же безжизненно ответил мужик.
- Надо мне с ним увидеться, - сказал Савва. - Объяснишь, как пройти?
- Объясню, - кивнул мужик и стал чертить прямо на большой разделочной
доске острием ножа - вот это кухня, отсюда пройдешь к лестнице и поднимешься
на четвертый этаж. Вот план этажа...
Когда Савва исчез, Фрол встряхнул головой, сбрасывая остатки внезапно
навалившегося сна. Надо же заснуть посреди дня, сон даже какой-то
привиделся, будто стоял тут странный мужик в очках и в какой-то старомодной
черной шляпе... Бывает же такое... Фрол только пожал плечами и в тот же миг
совершенно забыл об этом. Только через некоторое время, повернувшись за
разделочной доской, он заметил, что она вся исцарапана какими-то линиями.
- Во, собаки, - покачал головой любивший порядок Фрол и выругался. - Сами
же едите, так обязательно насрать!
И он соскреб верхний слой с видавшей виды доски.
- Портреты, что ли, рисовали - вот фантазия! - хмыкнул он, а в следующий
миг забыл и про доску.
Савва тем временем уверенно шел по лабиринту коридоров, переходов и
лестниц. Никто бы никогда не поверил, что он в "Крестах" впервые, тут и
видавшие виды не всегда могли легко найти дорогу из пункта А в пункт Б, а уж
новичку заблудиться ничего не стоило. Но он отчетливо помнил план,
начерченный на разделочной доске, и без труда шел но направлению к нужной
камере.
Шел он неторопливо, ровным шагом, без суеты, стараясь сделаться
совершенно прозрачным для чужих энергетических волн. Они не отражались от
него, и поэтому Савва, будучи видимым, стал совершенно незаметным. Опасность
для него представляли только бездушные телекамеры. Тут-то и выручала
степенность походки. Наблюдавшие видели, что человек в шляпе движется
спокойно и уверенно, что встречные не обращают на него никакого внимания, а
значит, ему разрешено идти туда, куда он идет. Караульные у входов на новые
этажи с послушным лязгом распахивали перед ним тяжелые решетчатые двери.
Воздействуя на них, Савва старался расходовать силы экономно. Не
всматривался особенно в глубину их душ: исполнил человек перед ним нужное
дело, и пусть стоит дальше спокойно.
Вот и дверь нужной камеры. Савва посмотрел в глазок: обычная тюремная
картина - в табачном чаду сидят, лежат, переговариваются.
- Василь Палыч, - ровным голосом сказал Савва.
Спасительная рубашка
Несмотря на гул голосов в камере, Ржавый его услышал. Он не стал посылать
шестерку: "Пойди узнай, кто там". Потому что знал, кто это. Он лениво слез с
нар и самолично подошел к двери.
- Ты, что ль, Савва? - спросил он, и сокамерники с изумлением увидели на
его небритом лице улыбку. Не презрительную усмешку и даже не ироническую
ухмылку, а улыбку, которую при желании можно было бы даже назвать радостной.
- Он самый, Василь Палыч. Потолковать хочу, надо бы камеру открыть.
- Щас откроем, ты только в сторонку отойди, - отозвался Ржавый.
Савва отошел и встал у стены. Скоро в камере началось нечто
невообразимое: в лучшем случае убивали кого-то одного, но еще больше это
напоминало кровавое побоище, когда идут стенка на стенку. Сейчас прибегут
вертухаи, отопрут дверь, и тогда Савва беспрепятственно войдет вовнутрь.
Но охрана что-то не торопилась.
Савва стоял и думал о том, как все-таки похожи одно на другое все эти
исправительные учреждения. Да, в сущности, ведь и школы похожи друг на
друга, и детские сады, и военные части. Все устроено по одному шаблону.
Наверное, именно поэтому кто-то не мыслит себя вне армии, а кто-то - вне
зоны. Привыкают люди к знакомой однообразной обстановке.
Тогда в Иркутске Савва просидел в камере свои положенные сорок дней, на
которые по закону может быть задержан человек для выяснения личности. Но и
за это время личность его выяснить не удалось, а потому его решили оставить
дольше, а еще лучше - впаять срок.
Тюремная администрация действовала без особых изысков, попросту: у
называвшего себя Саввой Морозовым были найдены заточка, сделанная из
алюминиевой ложки, и пять граммов анаши, спрятанной в спичечном коробке,
чего было совершенно достаточно для того, чтобы предъявить ему обвинение в
нарушении тюремного режима. Когда же нашлись свидетели того, как Савва во
время прогулки угрожал с заточкой в руке одному из зэков, он понял, что из
тюрьмы ему не выйти. Причем по самой банальной причине - они не могли
установить, кто он такой.
- Ты носа-то не вешай, - хлопнул его по плечу Ржавый, который полюбил
нового арестанта так, как, наверное, никогда в жизни еще никого не любил. -
В тюрьме-то да на зоне ведь тоже люди. А я тебе скажу: многие тут куда
лучше, чем те, что на воле остались. Тут закон есть, суровый, но закон.
- Вы прямо как древний римлянин, Василь Палыч, - заметил Савва, печально
улыбаясь.
- Другому по шапке бы дал за такие слова, - беззлобно проворчал Ржавый.
- Да я ведь серьезно. Просто у древних римлян поговорка была такая:
"Закон суров, но это закон".
- Правильно говорили, - согласился Ржавый. - А теперь, особенно по ящику,
мало ли что болтают, а на самом деле это на воле закона нет, беспредел-то не
тут, а там. Здесь каждый знает свое, причитающееся ему место, здесь не
соври, не укради. Только попробуй, сразу узнаешь, что будет. Здесь судят по
справедливости: все сходка решает. Виноват - отвечай, невиновен - пусть тот,
кто напраслину навел, отвечает. Я даже так тебе скажу, чего еще никому не
говорил: неуютно мне там, на воле. Не знаешь, кому и верить, всяк тебя
вокруг пальца обвести старается, совесть совсем потеряли.
- Романтик вы, Василь Палыч.
- Ну, Морозов, тебя не поймешь - то римлянин древний, то романтик
какой-то. Это магнитофон был такой - "Романтик". - Вор в законе вздохнул. -
Ты и о другом подумай. Ты же нужен здесь, в тюрьме, на зоне. Народ лечить
будешь, а то тут какое лечение: аспирин в зубы - и дошел, или просто в зубы
без аспирина.
- Это я тоже понимаю, Василь Палыч, - сказал Савва. - Но видите ли, я
все-таки хочу узнать, кто я, откуда. Может быть, меня где-то ждет мать,
может быть, даже жена и маленький ребенок. Мне нужно в мир, на волю. Я,
может быть, и остался бы здесь при других обстоятельствах, Василь Павлович,
но мне надо идти.
- Ну что ж, ступай с Богом, - вздохнул Ржавый. - Но знаешь, Саввушка, мне
будет тебя не хватать.
- Я буду помнить вас, Василь Палыч, - сказал Савва. - Вы мне очень
помогли. Это же, - он обвел рукой камеру, - мой первый дом с тех пор, как я
вышел из леса.
- Ну тогда ступай, скоро баланду принесут, ты и выйдешь.
Действительно, скоро дверь открылась, и внесли еду, которую есть можно
было только с большой голодухи. Ржавый даже не спустился вниз, он, прикрыв
глаза, внимательно наблюдал за Саввой. Вот он спускается с нар, вот подходит
к котлу... И тут Ржавый быстро заморгал: Савва вроде как исчез - только что
был и вдруг испарился. Когда раздача супа закончилась и котел унесли, Саввы
в камере уже не было. Никто, даже сам Ржавый, который не спускал с него
глаз, не видел, как тот вышел.
- Вот что, мужики, - объявил Ржавый, - тут мужик был Савва Морозов, так
вы о нем забудьте.
- Какой еще Савва Морозов? - спросил Звонарь. - Это ты про того, который
лошадей шампанским поил? Я про его в кино видел. Про Камо фильм был, во
раньше делали.
- Ну... - только и сказал Ржавый.
Исчезнувшего заключенного так никто и не хватился. Никто не помнил, что
такой человек вообще содержался в этом СИЗО. Его, возможно, хватились бы в
канцелярии, но никаких документов, подтверждающих его существование, там не
было.
О нем помнил только один человек - вор в законе Ржавый, он же Василий
Павлович Горюнов. Но он помалкивал, да и кто бы ему поверил.
А Савва спокойно вышел из тюремных ворот и направился на базар. Там он
поел, а затем попросил у одной из продавщиц что-нибудь на голову, чего ей
было бы не жалко.
- А вон шляпу возьми, - сказала она. - Третий месяц она у меня висит,
никто не берет.
А еще через день поезд уносил Савву на запад.
Савва очнулся. Он по-прежнему стоял у стены в тюремном коридоре, а в
камере рядом разыгрывалось побоище. И никто не торопился. Это было странно,
если не сказать - подозрительно. Неужели не слышат? Или не хотят слышать?
Прошло еще несколько томительных минут, прежде чем в конце коридора
показались охранники. Они шли медленно, как бы нехотя.
Подойдя к камере, один стукнул прикладом в металлическую дверь и крикнул:
- Ну что у вас там? Что за шум, твою мать?
Шум в камере затих, а затем раздался голос Ржавого:
- Самоубийство. Хотели его из петли вынуть, а он не дается.
- Шутник ты, - усмехнулся охранник и велел второму:
- Погоди, не открывай, я ребят позову. Мало ли чего у них там.
"Дает им время, чтобы все привели в надлежащий вид", - понял Савва.
Охранники явно не торопились. Прошло минут десять, прежде чем появился
отряд из четырех человек, который возглавляла докторша с саквояжем в руках.
- Открываем, - предупредил обитателей камеры охранник.
Дверь лязгнула и распахнулась.
В камере царил редкий кавардак. Все, что могло быть перевернуто или
сброшено вниз, валялось на полу: одежда, раздавленные пачки сигарет,
рассыпанные спички, какой-то немыслимый хлам.
Зэки представляли из себя зрелище даже живописное: все в разорванной
одежде, окровавленные, перепачканные в чем-то. Но был явный перебор: они
больше походили на героев немой кинокомедии. Знающему человеку сразу
становилось ясно, что это всего лишь инсценировка.
- Ну? - обратился главный охранник к Ржавому. - Говори, что произошло?
- Так вот, гражданин начальник, - картинно развел руками вор. - Какой-то
ненормальный попался, с головой у него, видать, неладно. Еще с вечера
хныкать начал, мать родную все поминал, томил нас всех, мол, стыдно ему
воровать. Всю ночь проплакал, утром сидел смурной, а тут я смотрю: петлю
вьет. Ну мы навалились на него, стали отымать. Да куда там! Откуда только
сила взялась!
- Во! - крикнул один из зэков. - Меня укусил, собака!
- Всех пораскидал! А смотреть не на что! Соплей перешибешь! А молодой-то!
- хором заговорили сокамерники.
- Молодые-то, они в петлю и лезут, жизни цены не знают! - резюмировал
Ржавый.
- Так где он? - нетерпеливо спросила врачиха, протискиваясь вперед вместе
со своим саквояжем.
- Вот он.
Зэки расступились, и Савва вздрогнул всем телом: перед ним на нижних
нарах, уткнувшись лицом в доски, лежал Петр.
- Недавно поступивший Певцов, - вполголоса объяснил начальнику охраны
дежурный по этажу. - Наркота. Ломки начались, вот и не выдержал. Я насчет
него еще вчера начальство предупреждал.
- Все ясно, - спокойно сказал начальник охраны.
Савва, рискуя быть замеченным, медленно двинулся вперед. Он отчетливо
узнавал ту самую рубашку, которую действительно много раз видел на Петруше.
Но только рубашку. Нет, тут что-то не то! Не мог Петр сам затянуть на себе
петлю, и зачем бы ему это делать! И вообще, что-то странное было в повороте
спины, так люди не лежат, если только... если только им не свернули шею.
Савва подошел еще ближе и посмотрел внимательно. Дай вообще...
В этот миг тело перевернули, и дежурный по этажу разразился заковыристой
матерной тирадой.
На нарах был не Петр Певцов.
Более того, Петр в чужой грязной рубахе стоял у дальней стены, зажав в
зубах "беломорину", и выглядел как молодой, но хорошо начавший зэк.
Когда тело унесли и охрана вместе с не понадобившейся врачихой удалилась,
Савва расслабился, и Ржавый сразу сказал:
- Теперь я тебя, Савва, вижу. А так все думал, вроде бы ты вошел, а вдруг
- нет.
- Долго я воздействовать не могу, да теперь и не нужно, раз все свои.
- Ага, теперь только свои остались, - подтвердил Ржавый.
- Савва Тимофеевич! Господи, откуда? - изумленно воскликнул Петр, и все
остальные зэки тоже уставились на Савву с удивлением. Такое, чтобы человек
пришел добровольно с воли да в тюремную камеру, а охрана при этом на него
смотрела как на стенку, увидишь не часто.
- Ишь ты! - усмехаясь, сказал Ржавый. - Смотри, какой важный стал, Савва
Тимофеевич! Век воли не видать!
- Да разве ж я изменился? - улыбнулся Савва. - Только до-честному?
- Если по-честному, то не очень, - ответил Ржавый. - Ну сказывай, чего
пожаловал? Из-за этого, что ли, деятеля? - Он кивнул в сторону Петра.
- Ради него.
- Я так и думал. Ты присядь, времени у нас с тобой много - до самого
ужина, давай потолкуем. Сколько уж с тобой не виделись! А ты, парень, -
обратился Ржавый к Петру, - пока в сторонке посиди.
Петр послушно отошел и сел в самый угол.
- Ну как дела твои, Саввушка? Своих-то нашел?
- Нет, - покачал головой тот. - Нет, не нашел.
- И так ничего и не вспомнил?
- Да вспоминаю иногда, как вспышка, в мозгу возникает вдруг мимолетная
картина. Особенно если случайно набреду на то место, где уже бывал. Так ведь
его ж еще найти надо. Но одно, кажется, я точно установил: я питерский. Я
ведь, Василь Палыч, много где побывал, до Владивостока доехал, а уж
европейскую часть исколесил вдоль и поперек. Сначала в Москве мне стали
попадаться такие места, где вдруг что-то вспоминалось. Мавзолей увидел и
вспомнил, как летом с матерью и отцом стояли туда в очереди и я... лужу
напустил. Отец и мать словно в тумане, а про лужу - все в подробности.
- Пацанятами-то мы все себя помним, - отозвался Ржавый.
- А уж когда попал в Питер - здесь все знакомое. Я даже нашел дом и,
кажется, квартиру, где жил когда-то, но уже взрослым. Но ни разу мне не
попалось ничего, что я помнил бы ребенком.
- Значит, ты приехал в Питер учиться, все понятно, - заметил Ржавый.
- Да, я тоже об этом думал, - кивнул Савва. - Надо бы действительно
обойти институты, техникумы.
- Какие там техникумы? Ты сразу в университет иди, - присоветовал вор в
законе. - У тебя же не голова, а Дом Советов. Тебя про что ни спросишь, все
ты знаешь, а не знаешь, так сообразишь. Какие там техникумы, это ж курам на
смех!
- Ну, может быть, вы и правы, Василь Палыч. Пойду в университет, вот
только выясню, что тут с Петром.
- А чего выяснять? - пожал плечами Ржавый. - Тут все ясно как Божий день.
Он вынул из кармана пачку "Примы" и закурил.
- Тебе не предлагаю, знаю, что не куришь. Так вот, перебежал кому-то
дорожку твой Певец. Он, кстати, тебе кем приходится?
- Родственником, - ответил Савва. - Я тут родней начал обзаводиться.
- Женился, что ли? - не поверил своим ушам Ржавый.
- Не, жениться мне нельзя. Мне иногда снится молодая женщина, как зовут,
вспомнить не могу, но знаю, что вроде бы жена. Я просто обзавожусь родными
людьми. Такими вот вроде вас. Вы же мне тоже родной.
Ржавый закашлялся, чтобы скрыть смущение, а потом строго спросил:
- Ну понял, родня. Значит, он один из них?
- Получается, что так.
- Ох, Господи, хорошо, что я грех на душу не взял, - кивнул Ржавый и
затянулся. - Расклад-то, значит, вот какой получается. Приводят к нам сюда
этого молодца, он рассказывает, как его подставили и с поличным взяли. У нас
тут вся камера животы надрывала. Ладно. А потом приходит с воли малява, мол,
неплохо было бы, чтобы этот Петенька Певцов ручки на себя наложил. Совесть
бы его вроде замучила или что другое. Ну, в крайнем случае, набросился бы на
кого-то в камере, а тот его в порядке самообороны и того... Подписано было
грамотно, но меня что-то сомнение взяло. Дай, думаю, денек подожду,
посмотрю, что будет.
- Ваша интуиция вас, как всегда, не подвела, Василь Палыч, - улыбнулся
Савва.
- Ты говоришь "интуиция", я говорю "шестое чувство", но не суть важно,
главное - не подвела. Потому как проходит День, и у нас появляется еще один
новенький, Ну бывает, конечно. Причем с ходками, бывалый, еще по малолетке
ходил, короче, свой в доску. И ничего за ним не обозначено. Он
посидел-посидел, а потом давай на Певца волну гнать. Он, мол, что-то слышал
на допросе, что-то там кто-то обмолвился. В общем, так выходило, что надо
его решать, и поскорее.
- Знаете, Василь Палыч, Бог есть, - сказал Савва. - Я, собственно,
никогда и не сомневался, но вот как хотите, это же просто чудо, что он к вам
попал.
Ржавый довольно усмехнулся:
- Не все так считают. Ну, так я продолжаю: что-то мне в этом мальце не
понравилось. Ну я связался со знающими людьми, тут прямо в "Крестах", и
узнал про него нехорошие вещи. Пару раз бывало, что в камерах, где он сидел,
случались плохие дела. Наседку находили, убирали, всякий раз это был не он.
Хорошо, но усматривается тенденция, И вот теперь опять. Я и подумал, как бы
так красиво сделать. Этот малый шухеру вчера навел, на Певца взъелся,
требовал, чтобы тот с ним рубахой поменялся. Я на его сторону встал, говорю,
мол" делиться надо, да и сам стал бочку на Певца катить. Ты уж прости, так
надо было. Я еще немного хотел посмотреть, понаблюдать, а тут и ты подошел.
- И ты прямо так и подумал, что я из-за Петра? - удивился Савва.
- Нет, врать не буду, - Ржавый улыбнулся, показывая на редкость здоровые
зубы. - Не подумал. Но шухер надо было устраивать, чтобы они дверь открыли
да тебя впустили. Вот я и затеял разобраться с этим малым. Тем более
вертухаи не спешили на подмогу, думали, что мы наконец Певца взялись
порешить. Тоже неплохо. Дали мне время разобраться, выяснить у него, что к
чему. Раскололся, бедняга.
- Вы его мучили... - печально констатировал Савва.
- Не без этого. Не все умеют, как ты, в чужой головушке мысли читать, так
что не обессудь.
- Что же он сказал?
- Что его прислали, чтобы он проследил, как тут и что. Если я сам не
возьмусь убирать Певца, он бы с ним начал конфликтовать и так бы повел дело,
что Певец и вышел бы во всем виноватый. Это он потребовал вчера, чтобы Певец
с ним рубашкой поменялся, он думал, парень в бутылку полезет, откажется, а
тот ничего - поменялся. Очень кстати с рубашкой вышло. Теперь скажу - мужики
в толчее не разобрали, кто есть кто, били, на ком рубашка была.
- Поверят? - спросил Савва.
- А это уж не моя печаль.
Времени до ужина оставалось еще порядочно, и Ржавый с Саввой перешли к
своим обычным разговорам "о душевном", как бывало в Иркутске. Вспомнили
Кныша.
- А ты знаешь, я его услышал. Представь себе, передача такая есть: "В
нашу гавань заходили корабли". Так там Кныш наш выступил, пел "На Муромской
дорожке" и еще что-то такое же жалостное. Твоими стараниями, а как человек
высоко поднялся.
Савва улыбнулся.
- Слушайте, Василь Палыч, - вдруг сказал он. - Может, пойдете с нами, а?
Я сейчас буду Петра выводить, так и вас заодно выведу. Не хотите уйти на
волю?
- На волю? - скривился Ржавый. - А что мне там делать, на этой воле? Даже
к своим податься не смогу. Как им объяснить, что я вышел? Побега не
совершал, это им будет известно, под амнистию не попадал. Расскажу, что ты
вывел - кто поверит такой сказке? Скажут, ссучился, да и порешат. А без
своих куда мне еще деваться, у меня боле и нет никого.
- Пойдемте со мной, на первое время я вас устрою.
- Да нет, ну ее, эту волю, не понимаю я там ничего, законов этих
тамошних, верней - беззаконья. Беспредел там один, не хочу. Выпустят, когда
время придет, тогда и посмотрим, хорошо бы на химию куда отправили, там бы и
осел.
- Ну как хотите, Василь Палыч, неволить не могу, - сказал Савва. - А за
Петра - спасибо.
В этот момент в коридоре послышался знакомый шум: заключенным несли ужин.
- Ну, бывай, Саввушка, - сказал Ржавый. - Может, еще увидимся.
- До свидания, Василь Палыч, счастливо вам, - улыбнулся Савва. Он
оглянулся на Петра:
- А теперь иди ко мне, возьми меня за руку и делай все, что я скажу, а
если не скажу, то делай то, что делаю я.
Савва взял Петра за руку, они подошли к двери и замерли у стены. И
Ржавому, который смотрел во все глаза, чтобы ничего не упустить, как в
прошлый раз, они были хорошо видны.
Лязгнула дверь. Вот тут-то Савва с Петром и пропали. Только что были тут,
стояли у стены - и нет их.
- Так и не усмотрел, дурья башка, - выругался про себя Ржавый, а вслух
спросил:
- Опять вчерашний брандахлыст принесли?
Даша не могла дождаться часа, когда родители наконец придут домой. Ей
до-прежнему не разрешали пользоваться Интернетом, когда дома никого не было.
Но все равно, не могут же они сидеть за ее спиной каждую секунду.
Наконец вернулся папа.
- Мне нужно кое-что узнать для работы по биологии, - не моргнув глазом,
соврала Даша.
- Сейчас, дай мне снять пальто.
- Я уже все сделала, ты только напиши пароль. Я глаза зажмурю.
Феликс Николаевич, вздохнув, подчинился, успев лишь сбросить в коридоре
ботинки. Насчет уличной обуви у них в доме было строго.
И дока он возился в прихожей, пока мыл руки, Даша вышла в почту и
увидела, что на ее имя пришло письмо.
Даша, я вернулся!
Но пока пусть об этом никто не знает.
У меня над столом висит твоя картинка, я смотрю на нее и думаю о тебе.
Твой Петр.
Даша выскочила на середину комнаты и закружилась от радости.
- Это что, новый танец? - удивленно спросил отец.
- Нет, просто я обожаю биологию!
Отец только покачал головой и исчез на кухне. А Даша не могла усидеть на
месте. Петр вернулся! Значит, теперь все будет хорошо.
Воздействие на Шекспира из подвала
- Андрей Кириллович, зайдите, пожалуйста, ко мне.
Голос шефа в очередной раз не обещал приятного разговора. Андрей
Кириллович и так собрался идти с неутешительным докладом. Ему надо было
обязательно опередить шефа. Но не получилось. Теперь он входил к нему, как
двоечник к завучу.
- Что со Скунсом? Какие-нибудь есть подвижки?
Вцепился он в этого Джеймса Бонда. А теперь еще одной новостью его
огорошивать.
- Никаких, Георгий Иванович. Прошерстили все, что могли. Можно сказать,
весь город. Опросил коллег. Никаких концов. Вроде бы все знают, что он
где-то есть, но где - неизвестно. Прямо мифический персонаж какой-то.
- А я ведь его на днях снова видел. Удивляюсь, почему ваши люди не могут
с ним встретиться.
- Где видели, Георгий Иванович?
- На приеме у губернатора. Да, Андрей Кириллович, он был именно на приеме
у губернатора. И высматривал председателя комитета по строительству. Я,
правда, засомневался, он ли. Но через час, когда машина председателя упала с
моста в Неву, сомнения отпали. А вы говорите, мифический персонаж.
- Да, это его почерк, - упавшим голосом согласился Андрей Кириллович. -
Мы делаем все, что можем, - добавил он тихо. - Это фантом какой-то. - И,
выдержав паузу, продолжил:
- Есть еще одна неприятная новость, Георгий Иванович.
- Что за новость? - Беневоленский недовольно придвинул несколько папок с
бумагами, показывая, что у него нет больше времени разбираться с пустяками,
которые поручены службе безопасности.
- Вчера был арестован студент. Мальчишка оказался торговцем наркотиками,
его взяли с поличным и отправили в "Кресты?.
- А нам что за беда? Пусть и разбираются с ним те, кому это поручено.
Андрей Кириллович отрицательно покачал головой:
- Случилась странная неожиданность. Сначала он собрался покончить с
собой, повеситься, а потом взял и ушел из камеры.
- Что значит - "ушел"? Как можно уйти из камеры? Они что там, в
"Крестах", совсем уже распустились? В пятнашки играют?
- Его кто-то вывел. По уточненным данным, человек, который является его
родственником.
- Андрей Кириллович, мы же не дети, сами подумайте, можно ли просто так
взять и вывести парня из "Крестов"? И чего это стоит.
- Получается, что можно. - Начальнику службы безопасности даже неловко
стало из-за чуши, которую он лепетал. - По неподтвержденным данным,
родственник обладает паранормальными способностями.
- Приехали! Один - то ли фантом, то ли суперагент, другой -
инопланетянин. - Беневоленский даже развеселился. Правда, от этого веселья
хорошего можно было не ждать. - Хотелось бы побеседовать - уж если не с
первым, так со вторым. Вы постарайтесь, а? Найдите мне хотя бы его. А что,
пригласим на службу. Такие люди нам нужны тоже.
- Это - поручение? - решился уточнить Андрей Кириллович.
- Именно так - поручение.
На сцене театрального зала Дворца культуры имени Ленсовета заканчивался
последний акт бессмертной трагедии Шекспира.
- Это ты, Отелло? - спрашивала несчастная, но еще не задушенная
Дездемона.
- Да, Дездемона, - подтверждал отчаявшийся ревнивец мавр.
- Ты не ляжешь спать? - вопрошала Дездемона с надеждой.
Как-никак, она велела постелить то самое белье, на котором ее лишал
девственности в первую брачную ночь воинственный муж. Таким способом она
рассчитывала напомнить мавру о их любви, потому что Отелло на ее глазах
сходил с ума от беспочвенной ревности.
- Ты перед сном молилась, Дездемона? - отвечал вопросом на вопрос
венецианский мавр.
- Да, дорогой мой.
- Если у тебя есть неотмоленное преступленье, молись скорей.
- Что хочешь ты сказать?
- Молись скорее. Я не помешаю. Я рядом подожду, - торопил ее заботливый
муж. - Избави Бог убить тебя, души не подготовив.
Это, к счастью, был не спектакль, а всего лишь прогон последнего акта.
Актеры народного театра играли без костюмов и грима. Огромный зал был пуст и
темен. Лишь в пятом ряду сидели несколько человек за столиком с маленькой
настольной лампочкой. Режиссер делал замечания по ходу развития событий на
сцене, помощники записывали их в рабочие тетради.
И никто не догадывался, что в подвале под сценой лежал человек, на голову
которому был надет мешок из дерюги, а руки соединены впереди наручниками.
Этот человек страдал вместе с героями великой пьесы, хотя до него не долетал
со сцены ни один звук. Просто он ощущал то несчастье, которое вот-вот должно
разразиться рядом, и мучился от своего бессилия.
Это был Савва.
Всего лишь день назад он сумел вывести из "Крестов" Петю, а теперь сам
попал в довольно странную историю. Силы его до последней капли ушли на тот
самый выход из следственного изолятора. Петя даже растерялся, когда, глотнув
влажного воздуха свободы, вдруг обнаружил, что его спаситель оседает на
землю у самого мрачно-торжественного кирпичного здания.
- Савва Тимофеевич, что с вами? - заволновался он.
И Савва, с трудом ворочая языком, объяснил: "Не могу я идти. Надо
лежать... Босиком. Березу. Солнце".
Ни солнца, ни березы в декабрьском Петербурге поблизости от "Крестов" не
было. И Петя сделал единственное, что мог. Он остановил частника, объяснил,
что родственнику стало плохо, и уговорил довезти их до дома. Частник,
пожилой человек на проржавленных "Жигулях", не только не взял с них денег, а
даже помог Пете довести Савву Тимофеевича до квартиры. После этого Савва
отлеживался на диване, а Петя первым делом сообщил электронной почтой о
своем освобождении Даше. Звонить по телефону он опасался: вдруг те же самые
люди, которым за что-то понадобилось отправить его в камеру, поставили и
телефон на прослушивание. В этом он не ошибся. Прослушивания еще не было, но
скоро оно началось.
Часа через два вернулась Ольга Васильевна. Позвонила, чтобы обрадовать
своего знакомого юриста, но тот вместо радости выразил противоположные
чувства. Пожалуй, он взволновался даже больше, чем поздней ночью или ранним
утром, когда плачущая Ольга Васильевна звонила ему в первый раз.
- Ты не представляешь, что вы наделали! - кричал он. - И как теперь
посоветуешь мне спускать это на тормозах?
Пете было ведено в ту же секунду перебраться к кому-нибудь из хороших
знакомых и не показывать несколько дней носа, пока он, юрист, все не
утрясет.
Савва тех разговоров не слышал, потому как лежал в забытьи.
Он показался на следующий день, когда, пошатываясь от слабости, вышел на
улицу, чтобы подержаться рукой за ствол березы, которая росла в садике перед
домом. Береза всегда помогала нарастить новые силы. Тут-то ему и набросили
мешок на голову.
Правда, обращались с ним вполне пристойно. Не били, не матюгались, а,
наоборот, даже извинялись за причиненное насилие. Но только руки его были
защемлены наручниками, а мешок, словно паранджа, по-прежнему закрывал голову
и верхнюю часть тела.
Его оставили одного в теплом, но темном подвале, еще раз извинились,
сказав, что скоро освободят, и ушли. И теперь он лежал на чем-то нежестком,
видимо на спортивном мате, и страдал от того страшного, что происходило
между мужчиной и женщиной где-то поблизости.
Сил со вчерашнего дня почти не прибыло. Их оставалось едва-едва на
поддержание тлеющего огонька жизни, Но даже и эти силы надо было сейчас
израсходовать, чтобы предотвратить надвигающееся убийство ни в чем не
повинной страдающей женщины.
Савва попытался слиться с душой страстного человека, удивился тому, как
много всего в ней было намешано, и постарался хотя бы на время лишить ее
агрессивности. "Пусть они простят друг друга и прямо сейчас станут зачинать
ребенка. Мальчика или девочку. Ребенок крепко соединит их жизни", - пожелал
Савва и начал внушать это мужчине.
- Ты о моем убийстве говоришь? - уточняла между тем испуганная Дездемона.
- Да, об убийстве, - соглашался с нею страдающий ревнивец.
- Господи помилуй! - воскликнула Дездемона.
- Хорошо, очень хорошо! - приговаривал режиссер. - Он ведет себя так
естественно! Остается лишь удивляться, как ему удалось вжиться в роль!
И вдруг расхваленный Отелло странно замер посреди сцены, на мгновение
призадумался, а потом вместо реплики: "Аминь всем сердцем" понес немыслимую
отсебятину:
- Хотя о чем я говорю? Убийство верной Дездемоны по прихоти коварного
врага? Какой в том подвиг? Нет, Дездемона, ты меня не бойся. Не сердце то с
тобою говорило, любимая и верная супруга, а ужас, воспаленный негодяем.
Дездемона, не выказывая растерянности от того, что ее партнер произнес
явно не тот текст, бросила в пустующий зал снова:
- Господи помилуй!
- Аминь всем сердцем! - наконец ответил ей Отелло. И она облегченно
вздохнула: партнер снова вернулся к отрепетированным фразам.
- После этих слов, я верю, ты губить меня не станешь? - с надеждой
спросила Дездемона.
На что партнер должен был громко произнести: "Гм", - но он отчего-то
опять задумался. Быть может, предположил, что должен сказать еще что-нибудь.
- Гм? - подсказала ему Дездемона. - Гм-гм? - громче повторила она.
Но партнер не понял намека. И вдруг снова понес отсебятину:
- С какой бы стати я тебя убил, сама подумай? Ты мне верна, а я тебя
люблю. Давай-ка лучше возляжем на постель, моя возлюбленная Дездемона.
С этими словами Отелло нежно обнял ее и стал склонять к расстеленной
двуспальной кровати под балдахином. Дездемона выскользнула из его рук,
попробовала вернуть супруга к тексту.
- Но ты меня пугаешь. Ты зловещ, когда вращаешь в бешенстве глазами. И,
как я ни чиста перед тобой, мне страшно.
А так как партнер не подал ответную реплику, она нерешительно продолжила:
- Единственный мой грех - любовь к тебе. Тут Отелло полагалось, дико
вращая глазами и скрежеща зубами, выкрикнуть:
- За это ты умрешь!
И, выставив руки, показать залу, как через несколько минут он станет
душить любимую юную жену, заподозренную в неверности. Но вместо положенной
страсти, которую пожирает ярость, режиссер увидел на лице артиста нежнейшую
улыбку.
- Я это знаю, любовь моя. - Отелло заговорил тем глубоким проникновенным
голосом, ради которого ему и досталась главная роль. Он снова нежно обнял
супругу и уже более настойчиво повлек ее к расстеленному ложу, приговаривая
при этом:
- А потому скорей возляжем на постель, пока нас не прогнал наш главный
режиссер. Я так хочу тебя, о Дездемона. Так будь моей немедленно и здесь!
Это уже не лезло ни в какие ворота.
Режиссер, услышав идиотскую реплику про себя самого, застучал карандашом
по столику, поднялся и прекратил репетицию.
- Отелло, что вы несете?! Откуда этот похабный текст? Вы что, пьяны?
Отелло и в самом деле пошатывало. Это агрессивность, соединенная с
чувством сценического долга, сражалась с внезапно охватившими его любовными
устремлениями.
- Придите в себя, Отелло. Помойте лицо холодной водой, что ли. На сегодня
- все. Завтра повторяем еще раз.
Он не мог снять этого актера с роли, потому что уже через три дня должен
был показать спектакль руководству района, а замены Отелло у него не было.
В темном подвале терял последние силы счастливый Савва. Ему все-таки
удалось предотвратить убийство несчастной женщины. Хотя бы на сегодня.
Забавно, что, имея возможность в любую минуту ему позвонить, Ксения
прислала письмо. Она и раньше, когда они изображали дружную супружескую
чету, нередко в случае мелких ссор предпочитала объясняться с помощью
эпистолярного жанра. Беневоленский до сих пор хранил в личном архиве
прозрачную папочку с ее писульками. Всего несколько лет назад они
представлялись ему большой ценностью.
Нынешняя же записка гласила:
Гошенька!
Прости, что обращаюсь к тебе так сухо - понимаю, что права назвать тебя
"мой любимый" не имею. Хотя ощущаю необходимость сказать тебе именно эти
слова.
Я много передумала за время парижской жизни и, как мне кажется,
переменилась. Теперь мне стыдно и больно вспоминать ту взбалмошную дуру,
коей я была в Москве. Поверь, я пишу это искренне. У меня было много
возможностей здесь осесть навсегда, но каждый раз останавливал твой образ,
который всегда жил со мной. Да, это именно так: моя записка - запоздалое
объяснение тебе в любви. Понимаю, что не имею прав ожидать ответного
чувства, но хочу верить хотя бы в твое прощение. Если ты позволишь
поселиться в нашей московской квартире, я буду счастлива уже и этим. А может
быть, мы сумеем сложить и остальное.
Твоя К.
Дочитав до конца, Георгий Иванович отодвинул записку в сторону. Лучше
подумать о ней вечером, чтобы понять, что нынче желает его умная супруга. А
сейчас у него было слишком много других, более серьезных дел.
Тем более, что пора было выезжать на презентацию нового фонда, идею
которого удалось пробить через две думы - Петербургскую и Российскую.
Проверка помещений на безопасность была для команды Андрея Кирилловича
делом обыденным и хорошо отработанным. Этим его люди заниматься умели. Сам
же он спустился под сцену, куда в первой половине дня те же его люди
поместили странного гражданина, якобы сумевшего вывести студента из камеры.
Гражданин не оказывал никакого сопротивления: ни физического, ни
психологического. Скорей всего, надежда сделать такого человека своим
сотрудником должна была превратиться в пустышку, но приказы шефа он привык
исполнять.
Человек лежал на мате, голова его по-прежнему была засунута в мешок из
дерюги, и было непонятно, спит этот человек или находится в странной
прострации, как объявили ему люди.
- Здравствуйте, - заговорил с ним Андрей Кириллович, подойдя к лежащему
ближе, - Я пришел извиниться за те несколько неприятных часов, которые вам
доставили. Сейчас вас освободят, но я очень прошу оставаться на месте и
выслушать мои предложения.
Лежащий человек никак не отреагировал на эти слова, и Андрей Кириллович
решил дотронуться до его рук, соединенных "браслетами".
- Вы меня слышите?
Лежащий продолжал играть в молчанку.
- Что ж, воля ваша. Я все равно вас освобождаю. И ни к чему принуждать
вас не стану. Да и вы, судя по всему, не тот человек, которого можно к
чему-то вынудить.
Он развязал тесемки, которые крепили мешок, снял его, освободил руки.
Однако человек продолжал безмолвно лежать в той же позе.
И что-то Андрею Кирилловичу в его застывшем лице сильно не понравилось.
Что-что, а умирающих от ран он навидался немало. У этого очень тощего
человека было такое лицо, какое приобретает именно умирающий - в тот момент,
когда силы из него уже вышли, душа летит к Богу, страсти улеглись и черты
разгладились, но жизнь еще теплится. Так сказать, промежуточное состояние -
между агонией и клинической смертью.
Он с трудом нашел пульс, который едва прощупывался.
Не хватало еще мокруху вешать на свою службу! Можно, правда,
отговориться, что инфарктника подкинул кто-то другой, а они его просто
обнаружили, обходя помещения.
Надо было что-то быстро решать. И Андрей Кириллович выпрямился, вынул
трубку, однако человек неожиданно открыл глаза, окинул его туманным взором
и, едва ворочая языком, пробормотал:
- Неба, березу, босиком...
Может быть, и не то он выговаривал, но так уж расслышал Андрей
Кириллович. Похоже, его люди были правы, когда докладывали про странную
прострацию.
- Водки, коньяка - можно? - спросил начальник службы безопасности, но
странный тип снова прикрыл глаза.
Это движение ресниц Андрей Кириллович понял как знак согласия.
Он вынул из внутреннего нагрудного кармана трехсотпятидесятимиллилитровую
металлическую фляжку с коньяком, и, свинтив крышку, приложил ко рту
умирающего. Не поможет, так не повредит.
Человек ощутил вкус влаги на губах, облизнул их и несколько раз мотнул
головой. В мотании этом уже была кое-какая энергия. Значит, помогает, хоть
он и отказывается.
Андрей Кириллович снова поднес фляжку к губам человека и заставил его
сделать несколько небольших глотков.
- Ну, как теперь? Вам лучше? - спросил он заботливо.
- Спасибо. Мне действительно стало лучше, - ответил тот и сел.
"Как-то слишком быстро он стал оживать.", - подумал Андрей Кириллович.
- Теперь, Может быть, поговорим?
- Поговорим? - переспросил человек. - О чем?
- Для начала - ваши имя и отчество. Можете настоящие или какие хотите.
Меня, кстати, зовут Андрей Кириллович.
- Савва Тимофеевич. - Это он произнес, уже поднимаясь.
Подумать только, что могут сделать с человеком несколько глотков коньяка!
- Тут где-то должен быть выход... Мне нужно скорей отсюда уйти.
- Конечно, уйдете, Савва Тимофеевич! Никто вас неволить не станет. Но
сначала давайте поговорим.
- Там, наверху, плохо. Оттуда опять идет энергия убийства... Я должен
идти.
- Да вы не беспокойтесь так, там без вас все сделают. А вы мне лучше
скажите, вы на самом деле сумели вывести юношу из камеры? Просто: "да" или
"нет". И если "да", то как у вас это чудо получилось?
В голове у Саввы в это время уже бурлила огромная мешанина. Коньяк на его
обессилевшее тело оказал такое же воздействие, как бензин, который плеснули
в догорающий костер. Он ощутил присутствие массы людей поблизости наверху и
два страшных намерения - кто-то кого-то снова собирался убивать. И он должен
был немедленно отсюда выйти, чтобы пресечь эти планы.
- Хоть бы поделились, как у вас это получилось, - настаивал Андрей
Кириллович.
- Поделиться? - переспросил Савва все более крепнущим голосом. - Хорошо,
пожалуйста...
И словно в ответ Андрей Кириллович неожиданно для самого себя поднял
странную Саввину шляпу, протянул ему, а потом сказал, распахивая двери:
- Проходите, Савва Тимофеевич. Там несколько темных ступенек, не
споткнитесь.
Савва сразу направился к двери, и он пошел за ним следом.
"Что же я делаю? - спросил самого себя начальник службы безопасности. -
Ведь я должен высказать ему наше предложение".
Но Савва уже стремительно выходил в заполненный публикой зал.
Выстрел быка Секи
Сека вошел в здание Дворца культуры, как его инструктировали, за двадцать
минут но начала действа, когда люди шли уже потоком и он не засвечивался.
Нашел дверь, куда ему нужно будет войти за пять минут до начала, взял в
буфете банку слабоалкогольного джина с тоником.
В нужную минуту он толкнул нужную дверь и вошел в тесное, пропахшее пылью
помещение. Когда-то здесь помещался киномеханик со своей техникой.
Техника в полуразобраном виде стояла и сейчас. Но он сюда пришел не кино
показывать. Отодвинув кучу размалеванных картонных игрушек, Сека приподнял
бархатную занавеску и вынул из-под нее две части современного снайперского
ружья с лазерным наведением. Теперь его делом было отыскать в третьем ряду
того, на кого он должен был нацелить это ружье.
"Сначала тот человек вмажет по этой гниде, Беневоленскому. И тогда сразу
ты стреляешь в его затылок. Или в висок. Или в лоб. Как уж получится. После
этого, оставив ружье, спокойно уходишь вместе с разбегающейся в страхе
толпой". Сека твердо запомнил слова заказчика.
Он прильнул к маленьким окошечкам, через которые в хорошие времена иногда
показывали здесь кино, нашел свою мишень и после этого быстро собрал ружье.
Сека был парень конкретный. Задания он выполнял аккуратно. И этот карабин
трогал, только засунув руки в перчатки. Он еще раз примерился, теперь уже
глядя в оптический прицел на того идиота, который собрался стрелять с края
третьего ряда. Смертник выглядел вполне обыкновенно, ничем в глаза не
бросался. Рядом с ним было пустое место. Потом туда сел какой-то длинный и
очень тощий мужик, который тут же стал разговаривать с его мишенью.
Презентация нового фонда "Обеспеченная старость" предполагалась как
большое эстрадное шоу с участием нескольких популярных звезд, Беневоленский,
как всегда, предпочитал оставаться в тени. Однако на сцене показаться на
несколько минут был должен. Официально фонд делился на три части:
федеральные вложения, городские и вложения частных лиц, то есть будущих
пенсионеров. Им была обещана вторая пенсия, раза в два больше исчисленного
прожиточного минимума. Председателем попечительского совета фонда
Беневоленский поставил известного, но очень глупого актера с лицом крупного
государственного деятеля. Последние годы он изображал в фильмах
положительных президентов. Этот актер и вел сегодняшнее действо. Был еще и
директор-распорядитель, которого тоже подобрал Беневоленский. Такое он
придумал когда-то правило. Покупать не компании, а их менеджеров.
Пригласительные билеты были разосланы людям предпенсионного возраста, но,
естественно, далеко не всем, а лишь тем, кто был способен делать регулярные
взносы.
"Ваша старость - наша забота" - так звучал довольно бесхитростный слоган.
Беневоленский должен был подняться по вызову под рукоплескания и на виду
у всех выписать чек - сделать первый взнос под свою старость.
Он не знал о сюрпризе, который подготовил его компаньон, так сказать,
друг до гробовой доски.
Савва, поднявшись в зал, увидел свободное место в третьем ряду близко от
края и сел там. Тем более, что именно отсюда исходила угроза смерти. Лицо
соседа оказалось знакомым. Они уже встречались несколько дней назад у
детского дома в Павловске.
- Тебе-то что тут надо? - удивился сосед. - Тоже решил сделать взнос?
- Не знаю. Но неужели у вас нет другого способа хорошо зарабатывать?
- Как тебе сказать... Пожалуй, что и нет, - согласился сосед. - А ты
опять с проповедью?
- Нет, я пришел вам помешать.
Сосед в ответ только фыркнул. Помешать ему было уже невозможно. В ту
секунду, когда известный олигарх примет у ведущего ручку и станет на виду у
зала заполнять чек, тот, кого называли Скунсом, нажмет на крохотные контакты
в кармане, и ручка выплюнет струйку газа, химическую формулу которого знают
очень немногие, да и те его называют Б-118. Газ этот оказывает мгновенное
парализующее сердце действие. Поэтому со сцены магната должны унести уже
остывающим.
Порывшись в душе соседа, Савва узнал и это. И стал немедленно на душу
воздействовать.
"А действительно, неужели нет другого способа заработать деньги?" -
неожиданно задал самому себе вопрос Скунс. И, ощутив тяжелую усталость,
прикрыл глаза.
"Что мне тут делать? Зачем я здесь сижу? - всплывали в его голове вялые
вопросы. - А, вспомнил. Я здесь сижу, чтобы покончить со злодеем. Но не
лучше ли его превратить в делателя добра?".
- Пожалуй, ты прав, - сказал он сквозь дрему Савве. - Поработай с ним
лучше ты.
Беневоленский сидел в отдельной ложе с левой стороны от сцены. Савва
нашел его и начал с ним работать. Где-то здесь находился еще один носитель
опасности, но Савва не мог понять толком, где. Поэтому решил пока
сосредоточить свои отчего-то опять быстро уходящие силы на Беневоленском.
Пробиться слабеющей энергии Саввы в душу Георгия Ивановича было трудно.
Со всех сторон там, словно крепостные стены, стояли преграды. Но что-то,
видимо, удалось, потому что и магнат неожиданно задал самому себе вопрос,
которым интересовались многие. Вопрос был тривиален, как, впрочем, и ответы
на него. Зачем человеку деньги? Для власти? Для любви? Чтобы наесть живот?
Чтобы взять их с собой в могилу? Настоящей власти, настоящей любви,
здоровья, счастья у него нет и, скорей всего, не будет. Зачем же ему тогда
их столько? Неужели только для того, чтобы чувствовать себя уверенней?
Всего-то навсего. И ради этого он идет по костям уже несколько лет!
Ведущий продолжал говорить свою заученную речь, скоро он под овации
должен будет поднять Беневоленского, а тот все продолжал задавать себе
вопросы и сам на них отвечать.
Что-то он делал постоянно не так.
Во-первых, надо быстрее решать насчет мальчика. Он возьмет его к себе и
станет воспитывать не как проститутку, а как собственного сына. Возможно,
надо будет его полечить у хороших специалистов. Это, говорят, делается.
Во-вторых, конечно, отдать Ксении то, что она просит, - московскую
квартиру. И только после этого пусть она сама думает, быть с ним или не
быть.
Тут-то его и озарила третья, главная, мысль. Нет, он не станет в сто
первый раз обирать доверчивых людей, которые пришли в этот зал. Наоборот. Он
сам завещает новому фонду все свое имущество. Вот что он сейчас сделает. На
глазах у всех. Под направленными на него телевизионными камерами. Как
Альфред Нобель. Тот разбогател на взрывчатке, но завещал использовать все
свои деньги в мирных целях. Это будет первый моральный пример. Так сказать,
попытка искупления всех прежних грехов. Причем делать это надо немедленно.
Георгий Иванович вырвал листок из блокнота и, торопясь, но стараясь
писать разборчиво, начертал: "Я, Беневоленский Георгий Иванович, находясь в
здравом уме, в присутствии собравшихся в зале учредителей фонда
"Обеспеченная старость", без принуждения, добровольно завещаю указанному
фонду все свое движимое и недвижимое имущество, находящееся в России и за ее
пределами".
Пусть хотя бы это завещание будет его настоящим взносом.
Он ставил свою длинную красивую подпись в тот момент, когда ведущий
повернулся в его сторону и пригласил на сцену. Как и было намечено,
Беневоленский шел под аплодисменты, записанные заранее в другом месте. Но и
в зале тоже ему аплодировали.
Действие нескольких глотков коньяка заканчивалось, и силы быстро исчезали
из тела Саввы. Ему удалось довести до конца воздействие на Беневоленского,
но где-то недалеко был еще один человек, который тоже готовил страшное.
Савва попробовал поискать его, но уже не смог сосредоточиться и, закрыв
глаза, повис в кресле. Мир опять от него уплывал.
Беневоленский остановился посреди сцены перед микрофоном и кроме
запланированного чека на десять тысяч долларов развернул завещание. Он читал
громко, четко, так, что каждый в зале услышал весь текст. Когда он кончил,
на несколько мгновений стало очень тихо.
Борис Бельды, который сидел в ложе напротив, с другой стороны зала,
услышав первые фразы, понял все. Этот педик опять его обошел. Да еще как!
Его же, Борькиными стараниями. Сейчас сработает в соответствии с заказом
курок, и Гарьки не станет. После этого отсуживай у фонда свою долю, которая
записана цифрами с большими нолями. Вот ведь раздолбай! Это же надо было так
проколоться! Разве что ему, Борису Бельды, сейчас выбежать на сцену и
крикнуть залу, а заодно и Гарьке:
- Стойте! Готовят убийство!
Беневоленский дочитал свою бумагу, и теперь уже звучали настоящие
аплодисменты. Он кивнул и пошел по сцене к своему месту. Никем не убитый.
"Слава Богу, у курка что-то не сработало. Или он сам дотумкал, что нельзя
сейчас убивать этого гада!" - И Борис Бельды почувствовал, что стало легче
дышать.
В этот момент все, сидящие в первых рядах, увидели на голове Георгия
Ивановича в районе левого виска движущуюся вместе с ним красную точку.
- ‚-мое! - успел произнести, вырвавшись из странной дремы, Саввин сосед.
И весь зал услышал даже не возглас, а вопль Андрея Кирилловича:
- Ложись!
- Падай! - выкрикнул и тот, которого называли Скунсом.
Но Беневоленский, быть может, впервые почувствовавший себя счастливым,
продолжал идти по сцене, не догадываясь о смысле истошных криков.
В следующее мгновение пространство зала разорвал одиночный выстрел.
Секе были но фигу все эти речи. Он сюда пришел не для того, чтобы их
слушать. Поэтому, когда ведущий со знакомым по фильмам лицом вытащил на
сцену Беневоленского, Сека слушать его не стал, а навел свой лазерный прицел
на голову мишени. Было смешно смотреть, как человек-мишень сидел с красной
точкой на затылке и ни о чем таком не догадывался. Однако время уходило, а
мишень бездействовала.
Сначала Сека собрался все равно выстрелить. Но потом передумал - ведь,
судя по всему, главной-то целью был Беневоленский. А он уже положил свою
бумажку на стол и удалялся восвояси. Здоровый и не убитый. Наверное, что-то
там у мишени не задалось. Или динамо крутит. Но если он, Сека, сейчас
выполнит первое задание, хотя и не свое, чужое, то заплатят ему не меньше, а
больше.
Сека быстро перевел карабин на идущего по сцене Беневоленского и нажал на
курок.
Часть испуганной публики так и осталась в зале переживать свой шокинг от
выстрела. Другая - рванула что было сил. И в фойе сразу образовалась толпа.
Смешавшись с этой толпой, Сека спокойно вышел на улицу.
В эти минуты человек с самым обычным, неброским лицом и коротко
стриженными белесыми волосами, заботливо поддерживая повисшего на нем Савву,
вел его мимо сцены к выходу. На свежий воздух.
Андрей Кириллович, отчаянно метнувшийся на сцену к упавшему шефу, боковым
зрением засек их проход и констатировал:
- Скунс ведет Савву.
Но только теперь у его шефа необходимость в них навсегда отпала. Да и
Андрею Кирилловичу было не до них. Однако другой человек глядел из своей
ложи на их удаляющиеся фигуры с интересом.
Это был Борис Бельды, которому предстояло теперь много разборок.
Полет папуасской стрелы
Бельды не стал дожидаться выноса тела из зала. Надо было немедленно
изъять все Гарькины бумаги. Ему пришлось встряхнуть Андрея Кирилловича,
чтобы хотя бы ненадолго привести его в чувство.
- Отзвонись там своим, чтобы мне открыли кабинет, если уж не сумел
уберечь шефа, так надо хотя бы бумаги сохранить, пока следователи толпой не
нагрянули.
Андрей Кириллович это понимал и сам. У него оставалась одна надежда, что
Бельды возьмет его на службу к себе. Хотя бы с частью людей. Он взял себя в
руки и по трубке дал команду оставшемуся в офисе персоналу.
Входя в офис пожизненного друга, Бельды испытывал радостное возбуждение.
С бумагами в руках и с генералкой, которую они однажды дали друг другу, не
так-то просто будет взять свою половину этому свежеиспеченному фонду!
Он впервые сам входил в кабинет Гарьки. Хотя приблизительно знал, в каких
местах что хранится. Прежде всего надо отомкнуть сейф и, не глядя,
переложить в какие-нибудь сумки все содержимое. Разглядывать он станет уже
вечером, когда появится время.
Борис Бельды подмигнул стоящему в углу папуасу и подошел к сейфу.
Неожиданно за спиной что-то то ли щелкнуло, то ли скрипнуло. Он хотел
обернуться на странный звук, услышал мгновенный свист и тут же ощутил грубый
страшный удар в левую верхнюю часть спины.
Это стрела, которая дожидалась своей цели много десятилетий, наконец
вырвалась из рук папуаса, с бешеной скоростью преодолела пространство
кабинета и, разламывая кости, разрывая мышцы, пробила насквозь тело Бориса
Бельды.
Борис попытался протянуть руку за спину, чтобы как-то помочь себе, но
возникшая от движения руки боль была так резка, что он, взвыв, словно
раненый зверь, стал опускаться на четвереньки.
Дверь, которая вела в кабинет шефа, была сделана из особо прочного звук-и
жиронепроницаемого материала. Поэтому никто из персонала, переживавшего шок
от вести о гибели Беневоленского, до вечера не подумал о том, что может так
долго делать за дверью Борис Бельды. Тем более, что он в некотором роде
становился их хозяином.
Первым спохватился Андрей Кириллович. Он открыл дверь известным ему кодом
и увидел лежащее на боку мертвое тело, пронзенное папуасской стрелой.
Знаменитых бизнесменов хоронили вместе. Два гроба стояли рядом в храме во
время отпевания. Священник в своих молитвах поминал их имена одно за другим.
Государственные деятели и представители партий, выступавшие на гражданской
панихиде, делали то же самое. Почти все телевизионные каналы уделили время
этим печальным акциям. А на другой день то же изображение напечатали газеты.
И хоронили их также в соседних ямах, словно в братской могиле.
Детдомовец Шурочка, который уже несколько дней тосковал без доброго
ласкового дяди, после ужина подошел к телевизору, по которому показывали
новости, и неожиданно увидел этого доброго дядю лежащим в гробу. И услышал
торжественную грустную музыку.
Он донял, что произошло. Вокруг бегали и шумно играли дети. Чтобы им не
мешать, Шурочка ушел под лестницу и долго пронзительно горько плакал от
одиночества, которое внезапно охватило его душу.
Елена МИЛКОВА и Валерий ВОСКОБОЙНИКОВ
ОПАСАЙТЕСЬ БЕШЕНОГО ПСА
Город напуган. Во время предвыборной гонки его жителей терроризируют
таинственные собаки-убийцы.
Их жертвами один за другим становятся кандидаты в губернаторы. В их числе
- известная женщина-политик, которую в свое время отказался убить человек,
поразительно похожий на "благородного международного суперкиллера" Скунса.
Чудом избежать смерти удается и знаменитому хирургу - еще одной
несостоявшейся жертве Скунса.
Киллер вступает в опасный поединок со своим загадочным заказчиком. Но
исход борьбы неизвестен...
Женька прислушался. Внизу хлопнула дверь. Он немедленно спустился вниз
для выяснения, кого там черт несет. Черт нес бабку со второго этажа.
Охранник дождался, пока она зайдет в квартиру и закроет изнутри дверь, -
кто его знает, может, за бабкиной дверью спрятался детина в надвинутой на
глаза вязаной шапочке с автоматом в руках.
Женька, если бы сам планировал подобную операцию, наверное, так и
поступил бы.
Бабка внизу поохала, погремела замками, цепочками и задвижками и
заперлась. Женька вернулся на свой пост - у дверей. Хозяин стал очень
осторожничать в последнее время: чем ближе дело подходило к выборам, тем он
больше нервничал. Хотя вроде все шло неплохо. Удачно провели несколько акций
- Женька вместе с ним ездил в детдом и на открытие памятника какому-то
мужику с заковыристой фамилией, и на встречу с учителями то ли с
библиотекарями... Вроде все просто. Хозяин пожимал руки мужикам, сажал
детишек на колени, говорил женщинам комплименты. И всем обещал хорошую и -
он любил повторять это слово - "достойную" жизнь. Вот, казалось бы, и вся
работа. Но за последнее время все вымотались совершенно. Хозяин днем
выступал, потом ехал на телевидение, вечером в ресторан на деловую встречу,
домой добирался далеко за полночь. Ну и охрана с ним, естественно.
Женька в предвыборные дела не вдавался и даже не собирался идти
голосовать, кого бы там ни выбрали - ему ни жарко, ни холодно Но службу свою
охранную он знал хорошо.
Сейчас Хозяин выйдет с другим охранником, Пашкой В эту же минуту, получив
сигнал, к подъезду подойдет "Мерседес" Машина всю ночь стоит в гараже с
охраной, и с нее там глаз не спускают, на всякий случай: вдруг кому в голову
взбредет прикрепить к днищу взрывчатку или еще какую-нибудь интересную
штуковину.
Скоро Хозяин вышел. Хорошо знакомое всем россиянам лицо было жестким и
сосредоточенным, каким будущие избиратели его видели редко. Он кивнул Женьке
и пошел вниз по лестнице. Лифтом Хозяин никогда не пользовался, говорил, что
сохраняет форму, и при его загруженности это единственный доступный ему
спорт. Но Женька про себя думал, что Хозяин просто боится узкого закрытого
пространства.
- Здравствуйте, Андрей Митрофанович, - приветствовала Хозяина консьержка.
Тот кивнул. Охранники не удостоили женщину внимания. От нее-то какой прок,
случись чего. Вызвать ментов, включить сигнализацию - вот и все, что она
может. Если успеет.
Консьержка нажала на кнопку пульта, и тяжелая стальная дверь подъезда
открылась. Женька вышел первым и огляделся. Все было спокойно. Во дворе -
никого. В скверике за чугунной оградой резвились на качелях несколько
дошкольников, сидела на скамейке тетка, держа на коленях маленькую собачку.
С тихим шуршанием подкатил "Мерседес".
- Андрей Митрофанович, можно, - сказал Женька.
Хозяин двинулся через двор к блестящему красавцу. Сейчас они усядутся в
него и полетят по неотложным делам. А завтра вечером Женьку сменят, и он
отправится домой отсыпаться, прошвырнется по кабакам, найдет сговорчивую
недорогую малышку... Хорошая, приятная жизнь... Главное, оставаться при
Хозяине. Хорошо, если его выберут, тогда, глядишь, Женька переберется в
Москву, а то и в Париж какой-нибудь...
Хозяин уверенной походкой шел к машине. Водила вышел, чтобы открыть перед
ним дверь, и тут произошло что-то непонятное. Сначала Женьку ослепило снопом
яркого света, будто он в знойный день взглянул на солнце. В следующий момент
раздался оглушительный грохот и стало нестерпимо жарко. А еще через доли
секунды мир для Женьки погас. Он уже не слышал, как звенели выбитые стекла
дома, где жил Хозяин. Не слышат причитаний бабки со второю этажа, которая
больше всею досадовала на то, что стеклить-то некому, не видел побелевших от
страха лиц ребятишек с детской площадки. Его земная жизнь подошла к концу.
- Дмитрии Евгеньевич, подорвали Савченко!
- Тише, Никита, тише Кто есть сей Савченко? Фамилия какая-то знакомая.
То ли бизнесмен, то ли вор в законе.
- Близко. Кандидат от блока "Отечество в опасности".
- А, тот самый темный тип. Бывший компаньон Бориса Бельды, помню. Еще был
скандал с банком каким-то, тоже его имя мелькало. Подорвали, значит. А что
ты так кипятишься? По-моему, это у нас дело обычное. Или он тебе
родственник? Так тогда радоваться нужно, наследство...
- Ну вы даете, Дмитрии Евгеньевич, - махнул рукой Никита, - он же ваш
сосед Подорвали его во дворе собственного дома по адресу Зверинская, 16.
Знаете, там такой огромный домина буквой "П"? Он шел через двор, чтобы
сесть в свой "мерс", вышел за ограду, но в машину сесть не успел - грохнуло.
Самарин этот дом знал прекрасно - сам жил через пару кварталов. И двор
знал как свои пять пальцев, на детской площадке когда-то в песочек играл.
Приметный дом. Красивый, после капремонта, увешанный мемориальными
досками, как елка игрушками Это здание в стиле "модерн" чем-то привлекало
видных людей И в прошлом, и в настоящем. Вот только "видность" их нынче
стала другого сорта.
- Дело, конечно, в город передадут, - сказал Самарин, - ну и слава Богу.
Верный висяк, только будут нервы трепать, чего доброго какой-нибудь идиот на
контроль возьмет, чтобы показать, что не дремлет Самарин теперь занимал пост
начальника следственного отдела прокуратуры Петроградского района и,
переходя туда, перетащил с собой Никиту Панкова и Катю Калачеву "Мои верные
Русланы", говорил он - Да, успокоитесь вы, Дмитрии Евгеньевич, не будет
этого. На контроль брать! Кому на хрен этот Савченко сдался?
- Им бы молчать в тряпочку, - поддержала Никиту Катя, - мол, знать не
знаем кто такой.
- Да никому, конечно, он не нужен. Но будут имитировать кипучую
деятельность. Президенты наши уже сколько дел брали под свой личный
контроль?
- Ну, этот, - скривился Никита, - про убийство и не узнает, а узнает -
забудет, какой там контроль... А если и возьмет, - продолжал рассуждать
Панков, - чего толку? Если бы он в действительности контролировал хоть
что-нибудь. А то ведь командуют клерки из его администрации. Им ни холодно,
ни жарко. Даже с Маневичем и Филипповым не разобрались.
- Ты еще про убийства Александра Меня или Листьева вспомни, - усмехнулся
Самарин.
Все эти убийства до сих пор оставались нераскрытыми, хотя слухи ходили
упорные с намеками на одну и ту же личность. Личность, впрочем, преспокойно
наживала все новые миллиарды долларов и время от времени отдыхала на
собственной вилле в Сен-Тропез.
- Вспомнила! - оживилась Катя Калачева, - Кстати, опять скандал с
Вашингтонским банком в голову приходит.
- Поменьше Веселовского смотри по телевизору, - посоветовал Самарин.
- Да много чего можно вспомнить, - продолжал Никита, - Кстати, вы
обедать-то собираетесь? Не хотите в "Россану" заглянуть? Сыграем пульку.
Как насчет этого, Дмитрий Евгеньевич?
"Россана" была любимым местом и Прокуратуры, и соседнего отделения
милиции. Основная притягательность этого неказистого, хотя и просторного
места, заключалась в том, что здесь стоял бильярдный стол, и днем, пока было
мало посетителей, можно было сыграть в "пул" или в "русскую пирамиду", у
кого к чему призвание.
- Вот теперь совсем другое дело, Никита. Иногда подаешь неплохие идеи.
А то Вашингтонский банк! - сказал Самарин и вынул из шкафа куртку.
Но сыграть в "русскую пирамиду" в тот день так и не довелось.
На столе зазвонил телефон. Самарин взглянул на часы. Можно наплевать на
этот звонок и спокойно пойти с Никитой в "Россану", тем более что обеденный
перерыв начался уже пять минут назад. То же самое твердил и внутренний
голос: "Не бери трубку, Дмитрий Евгеньевич, ничего хорошего это тебе не
сулит". Но упрямый Самарин уже шел к столу, на ходу натягивая куртку.
- Не берите трубку, Дмитрий Евгеньевич! - сказал Никита, но было поздно.
- Начальник следственного отдела... - Дмитрии не договорил.
- Самарин, - услышал он голос заместителя начальника городской
Прокуратуры полковника Зотова. - Про взрыв на Зверинской с слышал?
- Ну.
- Не "ну", а слышал?
- Да, Вячеслав Петрович, конечно.
- Придется и вас подключать, это ведь наш район. Так что давай ко мне.
А то наверху этим делом очень интересуются. Президент взял под личный
контроль.
Самарин едва сдержался, чтобы не рассмеяться.
Он повесил трубку и повернулся к Никите Панкову:
- Ну вот, плакала твоя "Россана" и пулька с пирамидой. Накаркал!
Это здание детского сада построили в самый разгар перестройки.
Социологи планировали, что через год-два материальное благосостояние
трудящегося населения круто возрастет, и оно, население, с увлечением
займется детопроизводством. Для запланированных к концу пятилетки детей
здание и строили. Но скоро поняли, что ошиблись - дети рождаться перестали.
Его возводили по новейшему проекту - с подогревающимися полами и фонтаном
посреди будущего зимнего сада. Каким-то образом ему удалось сохраниться до
начала приватизации. А там здание сумел арендовать на девяносто девять лет
за смехотворную взятку губернаторским чиновникам шеф Андрея Кирилловича.
Когда рухнула империя шефа, здание на несколько дней оказалось бесхозным, и
его предложили Андрею Кирилловичу под вновь создаваемое подразделение.
Так судьба, в очередной раз иронично улыбнувшись, привела его в то самое
здание, безопасность которого он несколько лет подряд обеспечивал.
Если сегодня начать составлять список деятелей, уверяющих, что они брали
в декабре семьдесят девятого дворец Амина, то таковых оказалось бы не меньше
дивизии. И что примечательно, количество самозваных "героев" растет с каждым
годом. В действительности их была небольшая горстка, и Андрей Кириллович
помнил каждого, мертвого и живого, по имени. Во дворец шел он в ту ночь
двадцатипятилетним старлеем, а вышел - капитаном. Они там все были офицерами
- служба такая И все, кто остались в живых, получили новые звания.
С тех пор несколько раз менялись эпохи, исторические ориентиры, а также
название их спецподразделения, которое стало на некоторое время известным
стране. Только их, так сказать, отцов-основателей, там уже не было. Тех, кто
в начале девяностых не ушел в отставку, разбросали по разным частям ФСБ.
Звания у них росли, но и горечь от того, что происходило, - тоже. В
девяносто четвертом Андрей Кириллович получил через одного знакомого
туманное предложение возглавить службу безопасности некоего серьезного
бизнесмена. Андрей Кириллович был тогда подполковником и в скором времени
ожидал третью звезду на погоны, а также генеральскую должность.
Новая служба оказалась вовсе не такой, как он ожидал. Ему пришлось
осваивать несколько новых профессий, не говоря уже о том, что он организовал
с нуля необычное подразделение, для которого лично подбирал каждого
человека. На жизнь шефа, поднявшегося в своих делах до глобальных масштабов,
шла с поразительным упорством постоянная охота, и ему удалось предотвратить
не одно серьезное покушение. И в час, когда его шеф все же погиб, ему
показалось, что мир рухнул. Ведь его коллеги, также не сумевшие сберечь
хозяев и потому выброшенные из жизни, превращались в никому не нужных псов.
К счастью, у него остались друзья, а большими подлостями он по своей службе
у олигарха не замарался. К тому же его считали высококлассным специалистом.
Поэтому, не без дружеской поддержки, его вызвали в одно высокое и секретное
место, а там представили седеющему красавцу в дымчатых очках, очень похожему
на покойного популярного телеведущего Листьева.
- Мы, вроде бы, знакомы, - слегка смущаясь, сказал его будущий
непосредственный начальник.
И Андрей Кириллович мгновенно узнал в седеющем красавце юного лейтенанта
Плещеева, который однажды чуть не плакал, из-за того, что подхватил грипп и
его не взяли на штурм дворца Амина.
Да, жизнь любит иронически улыбаться.
Но Андрея Кирилловича доходили слухи, что Плещеев года два назад попал в
такую переделку со стрельбой, что врачи едва удержали его на этом свете, и
после этого он создал спецподразделение антитеррористической службы, которое
в просторечии иногда называлось "Спас". С другой стороны, иногда Андрей
Кириллович слышат и кое-какие легенды про некое охранное предприятие,
работавшее под вывеской "Эгида". Но даже он при своей информированности не
догадывался, что легендарная "Эгида" - и есть то самое подразделение "Спас".
А теперь ему было приказано создать дочернее предприятие "Эгиды". И,
следовательно, бывший белобрысый лейтенантик Серега Плещеев а ныне -
полковник с генеральскими полномочиями Сергей Петрович становился его прямым
начальством. И что примечательно - Андрей Кириллович со своим новым
подразделением должен был поселиться в здании того самого детского сада,
который был арендован под апартаменты банка, поглотившего его вклад и
растворившегося в офшорах.
Внешне все выглядело респектабельно. У дверей на здании висела табличка
"Вневедомственное охранное предприятие "Добрыня" В просторном гараже,
который пристроил к банку еще шеф, стояли, скрытые от глаз, но всегда
готовые к выезду львовский автобус и два микроавтобуса "Мерседеса" для групп
спецопераций. Основные же тренировки были невидимы и неслышимы - они
проходили в тренажерном зале и тире, которые находились в подвале под бывшим
детским садом.
Учебной и оперативной работой ведал заместитель Андрея Кирилловича Осаф
Александрович Дубинин, слегка сутуловатый человек с длинными руками и
огромными ладонями-клешнями. Его, скрепя сердце, отдал Плещеев, так сказать
для укрепления кадров. При ближайшем рассмотрении он оказался не только
аккуратнейшим службистом, но и мягкой душевной личностью. Странное имя,
которое на первый взгляд могло показаться вполне азиатским, было знаком
прошлых времен. Отец Осафа, военный летчик, назвал сына в честь Общества
Содействия Авиации Флоту.
- Спасибо, что не назвали Досаафом, - комментировал романтическую
отцовскую любовь к воздушному и морскому флотам Осаф.
Однако и теперь держава жила странной жизнью Из Москвы, например,
доходило лишь процентов десять той расчетной суммы, которая была необходима
Поэтому Андрей Кириллович одновременно охранял несколько десятков серьезных
фирм и банков, что позволяло ему держаться на плаву, а заодно не только
слегка разлагало сотрудников, но и его самого превращало в мелкою
уголовника. Ведь в каждом договоре об охране стояла сумма в рублях, а Андрей
Кириллович получал ее в долларах на все подразделение. Ежемесячно он выдавал
эти самые проклятые баксы в конвертах И от этой противозаконной деятельности
сильно мучался - Да плюнь ты, - утешала его жена, - будто не знаешь, что так
живет вся страна. В газетах вон и то пишут, что вся Россия пронизана
коррупцией и теневой экономикой. А потому успокойся.
- Нет, ты подумай, неужели в налоговой инспекции сидят идиоты, ну кто
станет охранять серьезную фирму за три тысячи рублей?! Они же посмотрят в
договор и рассмеются.
- А ты думаешь, они не смотрят? Еще как смотрят! И не смеются. Потому что
сами точно так же живут. И получают как ты - по белым договорам и по
черненьким.
Мила, точнее, Эмилия Баркова считалась лучшим оперативником до тех пор,
пока заезжее московское начальство однажды после фуршета не пожелало
употребить ее по интимной линии. И тогда майор Баркова выбросила начальника
в чине генерал-лейтенанта на тротуар вместе с большим оконным стеклом.
Генерал поднялся, встряхнулся, вернулся назад в учреждение и приказал
немедленно уволить майора за аморалку Причем это его требование было
сформулировано с помощью очень даже ненормативной лексики. Питерское
руководство перевело ее подальше от глаз приезжего начальства в "Эгиду". Но
в "Эгиде" у Плещеева было достаточно и своих прекрасных дам, которые,
кстати, работали так, что дай бог всякому мужику. Поэтому Плещеев оформил ее
в контору Андрея Кирилловича.
На службу доставлял майора ее муж, и он же забирал жену в конце рабочего
дня, порой растягивающегося на несколько суток. Муж у майора был забавным
лысым коротышкой, очень похожим на Ролана Быкова. В ожидании жены он важно
прохаживался под окнами конторы около своей "шестерки" цвета "баклажан"
Несколько раз Андрею Кирилловичу милостиво дозволялось стать их пассажиром,
и он изумлялся, тому, как может меняться женщина в присутствии любимого
мужчины. Муж, который вряд ли дорос до ее плеча, да к тому же был старше лет
на пятнадцать, заставляв ее из властною руководителя боевого подразделения
мгновенно превращаться в нежно воркующую заботливую пташку. А в конторе
Милу, в прошлом майора Баркову, боялся и сам Андрей Кириллович.
Особенно, когда оставался с нею один на один в тренажерном зале, хотя в
свое время был обладателем нескольких данов. Но для нее словно не
существовали ни опыт противника, ни разница в весовой категории, она бросала
здоровенных мужиков об пол, словно это были мешки с костями.
- Уж если женщина занимается мужским делом, - солидно объяснял Андрей
Кириллович, - так достигает в этом деле необыкновенных высот.
Кто-то объяснял ее талант мгновенной реакцией - Мила всегда действовала с
опережением в десятую, сотую долю секунды. Но именно этой доли и не хватало
учебному противнику, чтобы провести прием. Другие говорили, что дело как раз
в приемах - она их перерабатывала творчески.
При этом Мила вовсе не была мужиком в юбке, а к тому же самым позорным
образом боялась мышей и тараканов. И когда однажды на их контору случилось
нашествие этих быстроногих ночных насекомых, она взяла на три дня отгулы,
потребовав, чтоб к ее возвращению вся нечисть была вытравлена, в противном
случае она сюда ни ногой...
В мужской контингент конторы она вносила некоторую задушевность и
мечтательность. Многие из ребят по очереди тайно влюблялись в майора
Баркову, а потом, найдя для своих лирических устремлений другой объект,
сохраняли в душе теплое к ней отношение, частицы которого распространялись и
на товарищей.
Маленький мальчик старательно и сосредоточенно залезал на трехколесный
велосипед. Ему помогала молодая женщина с усталым лицом.
- Смотри, папочка, смотри, как твой сынок подрастает, - говорила она,
обращаясь к висевшей на стене большой черно-белой фотографии в рамке.
Мальчик наконец устроился на сиденье и покатился на велосипедике по
комнате вокруг стола. "Ж-ж-ж!" - гудел он при этом громко, подражая мотору.
- Вот, папочка, смотри! Мы уже и велосипед освоили, а тебя все нет, -
женщина снова посмотрела на фотографию. - Все говорят: "не жди", а я жду.
Дядя Алеша опять замуж зовет, это он велосипед принес, а он знаешь как
дорого теперь стоит? Мне бы никогда такого не купить. Может и, правда, я
дура, а? Папочка? - И она снова обернулась к фотографии.
С фотографии на них глядел он, Савва.
Уже который раз ему снилась его семья. Жена и сын. Сначала сын был
младенцем, у него прорезался первый зуб. И жена знакомой серебряной ложкой с
витой ручкой постучала по этому зубику, чтобы показать ему, "папочке"". А он
смотрел на них с фотографии, не в силах даже глазом моргнуть, и молил, молил
ее молча: "Ну назови же меня по имени, чтобы я все вспомнил! Назови меня
как-нибудь!" Но жена упорно называла его папочкой.
- Смотри, папочка, мы уже ходить умеем, - говорила она в другой раз.
И сын, переставляя смешные маленькие ножки, неуклюже передвигался,
держась за диван.
Савва смотрел на них со своей фотографии и думал всегда одинаково:
"Все это я уже видел во сне, но сейчас я не сплю! Мне только нужно как-то
подвигать лицевыми мышцами или хотя бы моргнуть, чтобы жена поняла, что я и
в самом деле жив!"
Изо всех сил напрягаясь, он пытался подать ей знак, но ничего не
получалось. А жена по-прежнему показывала ему подрастающего сына и
рассказывала про свои новости. Новости были одинаковые:
- Дядя Алеша опять уговаривает: мальчика я запишу на себя, хочешь, мы ему
даже ни о чем не скажем, будет считать меня настоящим отцом. Ну, папочка?
Что ты нам посоветуешь? Нужно нам оформлять свидетельство о твоей смерти или
еще подождать? А, папочка?
- Назови же меня по имени! - продолжал безмолвно молить ее Савва, - я все
тогда вспомню и вас сразу найду.
Но жена не догадывалась об этом. А Савва ощущал, как глаза его
наполняются влагой. Сейчас слеза покатится по щеке, и жена сразу догадается,
что я жив. Не может же плакать фотография, это же - не чудотворная икона! Он
пытался моргнуть, ускорить приближение слез, но жена поворачивалась спиной.
И комната их с круглым столом посередине, с тюлевыми занавесками, такая
знакомая, как бы отдалялась. На этом сон обычно заканчивался, и,
проснувшись, Савва ощущал на глазах настоящие слезы.
Но сегодня случилось что-то другое.
- А ну вставай! - вдруг услышал он грубый голос. - Вставай, говорю!
Разлегся туг, пес приблудный!
Савва еще не успел стряхнуть сон и раскрыть глаза, как кто-то пнул его
ногой.
Заместитель начальника городской прокуратуры Вячеслав Петрович Зотов
ничем особым не прославился и не отличился Пост свой он занял недавно. Его
предшественнику пришлось уйти, после того как по пятому каналу были показаны
кадры, снятые скрытой камерой. В течение трех минут россияне с изумлением
взирали на сцену, достойную третьесортного порнографического фильма,
создатели которого поскупились на оплату актерам, в результате чего
исполнителем роли Дон Жуана стал лысеющий господинчик с круглым брюшком.
Впрочем, клип имел грандиозный успех. На телевидении безостановочно
звонил телефон и дозвонившиеся, не стесняясь в выражениях, высказывали все,
что они думают и о заместителе городского прокурора, и о тех, кто этот ролик
снял, а особенно о телевизионщиках, которые показывают такую пакость.
Ведь дети могли увидеть!
Дон Жуан из ролика действительно был очень похож на предшественника
Зотова. Но похож - и только-то. Мало ли в Питере лысеющих дядек с животиками
- ими хоть пруд пруди. Но ни разу бывший заместитель прокурора не обернулся
к скрытой камере лицо, так чтобы его можно было бы узнать наверняка. Это
наводило скептиков на размышления - а точно ли это был он?
Уж раз снимали скрытой камерой, так не три же минуты: могли бы выбрать
кадры пояснее, чтобы со всей очевидностью стало ясно - вот он каков, наш
блюститель законности. Но таких кадров не было.
В этой связи все чаще называли Веселовского, правую руку Бориса Бельды,
который в свою очередь был правой рукой... С другой стороны, питерцам-то
какое до этого дело, это же там, в Москве.
Веселовский, прославленный правдоруб, выводитель шишек и прочих наростов,
постепенно стал очень видной фигурой на питерском небосклоне.
Поговаривали, что бывший заместитель прокурора что-то на него раскопал,
но был ли компромат или нет, оставалось неизвестным. В результате следствие,
как говорили, зашло в тупик, а самому зампрокурора предложили уйти, однако
он и не думал уходить. Вот тогда-то и появился на голубых экранах знаменитый
ролик. Ходили упорные слухи, что три минуты удовольствия питерские
телезрители получили благодаря усилиям Веселовского. В результате
заместителя прокурора все-таки ушли. Веселовский, понятное дело, остался.
Впрочем, обычный человек, замученный борьбой за повседневное
существование, отнесся к произошедшему безразлично, перестав верить
кому-либо и чему-либо.
Освободившееся место заместителя главного прокурора города занял Зотов.
Вячеслав Петрович вел себя на новом место осторожно и аккуратно, стараясь на
наступать на хвосты ни нашим, ни вашим. Да у него и не было никаких "своих".
Единственное было свято: распоряжения сверху - их он старался выполнять
неукоснительно. Поэтому, когда было ведено бросить все силы на раскрытие
убийства Савченко, он действительно бросил их, то есть обязал всех
подчиненных вписать это дело в свои планы.
- Такие дела, Дмитрий Евгеньевич, - говорил он, взирая на Самарина из-под
большого портрета Петра Первого. Этот политический деятель оказался наиболее
подходящим, так как не вступал в противоречие с взглядами посетителей любой
политической ориентации. Как-то рука не поднималась повесить над головой
портрет нынешнего президента.
- Нужно работать, - произнес Вячеслав Петрович, еще одну ничего не
значащую фразу, какими был набит до отказа. Это, собственно, и помогло ему
занять столь высокий пост, - приложить все усилия. А то разгул преступности,
понимаешь. Это уж никуда, да еще в нашем городе, славном своей культурой!
Всякий раз, когда речь заходила об особой культуре, свойственной жителям
города Петра, Самарин вспоминал своих соседей по лестнице Многие их них тоже
были коренными петербуржцами, но в том, как они пьяно скандалили, отчаянно
матерясь, особой культуры не угадывалось, хотя, возможно, кто-то считает
подобные пассажи современным городским фольклором.
- К тому же преступление произошло в Петроградском районе, на твоей
территории. Ну, ты меня понял?
Самарин тряхнул головой и очнулся. Под ровное течение речи начальства он
совершенно отключился, погрузившись в размышления.
- Понял, - тем не менее кивнул он.
- Вот и прекрасно. Значит, на первом месте у тебя сейчас должен быть
Савченко. Дело наипервейшей важности!
Выходя из кабинета, Самарин непроизвольно затряс головой, как будто
сбрасывая с себя остатки сна. Ну и туману напустил Зотов! Ему бы в
гипнотизеры или в анестезиологи - кого угодно усыпит.
Однако делом Савченко следовало заниматься или делать вид, что
занимаешься. Это было практически одно и то же, поскольку подобные дела не
раскрывались и раскрытыми быть не могли по определению. Но президентский
контроль требовал, чтобы соответствующие папки наполнялись бумажками. Это
было самым главным. Самарин жалел, что у него нет знакомого толкового
программиста, который мог бы сделать программу, составляющую необходимые
материалы допросов, очных ставок, осмотра места действия и тому подобных
вещей.
Но пока такой программы не было, он взял материалы по делу Савченко у
следователя Хабибуллина и сунул их в сумку, рассчитывая еще успеть в
"Россану" погонять шары.
Геннадий никогда не думал, что так соскучится по своему городу. И когда
самолет делал круг, постепенно снижаясь, когда в иллюминаторе замелькали
хорошо узнаваемые шпили Адмиралтейства и Петропавловки, а в последнюю минуту
перед посадкой они стремительно пересекли Киевское шоссе с потоком
движущихся в обе стороны машин, он прильнул к прохладному круглому стеклу и
словно захлебнулся от радости.
А ведь еще вчера Геннадий уверял Ксану, что с тоской возвращается в эту
страну, да и то - ненадолго: лишь для того, чтобы разобраться со своими
матримониальными делами, а если точнее - получить легальный развод с Ольгой.
Два года назад, удирая из Петербурга, он допускал возможность, что не
вернется никогда. Да так бы и было, если бы мировую прессу не обошло
известие о том, что неизвестная добрая душа прихлопнула-таки двух олигархов,
которые не только пустили его по миру, но и навели на него своих быков.
После того, как этих олигархов не стало, их финансовая империя лопнула
словно воздушный шарик, а он, Геннадий, стал вполне вольным человеком - по
крайней мере может ходить по улицам, не замирая на каждом углу в ожидании,
что его выследит и прихлопнет нанятый по дешевке киллер.
За два года, что он не был в аэропорту, здесь ничего не изменилось - то
же унылое стеклянное здание, как и прежде. На паспортном контроле
пограничник пронзил его взглядом то ли беркута, то ли Вильгельма Конрада
Рентгена, потом - заполнение декларации и длинная очередь на другой контроль
- к таможенникам. Но даже эти заминки, которые в прежние времена так ere
бесили, сейчас показались милыми сердцу пустяками.
Он никого не предупреждал о возвращении, и его никто не встречал. Да и
багажа у него особенно тяжелого не было - лишь пара сумок с мелкими
подарками родным и близким.
Он вышел на площадь, забитую машинами, вдохнул слякотный воздух и в
последний миг решил ехать на такси, хотя собирался экономить деньги и сесть
в маршрутный автобус.
Таксист попался пожилой, молчаливый, но зато аккуратный и вполне честный
- не стал заряжать клиента, подхватил только еще одну дамочку с того же
авиарейса, но она вышла у Парка Победы.
Геннадий посматривал в окна, с волнением узнавал знакомые улицы и
удивлялся каждой новой мелочи. А когда въехал в свой двор, то и вовсе
заторопился. Расплатившись заранее заготовленными рублями, он не стал ждать
лифта, а побежал по лестнице, хотя в этот час дома, скорей всего, никого не
было. Замки в двери были те же. И теми же были плохо замазанные надписи на
стене. Лихорадочно всовывая ключ, который он берег все месяцы жизни в
Германии, Геннадий ощутил, насколько дорога ему эта дверь, эта квартира,
куда он должен был войти, и, тем более, живущие в ней его жена и два сына А
все остальное, в том числе, и Ксанка, с которой он пребывал в Германии на
положении бой-френда - туфта, не более того Геннадии открыл дверь и шагнул в
темную прихожую Это значило, что дома и в самом деле никого не было. Сумки
он в глубину квартиры не понес, а сам, даже не снимая обуви, в пальто,
заглянул в ближнюю комнату. Там все было знакомым, как перед исчезновением.
Он заглянул в другую комнату, а в третьей на диване обнаружил спящего
мужика.
Он спал в одежде - в брюках и джемпере, без одеяла, под головой у него
была небольшая подушка.
Это что еще за фокус?! Вор вряд ли, забравшись в чужую квартиру, станет в
наглую отдыхать. Скорей всего, этот тип проник сюда не случайно, а поселился
давно и надолго.
Вот тут-то все у него и оборвалось. Такой подставы он не ожидал.
Получалось, пока за ним гонялись по всей Европе, чтобы отнять остатки
семейного капитала, который он берег изо всех сил, супруга спокойно
предавалась блуду с этим узколицым тощим мужичонкой. Может быть, даже
сегодня ночью! То-то он средь бела дня нежится на диване, который Геннадий
лично заказывал в ателье! Набирается сил, понимаешь ли...
Лицо у мужика странно дергалось, потом он вдруг всхлипнул. Тоже еще,
нежности. Ясное дело, взял ее жалостью. Ольга всегда была слаба на эту тему.
И Геннадий, разозлившись, пнул его правой с поворотом, не слишком сильно, но
довольно резко.
Мужик просыпался медленно, и за это время Геннадий успел ему врезать еще
пару раз.
- Ты что ж, пес приблудный, обрадовался, что хозяин в отъезде?
Его трясло от ненависти к этому типу и он с трудом себя сдерживал, чтобы
не вломить всерьез. Не хватает потом самому же вызывать скорую. А то и
подзалететь на уголовке.
Но тощий хахаль вел себя странно. Он не защищался, а когда проморгался и
сел, вдруг выпалил:
- Здравствуйте, Геннадий Алексеевич. Я же говорил Ольге Васильевне, что
вы сегодня вернетесь, а она не поверила и пошла на работу. Извините, что
заснул.
После такого неожиданного монолога драться Геннадию сразу расхотелось.
Хотя выяснить, кто он такой и с какой стати разлегся в их квартире,
все-таки стоило.
- Ты туг кем заделался? - спросил Геннадий по-прежнему грубо - Документы
у тебя есть?
Мужик уже поднялся и протянул руку.
- Извините, Геннадий Алексеевич, меня зовут Савва. Я здесь, как бы это
сказать, охранял квартиру от бандитов. Они на вашу семью несколько раз
наезжали. Ольге Васильевне даже угрожали паяльником. Хотели, чтобы она
переписала квартиру на них в счет вашего долга, вот я и...
Мужик был довольно высок, но уж очень тощ. И представить его отбивающим
квартиру от бандитов было нелепо.
- Что ты мне лапшу вешаешь? Это ты-то от бандитов? Сторож хренов.
Паспорт давай!
Все-таки хозяином и квартиры и положения был Геннадий, и он собирался
оставаться им дальше Пока мужик смущен, нужно бы забрать у него паспорт, а
дальше уж устанавливать истину На хахаля он в самом деле не очень походил,
хотя кто знает, что могло взбрести Ольге в голову за время его, Геннадия,
отсутствия Но если это никакой не страж их семейной недвижимости, а
квартирный вор, то, тем более, с ним полагалось разобраться.
- Паспорта у меня, извините, Геннадий Алексеевич, нет. И других
документов тоже. Я без них живу, - заявил вдруг мужик слегка смущенно.
- Из тюрьмы, что ли, сбежал? - грубовато пошутил Геннадий.
- Да, ушел.
Только этого еще не хватало. Так вот почему он не сопротивлялся!
Прикидывается овечкой, а повернешься спиной, всадит перо, вещи свяжет в
узел и - к другим, таким же доверчивым Если ему удалось сбежать из тюряги,
за ним ой какой длинный должен быть хвост разных дел, на пожизненную
потянет.
- Вы ошибаетесь, Геннадий Алексеевич. Я - не квартирный вор и не хахаль,
как вы предположили сначала, просто мне кажется, что в вашей квартире я
когда-то однажды жил. Может быть, совсем немного или в раннем детстве, иначе
бы я вспомнил больше. А насчет тюрьмы вы подумали сейчас правильно. Я в ней
оказывался два раза. Первый раз - в Сибири, когда пытались выяснить мою
личность, а второй раз недавно, в Крестах, я оттуда выводил вашего сына.
- Какою сына, что ты несешь?!
- Старшего, Петю. У вас очень хорошие сыновья. И жену вы напрасно
подозреваете, она у вас изумительная самоотверженная женщина.
- Ладно, уж как-нибудь я сам разберусь.
Мужик никак не хотел отвечать на его грубое "ты", и Геннадий тоже смягчил
тон.
- Что вы такое там про Петра отмочили?
Представить разумного старшего сына, студента-отличника, попавшим в
следственный изолятор было невозможно. Хотя, пока его не было, тут могло
случиться что угодно.
- Почему Ольга не сообщила? Его что, в самом деле в Кресты засунули?
Или это все из-за меня?
- Это страшное недоразумение. Петю там должны были убить, но я успел его
вывести.
- Вы? Вы что, генеральный прокурор? - спросил Геннадий, недоверчиво
усмехнувшись - Или городской судья? Вы уж кому другому такое лепите.
- Не обижайтесь, Геннадий Алексеевич, но я это смог сделать. Хотя было
очень трудно. За Петей охотились люди Беневоленского и Бельды. Вы, возможно,
не слышали про них. Были такие два фигуранта. Потом их убили.
Так вон оно что! Теперь многое прояснялось Значит, все-таки из-за него!
Ну, подонки! Не удалось дотянуться до отца, так они - сына - Нет, это не
из-за вас. Я думаю, Петя чем-то сам, лично, насолил этим людям. Я не знаю
чем, но, видимо, очень сильно, если его решили убрать. Мне это знакомый вор
в законе рассказал. К счастью, их уже нет в живых. И охранять вашу квартиру
тоже нет надобности, - человек, назвавший себя Саввой, смущенно улыбнулся, -
я уж так, жил у вас по инерции.
Получалось, что Геннадий ему обязан за сохранность квартиры и спасение
сына Хотя все это было очень странно. И какой-то вор в законе. Еще не
хватает, чтобы он тоже здесь поселился. Хороша будет малинка-ягодка.
- Савва, извините, как вас по отчеству? - только и мог сказать он,
правда, вполне миролюбиво.
- Просто Савва - мужик опять смущенно улыбнулся - У меня, видимо есть
отчество, но я его не знаю. Имени своего - тоже не помню. Саввой меня назвал
один чудесный старик, когда спас. Это было в тайге, есть такая река, Витим,
знаете?
Слишком много непонятного было наворочено вокруг этого типа, и Геннадий
решил отмахнуться.
- Какая мне разница - Витим, Интим. Савва так Савва. Извините, если я вам
слишком врезал.
- Я мышечной боли почти не чувствую Голова - бывает, - добавил Савва еще
одну загадку насчет себя - Ой, извините! Вы ведь с дороги. Хотите кофе или
чаю? - встрепенулся Савва. - Там ваша чашка стоит, неприкосновенная Ольга
Васильевна Пете и Павлику из нее пить не разрешала, берегла. А может быть,
лучше ей позвонить? Сейчас как раз должна быть перемена. Это будет для нее
огромная радость. Если телефон забыли, он на всякий случай приколот на
бумажке в прихожей.
Анна Ильинична закончила убирать кухню, туалет, ванную и перебралась в
комнату.
- Я мешаю, Анна Ильинична? - спросил Платон и с готовностью отъехал от
стола, на котором стоял включенный компьютер.
- Что ты, Платон, сиди, работай. Я только под столом уберу крошки - Это я
вчера вафлю уронил, вы извините. Думал собрать, а потом забыл.
Да мне и не дотянуться. Простите мою неряшливость.
- Платон, милый! О чем ты говоришь! Всем бы мужчинам такую неряшливость.
Слово "мужчинам" она произнесла, не задумываясь, но оно заставило
вспомнить об одном деликатном поручении Два с половиной года назад она,
тридцатилетняя женщина с университетским образованием и семилетней дочкой,
оказалась без работы, потому что очень перспективная фирма, в которую она
устроилась недавно, закрылась. Тогда-то Анна Ильинична и дала бесплатное
объявление в газету "Из рук в руки", хотя все ее убеждали, что в этом нет
никакого смысла.
Может быть, у всех так и было, но ее объявление обрело, так сказать,
смысл, который явился к ней домой в виде женщины. Гостья явно имела работу
и, соответственно, зарплату. Поговорив минут двадцать, она предложила работу
по уходу за интеллигентным юношей-инвалидом, которая не требовала от Анны
Ильиничны большого напряжения. Нужно было приходить к нему трижды в неделю,
приготовить еду, убрать, постирать. Анна Ильинична согласилась, не
раздумывая, получила под расписку сумму, которая ей показалась роскошной,
завела сберкнижку и с тех пор каждый месяц, без единой задержки, первого и
пятнадцатого числа ей переводили зарплату, а также деньги на содержание
юноши Юноша оказался и в самом деле интеллигентным. Он жил в настоящей
петербургской квартире, окруженный огромным количеством книг, старинных
вещей, картин, и был абсолютно беспомощным сиротой.
И вот теперь ей полагалось выполнить поручение работодателя.
- Платон, - заговорила Анна Ильинична как можно беззаботнее, потому что
только так возможно было задать этот вопрос - Мы же с тобой взрослые люди,
правда?
Платон удивленно покосился на нее и согласно кивнул.
- Так вот, Иван Иванович спрашивает, может быть, тебе секс нужен?
Все-таки она покраснела и не смела посмотреть в его сторону. А когда
наконец посмотрела, то поняла, что он тоже смущен.
- Бред какой! - пробормотал Платон.
- Иван Иванович просил обязательно у тебя это узнать. Ты не стесняйся,
скажи - Развивать тему было уже легче - Иван Иванович так и сказал
"Спросите, не нужно ли ему сексу?"
Иваном Ивановичем звали ее работодателя. Анна Ильинична ею никогда не
видела, но изредка он говорил с ней по телефону, добродушным, однако
начальственным голосом, давал указания, поздравлял перед большими
праздниками и объявлял о том, что выписывает ей премию А на днях поручил ей
такое, о чем она ни за что бы не заговорила Платон, видимо, тоже переборол
смущение - Секса с кем? - юноша помолчал и вдруг невнятно, в сторону
проговорил - Если с вами, Анна Ильинична, то я готов.
- Ну что ты, Платон - Анна Ильинична даже не возмутилась от такого
предположения. - Я - взрослая женщина, у меня уже дочке десять лет. Для
этого есть другие. Иван Иванович тебе, наверно, ровесницу пришлет. По твоему
вкусу.
Но Платон уже снова был перед дисплеем и делал вид, что очень увлечен
работой.
- Мое дело - сказать. А ты решай сам, я твой ответ передам.
- Спасибо, скажите ему, что я подумаю. - Все-таки смущение он перебороть
не мог.
- Чак, Чак, ко мне! Что за непослушная собака!
Будто прекрасно понимая слова хозяйки, Чак (полностью Чак Норрис Второй)
помчался прямо к ней. Уши развевались по ветру, хвост крутился пропеллером.
Когда до хозяйки оставалось несколько шагов, пес внезапно рухнул в снег и
принялся валяться, задирая лапы кверху. Какая радость - первый снег!
- Смешной ты пес! Промокнешь весь!
"Ничего я не промокну! Это же так здорово!" - хотелось крикнуть Чаку, и
он восторженно тявкнул.
- Вставай, пойдем. Нам еще нужно зайти на телефонную станцию, взять счета
для оплаты, - наставительно говорила хозяйка. - Пошли!
И помахивая поводком, она медленно пошла прочь, то и дело оглядываясь на
продолжавшего развлекаться в мягком снегу пса Штопка подошла к ограде сквера
и остановилась, поджидая собаку. С улицы на нее пристально смотрел странный
человек в черной шляпе. Хотя он выглядел молодым, шляпа придавала ему
старомодный вид, будто он только что прибыл из не очень отдаленного прошлого
и еще не узнал, что люди его возраста таких шляп больше не носят.
Из двадцати восьми лет, прожитых на свете, Штопка, она же художница Елена
Штопина, двадцать пять была потрясающей красавицей. Рыжие вьющиеся волосы,
пронзительные голубые глаза, молочно-белая кожа - все это привлекало
внимание, и она давно уже привыкла, что на нее заглядываются Но этот тип в
шляпе смотрел как-то уж слишком настырно, или это его темные, почти черные
глаза, создавали такое впечатление..
Штопка отвернулась. Ну вот, наконец-то и Чак.
- Пойдем, малыш, на телефонную станцию - и домой.
- Собака что-то у вас подкашливает, - сказал незнакомец. - Мне кажется с
ней не все в порядке.
Голос у него тоже был странный: глуховатый и в то же время высокий.
Штопка не имела ни малейшего желания вступать в беседу с неприятным
незнакомцем, да и тему для беседы тот выбрал, прямо скажем не слишком
удачную.
Она собралась уйти, но незнакомец заговорил снова:
- Это плохой признак. Собаке уже около года Вы когда делали прививку от
чумы?
Штопка остановилась. Похоже, беседа приобретала серьезный характер.
- Ему одиннадцать месяцев. Прививку делали месяцев в шесть примерно.
Так посоветовали в клубе.
- Это была хорошая вакцина?
- Понятия не имею! Наверно, все записано в ветеринарном паспорте.
- Ну по крайней мере, отечественная была вакцина или импортная?
- Кажется, импортная. Если честно, то я не помню.
- Ну, это теперь не так важно. Главное, следите за ним. Если будет еще
кашлять, немедленно к ветеринару. К хорошему ветеринару.
Штопка сама удивилась, что продолжает разговор. Но было непохоже, что
этот странный человек пытается с ней познакомиться. Тут было нечто другое.
- А разве они кашляют?
- Конечно. Они делают все то же самое, что и мы. Но если он будет делать
вот так, - незнакомец издал странный звук, отдаленно походивший на
человеческий кашель, - сразу к врачу, понятно?
- Поняла, - ответила Штопка и повернулась к собаке - Чак! Ну где же ты?
Иди сюда, мой хороший!
Чак подбежал к ней, виляя пушистым хвостом цвета топленого молока - Ну
вот, - Штопка обернулась, чтобы продолжить разговор с незнакомцем, но того
нигде не было.
Штопка изумленно оглянулась по сторонам. Шли люди в ушанках и кожаных
кепочках, в вязаных шапках, военных фуражках, был даже генерал в каракулевой
папахе. Но нигде не было видно человека в старомодной черной шляпе
Лишь несколько минут понадобилось Ольге Васильевне, чтобы, узнав голос
мужа, подтвердить по телефону статус Саввы как ангела-хранителя и,
договорившись о замене урока, схватить в учительском гардеробе свое пальто.
Сбежав со школьного крыльца, она устремилась к автобусной остановке.
Савва стоял в коридоре, одетый в свою простенькую куртку и черную
старомодную шляпу, когда позвонила Римма, подруга Ольги. Трубку,
естественно, взял Геннадий.
- Генка! - вскрикнула Римма, мгновенно узнав его голос. - Вернулся!
Как ты там?! - И, не дожидаясь ответа, добавила:
- Вечером придете ко мне, и все расскажешь, у меня же день рождения
сегодня, забыл?
- Тебя забудешь, как же, - шутливо отозвался тот.
- Я Олю предупредила, что по-простому, чтобы на подарок не тратилась.
Посидим - и ладушки.
- Ладно, ладно.
- Слушай, а чудик ваш, Савва, дома?
- Здесь, рядом. Как раз уходить собрался. Тебе-то он зачем? - Геннадий
почувствовал, что голос его напрягся.
- Я для него тут одно дело провернула. Дала бесплатные объявления в
газеты... Да ты же ничего про него не знаешь, или он тебе успел рассказать?
- Самую малость.
- Ну вот, написала примерно так: "Бабы, у кого потерялся муж. Шлите
письма по такому-то адресу, то есть мне, вместе со своей фотографией.
Человек ничего не помнит, но надеется отыскать свою семью".
- Это кто - Савва надеется отыскать? Вроде бы он нашел...
- Чего он нашел? - удивилась Римма. - Ген, да ты чего? Ничего такого у
них с Олей не было и быть не могло, так что не бери в голову. Так вот, я
думала, может напишут двое-трое, а мне тридцать семь писем пришло,
представляешь? Я их рассортировала по годам, у кого в каком году муж
потерялся, и хочу Савве показать вместе с фотографиями. Вдруг и правда,
семью ему найдем. Порадуем мужика, а, Геночка?
- Я этих ваших подробностей не знаю. Тебе-то что?
- А как же? Мужик без семьи мается, а жена где-нибудь его ждет не
дождется, уже и надежду потеряла. Почитал бы сам эти письма! Ты спроси у
нею, когда он вернется, а то я с работы звоню, и так заговорилась.
- Я тебе его сейчас дам, - и Геннадий протянул трубку топчущемуся в
прихожей Савве.
- Здравствуйте, Римма Семеновна, - начал Савва. - Хорошо, что вы
позвонили. Я как раз подумал, что попрощаюсь с вами по телефону вечером из
гостиницы.
- Из какой еще гостиницы? Ты чего надумал, Савва?
- Я пока не знаю, из какой, Римма Семеновна. Обычно я ночую там, где
ближе.
- У тебя что, денег немерено? И вообще, с какой стати тебе в гостиницу?!
У них крыша, что ли, поехала? Такого мужика выгонять!
- Я сам решил. И так слишком зажился у Ольги Васильевны. Тем более
надобность в охране квартиры отпала...
- Вот что, сегодня придешь ко мне на день рождения, а там посмотрим.
Обязательно приходи, Савва, слышишь? Тебя женщина приглашает.
Пока Штопка готовила ему еду, Чак радостно крутился на кухне. Наконец
вкусная овсянка с мясом и сахарной косточкой была готова. Хозяйка поставила
ее на резиновую подставку, и пес с аппетитом принялся за еду.
Штопка внимательно присматривалась к собаке. Вроде бы все в порядке -
веселый, как обычно, и аппетит у него прекрасный. Раз ест, значит, здоров.
Еще на улице он пощупала собачий нос (он был у Чака светло-коричневый,
чуть темнее шерсти), нос был влажным. Так что причин для волнения вроде бы
не было И все же странный человек в шляпе не выходил из головы Штопка даже
рассердилась на себя "совсем стала слабонервной дамочкой". Это только в
викторианских романах дама могла слечь с нервной горячкой после встречи с
цыганом, в наши дни женщины стати куда крепче Чак тем временем доел овсянку
и тщательно вылизал миску. Он облегчал хозяйке труд по мытью своей посуды.
После еды он потянулся к миске с водой.
И тут Штопка отчество услышала тот самый звук, который издал незнакомец,
когда демонстрировал, как кашляют собаки.
- Чак! Что с тобой?
Штопка опустилась рядом с ним на корточки. В отчет на повышенное внимание
пес радостно завилял хвостом.
- Ты кашлял?
Чак радостно тявкнул.
Человека-то не заставишь кашлять нарочно, а уж тем более собаку.
"Может, показалось", успокаивала себя Штопка, хотя знала, что не
показалось. "Или он поперхнулся кашей..."
Внезапно Чак бросился к входной двери, а еще через минуту хлопнула дверь
лифта.
- Митька? Я всегда знаю, когда ты идешь. Пес тебя чует, когда ты еще
подходишь к дому.
Самарин поцеловал жену, потрепал по голове собаку, и сказал:
- Я на минутку. Только глотну чаю. Нужно тут недалеко смотаться,
осмотреть место происшествия.
- Сейчас чайник поставлю.
Они сидели за чаем на кухне, а Чак лежал под столом.
- Митя, ты не замечал, чтобы он кашлял? Вот так, - Штопка попробовала
изобразить собачий кашель.
- Да вроде нет.
- А мне сегодня показалось. Понимаешь, мы шли с рынка, остановились
погулять в скверике, там был такой странный человек...
Дмитрий слушал вполуха, продолжая думать о своем, но суть рассказа
уловил.
- Ладно, рассказывай. Но тип этот мне доверия не внушает.
- Да мне тоже. Но видишь, он и возраст правильно угадал.
- Ну, это еще ни о чем не говорит. Ладно, Чак, давай собираться.
Пойдем осмотрим место происшествия, а заодно и погуляем. Приятное с
полезным сочтем.
Сканер, который самостоятельно осматривал бы место происшествия, а затем
по всей форме составлял соответствующий протокол, еще не был изобретен, а
потому Дмитрию пришлось делать это самому. Далеко еще компьютеру до живого
человека.
Скоро человек с собакой подошли к приметному дому на Зверинской.
Убитый, кандидат в депутаты, в миру был бизнесменом. Говорят, бывший
соратник печально знаменитого основателя самой крупной в Питере пирамиды.
Катя твердит, что его считали замешанным в скандал в Вашингтонском банке.
Это уже запредельные сферы. Тут копать и копать. Мало ли кому перешел
дорогу этот господин с сомнительным прошлым. "И с чего это президент вздумал
его дело брать на контроль?" - с тоской подумал Самарин, которому было
совершенно неинтересно разбирать наполовину жульнические, а наполовину
криминальные делишки убитого. "Родственник он ему, что ли? Сват? Брат?
Или..."
- Ну и дела! - прервал он самого себя. Даже Чак на миг притих.
Они как раз завернули за угол. Полуобгоревший "мерс" завалился на бок,
рядом на асфальте виднелось углубление. Криминалисты уже вычистили
территорию и собрали все, что осталось от Савченко и его охранников. И на
том спасибо Самарин представил, как все выглядело, когда повсюду валялись
"фрагменты" этих деятелей. Не самое приятное зрелище, не стоит
расстраиваться, что пришлось его пропустить.
Куда занятнее рассматривать "мерс". Хорошая машина была. Дмитрий подошел
поближе. Это какой же был взрыв, чтобы заставить такую махину перевернуться.
Ну, а потом начался пожар. С этим-то как раз все было ясно.
Высокая температура, вспыхнул бензин в баке. Но сам взрыв произошел
рядом, там, где на асфальте появилась воронка. Она была совсем небольшой,
учитывая силу взрыва. Ничего странного, взрывная волна устремляется наверх,
недаром еще на гражданской обороне учили, что при взрыве нужно броситься на
землю, закрыв голову руками. А при взрыве атомной бомбы укрыться за бетонным
заграждением, чтобы избежать поражения световым излучением. Все правильно.
Значит, кто-то из охраны. Вряд ли сам. Скорее, кому-то подсунули эту
милую штучку, но как, куда? Ведь не такая она незаметная. Похоже, взрыв
произошел недалеко от земли.
"Ботинки, - подумал Самарин. - Что, если взрывчатка была в ботинке?".
Так она не микроскопическая, ее в шнурке не упрячешь.
Ладно, с этим не все понятно, но осматривать больше нечего. Нужно
переходить к самому убийству.
Итак, как было дело? Савченко вышел из квартиры. На лестнице перед дверью
день и ночь дежурит телохранитель, что исключает засаду, подсовывание
взрывчатки под дверь и тому подобные немудреные фокусы. Далее, кандидат в
депутаты в сопровождении двух охранников стал спускаться по лестнице. Причем
спускался пешком, хотя мог бы поехать на лифте, места хватило бы и для него,
и для его молодцов. Но Андрей Митрофанович, видно, был человеком бывалым и
знал, что лифт - это всегда некоторая степень риска. Сколько бы охранников
ни было, они могут выйти из лифта только по одному, кроме того, обзор из
кабины очень сужен. Можно, конечно, спускаться самому, а парней для верности
пустить по лестнице, но кто знает, что с ними может случиться по дороге.
Савченко никогда не рисковал. Собственная безопасность была для него превыше
всего, и он не жалел на это денег. Свою семью он уже давно выслал куда-то за
границу, чтобы обезопасить себя и с этой стороны. Пожалуй, по нынешним
временам дешевле держать жену с дочкой где-нибудь во Франции, чем платить за
их усиленную охрану.
Итак, Савченко спускался пешком. Разумеется, охранники удостоверились,
что лестница свободна. Это же подтверждает и консьержка, которая была на
месте. За несколько минут до взрыва в парадную вошла Леокадия Петровна
Пронькина, живущая на втором этаже. Ее уже опросили, и она не смогла
сообщить ничего, что помогло бы следствию. Она никого не видела и ничего не
слышала.
"К Пронькиной нужно бы еще зайти, - тоскливо подумал Самарин. - Может
быть, она что-нибудь вспомнит. Нет, к ней отправлю Никиту. Или Катю".
Хуже всего, что свидетелей преступления не было. Ни одного. Казалось бы,
оживленная Петроградская сторона, утро совсем не раннее, народу на улицах
должно быть полно, а поли ж ты, именно в этот момент никого вокруг не было,
если не считать детишек на детской площадке. Площадка находится в стороне, и
к тому же их разделяет высокая металлическая ограда. Ограда, разумеется, не
помеха ни для пули, ни тем более для радиоволн, управляющих взрывчаткой, так
что преступник мог прекрасно расположиться и там. Был ведь еще кто-то..
Женщина с собачкой... Маловероятно, хотя в последнее время не стоит
полагаться на некриминальную внешность человека. Когда люди начинают
голодать, они соглашаются на любую работу. Итак, нажать на кнопочку могли на
детской площадке, но вот взрывчатка? Куда ее подложили и как? Эго самый
главный вопрос.
Самарин вместе с Чаком поднялся на третий этаж и внимательно оглядел
дверь, за которой еще недавно жил А.М. Савченко. Никаких внешних
повреждений, как и ожидалось, не было. Дмитрий с собакой медленно спустились
вниз. Самарин шел, пытаясь представить себя на месте кандидата в депутаты,
сомнительного дельца, миллионера, очень пекущегося о своей безопасности.
Значит, было чего бояться. Чуяла кошка, чье мясо съела. О чем мог думать он,
спускаясь по лестнице, чтобы продолжать свою избирательную компанию, шедшую
уже полным ходом.
Наверняка, проходя мимо окна, Савченко мельком взглянул туда. Из окна
открывался вид как раз на детскую площадку. Значит, осторожного бизнесмена
ничего не насторожило. Не боялся он и за свою машину. Его "Мерседес" ночью
стоял в гараже, где также дежурила охрана. Таким образом, автомобиль
постоянно был на глазах у верных людей, и взрывчатку подложить в него было
невозможно. Да и по характеру взрыва очевидно, что он произошел не в
автомобиле.
Впечатление создавалось странное - похоже, будто взрывчатка была у
кого-то из охранников. Неужели кто-то из них сыграл роль камикадзе? Вряд ли,
конечно. В такую верность хозяину верится с трудом. Получалось, взрывчатку
подбросили? Более правдоподобно, значит, следует проверить контакты всех
троих, хотя наибольшее подозрение вызывал, разумеется, водитель, ведь взрыв
прозвучал именно тогда, когда Савченко подошел к машине, и водитель вышел,
чтобы открыть перед ним дверь.
И тут рвануло. Причем так сильно, что людей просто разметало по сторонам.
Головы-ноги поотрывало, "мерс" перевернулся, вылетели стекла в доме.
Интересное кино!
Итак. Кто-то подложил взрывчатку одному из охранников. А если... Ведь
взрыв шел снизу, так что в асфальте здоровая вмятина... Значит, взрывчатка
была уже на месте. Нужно было только дождаться, пока Савченко выйдет и
окажется рядом с ней. Потому и не пожалели взрывчатого вещества (скольким
граммам-килограммам тротила был равен взрыв?), что не знали наверняка,
насколько далеко от заветного камешка (брошенной тряпки, пакета из-под
молока) он остановится. Но что выйдет сюда, об этом знали наверняка -
Савченко во всем любил точность. Это его и погубило.
Двор был перекопан, и к подъезду машину было не подать. Что же, и копать
начали нарочно? Можно, конечно, начать выяснять, кто принял решение начать
именно здесь благоустройство двора, но что это даст? С другой стороны,
взрывчатку можно было спрятать у подъезда, там, где обычно останавливается
машина. Хотя осторожный Савченко мог бы выставить охрану у входных дверей, и
консьержка могла бы заметить, что во дворе крутятся посторонние. Так что
раскопки посреди двора были, возможно, и на руку...
Кому, интересно бы знать...
"Стоп!" сказал себе Дмитрий, "Ты никак, всерьез решил это дело
распутывать? Брось, мужик, все равно ничего не получится. Хочешь - жни, как
говорится, а хочешь - куй..."
- Ладно, - сказал Самарин вслух, - Осмотр закончен. Чак! Домой!
К его изумлению, пес вовсе не явился перед ним, как ему следовало бы
поступить. Он и вообще запропастился невесть куда. Самарин огляделся,
чувствуя, как нарастает беспокойство.
Чака, маленького почти розового щенка, подарила ему Штопка. Она не
сказала ни слова, но все было ясно и так. Просто пришла и принесла с собой
маленькое существо с ушками цвета топленых сливок. И для Дмитрия Чак стал
символом их любви и семейного счастья. Глупо, конечно, иметь символ, который
может запропаститься неизвестно куда, потеряться, подраться, да мало ли
чего. И век собачий куда короче человеческого, получается, не будет Чака, и
любви конец? Чушь какая-то, бабкины суеверья. Дмитрий все это понимал
прекрасно, но вот Чак исчез из его поля зрения на минуту, а сердце уже
тревожно забилось. Не может человек избавиться от остатков мифологического
мышления, ну никак не может, хоть районным прокурором его назначь.
Совсем стемнело. Дмитрий обошел двор. В углу ему почудилась какая-то
движущаяся тень.
- Чак! - позвал Самарин. В ответ раздалось тявканье.
Камень свалился с плеч, тревога уступила место раздражению.
- Ах ты, гад! Ты до смерти меня напугать решил? Ты почему не
отзываешься?
Чак виновато заскулил.
- Пойдем домой. Мама ждет.
Но пес как будто не собирался слушаться. Он по-прежнему стоял в темном
углу, не двигаясь с места.
Дмитрий сделал вид, что уходит. Обычно это действует безотказно, как на
детей, так и на собак. Пес бросился за ним, покрутился вокруг ног, но затем
с непонятным упорством вернулся в облюбованный темный угол. Делать было
нечего, нужно посмотреть, что там обнаружил ушастый.
Сначала Дмитрий ничего не увидел. Ему приходилось полагаться на зрение,
потому что нюхом Бог людей обделил. Но затем он различил нечто, похожее на
старую тряпку, в общем какую-то порядочную пакость. Он бы повернулся и ушел,
но пес поскуливал, видимо, настаивая, чтобы хозяин осмотрел находку. Дмитрий
осторожно поднял предмет и перенес его к свету. У него в руках была
оторванная часть собаки - бывший пушистый хвост и задняя лапа, вернее лапка,
потому что при жизни это была совсем маленькая собачка.
- Господи помилуй, - сказал Самарин. Чак не отрываясь смотрел на
страшноватую находку, которую хозяин держал в руках.
- Подорвалась, наверное, бедолага вместе с этим Савченко. Вот тебе наука
- не подбегай к нехорошим дядям, опасно для жизни.
Самарин огляделся: собачка могла пролезть через чугунную ограду скверика,
перебежать тихую Зверинскую, а. могла и выскочить из парадной.
Многие нерадивые хозяева выпускают собак погулять, когда им лень выходить
самим. Конечно, ротвейлера одного не отпустишь, но уж эту-то смесь болонки с
козявкой можно отпустить без опаски, что она кого-нибудь загрызет. Ну,
облает в худшем случае. А собаки и под машины попадают, и на чужих
взрывчатках подрываются.
Самарин продолжал держать в руке бывший рыжеватый, а теперь покрытый
грязью хвост. Что теперь с ним делать? Выбросить в мусорный контейнер? Рука
не поднималась. Живое существо все-таки. Не оставлять же здесь на съеденье
крысам.
- Ничего не поделаешь, брат, - сказал Самарин приунывшему Чаку, - Давай
хотя бы завернем ее по-человечески.
Купив в ближайшем ларьке полиэтиленовый пакет, Самарин уложил в него то,
что осталось от неосторожной собачонки и аккуратно уложил в мусорный
контейнер.
- Не вешай носа, - увещевал Дмитрий то ли пса, то ли себя самого, - В
конце концов это всего-навсего хвост.
В не слишком длинной, но и не такой уж короткой жизни, особенно, если ее
мерить не временем, а насыщенностью событиями, этого человека звали разными
именами: Антоном, Константином, Федором, Алексеем, а также Рустамом,
Равилем, Фархадом, Шато, Ароном, бывали у него документы и на иные имена с
фамилиями, например, Фридрих Вайсгерц, Пьер Дегейтер, Джордж Петерсон. Все
они были со временем внесены в компьютеры Интерпола и потому отработаны.
Теперь он проходил пограничный контроль в аэропортах под другими именами,
как всегда, в зависимости от страны и обстоятельств. Здесь же, в этом городе
и в эти месяцы, его называли Николаем.
Профессия международного киллера не нуждается в рекламе. Те, кому он
нужен, отыскивают его через доверенное лицо, которое еще более скрыто от
глаз общественности и государства. Эта цепочка между заказчиком и жертвой
внедрилась в России с той же скоростью, с какой вошли в наш быт пепси-кола и
иномарки. С той разницей, что пепси и иномарки видят все, а киллер высокой
квалификации остается неузнанным и невидимым. А про существование
доверенного лица вообще догадываются только те, кому это нужно знать.
Догадываются, но и только. После того как несколько киллеров исчезло из
земной жизни сразу вслед за мишенями, они перестали выходить на прямые
контакты не только с заказчиками, но даже и с доверенными лицами. Каждый из
них выбирал свой способ связи, лишь бы не засветиться. И если на
средневековом Востоке считалось неприличным, если гость изъявлял желание
познакомиться с женой хозяина, то теперь предложение одного из двух тайных
звеньев цепочки повидаться друг с другом стало таким же нарушением негласной
этики. Однако правила для того и существуют, чтобы их нарушать. И Николай
прочел однажды на экране своего супермощного, собранного умельцами одной из
тайных лабораторий, микрокомпьютера, непривычный текст от доверенного лица:
- Дорогой друг! Я, конечно, нагло нарушаю все правила, но если Вы
находитесь там, где я предполагаю, почему бы Вам всего только раз в жизни не
зайти ко мне в гости? Тем более что я совсем один, а завтра мне сколько-то
исполнится. Мое пристанище отмечено крестиком.
Вслед за текстом был нарисован кусок схемы города. А все послание
многократно, как обычно перекодированное, летело сначала в Новую Зеландию, а
уж оттуда через иных провайдеров достигало мобильника Николая, чтобы по
кабелю перетечь в его ноутбук и снова дважды перекодироваться.
В принципе, доверенные лица могут жить в любой точке мира, и чем
удаленнее от предполагаемого места событий, тем безопаснее. Вероятно, скоро
так и будет. Но пока они живут в том же городе, или по крайней мере в той же
стране, где планируется высокооплачиваемое убийство. Послание, полученное
Николаем, не только впервые подтверждало, что его доверенное лицо живет в
Санкт-Петербурге, но еще и раскрывало адрес.
С одной стороны, это могла быть примитивнейшая ловушка. Но с другой - уж
очень текст походил на сигнал SOS.
Николай появился у нужной двери с утра и, нагнувшись так, чтобы не
попадать под обзор глазка, посыпал невидимым глазу мельчайшим порошком
пространство около дверей. Потом спустился вниз и оглядел окрестности, но
нигде ничего подозрительного не высмотрел. Хотя подозрительное могло
затаиться за квартирной дверью со вчерашнего вечера.
За несколько минут до назначенного часа он снова поднялся к стальной
двери, в которую вместо глазка была вмонтирована видеокамера. И осветил
порошок узким синим лучом фонарика. Порошок озарился ровным светом. Будь на
нем следы, их очертания зияли бы черными провалами. Убедившись, что к двери
в течение дня никто не приближался, кроме собаки, которая умудрилась
оставить с краю одинокий след задней левой лапы, Николай шагнул к двери и
встал перед камерой в полный рост.
В сумке у него были шампанское, букетик и RWшник - пишущий сиди-ром,
который может записывать на диски книги, фильмы и музыку.
Электричка, проскочив городскую зону, окунулась в полную тьму Лишь
освещенные фонарями платформы выплывали из ночи, словно корабли в море, и
быстро исчезали вдали. Платформы были заснежены и пусты - кому взбредет в
шесть утра отправляться в Лугу - небольшой город, отделенный от Петербурга
тремя часами езды. Это летом пригородные поезда переполнены пожилыми
дачниками и владельцами так называемых садово-огородных участков, которых по
этому маршруту давнее, ленивое умом городское начальство нарезало сотни
тысяч. Вот и мучаются теперь бедолаги-пенсионеры, чтобы вскопать, окучить
или прополоть и полить несколько своих картофельных бороздок да огуречных
грядок. Едут, стоя на одной ноге, несколько часов, тесно зажатые общей
людской массой, задыхаясь от душной жары и передавая друг другу таблетки
валидола.
Но это летом. Зимой же ранние электрички пусты, и в вагоне можно свободно
расположиться у прохладного окна, поставить ноги поближе к электрической
печке и дремать, думая о своем.
Так Геннадий и сделал. Тем более что подумать у него было о чем.
Он ехал в Лугу, чтобы посмотреть на свою бывшую собственность - обувную
фабрику.
Когда-то в другой эпохе и, можно сказать, в другом государстве с
названием Советский Союз, его отец, партийный функционер средней величины,
помог ему своевременно зарегистрировать строительный кооператив. В отчаянном
восемьдесят девятом году и начался путь Геннадия в бизнес.
Раньше он корпел с утра до вечера над кульманом в проектном НИИ.
Оборжаться можно - они там все работали в нарукавниках. И он тоже -
приходил утром, надевал темно-синие сатиновые нарукавники и выполнял
порученную ему часть проема - рассчитывал и вычерчивал прохождение дымовых
газов по вентиляционным трубам какого-нибудь задолбанного цеха. А вечером,
болтаясь в трамвае и мучаясь изжогой от подливки, которую щедрой рукой
наливала в институтской столовой раздатчица Шура на осклизлые макароны,
возвращался домой в двухкомнатную хрущобу. Но еще около дома он покупал,
рассчитывая каждую копейку и стоя в длиннющих очередях сначала в кассу, а
потом в продовольственный отдел, батон, докторскую колбасу, пошехонский сыр,
творожный сырок с изюмом, десяток яиц и бутылку молока. А в их обшарпанной
пятиэтажке его ждала Ольга с двумя сопливыми пацанятами, его сыновьями -
одного она подхватывала из яслей, другого из детского сада И глаза у нее
были всегда запавшие от усталости. Вся та жизнь казалось нормальной, даже
тогдашний вождь страны, неуклонно впадающий в маразм и с трудом читающий по
бумаге свои речи, тоже казался нормой их жизни. И он, Геннадий, думал, что
так будет всегда. И отец его, партийный работник, тоже так думал. Отец его и
учил жить бедно, но честно. И сам после своих тягомотных совещаний тоже
возвращался в такую же хрущобу.
- Что поделать, жилищная проблема - одна из самых трудных в нашем городе.
Тем более что нам противостоит сильный и изощренный враг, - говорил он
иногда сыну с таким важным видом, словно делился большой государственной
тайной.
Но, видимо, к восемьдесят девятому году их Горбачев нечто такое им
втолковал, что они вдруг все сразу перестроились. И стали хапать ссуды.
Правда, не сами, а с помощью родни. Тогда-то отцовский помощник и
предложил Геннадию зарегистрировать кооператив. Он и Ольге предлагал
организовать что-нибудь типа предприятия по биологическому уничтожению
отходов, - в первые месяцы кооперативного движения почему-то всех потянуло
на дерьмоуборочные занятия. Ольга же презрительно сморщила нос. ее чистая
наука интересует, а не презренные заработки, видите ли.
Верно почуял время отцовский помощник. Без него Геннадий сам не
сориентировался бы. Так же, как без его влияния не провел бы через
чиновников регистрацию документов, а уж тем более, никогда не получил бы
ссуды.
Но дальше Геннадии уже сообразит сам. А может, снова помощник подсказал.
Обменных пунктов тогда в помине не было. И быстро обесценивающиеся рубли
никто официально на зеленые не менял. Многие боялись и думать об этом - за
такой обмен еще год назад запросто могли посадить - как-никак незаконная
валютная операция. Отец в те месяцы почти не выходил из реанимационных палат
своей Свердловки. Он не мог поступиться принципами, отчего у него один
инфаркт догонял другой. Помощник уже шустрил где-то на стороне со своими
кооперативами, якобы превращающими дерьмо в конфетки. О нем даже была
большая статья в газете, где его называли первой ласточкой нового времени.
Они однажды встретились на Невском.
- Ты отца-то навещай, Гена, а то он тоскует в палате. Кристальной души
был коммунист. Жаль, конечно, не понял, что теперь другая эпоха, не сумел
перестроиться Помнишь, в школе проходили, "лишние люди"? Так вот он и есть
сейчас - лишний человек. А для нового времени нужны такие, как мы с тобой -
новые люди.
В той же статье бывший помощник вовсю крыл партийную номенклатуру и, как
тогда говорили, командно-административную систему.
Точно, именно он и помог Геннадию обменять рубли на баксы.
- Я тебя выведу на одного человечка, Гена. А дальше тумкай сам.
Человечек состоял в гостиничном ресторане официантом. Им там интуристы
давали на чай мятые доллары и они их втихаря меняли. Халдей позвонил
подпольному миллионеру Корейко и в выходной привет этого Корейку к Геннадию
в хрущобу.
По расчетам, Геннадию нужно было получить в обмен около десяти тысяч
баксов. Такая сумма в тот год считалось просто грандиозной, он стодолларовой
купюры-то никогда не видел. Ему казалось, что миллионер должен подъехать на
шикарном лимузине. Однако тот пришел пешком и имел весьма затрюханный вид -
в старых дешевых сандалиях на босу ногу советских джинсах фабрики
"Большевичка" и мятой майке. Валюту он нес в полиэтиленовом мешке с затертым
изображением Адмиралтейства и надписью "Ленинград".
Геннадий опрокинул на стол полный портфель советских денег. Портфель был
старый, с оторванной ручкой. Миллионер долго считал их складывая одну купюру
с другой, и Геннадий впервые увидел, как хранят и пересчитывают деньги
профессионалы. Потом пришелец вынул из брючного кармана редкий тогда
калькулятор "Касио", быстро произвел пересчет на баксы и вытащил несколько
тощих пачечек из полиэтиленового мешка.
Тогда еще никто не думал, что доллары бывают фальшивыми, и Геннадию не
пришло в голову их проверить хотя бы на ощупь. Возможно, фальшивые тогда и
не ходили по России. Эти первые доллары он хранил в батарее парового
отопления. То была его гордость - однажды во дворе он нашел ржавую, но целую
секцию и, действуя разводными ключом, закрепил ее и покрасил.
Получился отличный тайник.
Потом в этом тайнике он хранил еще многое. Только всякий раз после
очередного вложения или выемки оттуда ценностей приходилось подкрашивать
батарею.
Следующие деньги ему удалось получить, подрядившись строить дачные домики
по дороге к Выборгу. Это был девяностый год, когда страна щедрой рукой
выдавала ссуды новоиспеченным дачникам. Некоторые сами мыкались на
стройбазах в поисках материалов и даже кое-что строили. Другие несли деньги
в такие же кооперативы, как у Геннадия. Несколько недель к бухгалтеру стояла
очередь из желающих немедленно избавиться от полученной ссуды.
Поначалу он честно собирался обеспечить их строениями, договорился с
Карелией о поставке пиломатериалов и даже сбил бригады из городских
хануриков Но события помчались с необыкновенной скоростью Пиломатериалы из
Карелии стали исчезать неизвестно куда, но только не в Россию. Точнее, куда
они исчезали - было хорошо известно. Туда же куда и бензин, а вслед за ними
цветные металлы. Но сердится на это было бессмысленно. Деньги, которые он
собрал, тоже скоро превратились в труху. Он-то, правда успел обменять и их
уже по другому курсу, но у того же миллионера. Но клиенты не поняли его и
стали подавать в суд. Выход подсказал все тот же отцовский помощник. Отец к
тому времени уже лежал на кладбище рядом со своими родителями и
последовавшей за ним материнской урной.
Выразив соболезнование помощник поинтересовался:
- Ты клиентам-то много чего построил, Гена?
- Ничего я им не построил. Теперь они все в суд подают.
- И правильно делают. Клиент, он, Гена всегда прав. По этому ты, не
дожидаясь суда, должен с ними расплатиться. Сполна. Ты с них сколько брал?
По пять тысяч? Вот по пять тысяч каждому верни. Ровно в том же рублевом
выражении. Брали пять тысяч рублей - пять тысяч и возвращаем.
- Так на них теперь курицы не купить. Одна доска теперь стоит дороже.
- Это уже, Гена, их проблемы, что они станут покупать. А твое дело -
честно вернуть деньги, не доводя до суда. Тебе новая власть подает пример,
или ты не понял?
Совет был простым, но гениальным Геннадии ею исполнил мгновенно Для
возвращения ссуд он призвал ту же бухгалтершу, которая когда-то их
принимала, и она назначала клиентам встречи на улице около метро, чтобы
труднее было скандалить.
В следующие годы в какие только игры он не играл! Но кончилось тем, что и
его подставили.
Окна раскроечного цеха светились Геннадий прошел вдоль стены, несколько
раз попытавшись заглянуть в высокие проемы окон - ему хотелось увидеть, что
происходит внутри Это не удалось - этаж располагался слишком высоко, но по
перемещению людей можно было понять, что работа идет в нормальном ритме В
полуподвальном этаже, наверняка было то же, что и при нем, - склады сырья и
готовой продукции В свое время, - это было именно его время, - он закрыл
нижний этаж стальной дверью И все равно дважды воровали Причем он так и не
смог найти, кто это делал, хотя понятно было, что кто-то из своих В
остальных ДВУХ цехах, расположенных подальше от забора, свет тоже горел Его
фабрика работала, так сказать, в полную мощь Только теперь это была не его
фабрика Так же как и два обувных магазина в центре Питера - на Литейном
проспекте и Старо-Невском, и кафе на Садовой. И отличная "бээмвуха", на
которой он регулярно прикатывал сюда дважды в неделю. На электричке то он
сегодня приехал впервые и тащился пешком от вокзала по узким улочкам,
которые на машине когда-то проскакивал мгновенно. Да, опустили его
капитально.
Геннадий и сам не знал зачем отправится сюда. Хотя кое-какие туманные
планы у него были. Например, наладить что-нибудь похожее в другом областном
городишке типа Тосно. Там наверняка толчется несколько сот людей без работы,
и они будут счастливы приткнуться к любому занятию, которое даст им хотя бы
крохи заработка но зато с гарантией. Когда-то это была его личная идея -
открыть фабрику не в Петербурге, а в Луге, где у каждого работника по
огородику и можно платить им раза в полтора меньше Геннадий дошел до
проходной. Через нее он входил лишь раз, когда приезжал осматривать
пустующее здание. После этого его привозил сюда водитель Юра, останавливался
перед черными разъезжающимися в разные стороны воротами, сигналил, и
охранник, увидев начальственный автомобиль, нажатием кнопки открывал въезд,
поспешно выскакивал и отдавал что-то вроде чести, приложив руку к козырьку
допотопной полувоенной фуражки.
Фамилия нового директора была Измайлов. Вроде бы Андрей Петрович. Для
начала нужно было пройти к нему.
Геннадий вошел в проходную и обнаружил того же самого охранника, даже на
голове его была знакомая фуражка. Охранник окинул его ленивым, полным
презрения взглядом и спросил:
- Ты чего опоздал? В каком цеху работаешь?
"Неужели не узнал?" - удивился Геннадий и растерялся.
- Я... в прошлом директор... Мне нужно увидеть Измайлова... - голос его
звучал до противности нерешительно.
- Чего фуфло гонишь?! - перебил его охранник - Директор... Таких
директоров с голой задницей до Москвы ставят... Директор он!.. - и охранник,
смачно сплюнув в урну несильно оттолкнул его от вертушки, в которую Геннадий
попытался войти. - Иди гуляй, тут не подают.
- Позвоните немедленно Измайлову и передайте ему, что мне необходимо с
ним... - Геннадии попытался было сменить свои просительные интонации на
железные.
Этого тона в прежние времена все мгновенно пугались. Но охранника он
только разозлил.
- Ты еще поговори! Вали отсюда! Измайлов к нему побежал, как же!
А так как раздраженный Геннадий сделал еще шаг вперед, чтобы дотянуться
до телефонного аппарата, то охранник пихнул его уже довольно грубо. Не
ожидавший толчка Геннадии, отлетел к стене, потеряв по дороге шапку.
Тут в проходную со стороны фабричной территории вошли двое парней.
Вроде бы их лица он тоже видел когда-то, когда ходил по цехам.
- Че, Леха, опять дерешься? - весело поинтересовались они.
- Да вон гад какой-то меня задолбал. Я говорит, тут директором работал. А
то я директоров не знаю! Я их всех перевидал.
- А че ему нужно тут?
- Да ни хрена ему не нужно. Понт гонит, может, что высмотреть думает,
чтобы украсть. На прошлой неделе опять сперли... Они прут, а я - отвечай.
- Так я его выведу, - предложил один из парней, тощий и длиннорукий.
Геннадий в эти мгновения как раз поднял шапку и решил выйти на улицу,
чтобы дождаться у проходной кого-нибудь из знакомых инженеров.
Но длиннорукий неожиданно подошел к нему, присмотрелся. Геннадий даже
обрадовался, надеясь, что сейчас его узнают и все сразу встанет на место.
Но длиннорукий неожиданно цепко и больно ухватил его двумя пальцами за
нос и повел следом за собой из проходной. В эту секунду как раз и вошел
начальник раскроечного цеха. Однако он даже не взглянул на Геннадия, а,
слегка посторонившись, прошел мимо, словно подобные унизительные сцены
происходили здесь каждую минуту. А Геннадию тем более не хотелось его
окликать: директор, выведенный за нос из проходной, - только такой легенды
ему не хватает!
Обратная электричка отправлялась через сорок минут. Он специально
проверил расписание на вокзале и теперь заторопился, чтобы не опоздать.
Отец Платона был известным профессором, специалистом по античности.
Родился Платон в тот год, когда слово "профессор" в России окружала
атмосфера почтительного уважения. Профессору исполнилось сорок пять, и после
двух неудачных браков он женился на юной аспирантке. Через год аспирантка
родила ему сына, и все шло хорошо, пока в семь лет сын не заболел
полиомиелитом. Жена, поняв, что болезнь ребенка неизлечима, пришла в
отчаяние. Прежде она обожала наряжать своего мальчика, как куклу, и таскать
по музеям, а теперь стыдилась показывать его знакомым.
- Открылся отличный интернат для детей с поражением опорно-двигательной
системы, - предлагала она мужу несколько раз, - ему там будет легче среди
таких же, как он.
- Сама ты - опорно-двигательная система, - отмахивался он. - Кто его,
кроме нас, поставит на ноги?
Муж вырос в деревне, где не гнали из дома ни дурачка, ни убогого, и
держался, как кремень.
Однажды его угораздило привести в гости коллегу - американского
профессора. Когда они успели перемигнуться с женой, неизвестно. Но только
спустя полгода она отбыла на другой континент. А профессор остался с больным
ребенком в одиночестве и потратил почти все свои сбережения на домашних
учителей.
К счастью, мальчика Господь умом не обидел, и в шестнадцать лет ему
выдали в школе-экстернате вместе с аттестатом зрелости золотую медаль. К
тому же он страстно увлекся компьютерными технологиями и быстро стал
популярной фигурой в виртуальном, тогда еще не столь необъятном мире.
Свободного времени у него была прорва, и он стал высококлассным хакером
уже тогда, когда само это понятие в России отсутствовало. Он научился
взламывать пароли практически любых уровней сложности, проникая в закрытые
базы данных. Правда, следов он не оставлял, денег на сберкнижку отцу не
перечислял, поэтому и шалости его оставались вроде бы незамеченными.
А потом случилась трагедия.
В летний день, когда от жары на солнечной стороне Невского дохли мухи,
профессора на той самой солнечной стороне в самом центре хватил сердечный
приступ. Был он без документов, и, когда осел на плавящийся асфальт у стены
здания, его приняли за пьяного. Через несколько часов кто-то сообразил и
вызвал санитарную машину, но было уже поздно. Несколько месяцев он лежал,
никем невостребованный, с картонной биркой на ноге.
Платон прождал отца до вечера. Потом еще день и еще. А спустя неделю
подал в сеть сигнал "SOS". Компаньоны по общению, невзрослые юмористы,
восприняли его сигнал о бедствии как удачный прикол и прислали длинный
список бесполезных, но очень юморных советов. Среди них были приблизительно
такие, "найти другого отца", "самому стать отцом", "сделать отцом маму". Он
же, отделенный от мира запертой дверью, мог попросту умереть от голода. Но
не умер.
В его квартиру, не взломав замки, вошли двое вежливых мужчин.
Поговорив минут пять с молодым инвалидом, один, более пожилой, бросился в
соседний магазин, откуда принес батон и пакет молока. И то и другое было тут
же с благодарностью съедено и выпито.
Мужчины обстоятельно выспросили Платона о его жизни Платон, беседуя с
ними, тоже сделал кое-какие открытия. Оказывается, они уже давно следили за
многими его художествами в сети и были с ним, так сказать, заочно знакомы.
Мало того, как сообразил позже Платон, вспоминая подробности разговора,
по запрашиваемым с разных сайтов картинкам они довольно точно вычислили его
тип личности. Тот, что помладше, - старший у него состоял на побегушках, - с
доброжелательным вниманием осмотрел квартиру и предложил Платону несколько
вариантов дальнейшей жизни. Он предположил, что отца нет в живых, что было
сказано с должной интонацией соболезнования.
- Я, конечно, поспрашиваю в разных инстанциях, может быть, и помогут
найти следы, - пообещал он, - каждый человек оставляет следы...
Затем он предложил заключить с Платоном договор о пожизненном содержании.
Платон за это должен был переписать на фирму Ивана Ивановича, так звали
молодого, квартиру, а фирма в ответ обеспечивала это самое содержание. Но
что еще важнее, Иван Иванович предложил интересную работу, учитывающую
талант и увлеченность Платона.
Платону так и было сказано: "работа с учетом вашего таланта и
увлеченности".
- Вы будете менеджером в нашем большом и важном проекте: мы избавляем
общество от различных мерзавцев и таким образом храним его чистоту. Само
собой, дело это глубоко закрытое и преследует высшие государственные
интересы, - объяснил Иван Иванович. - Сохранение тайны - абсолютное, общение
- только через Интернет.
- А ежели какая падла стукнет, так мы ее под землей... - начал было
пожилой, но Иван Иванович его оборвал.
- Вы уж не шутите так при юноше, Пал Палыч, а то он вас за уголовника
примет.
В них чувствовалась опасная сила, хотя они и были добры. А Платон был
беспомощен. И согласился. Да и кто в 16 лет прошел бы мимо благородной идеи
очистки общества от негодяев! Пожилой мужчина снова сходил в магазин и
загрузил его холодильник продуктами, потом навещал еще два раза, а потом
появилась заботливая Анна Семеновна.
Заданий первое время было немного, все они поначалу казались странными,
но Платон исполнял их с присущей ему энергией и энтузиазмом.
Иногда ему хотелось побеседовать с руководителями проекта о смысле и
содержании своей работы Как-никак он взрослел, а одиночество располагало к
размышлениям. Но с тех пор, кроме Анны Семеновны к нему никто больше не
приходил, и все остальное общение было лишь виртуальным. Если бы не она, он
бы и вовсе мог усомниться в существовании реального мира. Анна Семеновна
стала для него единственным человеком, так сказать, во плоти. Да еще
многочисленные пользователи, которыми заполнился Интернет. До тех пор, пока
не появился Николай.
- Ну что? - спросила Штопка, когда "мужчины" появились на пороге. -
Осмотрели? Теперь можно и поужинать.
Вид у обоих был какой-то взъерошенный. Дмитрий не первый год работал в
правоохранительных органах и, казалось бы, осмотр места происшествия не
должен произвести на него особого впечатления. Странно, что Чак тоже казался
подавленным.
- Что за происшествие? - поинтересовалась Штопка.
- Бизнесмена подорвали тут, на Зверинской. Дохлое дело. Черта с два
что-нибудь накопаешь.
- Ничего не нашли?
- Почему ничего? Вот Чак кое-что нашел. Собачий хвост.
- Господи! Хвост-то тут при чем?
- Женщина с собачкой сидела на детской площадке, - начал Дмитрий. Он
будто воочию представил себе мирную сценку. Дети качаются на качелях, играют
в дочки-матери, тут же с собачкой на руках сидит пожилая петербурженка.
"Утро в сосновом лесу". От дома по Зверинской, 16, их отделяет неширокая
улица и чугунная ограда. Из парадного в глубине перекопанного двора в
сопровождении двух плечистых парней выходит солидный человек и направляется
к шикарной машине, появляющейся из-за угла словно по команде. Мужчина
подходит к машине. И тут маленькая собачка спрыгивает с колен пожилой дамы и
опрометью несется к "мерседесу". Раздается оглушительный взрыв. Люди падают.
Погибает и собачка. Загорается автомобиль, пламя подбирается к бензобаку, и
раздается новый взрыв.
Штопка молча смотрела на мужа, застывшего над тарелкой с вилкой в руках.
- Митя, - позвала она.
- Собачка, - только и сказал Дмитрий, бросил вилку и. не одеваясь
бросился из квартиры.
- Совсем обезумел, - пожаловалась Штопка Чаку. Дмитрий вернулся через
несколько минут с подозрительным полиэтиленовым пакетом в руках.
- Это неприятно, я понимаю, - сказал он жене, - Заверни как-нибудь
получше, что ли... Положи в холодильник, лучше в морозильную камеру.
Вещественное доказательство.
Платон разглядел щупловатого на вид мужчину, каких в толпе - тьма, с
неприметным типом, в недорогой куртке, дешевой вязаной шапочке. На вид он не
походил на легендарного "Дорогого друга", о котором ходили легенды в сети.
"Дорогой друг" исполнял самые, казалось бы. невозможные заказы, причем не
только от частных лиц. но и правительств. Из-за этого в виртуальном мире
время от времени возникала большая сумятица. Когда правительство, например,
Колумбии, сообщало, что заочно награждает его орденом Большого золотого
креста и дает статус почетного гражданина города Картахена, правительство
какого-нибудь Тамбу-Ламбу также заочно приговаривало его к смерти.
Он был неуловим для всех спецслужб, хотя ходили и противоположные слухи -
о том, что он законспирированный агент не просто спецслужбы какой-то одной
страны, а всей Большой восьмерки Великих держав и общается напрямую лично с
их президентами. Правда, в Интернете Платон читал об отрицании самою
существования этого человека и утверждения, что кое-кто, например,
журналисты и писатели, с целью дезинформации создают некий типаж, чтобы
валить преступные подвиги различных людей на вымышленного ими персонажа.
Так или иначе, но на экране наружного наблюдения, а значит, и перед
дверью стоил именно тот человек, которого время от времени называли то
Скунсом, то человеком, похожим на Скунса.
"Первым делом спрошу, как мне его называть", - подумал Платон, подавая
команду компьютеру на открытие двери.
Он успел развернуть коляску и выехать в прихожую.
- Здравствуйте, дорогой Координатор! - сказал ему, улыбаясь отличными
искусственными зубами, ничем не приметный легендарный человек.
- Здравствуйте, дорогой друг, - ответил Платон. - Раздевайтесь, вешалка
рядом. И простите, что не могу лично принять вашу куртку. Видите, у меня
вместо ног колеса, причем давно.
- Что поделаешь, дорогой Координатор, все же это лучше, чем сердце на
батарейках, как у нескольких моих знакомых, да и у меня самого - вместо
ребер - титановое железо в тефлоне.
Николай, он же человек, так похожий на Скунса, ничем не выдал своего
удивления. По всем его представлениям Координатор должен был быть старше
минимум лет на десять. Он не ожидал увидеть бледного тонколицего
юношу-мальчика, зато успокоился, засада его явно не ожидала.
"Буду его называть "Дорогим другом", - подумал Платон, - это даже легче".
- Недавно я открыл такую истину, - проговорил Николай, проходя вслед за
Платоном на просторную кухню, блистающую чистотой благодаря трудам Анны
Ильиничны. - Неважно, сколько мы прожили, важно - сколько нам осталось жить.
- Николай вынул из сумки шампанское, пять гвоздик и подарок. - А потому
позвольте вам пожелать сравняться в долголетии со сфинксом, который охраняет
Великие пирамиды в Египте или, по крайней мере, с Рабиндранатом Тагором и
Львом Толстым вместе взятыми. Надеюсь, такую штуковину вы приобрести не
успели, - и он вскрыл коробку с пишущим сиди-ромом. - Последняя модель, плюс
набор чистых дисков.
- Дорогой друг, спасибо! Об этом я даже не мечтал! - Платон был явно
потрясен подарком. - Вы просто попали мне прямо в душу!
- Да бросьте вы, - слегка смущенно проговорил Николай.
- Правда, мне после смерти папы никто не дарил подарков. И вообще...
Дня рождения у меня тоже не было...
Платон неожиданно перешел с высокопарного слога на обычную речь и Николаю
показалось, что его Координатор вот-вот всхлипнет. Но это длилось буквально
мгновение.
- Пойдемте в комнату. У меня там все уже готово.
- Как я понял из вашего текста, дорогой Координатор, - проговорил
Николай, минуя дверь, по-видимому, рабочей комнаты, и входя вслед за
хозяином в другую, продолжая держать подарки в руках, - вы живете сами по
себе, без родных и соседей.
- У меня есть мама, но она где-то в Штатах, я даже не знаю ее адреса... А
отец - однажды ушел из дома и не вернулся... Мне сказали, что он, скорее
всего, умер. В общем, никаких следов, даже могилы... Такие дела.
На столе стояли фужеры, большая бутылка кока-колы, ваза с яблоками и
виноградом и несколько салатов, которые можно купить готовыми в дорогих
магазинах.
"И все же кто-то за ним явно присматривает, - подумал Николай, - чья-то
женская рука".
- Шампанское будем вскрывать или уберем в холодильник? - спросил гость.
- Это будет первое в моей жизни вино... Давайте откроем! Нужно же
когда-нибудь...
- Смотрите, оно ударяет в голову. Правда, быстро проходит.
Николай наполнил фужеры ровно наполовину.
- Никогда не пробовал! - Платон посмотрел сквозь фужер на свет. -
Пузырьки, как у лимонада.
- За вас, дорогой Координатор, и пусть вам чаще улыбается жизнь! -
торжественно произнес Николай. Они выпили и минуту-две молчали.
- Угощайтесь, дорогой друг, в самом деле! - оживленно затворил сразу
раскрасневшийся хозяин - Это мне Анна Ильинична принесла, я ей так и сказал.
Анна Ильинична, выберите на свои вкус, но чтобы все самое лучшее.
- Ну что, должен отметить, у вашей Анны Ильиничны вкус отменный. Ваша
родственница?
Николай потянулся за пластмассовой тарелочкой с салатом и неожиданно в
зеркале увидел отражение большой фотографии. Фотография висела за его спиной
на стене. И был на ней изображен человек с очень знакомым лицом.
Этот человек стоял позади коляски, в которой сидел хозяин. Только был он
тогда младше, лет так пятнадцати.
Сам же хозяин, впервые испытывая воздействие шампанского, оживленно
рассказывал:
- Да нет. Пришла после того, как отец умер, и говорит: "Я буду за вами
ухаживать". Я ее спрашиваю: "Как вы замок открыли?" А она удивилась и
говорит: "Мне же ключ дали, когда на работу наняли ухаживать за вами"". Я ее
так ни разу и не спросил, сколько ей платит фирма. Она наш универ кончала,
филфак. Только представьте, дорогой друг, как-то раз спрашивает:
"Я хотела купить философские труды Сократа, а их почему-то не издают.
Платона издают, а Сократа - нет. Или их сразу расхватывают?" Так и
спросила. Во - у нас на филфаке учат! А может быть, ее отчислили с первого
курса за дремучесть?
"Это он рассказывает о женщине, которая помогает ему по хозяйству", -
понял Николай и спросил мягко:
- На компьютере она умеет работать?
- Не знаю. Вроде бы нет... А так она вполне... Жалко, что старовата...
Действие шампанского, как и обещал Николай, постепенно проходило.
"Подливать не буду, чтобы не наговорил лишнего", - решил гость и показал
на фотографию:
- Это на снимке вы с отцом?
- Да, это мы с папой. - Мальчик-юноша сказал это негромко, и в глазах его
Николай увидел страдание. - А через год, как снялись, он пропал. Если бы
хоть знать, где могила. Я бы цветы в день его рождения заказывал положить.
По Интернету. Недавно открыли такой магазин. А еще есть сайт "Планета людей"
- как раз сегодня наткнулся на адрес. Там можно заказать страничку памяти о
любом человеке. Хоть о себе, хоть о друге или родственнике.
- Да? - удивился Николай. - Адрес сайта запомнили?
- Конечно. - И он продиктовал:
- www.peopleplanet.ru. - А так даже из университета ни разу не позвонили.
Правда, у меня потом телефон поменяли...
- Ну, мир не без добрых людей. Помогли все-таки...
- Ага. После того, как я в Интернете повесил информашку. А так мог бы и
умереть. С голоду. Я уже собрался по телефону вызвать скорую помощь, милицию
и пожарных. Смешно бы было...
- Это все было летом?
- Летом, два года назад. Разве я не сказал?
- Ясно, - проговорил Николай и, чтобы поменять тему разговора, подлил
немного шампанского в фужеры. - Давайте, помянем вашего папу. Это делают, не
чокаясь.
Они выпили. Снова помолчали. И вдруг юноша-мальчик хлопнул себя по лбу.
- Я же для вас сегодня получил три заказа. Поехали в кабинет.
Он развернул коляску и быстро покатил в соседнюю комнату, где мерцал лишь
экран компьютера. У двери на непривычно низком уровне был закреплен
выключатель.
- Это еще папа сделал, специально для меня, - объяснил Платон, включая
большой свет. - Садитесь сюда, - и он показал на старый просиженный диван,
на котором лежала подушка с пледом. - Я тут и сплю, когда Интернетом
увлекусь. У меня же такое кресло - видите, все легко откидывается. Прямо с
него на диван, и спать.
Николай уважительно оглядел старинные полки из мореного дерева, которые
возвышались вдоль стен от пола до потолка и были забиты толстыми фолиантами.
- Это все отцовские, - объяснил Платон, перехватив взгляд Николая. - Он
был специалистом по античности.
Все сходилось с тем, что он уже знал, но Николай, лишь слегка кивнув,
спросил:
- Доцентом, наверное, был?
- Что вы, когда я родился, он давно был профессором. Доцент - это же
первая ступенька.
Платон вывел на экран нужный файл.
- Вот, мишень номер один. Новосельская - вам такая фамилия знакома?
Николай не слишком интересовался российской политической суетой, и все же
Новосельская не была совсем неизвестной ему Не так уж их много,
женщин-политиков, а чтобы они еще и говорили разумные речи - так пальцев на
одной руке будет многовато. Короче, знал Николай Галину Новосельскую, видел
пару раз по телевизору и запомнил. А, может, она напоминала ему кого-то...
Рыжеватые волосы, очки, округлое лицо. Есть женщины в русских селеньях...
В последнее время, как он слышал, она пошла на выборы и, конечно, от
своего демократического блока. Сам Николай ни в какие блоки не верил, на
выборы не пошел бы даже при наличии единственного паспорта с настоящим
штампом о прописке. Но Новосельская была ему симпатична.
Так какого хрена ее имя возникло на экране у Платона? Ответ-то был
понятен, но порождал неприятные вопросы.
- Подробности нужны?
- Пока нет, пойдем дальше.
- Пожалуйста. Есть и второе имечко. Некто Барханов Валентин Петрович,
хирург по профессии.
- Заказчик тот же?
- Как вам сказать. Отправитель почты у нас всегда один, а насчет
заказчиков - нам это знать ни к чему. Правильно?
Он даже заглянул в лицо Николаю, как это делали обычно младшие в их
детском доме, когда советовались со старшими.
- Верно. Знания, как говорили древние, лишь умножают печали. Но если
честно, очень мне первый заказ не понравился. Я по женщинам не работаю. Это
все, кому нужно, знают. Будь хоть она трижды людоедкой. От того и ко второму
как-то сердце не лежит.
- Тогда третий.
И он назвал фамилию, которая года три назад упоминалась почти в каждом
телевизионном рекламном выпуске. А потом еще год на экранах страны
показывали тысячи плачущих, а также разъяренных людей, которых владелец
фамилии одурачил.
- Я считал, что его давно уже нет на свете, - сообщил Платон. - Выставить
бы его, как в средние века, у позорного столба на площади. И чтобы каждый им
обобранный мог бы в него плюнуть.
- А рядом с ним тех, кто ему помогал, - добавил Николай.
- Да неужели вы думаете, что эти люди без прикрытия сверху смогли бы
обобрать всю страну? И потом, сколько такой мог потратить. Ну сотню-две
тысяч баксов, а где остальные? Куда миллионы делись?
Оказывается мальчик-юноша умел размышлять.
- А куда, как вы думаете?
- Туда же, куда и многое - наверх. Поэтому и заказывают, чтобы никакой
Интерпол его случайно не выволок на поверхность. А то как начнет давать
показания! Смотрите! Он, по всем данным, в Бразилии, - удивился Платон. -
Как насчет командировки в Рио-де-Жанейро? Там что, правда, все ходят в белых
брюках?
- Если честно, то днем там ходят в шортах. А если какой прием, тогда
можно и брюки... Какие там условия? Платон вывел на экран условия.
- Скажите им, чтобы удвоили цифру. Ведь ежа и этого клиента голыми руками
не ловят. А тут спецсредства понадобятся.
- Я вам раскрою секрет. Дальше идет приложение, оно адресовано только
мне. Там сказано, если вы выдвинете встречные требования, то цифру можно
увеличить в три раза, но не больше.
- Сообщите, что я их выдвинул. На том и остановимся. А тех двоих лучше бы
не обижать. Как бы про это намекнуть?
- Нет, дорогой друг, лучше не нужно. Пусть им намекает кто-нибудь другой!
- сказал юноша.
"А мальчишку-то они пугнули", - подумал Николай.
В те же часы в другом доме и другой человек тоже отмечал день своего
рождения. Этим человеком была Римма Семеновна Мальцева.
Бывший муж Риммы, Олег Глебович, помнил об этом с утра, помнил в полдень
и даже собирался заскочить в соседний магазинчик за подарком, но все, как
обычно, спутал телефонный звонок. В трубке рыдала женщина.
- Умоляю, я оплачу все, только приезжайте скорее!
Олегу Глебовичу пора было бы привыкнуть к таким звонкам, однако он так и
не научился сохранять равнодушие, когда рядом страдали люди. Или животные.
Хорошо, хоть внешне он умел оставаться спокойным.
- Объясните подробно, что случилось.
- Нет! Нет! Ой, он умрет! Он сейчас умрет! Пожалуйста, я вас умоляю,
приезжайте скорее!
Она назвала адрес и Олег Глебович, схватив докторский саквояж, который
всегда стоял наготове в прихожей, бегом спустился по лестнице к своей
замызганной "восьмерке", соображая, на каких улицах в это время меньше
пробок.
Он часто ездил по вызовам и его особенно бесило отсутствие в родном
городе самых необходимых опознавательных знаков. На поиски нужного дома или
квартиры порой уходило столько же времени, сколько тратилось на дорогу.
Словно все мы обитаем в засекреченном объекте, где на каждом шагу висят
призывы типа "Осторожно! Враг подслушивает!", и в целях соблюдения
государственной тайны, чтобы вражеские шпионы не могли никаких адресов
найти, убрали все номера с домов. В результате по указанному адресу не могут
добраться не только шпионы, для которых, благодаря Интернету раскрылись
почти все государственные секреты, но подолгу, проклиная все, путаются врачи
скорой помощи, шастают между безымянными корпусами обыкновенные гости в
праздничной одежде и теряет дорогое время он, Олег Глебович. И сколько
больных умирает только из-за того, что к ним всего на несколько минут
опаздывает медицинская помощь!
Он уже давно перестал костерить губернаторов, которые не могут навести в
городе порядок. В конце концов, губернаторы приходят и уходят, а народ
остается. И не губернатор должен повесить на каждом доме номерной знак, а те
самые жилконторские Марьи Васильевны и Иваны Ивановичи, которые здесь живут
и к которым тоже приезжает скорая помощь. Но народ, как всегда,
безмолвствует.
Так было и в этот раз. Он метался между тремя длинными домами без
номеров, каждый из которых растянулся чуть ли не на квартал, спрашивал у
прохожих, но все указывали в разные стороны, пока наконец слегка подпивший
мужик не подвел его к нужному дому и подъезду.
Наконец Олег Глебович поднялся в полудохлом загаженном лифте на седьмой
этаж и позвонил.
Дверь открыла рыхлая крашеная блондинка в ярком халате, в бигуди.
- Ой, это вы?! Я уже звонила снова, я думала, эти мучения никогда не
кончатся!
Олег Глебович снял ботинки, потом вынул из саквояжа тапочки, упакованные
в полиэтилен и сохранившие уличный холод.
- Он там, я закрыла его в комнате, чтобы не видеть эти мучения!
Хозяйка открыла дверь, и перед Олегом Глебовичем возник четырехмесячный
сенбернар. Голова и лапы щенка, весь пол вокруг были забрызганы кровавой
пеной и слюной. Пасть он держал широко раскрытой, дышал тяжело, глаза
покраснели. Вид у него был жалкий, замученный.
- Кость! У него встала кость поперек горла! - запричитала хозяйка. -
Умоляю, доктор! Сделайте хоть что-нибудь! Муж меня убьет, если собака
погибнет!
Олег Глебович подошел к щенку, потрепал бедолагу по холке и, не говоря ни
слова, быстрым движением сунул правую руку глубоко в пасть, нажимая так,
чтобы приподнялась верхняя челюсть. Левой рукой он аккуратно и твердо отжал
нижнюю челюсть, захватил кончиками пальцев кость, слегка повернул ее и
вытащил наружу. Все это действие заняло секунды две, не больше.
Косточка была не так уж и велика, но зато заострена с обеих сторон.
- Можете сохранить на память, - протянул он ее хозяйке.
Такие, на первый взгляд, примитивные действия требовали не только опыта и
отточенности движений, но и кое-чего еще, что их институтский профессор даже
в атеистические времена называл даром Божиим.
- И только-то? - спросила женщина с удивлением. - А я думала, вы резать
будете. А теперь что, у него горло долго будет болеть?!
- Ничего страшного. Сегодня и завтра дайте жиденькую кашку, вместо мяса -
фарш.
- Такой пустяк, а я так напугалась! Надо же - из-за ерунды волновалась!
Все реакции хозяев были ему хорошо известны. Сейчас она думает, что за
эту ерунду, которую он проделал с ее щенком, и платить не стоит.
- Мой приезд стоит восемьдесят рублей. Столько же стоит операция, которую
я сделал щенку. Я бы мог воспользоваться скальпелем, но тогда это стоило бы
дороже. Да и щеночку было бы больно. И, честно говоря, то, что я сделал
собачке, не сделал бы никто другой. Да и гонорар мой самый минимальный по
городу. Вызов обычного ветеринара вам обошелся бы в два раза больше.
Эти слова Олег Глебович выговаривал с трудом. Будь его воля, он бы
бесплатно лечил всех зверенышей, котят и щенков. Только бензин постоянно
дорожает, и остальное - тоже.
Только теперь он взглянул на часы и обнаружил, что на день рождения к
бывшей жене уже опоздал даже, если в эту минуту войдет к ней в дверь.
Однако ехать было нужно. В этом состоял его долг.
- Я могу от вас позвонить? - спросил он, пока хозяйка рылась в сумочке.
- А разве у вас не мобильник?
- Нет. У меня простой домашний телефон.
- Пожалуйста.
Хозяйка ввела его в другую комнату, обставленную, как она полагала,
суперсовременно, указала на аппарат, который был одновременно и факсом и
принтером, и встала рядом.
- Римма?
Там, куда он звонил, звучало сразу несколько голосов.
- Олег, ты? Как всегда, в своем репертуаре! Я же просила, не опаздывай!
- Прости, был срочный вызов, не мог отказать.
- Понятно. Думаешь, если бросил женщину, так можно ею пренебрегать?
- Через полчаса буду.
- Ну, смотри, Сергеев!
Больше о заказах они не говорили.
- У нас же еще торт! - вспомнил Платон.
- Все, как в лучших домах Филадельфии! - пошутил гость.
- Или Рио-де-Жанейро. Знаете, как переводится это название?
- Знаю.
- Ой, извините. Я же забыл, что вы свободно говорите на всех языках мира.
- Не на всех, это уж слишком, - решил уточнить Николай. И они двинулись
назад в гостиную, затем снова перешли в кабинет, где Платон, захлебываясь от
восторга, опробовал подарок Николая.
- Все! Видаки - это теперь вчерашний день! Да у меня и компутер
продвинутый. Кстати о языках, у меня такой переводчик - он не только
изображение и звук дает, он мне еще пишет, кто и что там говорит. Это, если
я глухой или еще чего. Вот сюда - клик - и титры уже не по-русски, а
по-английски. Хотите, он вам на китайский переведет или японский. Сила! Но
теперь благодаря вашему подарку я могу хоть всю библиотеку Конгресса к себе
перекачать.
- Да, ничего, ничего, - одобрительно кивал Николай, знающий толк в
хорошей технике.
- Книг только жалко, - покачал головой Платон. - Скоро их никто и читать
не будет. Все перепишут на диски.
- Вы прямо, как вавилонский жрец, увидевший первый папирус. Он тоже охал:
"Как можно божественные тексты записывать не на табличках, а на этом
презренном материале!" Хотя, я думаю, книги-то будут, - сказал Николай, -
никуда они не пропадут.
Они поболтали еще немного, затем Николай поднялся.
И только уже стоя в прихожей и натягивая кроссовки, он, как бы между
прочим, напомнил:
- А насчет тех двоих отпишите хозяину, что я весьма сильно против. Или
еще лучше - пришлите мне их почтой, будто я про них ничего не знаю, я
отвечу, а вы мой ответ и перешлете. Лады?
Платон лишь молча моргнул, и в глазах его была такая тоска, словно они
прощались навсегда.
- Ты особенно-то не куксись, - не сдержался гость. Платон нажал на кнопку
и выпустил его из квартиры.
Галина Николаевна Новосельская стала политиком случайно. Те, кто верит в
судьбу и предназначение, могут считать, что к этому ее вела вся предыдущая
жизнь. Может быть, так оно и было, но Галина Николаевна первые тридцать пять
лет своего существования об этом и не помышляла. Да и о какой политике можно
было говорить в брежневское время? Бросить все силы на то, чтобы стать
секретарем райкома? Так это не политика, это карьеризм и желание урвать
побольше. Впрочем, аналогичные соображения служат основной причиной бурной
деятельности большинства современных политиков. Но Галина Николаевна была не
из них. В этом и заключалась ее сила. На нее трудно было найти управу,
потому что, как ни копай, не только чемодана, но и листка с компроматом на
нее было отыскать невозможно.
Удивительный поворот судьбы: известный только в своей узкой области
археолог вдруг становится известным политиком и имеет все шансы на пост
главы города. Да еще баба, и опыта общественной работы никакого! Казалось
бы, что она умеет? В яме копаться да древние черепки склеивать! И вот
оказалось, что Галина Новосельская умеет и еще очень многое, и прежде всего
четко формулировать идеи и отстаивать свою позицию. Люди это поняли.
Неожиданно Новосельская внезапно стала опасным политическим противником
для многих.
В тот вечер Галина Николаевна возвращалась домой поздно. Весь день они
вместе с пресс-секретарем и помощником Тимуром Семицветовым крутились как
белки в колесе. Даже в двух одновременно. Сначала была пресс-конференция,
затем прием в губернатории, потом отправились на встречу с избирателями
Колпинского района. В перерыве Галина Николаевна просмотрела почту,
отправила несколько писем по электронной почте, не забыла позвонить сыну,
семикласснику Кириллу, и узнать, все ли у него в порядке.
- Ну, чем ты сейчас занят? - спросила Галина Николаевна тоном самой
обычной мамы. - Ты поел? Суп нашел в холодильнике?
- Да, нашел, поел А теперь читаю.
- Уроки сделал?
- Не все... - нахохлился на другом конце провода Кирилл. - Но я успею.
У меня на завтра только инглиш и физика. Задачку я решил.
- Ладно, читаешь-то что? "Бежин луг", надеюсь?
Кирилл тяжело вздохнул и сказал правду:
- Нет, "Собаку Баскервилей", но я ее уже скоро заканчиваю. Знаешь, мам, я
пока не дочитаю, все равно ни за какую физику не возьмусь. А у этого
Тургенева скукотища.
- Нужно было ему присоветовать детективы писать. Не додумался, бедолага,
а школьники мучайся теперь. Но собаку-то сколько можно перечитывать! И кино
сколько раз смотрел!
- Все равно интересно.
- С тобой смех один. А еще семиклассник! Ну ладно, заканчивай с
Баскервилями и берись за Тургенева. Целую.
- Я тебя тоже. Опасайтесь выходить на болота после наступления темноты,
когда силы зла властвуют безраздельно.
- Чтобы физика была сделана, Шерлок Холмс! - улыбнулась Галина
Николаевна, - Ладно, мне пора, машина ждет. Будь хорошим мальчиком, ложись
спать, меня не жди. И не ходи по болотам.
- Это ты не ходи, - сказал Кирилл.
Галина Николаевна повесила трубку. Предстояло ехать в Колпино,
встречаться с избирателями, затем в типографию, где печатались листовки их
блока. Они должны были быть готовы три дня назад, но почему-то их никак не
могли напечатать. Тимур несколько раз говорил по телефону с директором
типографии, но тот только блеял в трубку нечто нечленораздельное насчет
сломавшихся станков, нехватки расходуемых материалов и прочего. Это была
очевидная чушь, потому что материалы других партий печатались точно в срок.
В предвыборный период, как известно, дорог каждый день.
Ну а потом, уже поздно ночью, можно ехать домой на Петроградскую, но
сначала на телевидение, участвовать в информационной передаче для утренних
новостей. Там, разумеется, спросят и ее мнение об убийстве Савченко.
Галина Николаевна вздохнула. Ей уже сегодня задавали этот вопрос во время
пресс-конференции. Встала корреспондентка, кажется, "Петербургского
вестника" и спросила, что Галина Николаевна думает об убийстве кандидата
Савченко. "Он ведь был вашим основным противником, претендентом на пост
губернатора Санкт-Петербурга".
- Я никогда не разделяла взглядов Андрея Митрофановича, ни политических,
ни экономических и никаких прочих, этого я не отрицала и не отрицаю. Но
методы борьбы должны быть цивилизованными, я категорически отрицаю убийство,
равно как и, другие уголовно наказуемые методы: запугивание, шантаж, подкуп.
Это прежде всею преступления. В правовом государстве, в цивилизованном
обществе этому не должно быть места. Поэтому я разделяю скорбь по убитому,
как по жертве ненормальной ситуации, которая сложилась в стране и в нашем
городе.
Галина Николаевна говорила чистую правду. Савченко ей не просто не
нравился, он был ее противником, даже врагом Она имела достаточно ясное
представление о его прошлых "заслугах". Кроме того, он позволял в отношении
Новосельской и ее коллег совершенно неприличные выпады. Но все же словесные
выпады, даже полные лжи и клеветы, - не взрывчатка и не свинец. Хотя в
значительной степени нынешнее состояние общества, когда подобные убийства
стали восприниматься безразлично, подготовлено как раз такими людьми, как
Савченко. Но его убийство было ей отвратительно.
Обо всем этом Галина Николаевна думала, пока машина несла ее в Колпино.
Стемнело, и, если бы часы не показывали без четверти семь, можно было бы
подумать, что давно перевалило за полночь.
"За что мы любим женщин?" - спрашивал знаменитый современный писатель в
книге, которую однажды читал Олег Глебович. Тут же был и ответ: "За то, что
они любят нас".
Римма любила бывшего мужа так настырно, что он в конце концов этого не
вынес. Однако дружеских отношений они не прервали. Он думал об этом, когда
закрывал свою машину. Вдруг рядом возник долговязый мужчина в черной
старомодной шляпе. Вид его был немного странен, к тому же он явно
интересовался Олегом Глебовичем.
- Вам что-нибудь нужно? - спросил он осторожно мужчину.
- Здравствуйте, Олег Глебович, - ответил мужчина. - Я тоже опоздал на
день рождения к Римме Семеновне.
Они не были знакомы с этим непонятным человеком - Олег Глебович мог бы
поклясться. И все же что-то не позволяло прервать странный разговор.
- Если вы тоже приглашены, что же, войдем вместе. Извините, мы, возможно,
где-то встречались, но я не помню, как ваше...
- Олег Глебович! Вы же знаете, что мы никогда прежде не виделись.
Просто, подходя к любому человеку, я уже знаю его имя - у меня такое
свойство.
- А-а, так вы тот самый... Вас, кажется, зовут Савва. Римка мне говорила
что-то.
- Римма Семеновна очень переживает, что вы решили разъехаться.
Извините, что вмешиваюсь не в свое дело.
- Да уж, это, простите, и в самом деле сугубо мое...
- Теперь я понял и вижу, что она зря надеялась...
- Савва, - Олег Глебович старался говорить как можно мягче, - позвольте
мне разобраться самому.
- Естественно, - смутился Савва. - Кстати, вы зря переживаете за собачку,
которой ставили утром капельницу. Ей уже намного легче.
Они поднимались по лестнице.
- Откуда вы узнали, что я думаю про этого кобелька? - Олег Глебович даже
приостановился. - И вообще, остальное откуда знаете?
- Я же вам только что сказал: у меня такое свойство. В этом нет ничего
особенного. Зато я ничего не знаю про себя.
- Вы что же - провидец? Римма рассказывала, но чтобы так...
- Не обращайте внимания.
Они подошли к хорошо знакомой Олегу Глебовичу двери, за которой слышались
голоса. Он хотел было открыть дверь своим ключом, по-прежнему болтавшимся в
кармане куртки, но в последний момент передумал и нажал звонок.
- Ну, вот и Сергеев! Явился, не запылился! - услышал Олег Глебович голос
бывшей жены из-за двери. - А я что говорила! И Савва с ним. Вы что,
договаривались?
Бывший муж вручил Римме великолепную алую розу и духи - на первый взгляд
настоящие французские, не поддельные.
- А поцеловать? - она подставила губы.
Но когда он чмокнул ее в лоб, то недовольно отстранилась.
- Фу, Сергеев! Я тебе что - покойник?! Савва в это время переминался с
ноги на ногу.
- Ну, а ты что не раздеваешься?! - прикрикнула на него Римма. - И,
кстати, я же предупреждала, что подарков не надо, эту привычку вообще нужно
забыть.
Но Савва вручил ей многогранный хрустальный шар на старинной цепочке,
который, вращаясь и отражая свет, засверкал многоцветными искрами В большой
комнате вокруг стола, уставленного тарелками с салатами, рюмками, початыми
бутылками с водкой и вином, сидели гости: подруга Риммы Ольга и ее муж,
который, насколько знал Олег Глебович, прятался от бандитов где-то в Европе.
- А мы вас давно ждем! - сказала Ольга.
- Да, знаете ли, глупейшая история, а могла закончиться трагедией.
- Сергеев! Ну что ты говоришь, какие трагедии могут быть у собаки?!
Она что - человек? Вильям Шекспир? Вот у меня - трагедия. Сергеев, ты
скоро назад вернешься? Долго еще женщину мучить будешь?
Римма говорила чересчур громко, и Олег Глебович понял, что она уже успела
слегка перебрать.
- Вы не правы, Римма Семеновна. У животных, тем более у собак, могут
случаться самые настоящие трагедии, - вмешался Савва.
- Для тех, кто не знаком, сообщаю: Савва - вот уникальный человек! -
перебила Римма. - Потерял где-то семью, и не помнит - где, когда и как их
всех звали. Даже не знает, есть у него дети или нет. А между прочим, все
ваши тайные мысли может прочитать. Ну-ка Савва, скажи, что он сейчас обо мне
подумал? - И она показала на Олега Глебовича. - Ладно-ладно, шучу.
Она успела положить гостям закуску, но как раз так, как Олег Глебович
никогда не любил: салат, селедка под шубой и что-то из соленых грибов с
сыром - все оказалось перемешанным в тарелке.
- Ешь, Сергеев, кто тебя накормит? Знаю же, что одну шаверму трескаешь.
Или к тебе уже кто-то прибился?
- Да как-то все некогда, - неопределенно ответил Олег Глебович.
- А тост! Кто тост за тебя скажет? Генка с Олей уже сказали. Слушайте
все, Сергеев будет говорить, как он меня любит!
- Римма Семеновна, мне кажется, у вас пирог подгорает, - негромко заметил
Савва.
Римма бросилась на кухню и вскоре вернулась очень довольная.
- Ну, Савва! Первый раз у меня пироги не подгорели, неужели ты и это
чувствуешь? Во мужик, уникум! - обратилась она ко всем. - Как ты это
делаешь?
- Просто вошел в образ пирога...
- А в образ тех, что за мной охотились, вы можете войти? - спросил вдруг
серьезно Геннадий. - Мне важно знать, их точно нет в Ленинграде или нужно
по-прежнему остерегаться?
- Это трудно, но я попробую.
Савва стал смотреть ему в лицо, а все глядели на Савву.
- Расслабьтесь, пожалуйста, - сказал он тихо Геннадию. - А вы, если
можно, не глядите сюда, - он повернулся к Олегу Глебовичу и показал на свой
висок. - Странно, но вы меня сбиваете.
Несколько минут все посидели в молчании, а потом Савва произнес:
- У меня такое чувство, что у вас не осталось врагов. Их больше нет.
Но в вас живет мстительное чувство по отношению к ним. И, не получив
выхода, оно может найти цель. Если хотите, я попробую вас от него избавить.
Обычно у меня это получается.
- Ну уж нет! - рассмеялся Геннадий. - Вы меня избавите, а враги как раз и
появятся. Это все равно что в ожидании бандита раздеться догола. Уж увольте.
И потом: как можно забыть про святую месть?
- Святой мести не бывает. Свято только прощение. Или смирение, - тихо
проговорил Савва.
- Эх, сапожник ты наш без сапог! Лучше бы собствен семью увидел, если,
конечно, она у тебя была. - И Римма взяла с журнального столика прозрачную
полиэтиленовую папку. - Пока ты охранял Олину квартиру, я написала в газету
бесплатных объявлений, "Из рук в руки". Так и написала: "Бабы! Потерялся
мужик. У него, может быть, была жена, а может, и ребенок, но он этого не
помнит и не может поэтому их найти. Пишите по адресу, к письму прикладывайте
семейные фотки". Так что вы думаете? Я за месяц уже штук тридцать писем
получила! Вон сколько мужиков потерялось. Так что, Савва, садись и гляди.
Савва присел на кресло к журнальному столику и начал сосредоточенно
изучать письма и фотографии. Олег Глебович наконец произнес свой тост. Для
него всегда это было мучительно, потому что все умные слова терялись, едва
он поднимался с фужером в руках. И в итоге произносились одни банальности,
из-за чего он потом долю переживал.
Через час гости начали расходиться, Савва тоже направился в прихожую.
- А ты куда? - удивилась Римма и повернулась к Геннадию:
- Такого мужика спровадили! Он вам все ваше достояние сохранил!
- Да что, я не против, - начал было Геннадий.
- Нет уж, я его теперь никуда не отпущу. Он еще письма не дочитал. И
вообще, женщине гораздо спокойнее, если мужчина рядом.
Слова прозвучали двусмысленно, но никто не обратил внимания.
"Хороша парочка, Владлен и Леокадия. Впору мексиканский сериал снимать.
Владлен, правда, не очень катит, лучше бы какой-нибудь Леонардо или
Викторио. Нужно ж с такими именами всю жизнь кантоваться".
- Леокадия Петровна дома? - спросил Никита из-за двери в ответ на
подозрительное "кто?".
Так и подмывало ответить как полагается: "Конь в кожаном пальто!", но
Никита сдержался и прогремел: "Милиция".
Вообще-то прокуратура, но "милиция" понятнее, а что там с извилинами у
Леокадии, пока неизвестно, может, склеились от неупотребления -
Удостоверение покажите, пожалуйста!
Ух какие мы бдительные!
Никита поднес раскрытую книжечку к глазку - пусть Леокадия любуется на
его фото 3x4. А что, парень хоть куда, взгляд туповат, но это ничего.
Никита не понимал, почему на всех фотографиях он получается или тупым,
или заспанным. На документы, конечно, снимаемся, а не для любимой девушки и
не для мамы, чтобы на тумбочку поставила изображение сыночка. И все-таки
неприятно, когда с удостоверения на тебя смотрит угрюмый недоумок Никита
пытался найти оптимальное выражение лица для съемок и даже пошел на
эксперимент. Он зашел в кабинку моментального фото и сделал четыре
фотографии с разными выражениями лица. Результат вышел такой интересным, что
веселился весь отдел. Снимки могли служить прекрасной иллюстрацией к
известным четырем типам нервной системы, правда типажам умственно не вполне
полноценным.
Сначала Никита решил улыбаться, не так, конечно, как на американских
документах, где непременно демонстрируют квалификацию своего зубного врача,
а слегка - мол, у нас все в порядке, держи хвост пистолетом. На фото вышел
все тот же недоучившийся идиот, но еще и развязный. Его лицо говорило: "Все
путем! Нормалек, братишка!" Следующий экспериментальный экземпляр являл
картину буйного помешательства. Картина "Перед грозой": брови сдвинуты, губы
поджаты, глаза мечут громы и молнии, но заметно, что идиот. В
действительности Никита хотел изобразить на лице строгость и бдительность.
- А это! Это! - заливалась Катя Калачева, когда Никита показывал в
прокуратуре результаты своего эксперимента:
- У тебя что, конфетку украли?
- Какую конфетку! - возмущался Никита, - Здесь у меня на лице сочувствие
написано.
- А тут что? Тут-то? Ты что, мыло проглотил? Или тебя палкой по голове
стукнули?
- Сама ты мыло проглотила! Здесь я "совершенно спокоен"!
В конце концов все снимки пошли в дело - фотографии-то постоянно требуют,
не напасешься. Развязный весельчак украсил читательский билет в Публичную
библиотеку, куда Никиту иногда посылали смотреть подшивки газет.
Буйный помешанный пригодился для пропуска в бассейн, а "съевший мыло"
флегматик был сейчас предъявлен прекрасной Леокадии вместе со служебным
удостоверением.
Даму фотопортрет устроил, и она отперла дверь, сняв с нее тяжелый крюк.
- Чего так поздно-то? - бурчала она.
- Значит, нужно, - ответил Никита, который до конца рабочего дня сидел в
"Россане". - Работы много.
Наконец дверь открылась, и он смог войти в прихожую.
- Леокадия Петровна Пронькина? - уточнил Никита.
- Да, я самая, - ответила та. Она была в розовом фланелевом халате,
надетом на свитер с высоким горлом. Что ж, ясное дело, топят везде плохо. -
Вот видите, какой у нас холод! Стекла-то повылетели. А кто вставлять будет?
Я на вас жалобу напишу.
- А я при чем?
- Кто стеклить будет, я вас спрашиваю? - взвилась Леокадия Пронькина, - В
жилконторе говорят, мы ваших стекол не колотили и стеклить не обязаны!
И вы туда же, прохвосты! Нам чего ж теперь, подыхай? Вон у меня и ноги
посинели!
- Погодите, разве я ваши стекла колотил? - возмутился Никита.
- А что? Так и есть! Вы же милиция, распустили тут бандитов этих, мафию
развели! Они безобразят, а отвечать кто-то должен. Милиция отвечает!
Значит, вы и стеклить обязаны!
- Я хотел с вами поговорить насчет убийства. Сосед ваш погиб.
- Вот сначала застеклите, а потом и поговорим! - отрезала Леокадия.
Взять сейчас и уйти, и пусть сидит. Получается, милиция бандитов развела,
а не такие "замечательные" свидетели! Попробуй раскрыть преступление, когда
только и слышишь: "Не видел, не в курсе, не знаю!"
Никита порой терял ощущение реальности. Так случилось и в этот раз.
Нужно бы махнуть рукой на склочную тетку, а не спорить с ней, но разве
удержишься?
- А я при чем, - Пронькина перешла на визг, - что, я свои стекла
колошматила! Вова-а! - истошно крикнула она.
Примчался мужичонка в трениках и свитере с залатанными локтями.
- Вова! Корвалол! - визжала Леокадия, делая вид, что готова рухнуть на
пол Владлен (он и был Вовой) бережно усадил супругу на табурет, бросился в
комнату и бегом вернулся с пузырьком и стаканом воды, видимо, не в первый
раз.
- Тридцать капель, - прохрипела жертва мафии.
- А я слышал, что все эти капли ни хрена не помогают, - простодушно
заметил Никита, - просто самовнушение срабатывает. И потом, пока считаешь
капли, успокаиваешься.
Пронькина тем не менее демонстративно выпила лекарство, а затем долго
дышала, схватившись рукой за левый бок.
- Ну, ладно, я пошел.
Никита повернулся к двери. В этой квартире ему было противно решительно
все, начиная от круглого лоскутного половичка у двери, и кончая самими
Пронькиными. Все, включая хозяев, было старое и застиранное, чистое и
залатанное. А между двойными дверьми располагался целый склад трехлитровых
банок. "Ненавижу банки", - подумал Никита.
- Ой, молодой человек! - ожила Пронькина.
- Ну?
- Вы куда это?
- За стеклом пошел! - буркнул Никита, но остановился.
- Ну ты, эта... не нужно, - подскочил к нему Владлен-Вова. - Эта...
Щас. Ты погоди. Так не эта... Вот.
Речь была убедительной. Никита повернулся и уставился на Пронькину:
- Я слушаю.
- А вот, молодой человек, - она вдруг сделалась любезной и даже
кокетливой, - Вот скажите, если этого бандита поймают, ну который взрывал
тут, то с него можно вычесть деньги за ущерб? Владлен Сидорович купит стекло
и вставит, но ведь дороговизна же какая, семьдесят три рубля за квадрат! Это
же уму непостижимо! А у нас всего, если посчитать, будет квадратов сорок.
- Да двадцати не наберется, - пробормотал под нос Пронькин. - И побиты не
все...
- Ну а вдруг поколотится что, пока будешь тащить, да и работа! -
Пронькина выразительно зыркнула на мужа, и тот поспешил согласиться:
- Ну, эта... может, и сорок... Это как считать...
- Ну так как, возместят? С индексацией, конечно? - снова спросила
Леокадия.
- Вы иск напишите, - ответил Никита. - Но только, Леокадия Петровна,
поймите, чтобы он вам возместил убытки, его нужно поймать, а для этого нужны
свидетельские показания. Я за тем к вам и пришел, а вы мне отвечать не
хотите.
- Ответь, Лидуша, ответь, - вдруг взялся за уговоры Владлен. - Не зря же
человек пришел.
Видно, Пронькина уже и сама согласилась, но хотела, чтобы ее
поуговаривали.
- Может, из-за твоих показаний и преступника поймают, - продолжал
Владлен, - Помнишь, как маньяка изловили в том году? Тоже ведь мы помогли, а
не пошли бы тогда в милицию, может, он и до сих пор женщин потрошил бы.
- Ну, хорошо, - кивнула Леокадия, - Но это в последний раз.
- Может, на кухню пройдем, - засуетился Владлен Сидорович. - Чайку...
- Там стол есть? Мне протокол писать нужно.
Окна на кухне были целехоньки, они выходили на другую сторону. "Да какие
тут двадцать квадратов!" - подумал Никита, но спорить не стал.
- Значит, позавчера, шестнадцатого ноября, во вторник, во дворе вашего
дома произошло убийство. Вы что-нибудь видели?
- Было дело, - кивнула Пронькина. - Я как раз из булочной шла, купила
зерновой батон, мы его с мужем любим. Прошла по двору, только в квартиру
вошла, слава Богу запереться успела, а тут как пальнет! Стекла повылетели,
вот пойдемте в комнаты, я вам покажу, если не верите.
- Да верю я, верю. Продолжайте.
- Ну так вот. Сверху-то этот новый жилец спускался, ну, которого
подорвали. Между нами говоря, он со странностями. Никогда я его одного не
видела, с ним постоянно шпана бритоголовая. Страшные такие, и все время
около его двери торчат, я даже ходить боялась, просила, чтобы Вова меня
встречал от метро, когда поздно возвращаюсь. Бывает, - пояснила она, - еду
от мамы...
- Ну и что, они шумели, ругались?
- Да нет, стояли всегда тихо, курили, вот. Но окурки, правда, в банку
складывали, врать не стану. Но все равно страшно.
- Охрана, говорят, - вступил в беседу Владлен. - А зачем охрана, когда
консьержка есть, день и ночь сидит? У нас тут народ такой подобрался, эта...
- Понаехали в наш дом, квартир напокупали! - завизжала Пронькина,
обуреваемая чувством классовой ненависти, - И консьержку эту посадили. А ей
деньги плати! Как пришли к нам первый раз на нее собирать, я их сразу
отбрила: нам она не нужна, и мы на нее сдавать не будем. Так-то! Пусть кому
нужно, тот и платит.
- А толку от нее, как от козла молока, - заметил Пронькин.
Никита с этим в принципе был согласен. Он уже опрашивал дежурившую с утра
бабку и получил извечное: "Не видела, не знаю". Да она ничего и не могла
видеть, сидя в своей каморке под лестницей.
- Мы теперь с ними только так! Хотят домофон какой-то вешать, пусть
вешают, но от нас они на него ни копейки не дождутся!
- Вы разговаривали с вашим соседом? - прервал словесный водопад Никита.
- Нет, - не задумываясь ответила Пронькина, - ни разу. Даже лицом к лицу
не сталкивалась. Бывает, иду с рынка или из магазина, только дверь закрою,
слышу: спускается. Я уверена, он не хочет... то есть не хотел ни с кем
встречаться. Больно много о себе понимает, вот мое мнение. Вишь, кандидат в
депутаты, вот нос и воротит от простого человека, а потом хочет, чтобы за
него голосовали. Приходила тут какая-то фифа, пыталась нам рассказывать,
какой он хороший. Вова-то дверь ей сдуру открыл, но я ее сразу выставила,
неча нам мозги пудрить.
- Во-во, - сказал Вова.
- И позавчера то же самое. Только я крюк накинула, слышу - спускаются.
Я к окну: идут, голубчики. Этот-то кандидат посередке в пальто таком
хорошем, а по бокам двое бритоголовых. Сначала один из них вышел,
осмотрелся, мол, нет ли кого, а потом и своего барина вывел. А тут и машина
ихняя подрулила, будто знали, что он сейчас появится. Встала вон там.
- Выезд эта... со двора закрыл, - добавил Пронькин. - Всегда выезд
закрывает.
- Да-да, - радостно поддержала мужа Леокадия, - другой бы проехал
немножко, а этот встал прямо на дороге, им до других людей и дела нет.
- А откуда вы знаете, что они сразу стали спускаться? Здесь такая
слышимость? - спросил простодушно Никита.
- Ну, - замялась Пронькина, - я в прихожей стояла, завозилась там,
чего-то мне нужно было между дверей поставить. Вот и услышала.
- И сразу к окну, - кивнул Панков.
- Ну, да, - неохотно согласилась любопытная соседка, - поглядеть, что там
и как.
- Так ведь, эта... - попытался помочь супруге Вова. - Мало ли чего...
- Да все понятно, продолжайте.
- Ну, значит, он к машине подходит, а оттуда шофер выскакивает, бежит ему
дверцу открывать. Прям, холуй. Вот они, слуги народа! Барин-то наш важно
идет, будто так оно и нужно, чтоб ему прислуживали. Ну, тут и шарахнуло. Я
едва присесть успела, а то, может, и без глаз бы осталась.
- Уши заложило, - добавил Владлен.
- А вы тоже находились у окна?
- Ну да, стоял. - признался Пронькин.
- И никто не подходил к машине? Может быть, кто-нибудь рядом крутился?
- Не, никого не было.
- Хорошо. А вот еще такой вопрос. Не в тот момент, а раньше, вы не
видели, чтобы кто-нибудь возился на том пятачке, где обычно останавливается
машина Савченко? Вы ведь говорите, она всегда парковалась в одном и том же
месте.
Пронькины задумались.
- Лично я не видала, - наконец сказала Леокадия. - Но ночью-то я сплю.
А ты, Вова? Понимаете, у него иногда бессонница, он ночами на кухне чаи
гоняет, - пояснила она.
- Да не, вроде. Только эта... перекопали все во дворе, много кто тут
ковырялся. Может, эта... и выходили. Всех не упомнишь.
- Ладно, - кивнул Никита, - что еще вы можете сказать о вашем соседе?
- А что о нем скажешь? - пожала плечами Леокадия, - Он с нами не то что
здрасте-досвиданья, а на лестнице встречаться не желал.
- А собаку-то как эта... - напомнил муж.
- Да-да, - закивала Пронькина, - К нему собачка подбежала, маленькая
такая рыженькая, а он ее прям ногой отшвырнул. Что о таком скажете? Я не
собачница, у нас в квартире животных нет, понимаете, я чистоту соблюдаю. Не
люблю зверья, но ведь и не обижу.
- А этот как вдарит! - сказал Вова.
- Значит, собачка, - повторил Никита, - Хорошо.
- В такой курточке. Смех да и только, - Леокадия хмыкнула. - Дурость!
Оденут, бантиков навяжут. Лишь бы только детей не иметь. Понятное дело, с
собакой-то легче, ни тебе уроков проверять, никакой ответственности. Я бы их
всех, собачников этих...
- Это к делу не относится, - махнул рукой Никита. - А вот скажите, вокруг
никого не было? Во двор, может быть, кто-то вышел или на улице стоял?
- Да не было никого! На детской площадке, вон там, - Пронькина махнула
рукой в сторону, - какие-то малолетние хулиганы крутились. Они вечно кричат,
мы с Владленом Сидоровичем даже участковому жаловались, он обещал
разобраться, но пользы от него... сами знаете. Ну еще... женщина сидела на
скамейке, приличная такая, пожилая.
- Собачка-то ейная была, - вставил Пронькин.
- А ты почем знаешь? - напустилась на него супруга.
- Ну как же, эта... Собака-то побежала через улицу, а она на нее смотрит.
- Ну и смотрит! И что с того?! Была б ее собака, она бы позвала или пошла
за ней. Что ты за чушь сочиняешь! - Леокадия повернулась к Никите, - Ну сами
рассудите, вот я даже не собачница, а и то понимаю. Моя бы собака побежала
через улицу, что, я бы так спокойно стояла и смотрела? Да ни в жизнь! Может,
машина, может чего. Не, эта выскочила неизвестно откуда, вот я как думаю.
Убежала от хозяина, что с собаки взять - мозгов-то нету.
Никите надоел бестолковый спор.
- Значит, больше вы никого не видели?
- Нет, больше никого.
- Ну, тогда давайте протокол оформим.
- А заяву-то, заяву насчет остекления? - напомнила Леокадия.
- Само собой.
Парик, рыжеватая бородка, перископическая трость занимали в сумке не так
уж много места. Выйдя из квартиры Платона, он поднялся этажом выше и за
минуту неузнаваемо изменился. В сумке было и зеркальце. Николай взглянул в
него и, подмигнув плешивому старикашке, сделал несколько мазков спецгрима,
чтобы, с одной стороны, еще более подчеркнуть возраст, а с другой - сделать
более незаметным переход от лба к лысине.
За дверями квартиры, возле которой он преображал свой облик, послышались
голоса, и на площадку вышла семья - мать, отец и сын-подросток.
Это было очень кстати. Он вошел с ними в лифт, опираясь на палку, и сразу
же завязалась оживленная беседа, не прекратившаяся и на улице.
Дед доказывал преимущество отечественных автомобилей, а мужчина, по всей
вероятности, его сын, отстаивал удобство иномарок. Так они и вышли со двора
на улицу, где тепло распрощались. Так что, если кто и хотел выследить
знаменитого международного киллера, то сильно ошибся.
Уличные фонари горели вполнакала, и машины двигались со слепящим ближним
светом Николаю повезло - уже вторая из проезжавших мимо затормозила, он
назвал адрес и сел рядом с водителем. Заднее сидение уже занимала пара.
По дороге он проверялся несколько раз - хвоста не было.
Сидевшие сзади, видимо, муж с женой, ехали из гостей и негромко
препирались.
- Ну как тебе в голову могло взбрести такое! - упрекала жена. - Человек
сохранил нам квартиру, спас мальчика, а ты!..
- А я знаю, что ни один мужик этого задаром делать не станет. Если же у
тебя не было денег, значит, ты расплачивалась другим.
- Иди ты, знаешь куда?! Не было тебя год, и, ничего, пережили! Мне только
мальчишек жалко. Они так тебя ждали!
- А ты, значит, не ждала?
- И я ждала Хотя ты нас бросил в самую трудную минуту.
- У меня минуты были еще трудней. Меня гнали, как зверя!
Николай остановил машину у метро и вышел, так и не узнав, чем кончился
разговор супругов. Да он и не очень вникал л их разговор, иначе мог бы
услышать имя одного знакомого чудика - Саввы. Это его муж-ревнивец
подозревал в нехороших намерениях.
Николай же думал о юноше-мальчике и том летнем дне, когда другой человек,
кстати, тоже инвалид, переслал ему заказ на некоего профессора античности, а
в действительности очень большого мерзавца и растлителя старшеклассников, с
которыми он встречался у себя. Какая-то в том заказе была несообразность,
из-за чего Николай послал заказчика подальше. Об этом можно было бы забыть,
если бы не фотография, на которой были изображены отец и сын - профессор и
нынешний юный Координатор. Похоже что заказчиком, судя по всему, был тот же
человек, который пас теперь Платона. Это наводило на весьма неприятные
размышления.
В метро он еще несколько раз проверил наличие слежки и лишь потом поехал
к себе В дом, где этажом ниже жил человек, которого ему в этот вечер тоже
предложили в качестве мишени.
Нужно сказать, что и в Германии Геннадию не особенно что светило. Не
говоря уже о том, что он обосновался там по полуфальшивым документам. Из
России Геннадий стремительно уехал по еврейской линии, хотя ни мать, ни отец
даже капли еврейской крови не имели. Иначе отец не стал бы партийным
работником. Там это дело просматривали особым рентгеном. Евреем был
двоюродный брат по отцу. Дядька Геннадия женился на волоокой сокурснице по
имени Ревекка, и они произвели двоюродного братца Мишку. Как ни странно,
этому не раз удивлялись родственники на семейных праздниках, Мишка и
Геннадий с детских лет были похожими. К тому же они дружили да и жили по
соседству. Правда, потом их судьбы разошлись. Мишка резво рванул в науку, а
Геннадий закис в своем проектном НИИ. Несколько лет назад, когда Германия
объявила, что в знак вины перед еврейским народом готова принять на полное
обеспечение двести тысяч евреев из России, Мишкина жена, Наталья Ивановна
Дмитренко, рожденная в тверской деревне, отнесла бумаги в немецкое
консульство. Это случилось после того, как кто-то у их двери нарисовал
свастику и написал рядом: "Бей жидов - спасай Россию! Дело Гитлера-Сталина
победит!"
- Ну ее на фиг, эту страну! Ничего хорошего тут уже не будет, - объявила
Наталья Дмитренко, - разваливается империя, дураку видно. Вся прогнила,
проворовалась. Скоро только шваль тут и останется. Такой, как у нас,
возможностью только ленивый не воспользуется.
- Ну, спасибо, - с шутливой серьезностью ответил тогда Геннадий. - А я-то
как раз хотел вам предложить: "Ребята, давайте, обустроим Россию".
- Иди ты, Солженицын нашелся, - отмахнулся Мишка. - Тебе-то что, а мне на
днях после моего выступления на защите докторской диссертант комплимент
выдал: "Хороший вы, - говорит, - человек, хоть у вас и мать еврейка". Он,
кстати, у нас был секретарем комитета комсомола. При советской власти.
- На каждого дурака внимание обращать!
- Да я бы не обращал, только они обращают.
Потом, правда, пришел Гольдман - сосед по площадке, с которым Мишка
дружил. Оказалось, надпись сделал его шестилетний сын, обученный кем-то в
детском саду.
- Этот придурок у нас в квартире все стены той же гадостью исписал! -
жаловался сосед.
Но документы были поданы, а спустя пару лет пришел вызов. Однако уезжать
они передумали.
- Здесь пошла пруха: один грант за другим. У меня своя лаборатория, и я в
ней делаю все, что мне интересно. А там я кто буду - жалкая личность на
иждивении?
Мишка всю свою сознательную жизнь присоединял одно высокомолекулярное
соединение к другому и наблюдал, что из этого получится. Он был доктором
наук в Институте Высокомолекулярных соединений Академии наук, что у стрелки
Васильевского острова. Правда, сразу после вуза он мечтал о другом, но это
проехало мимо из-за его анкеты, а теперь и вовсе забылось.
Как раз в дни, когда им пришел вызов, у Геннадия весь его бизнес рухнул,
причем именно потому, что он решил от внезаконного периода первоначального
накопления перейти к респектабельному законопослушному капитализму. Открыл
фабрику и магазины. Ну кто мог подумать, что некий Северо-Западный
торгово-промышленный банк - такая же липа, как его строительный кооператив,
не построивший даже собачьей будки! Только полет и размах у банка явно был
повыше.
В роскошном офисе он подписал протокол о намерениях и договор на первую
ссуду. Поговаривали, что банк был теневой структурой двух магнатов - неких
Беневоленского и Бельды. Однако это даже вселяло уверенность - магнатов не
раз показывали рядом с различными министрами. Тем более что ссуду-то
Геннадий брал у них, а не они у него. Какие это были месяцы эйфории! В Китае
он закупил сырье, в Германии - лекала и подержанные станки. Десяток рабочих
были посланы в ту же Германию на две недели для обучения. Оказалось, правда,
что четверо едва не допились там до белой горячки, зато остальные шесть
могли уверенно стать сменными мастерами.
Он и про себя не забыл. Наконец купил отличную квартиру, расселив
коммуналку. Сделал ремонт, как теперь говорят, по евростандарту. Заказал
мебель по индивидуальному проекту.
Первая продукция пошла в его двух магазинах очень неплохо, и он уже думал
о расширении - о второй фабрике, о магазине в Москве. По его расчетам, срок
окупаемости проекта исчислялся одним годом. Год - и его фабрики начнут
качать чистую прибыль. Поэтому он без особой печали смотрел, с какой
скоростью утекают деньги, взятые в банке. По договору банк был обязан дать
ему со дня на день вторую ссуду для покрытия первой, а также для закупки
новых партий сырья. И тут выяснилось, что банк ему ничего не обязан давать,
а вот он - был обязан вернуть ссуду. Тот самый договор о намерениях, который
он столь скрупулезно обсуждал, оказался бумажкой, никого ни к чему не
обязывающей. "Я был намерен стать председателем Земного шара, да как-то
передумал".
Как потом он понял, банк таким образом раздел не одного его. В день
возврата ссуды остатки на счетах его фирмы арестовали, и он перестал владеть
всем, что у него было. Хорошо, хоть хватило ума записать квартиру на Ольгу.
Мало того, поскольку на бумаге стоимость фабрики была вдвое занижена, то
изъятое имущество не покрыло и половину ссуды.
Тогда за ним и началась охота. И если бы не двоюродный брат, лежал бы
Геннадий где-нибудь в бетонном основании нового дома.
- Почему бы тебе не смыться по моему паспорту? - предложил Мишка, узнав о
его страданиях.
В первую минуту эта идея показалась безумной. Однако Мишка составил
вполне реальный план действий.
В результате через три недели Геннадий пересек границу. Только был он
теперь Михаилом Петровым. А Мишка сразу после его звонка из Берлина понес в
районную ментовку заявление о пропаже паспорта.
Геннадия поселили в международной общаге на втором этаже двухярусной
койки. Здесь в нескольких домах жили эмигранты из всех городов бывшего
Союза, а заодно шриланкийские "тигры", афганцы - противники нынешнего
режима, жертвы эфиопской диктатуры и разноплеменные авантюристы, каким был и
он сам.
- С общаги начинают все. Наймешь маклера, он найдет пустую квартиру, -
советовали опытные люди.
У него был неприкосновенный запас - десять тысяч баксов на карточке,
которые он решил тронуть разве что под угрозой смерти. На полученное
социальное пособие в пятьсот марок нанять маклера было невозможно.
Несколько раз эмигрант из Косова, который жил с семьей в той же общаге,
водил его на ночные работы в гаражи - мыть машины. Работодатель - веселый
пузатый немец, приняв работу, расплачивался сразу - выдавал по двадцать
марок. Эта сумма Геннадия не радовала. Он уже подумывал, не рвануть ли
назад, как нежданно работа нашла его сама. Он шел в глубоком унынии по улице
и вдруг услышал оклик:
- Эй! Мужик! Тебя, тебя зову!
Оглянувшись, Геннадий не увидел ни одного из прохожих, которых можно было
бы принять за русских. Прохожих вообще не было рядом. Зато у бара "Русский
медведь" стоял переодетый в медведя зазывала. Он Геннадия и звал, даже
призывно махал ему.
- Вы меня? - нерешительно спросил Геннадий.
- Давно из Питера? - отозвался тот.
Со стороны сцена могла показаться идиотской: человек беседовал с
медведем. Но мысли Геннадия были о другом.
"Достали и тут!" - вот что он подумал, ощущая, что сердце у него в прямом
смысле научилось замирать. Но ответил довольно спокойно:
- С чего вы это взяли? - Геннадий старался говорить как можно
беспечнее...
- Да узнал я тебя! - радостно откликнулся медведь-зазывала. - Степу
Мыльникова помнишь?
- Какого еще Степу? - проговорил, по-прежнему осторожничая, Геннадий.
Года два назад рэкетир Степа Мыльников дважды пытался на него наехать, но
потом его вроде бы убили в разборке.
- Так это ж я! - И медведь хлопнул его по плечу. - Значит, так. Никуда не
исчезай, есть дело. В двадцать три я сменяюсь. Стрелку забиваем тут за
углом. Ладушки? Вот встреча, так встреча!
Похоже, что от Степы пакости можно было не ждать. И все же Геннадий
пришел на стрелку, предварительно оглядевшись. Степа стоял один Сам по себе.
И уже без шкуры. Зато у припаркованного "опеля"
- Тебя вроде бы Геной звали? - спросил он, когда они сели в его машину.
- Тут у меня имя слегка другое.
- Ага. Попросил Абрам Мойшу: "Мишенька, не зови меня больше Ваней".
Они поговорили про Питер, вспомнили нескольких знакомых.
- А был слух, что тебя замочили, - не удержался Геннадий.
- Правильный слух! - обрадовался Степа. - Я этот базар сам заказывал.
Значит, помнят, жалеют? - продолжал веселиться он. - А я тут - и
здоровый, как пряник!
Степа предложил ему работу - быть тем самым медведем - стоять за углом у
входа в бар и приглашать прохожих. Он окучивал несколько похожих мест, на
которые ставил русских нелегалов. Хозяева платили ему раза в полтора меньше,
чем своим, Степа забирал еще двадцать процентов, но все были довольны.
- Я тут числюсь поволжским немцем из Казахстана, мне работа разрешена, -
похвастался он.
- Кем-кем? - удивился Геннадий.
- Немцы жили на Волге, слыхал? Их еще вроде бы Екатерина туда позвала.
Потом в войну Сталин услал их в Казахстан. А теперь это соединение с
исторической родиной. Ну, я фуфло купил у одного мудилы, шпрехен слегка
подучил - и вперед!
- Халява, сэр! - прокомментировал со смехом Геннадий.
- Это место сейчас - самое халявное в Европе, - согласился Степа. - Как
раз для наших, которые при карло-марксизме привыкли жить. Для немцев
главное, чтобы русских до работы не допускать. Они считают, что раз из
России, так только улицы мести пригоден. Они рады все дать: и социал тебе и
льготы, лишь бы ты не работал и не портил то, что они сами делают. Во
страна! Кому - кайф, кому - хоть назад беги. Ну я-то тут, как немец, у меня
все другое...
- Так у тебя право работать есть? - спросил с завистью Геннадий.
- А то! Марок накоплю, бар открою. - И он передразнил:
- Вас вуншен зи? Немен зи пляц, битте. Ну, пойдешь зазывалой в медвежьей
шкуре? Я сегодня, как хрен моржовый, тут отстоял вместо подставного. Он в
Мюнхен уехал, а меня не предупредил.
Так постепенно дела Геннадия стали налаживаться. Он старательно занимался
на языковых курсах, мечтал найти квартиру и копил на маклера.
Особенно дела устроились, когда он встретил Ксанку из Воронежа.
Веселая тридцатилетняя девка Ксанка мечтала стать женой немца. Они
познакомились, когда получали очередное пособие. Геннадий числился там,
естественно, как Михаил, для Ксанки он таким и остался. В Воронеже она
работала, как и он когда-то, в проектном бюро. И это их сразу сблизило.
- Контора закрылась - и хоть в гроб ложись. У кого огород, тем еще
ничего, - рассказывала она. - Соседка, тоже уволенная, к подруге в заведение
позвала, так там с первого раза такой гад попался - требовал, чтоб я
шампанское открыла и себе вставила. Исследователь хренов!
- Тут-то жить можно спокойно! - сказал Геннадий для поддержания беседы.
- Эх, Мишенька, за немца бы выйти! - мечтательно проговорила она ему,
словно близкой подружке. - Я бы такой фрау заделалась! В таком бы орднунге
дом содержала, какой и немкам не снится!
Жизненные соки ее распирали, что она и подтвердила на другой день.
Здесь, в Германии, Геннадий был у нее не первым. Прежде к ней приходил
молодой эмигрант-курд, хотевший превратить ее однокомнатную квартиру в
потайной штаб местного отделения Курдской рабочей партии. Из-за этого они и
разошлись.
- Я в партиях дома не участвовала, мне еще тут их не хватало, -
рассказывала Ксанка. - Только грязь наносили. А вообще, Мишенька, кайфовая
же у нас с тобой жизнь! Нет, ну скажи: работать нельзя, а деньги выдают! И
квартиру оплачивают, и транспорт. Во, где коммунизьма-то, а, Мишенька?! В
Воронеже рассказать, весь город бы сюда рванул.
Она наслаждалась легальным бездельем, писала длинные письма
родственникам, несколько раз на дню убирала свою однокомнатную квартиру, и
не скучала.
Вся эта идиллия чуть не сорвалась, когда ему померещилась слежка.
Однажды, когда он шпацирничал взад-вперед у бара в медвежьем облике, на
другой стороне улицы остановились два типичных российских быка. С толстыми
шеями, короткими стрижками - будто только что свалили с какой-нибудь улицы
Ивановской, чтобы настичь его здесь.
Геннадий с трудом дождался конца смены - покинуть пост раньше времени
было равнозначно прощанию с работой. Быки куда-то убрались, но ему казалось,
что они высматривают его из ближних окон. Сдав костюм, он рванул через
черный ход на вокзал, озираясь, снял-таки в ближайшем банкомате денег с
кредитки, которую всегда держал при себе, и купил билет в первый же уходящий
поезд. Поезд должен был привезти его в Голландию. Что он станет делать потом
- соображалось плохо. Главное, было уйти от слежки.
Геннадий быстро шел вдоль поезда. До отправления оставалось десять минут.
Он вскочил в нужный вагон и двинулся по узкому коридорчику, куда выходили
стеклянные двери сидячих купе. Отыскав свое место в середине вагона, он
взялся за ручку, чтобы открыть дверь, и вдруг увидел, что в соседнем купе
сидят те самые быки.
"Выследили! Теперь конец!" - понял он. Быки делали вид, что спокойно
разговаривают друг с другом и в его сторону не смотрели.
Он быстро повернулся к ним спиной и, стараясь не бежать, с солидным
выражением лица, проскользнул к выходу, соскочил на платформу и,
оглядываясь, перешел на другую платформу. Там стояла электричка до Дрездена.
Слежки за ним вроде бы не было. Хотя, кто знает, если эти быки сумели
узнать, в какой поезд он взял билет и даже в какой вагон, они могли настичь
его и тут.
Наконец поезд, уходящий в Голландию, тронулся. Через несколько минут
отправлялась электричка, около последнею вагона которой Геннадий стоял.
Киллеров на платформе видно не было, но он впрыгнул в вагон в последнюю
секунду перед отходом. Здесь билеты можно было брать внутри поезда, он сидел
в полупустом вагоне и со страхом ждал соотечественников Они пока не
появлялись. Или его опять обманули, сев в другой вагон. С дрезденского
вокзала среди ночи он позвонил Степе и объяснил ситуацию.
- Придурок ты, - сказал Степа - Это не за тобой, за мной приходили.
Нужен ты им... Но я разобрался Проболтавшись в поездах, Геннадий даже
успел к нужному часу вернуться на свой пост у "Русского медведя"
Эта встряска помогла ему заново обдумать свою жизнь Новая ничего хорошего
не обещала. Нужно было осваивать другие орбиты или возвращаться домой.
Здешняя халява давала примерно то же, что и брежневский социализм, - жрачку
без напряга, жилье и свободу ездить туда-сюда по Европе. Но не больше. Тогда
же он и прочитал про убийство двух магнатов, которые его подставили с
помощью собственного банка.
- Что ты такой смурной? - спросила Штопка, когда аккуратно завернутые в
газету и три пакета останки собачки были уложены в морозильную камеру.
- С чего веселиться-то?
- Пока вас не было, звонила Агния, они с Глебом обещали зайти.
Собираются в Усть-Нарву, между прочим. Там будет какой-то съезд или
конференция журналистов стран северо-западной Европы. Шведы, эстонцы,
латыши. Вот и ее пригласили.
- Ну, слава Богу. Я рад за нее.
Чак внимательно наблюдал за хозяевами и внезапно совершенно отчетливо
кашлянул. Настоящим собачьим кашлем.
Самарин и Штопка застыли в ужасе. Чак кашлял, и теперь это, увы, не
казалось.
- Завтра же поеду к ветеринару, - сказала Штопка, - Придется лекцию
пропустить, ну ничего, студенты отдохнут.
- Знаешь, за те деньги, которые тебе платят, ты можешь появляться раз в
месяц, не чаще. Я вообще не понимаю, что ты там делаешь...
- Знаю, - перебила Дмитрия Штопка, - могу то же самое сказать и о тебе.
Меня вообще восхищает наша страна. Сколько народу работает бесплатно или
практически бесплатно! Институты, школы, больницы. Как ты думаешь, можно
было бы на Западе набрать целый штат университетских преподавателей, которые
все поголовно будут работать бесплатно? Я что-то сомневаюсь.
- Но лекцию можно пропустить без зазрения совести, - закончил Дмитрий.
- Я правильно понял твой оправдательный монолог?
- Ну, ты и зараза, - покачала головой Штопка и снова посмотрела на
собаку. - Бедный ты мой песик, что это ты вдруг закашлял? Прав был тот тип в
шляпе.
- Что за тип? - насторожился Самарин, совершенно забывший, что он уже
слышал об этом.
- У тебя какое-то избирательное внимание, ты не замечал? - сказала
Штопка. - Ты в курсе, я же говорила, что собака кашляет.
- Говорила, - согласился Дмитрий, - но ни о каком типе в шляпе ты не
упоминала. Кто это?
- Ты ревнив, как турок, - засмеялась Штопка.
- Понятия не имею, насколько ревнив турок, но ему далеко до меня!
- Я и вижу. Ну, хорошо, не буду тебя мучить.
Штопка снова рассказала о странном человеке в шляпе.
- Какой-то он не от мира сего. Колдун...
- Скорее всего, опытный ветеринар, вот и все. Обратил внимание на собаку.
Ничего загадочного.
- Ну, может быть, - согласилась Штопка, оставшись, впрочем, при своем
мнении.
Вскоре пришли сестра Дмитрия Агния с мужем Глебом. Когда они появились,
Штопка не могла уже в который раз не подумать о том, что все-таки они очень
смешная пара - конечно, с художественной точки зрения.
Агнесса - невысокая полноватая розовощекость, а Глеб, напротив, - тощая,
сутулая бледность. Что, впрочем, не мешало им быть совершенно счастливыми
вместе.
- Добрый вечер, - глуховатым голосом сказал Глеб.
- Митенька! Леночка! Чак, собачка моя хорошая! - Агнесса бросилась
целовать всех по очереди, как всегда все преувеличивая.
Как приятно встречаться с сестрой, когда она живет отдельно! Даже когда
она начала рассуждать о голубых кровях и степени благородства происхождения
Самариных и Пуришкевичей (Пуришкевичем был Глеб), Дмитрий больше не ощущал
того дикого раздражения, какое испытывал от этой тематики раньше, когда они
с сестрой жили под одной крышей.
- Теперь, - вдохновенно продолжала Агнесса, - "Самарина" - это мой
литературный псевдоним. Я же не могу подписывать статьи "Агния Пуришкевич",
читатели меня знают как Самарину. И вообще такое имя годится разве что для
газеты "Завтра". А в жизни я, разумеется, взяла фамилию мужа. Не понимаю
женщин, которые держатся за свою. По-моему, это просто поза: мол, я хоть и
замужем, но сама по себе. И вообще, это означает, что они выходят замуж без
серьезных намерений.
Глеб, улыбаясь, смотрел на супругу.
"Интересно, - подумал Дмитрий, - а если бы фамилия Глеба была Пронькин?
Она бы с такой же готовностью взяла фамилию мужа? Или вообще бы за Пронькина
замуж не пошла? Трудновато было бы доказать, что это благородная фамилия. А
впрочем, кто ее знает..." После событий прошлого года Дмитрий пересмотрел
свое отношение к сестре. Он уж думал, что она никогда не выйдет замуж.
Удивляло и еще одно: интересно, как она умудряется уживаться со свекровью.
Сам Дмитрий был убежден, что с его сестричкой ужиться не мог бы и ангел.
- А мы с Глебом уезжаем на неделю в Усть-Нарву!
- Теперь это место называется Нарва-Йисуу, - заметил Дмитрий. - Нужно
уважать права эстонского народа.
- Традиционно по-русски этот город называется Усть-Нарва! - с вызовом
заметила Агнесса. - Мы же не называем Пекин Бейджином, хотя по-китайски
правильно будет именно так.
- Видишь ли... - начал кипятиться Дмитрий.
Штопка и Глеб переглянулись. Обычная встреча брата с сестрой. Всякий раз
все тот же сценарий. Пять минут - и они уже сцепились. Просто непонятно, как
они жили вместе все эти годы.
- Как Гера? - спросила Штопка Глеба, оставив брата и сестру спорить о
загадках топонимики.
- Прекрасно. Мы, кстати, хотим ее взять с собой. Мы узнавали, можно
приехать с собакой, если маленькая.
- Надо же, до чего дошла демократия! Раньше мне бы и в голову не пришло
даже узнавать, можно ли приехать с собакой. Хоть с большой, хоть с
маленькой!
- Тлетворное влияние Запада. В Москве теперь даже в метро можно с собакой
ездить.
- Поразительно! А у нас Чак покашливает. Говорят, плохой признак, завтра
поведу его к ветеринару.
- Может, лучше на дом вызвать...
- А я тебе говорю совершенно о другом! - донеслось до них. Дмитрий явно
превышал тон, допустимый для светской беседы. - Тогда зови Стокгольм
Стекольной, а Осло Христианией!
- Не пойму, - отвечала Агния с ядовитой иронией, - ты же в Рим
собираешься, а не в Рому и в Париж, а не в Пари. Вот что удивительно!
Топонимика явно не требовала человеческих жертв, и Штопка поспешила
вмешаться:
- А что, мы в Париж собираемся? Митька, это было бы здорово!
Остановимся у Анны Бошан!
- Да, только нужно до отпуска дожить, - сразу же пришел в себя Самарин.
- Обещали же в январе.
- Теперь неизвестно, после убийства Савченко. Наша верховная власть взяла
дело под личный контроль.
- Серьезно? - спросил Глеб. - И что это значит? Я имею в виду, в чем это
выражается?
- Да ни в чем. Будут по телефону названивать, нервы трепать. Бумажек
вагон писать придется. А так... Отпуск могут задержать. Только и всего. Да
ты что, нашей системы не знаешь?
Глеб систему знал даже слишком хорошо.
- Значит, тебе и Савченко поручили? - Агния уже забыла и Стокгольм, и
Стекольну. - Сегодня я была на пресс-конференции Новосельской и спросила ее
об убийстве Савченко. Он был настоящий бандит, вы же знаете! Таких убирать
нужно. Сначала нажился на пенсионерах, которые несли ему последние крохи.
И, заметьте, о нем все как-то сразу забыли. Ему удалось все свалить на
Бориса Бельды, а начинали-то они вместе! Теперь угодил в скандал вокруг
Вашингтонского банка. Я слышала от очень знающих людей, что вот этот его
фонд, как он там называется... "Отечество в опасности"... Нет, это
политический блок, который его выдвинул. Тоже неплохо бы с ним разобраться.
А фонд называется "Мое отечество". Так вот, компетентные люди говорят,
что этот фонд - просто прачечная.
- Как это? - не поняла Штопка. Дмитрий и Глеб расхохотались.
- Ничего смешного, - недовольно заметила Агнесса. - Отмывал он денежки
через него, вот и весь смех. Большие деньги через него проходили, между
прочим. Так что мое мнение: угробил этого Савченко кто-то, и слава Богу,
одной мразью меньше. Жалко, что не всех их перебили, а то дышать бы легче
стало.
- Это твое мнение, - перебил сестру Дмитрий. - Ты мнение Новосельской
изложи. Твое мы знаем.
- При чем здесь ее мнение? - Агния пожала плечами. - Что она может на
пресс-конференции сказать? Она же умный человек. Сказала то, что обычно
говорят в таких случаях. Что, мол, Савченко был нехороший человек, но и
убивать нехорошо. Нужно все решать правовыми методами.
- Но это в принципе верно, - сказала Штопка, - ведь если мы можем убивать
тех, кто нам не нравится, значит, и они тоже имеют полное право убивать нас.
Мне не нравится, когда меня убивают.
Дмитрий взглянул на нее так, будто умолял: "Не продолжай!" Все слишком
хорошо знали, что скрывается за этими словами.
- Все это очень красиво на словах, - заметила Агнесса. - Цивилизованное
общество, правовое сознание, достойное существование. Да нет его, этого
правового сознания. И такие, как Савченко, будут править бал!
- Да что там Савченко, - мрачно вставил Глеб. - Его хозяева.
- Именно! - продолжала Агния. - Он в данном случае пешка, подставное
лицо. Получается, они могут поступать с нами, как угодно, потому что ИМ
закон не писан, а мы должны все делать в рамках законности. Вот они и будут
давить нас, как тараканов.
- С волками жить - по-волчьи выть?
- Именно!
- Но есть опасность самому превратиться в того волка. Штопка решила
перевести разговор на другую тему:
- А Новосельская вообще как, понравилась? Я давно заметила, если человека
видишь в реальной жизни, от него другое впечатление остается. Даже с
артистами. Казалось бы, сто раз видел на экране телевизора, а потом увидел
на сцене - совершенно другое дело.
- Ничего удивительного, - пожала плечами Агния. - Энергетика.
Телевизор ее передать не может, а настоящий актер, когда он выходит на
сцену, наполняет своей энергией зал. Большой актер - тот, у кого это
получается. Шаляпин, например, был почти гипнотизер. Сейчас мы слушаем его
пластинки и понять не можем - почему от него с ума сходили?
- Так ты про Новосельскую.
- Она очень мне понравилась. Умная, толковая. И главное: умеет
формулировать свои мысли четко и определенно. Смотришь на нее и понимаешь:
она действительно честный человек. Вот таких только и следовало бы пускать в
политику. Людей с честными лицами. Кстати, я тебе не сказала самого
главного. В Усть-Нарву, или как там ты ее называешь, из всего Петербурга
пригласили только меня и Бориса. С семьями. Вот так. Ты и не знал, какая у
тебя сестра знаменитая.
- Алю сегодня по телевизору покажут, - вставил Глеб, - в материале о
пресс-конференции.
Дмитрий посмотрел на него с удивлением. Да уж, точно муж и жена - одна
сатана.
- Давайте посмотрим, - сказала Штопка, чтобы погасить разногласия.
Чак не принимал участия в споре о правовом государстве. Он чувствовал
себя неважно и тихо лежал на своем коврике.
Даже после нескольких гостей остается куча грязной посуды.
- Ненавижу, когда мужики заняты бабским делом, - отклонила Римма
предложение Саввы помочь ей с уборкой и мытьем посуды. - Тебе дали письма с
фотографиями, вот и изучай.
Она собрала часть грязной посуды и унесла на кухню. А когда вернулась за
новой партией, спросила:
- Ну что, нет там твоей женушки?
- Пока нет, - отозвался Савва.
- А вообще-то жена у тебя была? Ты все-таки напрягись, вспомни? Может,
искать и не нужно. Будешь ты у нас молодым и неженатым.
- Я не помню, Римма Семеновна.
Рассказывать про сны, которые преследуют его время от времени, не
хотелось.
- Нет, у такого красивого мужика, не может быть, чтобы не было. Ну что ты
смущаешься-то! Мне бы такого Бог послал вместо этого кошкореза!
- Олег Глебович - очень хороший человек. И вы тоже - замечательная
женщина, Римма Семеновна. Просто вы не подходите друг к другу.
- Да? А медики уверяют, что любой мужчина может подойти любой женщине.
Она унесла на кухню следующую партию посуды, оставив недопитую бутылку
шампанского и несколько фужеров. Но через несколько минут появилась вновь.
- Слушай, а что это ты меня на "вы". Даже неприлично как-то. Я - тыкаю, а
ты - все "вы" да "вы". Тебе сколько лет? - Она спросила и тут же, увидев
растерянность на лице Саввы, засмеялась. - Никак не могу усвоить, что ты все
забыл.
Она подошла к нему ближе и положила теплые, мягкие ладони ему на плечи.
- Ну-ка повернись. Так. Еще повернись. Савва послушно повернулся.
- Нет, ну тридцать-то лет тебе точно. Или больше. По крайней мере, не
меньше. Слушай, а давай мы с тобой на брудершафт выпьем, и уж тогда точно
можно не "выкать". - Она налила шампанское в фужеры.
- Я же не пью вина, Римма Семеновна! - взмолился Савва.
- Один-то раз можно?! Если женщина просит.
- Я лучше воды...
- Ну, один только раз.
- Римма Семеновна, я не могу!
- Ой, Савва, с тобой один смех! Такой мужик, и чтоб не пил! Ладно, вот я
тебе воду наливаю, смотри. Но только, чтобы после брудершафта честно
поцеловаться!
По ее команде они сплели руки, потом выпили: он - воду, она - шампанское.
- Теперь говори, мне "ты". Просто произнеси: "ты".
- Ты, - выговорил не сразу Савва.
- Ну, видишь, получилось! Получилось же! Все вас учить нужно. - И она
захлопала в ладоши. - Чур, я тебя целую! Ладно? А ты меня обнимаешь - вот
так и вот так, понял? - И она взяла его руки, одну положила на свое
полуобнаженное плечо, вторую на спину. - Господи, ты что, женщин никогда не
обнимал, что ли? Давай, делай это по-мужски. А я тебя буду целовать. Я жутко
целоваться люблю! - Она звонко, игриво рассмеялась, потом добавила:
- Целоваться положено в губы И. обхватив Савву за шею. она крепко, как
мощный пылесос, впилась в него губами.
- Ой, ну тебя, у меня даже голова закружилась, - произнесла она,
оторвавшись. - У тебя кроме жены женщины были? В смысле сексуального опыта?
Савва растерянно пожал плечами.
- Ну мужик! - восхищенно проговорила Римма. - Даже этого не знает. -
Слушай, Савенок, мы же взрослые люди, ну что мы, правда, как дети! На фиг
эту посуду, я иду в душ и сразу ляжем, ладно? Остаться вдвоем с мужиком и не
переспать с ним - это просто аморально!
В гимназии, где преподавала биологию Ольга Васильевна, протекла крыша.
Возможно, люди, сбрасывавшие недавно снег, делали это чересчур усердно
или сама она прохудилась от времени, но в нескольких классах на верхнем
этаже потолок покрылся быстро набухающими грязными пятнами, а потом началась
настоящая капель. Так что пришлось подставлять ведра и организовывать
специальное дежурство. Понятно, что учебный процесс сорвали. Их гимназия,
которой гордилась Академия наук, о которой мечтали одаренные школьники всего
города, и так перегружена - занятия шли в две смены, даже пришлось ввести
нулевой урок.
Растерянного директора футболили из одной инстанции в другую. Бюджет на
этот год был исчерпан, а в плане на следующий строительство нового школьного
здания не предусматривалось.
- Ищите спонсора, - давали всюду бесполезный совет.
А то они сами не знали про спонсора.
Эту проблему Ольга Васильевна и обсуждала с Петром Владимировичем по
дороге с уроков. Было скользко, на ее итальянских сапожках были высокие
каблуки, и, чтобы не грохнуться, Ольга взяла собеседника под руку.
Ольга Васильевна педагогического образования не имела, она была биологом,
ведущим специалистом в академическом НИИ. Но однажды в городе образовался
коллектив энтузиастов, мечтавший внедрить в российскую школу с помощью
современных методов обучения самые что ни на есть новейшие
научно-естественные знания. Это был год, когда в стране осуществлялись самые
на первый взгляд безумные проекты. Их проект осуществился тоже - им даже
здание дали. Правда, довольно обветшалое и замызганное. И все лето они
приводили его в более или менее приличный вид. Работали за поломоек,
стекольщиков, электриков, штукатуров и маляров.
Муж Ольги Васильевны тогда очень на нее обиделся, Он как раз ушел из
инженеров в собственный бизнес и настаивал, чтобы она, раз уж оставила свой
высокоученый институт, закончила бы в темпе бухгалтерские курсы. Ему срочно
был нужен бухгалтер, которому он бы мог доверять.
- Во всех частных фирмах муж - генеральный директор, жена - главный
бухгалтер, - убеждал он.
Но она оставила лабораторию ради иного дела. Через год их школу стали
восхвалять, а спустя несколько лет - травить. Им довольно долго удавалось
отбиваться, ведь именно их школа поставляла городу основной контингент
победителей всероссийских и международных олимпиад и вела совместно с
академическими институтами вполне серьезные научные разработки.
Но чем дальше, тем становилось хуже. Получалось, что руководители
районного и городского управления образования менялись один за другим, и
каждый следующий, как будто специально, обладал все меньшим энтузиазмом по
отношению к непростой школе.
- Оля, это нормальная ситуация. Давно известно, что, например, в армии в
мирное время прославленных боевых генералов вытесняют бездари. Их так и
называют "генералы мирного времени". Так же и с нами. Нынешней власти нужны
не талантливые энтузиасты, а послушные исполнители. Это нужно понять и
спокойно делать свое дело.
Они шли, беседуя, к автобусной остановке, как вдруг столкнулись с мужем
Ольги.
Она сначала даже образовалась, не прилив значения его кривой ухмылке -
Гена! Познакомьтесь, это мой муж, Геннадий Алексеевич, а это - мой коллега,
Петр Иванович, - представила она их друг другу.
Петя протянул руку для приветствия, но Геннадий свою демонстративно не
подал. И ухмылка у него была не ироническая, а скорее нервная, даже губы
дрожали.
- Значит, вот как? Значит, мне не зря говорили!.
- Геннадий! - попыталась одернуть его Ольга Васильевна. Но он ее не
услышат - Ну прямо как в анекдоте про мужа в командировке.
Мимо шли дети из их школы, кто-то оглянулся, а Геннадий, неожиданно
подмигнув Петру Ивановичу, спросил:
- Ну, и как она в этом деле - ничего?
Губы его затряслись.
- Если бы вы не были мужем Ольги Васильевны, я бы влепил вам сейчас
звучную пощечину, - проговорил медленно и четко Петр Иванович. - Я советую
вам немедленно уйти с дороги, тем более, здесь наши ученики, а вечером как
следует извиниться перед женой.
Странно, но Геннадий неожиданно послушался. Он повернулся и побрел,
пошатываясь, между домами.
- Боже мой, какая гадость! - негромко проговорила Ольга, закрыв лицо
руками и отвернувшись к стене дома, у которого они остановились, - Идите,
Петя, я приду в себя и потом поеду.
Галина Николаевна вышла из машины. Ноги были как свинцовые, хотя с чего
бы? Вроде сидела весь день, а ноги как у продавщицы после рабочего дня. Ну
да ладно, назвался груздем... Раз пошла в политику, теперь поздно
жаловаться, в том числе и на усталость.
Запись на телевидении для утренних новостей прошла успешно. Измучил ее
разговор в типографии. Человек, отвечающий за соблюдение графика выпуска
печатной продукции, крутился, как уж на сковородке, пытаясь объяснить,
почему именно ее материалы задерживаются. Было достаточно очевидно, что ему
заплатили, да и в конце концов, ей было безразлична честность этого
человека, ей только нужно было, чтобы завтра все было сделано. Обещание она
получила, но вот сдержат ли его - неизвестно.
Тимур решил проводить ее до дверей.
- Поезжайте домой, Тимур, кому я нужна! Я в войне мафиозных структур не
участвую, - смеялась Новосельская. - Я для киллеров интереса не представляю.
- Алена Ветлугина тоже не представляла, - заметил Тимур.
- У меня другие сведения, - подняла брови Галина Николаевна, - Насколько
я знаю, ее убили за деньги, причем немалые. Делили доход от рекламы на
телевидении. А я и к телевидению отношения не имею. Наши политические
противники и так знают, что мы получим свои пять процентов.
Так что я могу ходить спокойно. Мне охрана не нужна.
- Но я просто обязан вас довести до дверей.
- Хорошо, Тимур, давайте найдем паллиатив, как говорится. Вы провожаете
меня до арки, а там уже я сама. Если хотите, можете постоять и посмотреть,
как я пересеку двор. Ну что, договорились?
- Вообще-то я бы довел вас до дверей...
- Тимур, этот спор продолжается уже не первый день. Если уж очень
хочется, можете мне позвонить и узнать, что я благополучно пью чай.
Тимур пожал плечами.
- Сегодня очень поздно, обычно мы раньше возвращались.
- И поэтому было опаснее.
- Наоборот...
- Жить вообще вредно. Жизнь всегда кончается смертью. Кстати, знаете ли
вы, какая профессия самая опасная в мире? Глава государства. Их по
статистике убивают чаще всего. Ну ладно, долгие проводы - лишние слезы.
Это были последние слова, которые произнесла в своей жизни Галина
Николаевна Новосельская. Она быстро перешла темный двор с черными руинами
фонтана, украшавшего его когда-то, а теперь, напротив, придававшего двору
совершенно запущенный вид. Галина Николаевна думала о Кирилле, которому
приходится почти каждый вечер сидеть дома в одиночестве. Вспомнилось
почему-то: "Опасайтесь выходить на болота после наступления темноты, когда
силы зла властвуют безраздельно".
Сильный порыв ветра закачал деревца у руин, срывая с ветвей последние
мертвые листья, и Галина Николаевна испугалась. Не так, как политик боится
за будущность России, не как бомж боится замерзнуть холодной ночью. Тот
страх рационален. Ее же внезапно охватил безотчетный первобытный ужас, не
имеющий ничего общего ни с разумом, ни с рассудком. Наваливалась жуть.
Галина Николаевна ускорила шаг, осталось пробежать мимо арки, ведущей в
следующий двор-колодец, и нырнуть в спасительную дверь подъезда с кодовым
замком. Вот и черная дыра арки. Где-то там, в следующем дворе тускло светит
лампочка, но пространство под аркой залито глухой тенью. "Господи, нервы
совсем никуда", - подумала Галина. И тут до нее донесся звук. Странный,
совсем не тот, какой ожидаешь услышать в городе темной ночью. Какое-то
большое животное отряхивалось, как будто только что вылезло из реки. Его
скрывала тьма подворотни, но теперь Галина была совершенно уверена: она не
ослышалась. В кромешной мгле ее ждало что-то жуткое. Не реальный киллер,
который тоже страшен, но он понятен, он человек. Здесь же было что-то из
области потустороннего и необъяснимого. Галина прибавила шаг и почти перешла
на бег.
- Галина Николаевна, у вас все в порядке? - раздался сзади голос Тимура.
Оказывается, он все еще стоит и смотрит, как она переходит двор. Он заметил,
что она побежала, и потому окликнул ее.
Страх сразу отпустил. Ну, что она в самом деле? От какого-то шороха в
подворотне готова в обморок упасть. Галина повернулась и помахала Тимуру -
иди, мол, все в порядке и успела заметить, как помощник двинулся к машине,
рассудив, что ей осталось до парадной каких-то метра три. И тут из темноты
подворотни послышалось ворчанье. Он был там, сомнений не оставалось,
огромный и свирепый. И он пришел сюда за ней.
Опасайтесь выходить на болота...
Галина рванулась вперед, но сзади к ней уже неслась огромная черная тень.
Женщина успела обернуться, чтобы встретить опасность лицом к лицу.
Перед ней мелькнуло огромное покрытое шерстью тело, оскаленный рот с
желтыми клыками, налитые кровью глаза. Галина пыталась заслониться от
чудовища рукой, но громадный пес подпрыгнул и всем весом навалился на нее,
сбивая с ног. Несколько секунд человек и зверь боролись в полном молчании,
потом Галина закричала:
- Тимур!
Он ведь еще не успел уехать, даже не дошел до машины.
Собака с рычанием схватила ее за горло, и следующий крик захлебнулся,
превратившись в хрип.
Подбежавший Тимур увидел только, как огромный черный пес продолжает
терзать тело мертвой женщины, а из зияющей раны на горле хлещет алая кровь.
Услышав шаги, пес повернулся к человеку. Тимур почувствовал, что волосы в
буквальном смысле встали дыбом у него на голове. Повернувшись, он бросился
бежать из двора на набережную. Больше всего это было похоже на страшный сон,
когда бежишь, а ноги стоят на месте, пытаешься крикнуть и не можешь. Тимур
не замечал, что давно уже кричит дичайшим голосом.
Пес кинулся на него сзади и повалил. Тимур упал ничком, инстинктивно
понимая, что необходимо защитить шею. К счастью, было холодно, и воротник
его дубленки был обернут шарфом. Собака остервенело рвала одежду, стараясь
добраться до тела. Тимур почувствовал острую боль в плече. Силы были
неравными, и если никто не придет на помощь...
Послышался шум автомобиля, через несколько секунд раздались выстрелы.
Рычание пса перешло в жалобный визг. Еще выстрел. Визг прекратился, и
зверь затих, продолжая лежать на спине Тимура.
- Жив? Вставай! Ну и псина! Прям Баскервилий! А покусал-то как! Во, блин,
дает! Зверюга!
Обычная милицейская речь казалась музыкой. Чьи-то руки помогли Тимуру
подняться.
- Кровища-то как хлещет. Сейчас скорая придет, вызвали уже по рации.
Держись.
- Там, - сказал Тимур, - во дворе...
Говорить было трудно, голос не слушался, пропадал, все вокруг словно
покрылось пеленой.
- Крови много потерял, - услышал он как сквозь вату. - Не перетянешь
никак, после покусов-то.
- Там, - из последних сил сказал Тимур, - Новосельская.
Он потерял сознание.
Выйдя из ванной, Римма обнаружила стоящего у окна Савву, вглядывающегося
в огни противоположного дома.
- Савеночек, ты что это загрустил? - она подошла ближе и поцеловала его в
щеку. - Я готова. Полотенце там, прими душ, а я пока тут расстелю.
- Римма Семеновна, я так не могу, - проговорил извиняющимся голосом
Савва. - Извините меня, я лучше пойду.
- Ну что ты, милый! Ты что, испугался меня? - И она ласково рассмеялась.
- Вот уж мужики пошли! Давай принимай душ, - стала она уговаривать его,
словно ребенка, - а я постелю. Хочешь, я тебе массаж сделаю? Я, правда, ни
разу не делала, но читала... Ну, иди, милый, не пугайся, все будет хорошо...
Он пошел в ванную, а когда вернулся, обнаружил, что на диване разложена
постель.
- Ложись тут, а я лягу там, - и она указала на другую комнату. - Ты что
уж думаешь, я совсем!
Римма погасила большой свет, оставив лишь маленькую настенную лампу под
розовым пластмассовым абажуром, и вышла.
Савва, продолжая смущаться, поспешно разделся, укрылся одеялом и замер.
Римма вошла к нему минут через десять.
- Не спишь, милый? - спросила она тихо и присела на край дивана. - Мне
тоже не заснуть.
Она была в легком халатике с расстегнутой верхней пуговицей, и, когда
руку подняла, чтобы положить ему на лоб, Савва понял, что под халатиком на
ней ничего нет.
- Ты что, правда, не можешь? - спросила она хриплым голосом, проведя
ладонью вдоль его тела. - Боже мой, Савеночек, как же это с тобой
случилось?
- Я не знаю, Римма Семеновна Правда, я ничего не знаю. Как-то я об этом
не думал.
- Ладно, Савенок, спи - Она нагнулась к его лицу и поцеловала мягкими
губами. - Я тебя вылечу. У моей подруги врач как раз по этим делам. Завтра
после работы пойдем к нему. Слышишь? Я тебя обязательно вылечу. Такой
красивый, такой хороший Савенок и без бабы - это грех! Ну, спи! - Она еще
раз поцеловала его, погасила свет и вышла.
Предсказание будущего - занятие крайне неблагодарное. Дар истинного
пророка столь редок, что их имена помнят столетиями. Прогнозы остальных не
сбываются никогда. А все потому, что жизнь развивается по неведомым человеку
законам. Предсказывали, например, в двадцатом веке окончательную смерть
эпистолярного жанра. Да и в самом деле, кому приходило в голову писать
пространные письма в конце семидесятых годов? Разве что одиноким бабушкам да
солдатам срочной службы, упражнявшимся в изъявлении любовных чувств звездам
экрана, манившим их взоры с журнальных обложек. Кто мог предсказать тогда
явление Интернета и электронной почты, которую нынче называют то емелей, то
мылом? На переломе тысячелетия околоземное пространство заполнилось
миллионами электронных посланий. По Интернету знакомятся, торгуют, ревнуют,
соблазняют, обогащаются и разоряют конкурентов, по Интернету занимаются
сексом, пока не рожают. Хотя уже существуют фирмы, создающие мемориальные
Интернет-кладбища.
Человек, "так похожий на Скунса", считал Интернет самым надежным,
конспиративным и быстрым видом связи И был прав.
Вернувшись домой после посещения координатора, он отправил такое
послание:
"Уважаемый Координатор!
Во время последнего контакта мы коснулись портрета пожилого мужчины Этот
человек мне кого-то очень напоминает. Не могли бы вы прислать мне его
изображение?"
Николай хотел бы написать больше, но береженого, как известно...
Двухкомнатная квартира, в которой он недавно поселился, принадлежала
знакомому автомеханику. Этому механику около года назад Николай оказал
серьезную услугу, спас его от бандитов. И когда спасенный засобирался к
престарелым родственникам в Австралию (куда только не заносит нынче судьба
русского человека!), он предложил Николаю пожить в освободившейся квартире -
Ты закрой одну комнату, - попросил Николай - Зачем мне две. А квартплату я
внесу за год вперед...
На том они и порешили. И уже полтора месяца у Николая было как бы
собственное жилье, причем нигде в его добротно сделанных, но фальшивых
документах не зафиксированное.
Переслав текст, Николай не стал выключать компьютер, а пошел на кухню,
чтобы поджарить яичницу Однако он только успел открыть холодильник, как
раздался характерный сигнал компьютера. Заглянув в комнату, Николай
обнаружил на экране ноутбука изображение отца Платона. Координатор понял
правильно и сканировал изображение отца, прикрыв остальную часть фото белым
листом.
Вот за что знаменитый киллер любил электронную почту - за возможность
получить мгновенный ответ.
Теперь можно было предпринимать кое-какие действия.
Следователь Катя Калачева была девушкой исполнительной и, что женщинам
свойственно несколько реже, чем мужчинам, терпеть не могла опаздывать. Это
особенно трудно, если ты сова, и не спишь до часу, а то и двух ночи, и утром
чувствуешь себя так, будто твое тело за ночь неизвестные злоумышленники
ухитрились накачать свинцом, поэтому поднять его с постели не представляется
возможным.
Но нужно на работу, о чем противно напоминает говорящий будильник. Это
орудие пытки, сработанное из розовой пластмассы, стоит на тумбочке и гнусным
голосом повторяет: "Восемь часов пятьдесят две минуты". "Ну будильничек, еще
минуточку!" А когда ты еще девушка, неуродливая и одновременно незамужняя,
теоретически полагается вставать еще раньше, чтобы успеть навести хотя бы
незатейливый марафет.
Сидевшая в приемной прокуратуры Тамара говорила, что у нее каждый день
уходит ровно час на то, чтобы привести себя в порядок. Катя всякий раз с
изумлением смотрела на эту даму (Тамарой без отчества она звалась, чтобы
подольше походить в девочках, хотя давно уже выглядела на Тамару Сергеевну):
неужели вот эта шпаклевка на лице и ресницы, каждая толщиной в карандаш,
стоят целого часа утреннего сна!
Сама Катя обычно дотягивала до минуты, когда оставалось только как
ошпаренной вылететь из кровати, метнуться в ванную и, уже одеваясь, на ходу
проглотить то, что окажется под рукой (если окажется), и выскочить на
автобусную остановку. И если автобуса нет, мчаться, ноги в руки, до "Парка
победы". В метро после кросса вниз по эскалатору можно будет отдышаться.
Так было и сегодня. Жаль, что скромным следователем не интересуются
издатели книги Гиннеса. Катя была уверена, что поставила мировой рекорд по
кроссу в полушубке и зимних сапогах да еще с тяжелым портфелем в руках в
придачу. Очнулась она, как всегда, уже в набитом до отказа вагоне Прямо
перед ней оказалась первая страница "Петербургскою вестника", половину
которой занимала огромная фотография Сначала Катя не могла разобрать, что на
ней изображено, да и внимания не обращала, но все-таки разглядела лежащую
фигуру Господи, да что с ней! Это была женщина, но ее горло, подбородок,
грудь были превращены в месиво, словно прошли сквозь чудовищную мясорубку.
Хорошо, снимок не цветной. Интереса у Кати он не вызвал - она насмотрелась
подобных кадров на работе. Но там это долг службы, а желания рассматривать
это по собственному почину или для удовольствия не возникало.
Вспомнился корреспондент газеты "Спид-инфо", который как-то сказал:
"Статью о проститутках я могу заставить себя прочесть, только если это
очень нужно по работе".
А других за уши не оттянешь. Проститутка, путана - это же красивая жизнь,
а про нее всегда заманчиво и интересно. Да, вот они, издержки профессии...
Доехали до "Московских ворот". Поезд метро резко затормозил, всех
встряхнуло, как сухой горох в банке. И тут глаза Кате бросился заголовок:
БЕШЕНЫЙ ПЕС ОХОТИТСЯ
ЗА КАНДИДАТАМИ В ГУБЕРНАТОРЫ
ТРАГЕДИЯ НА КАРПОВКЕ
Теперь до Кати дошло: Новосельская! В нашем городе она самая известная из
всех женщин-кандидатов. Она снова всмотрелась в снимок, но уже совершенно
по-другому. Перед ней была не неизвестная пострадавшая с характерными
ранениями, а знакомый, в каком-то смысле, даже хорошо знакомый человек. Катя
прекрасно помнила, как совсем еще молодая Галина Новосельская впервые
обратила на себя внимание во время Первого съезда народных депутатов. Катя
тогда ходила в школу и не очень интересовалась происходящим, но ее дедушка,
боявшийся пропустить хоть слово, купил небольшой транзисторный приемник,
чтобы слушать дебаты, даже стоя в очереди. Да, тогда еще были очереди...
Новосельская была одной из немногих, кто впоследствии не разочаровал ни
Катю, ни ее дедушку.
И вот ее нет. Политическое убийство? Но зачем было делать это с такой
чудовищной и бессмысленной жестокостью? Что это? Желание запугать, показать,
на что они способны? Катя на миг потеряла способность рассуждать логически,
хотя у следователя эта способность должна быть врожденной, как способность
дышать. Эмоциональный следователь - это в лучшем случае доктор Ватсон.
Катя вчиталась в то, что ей удавалось разглядеть. Итак, собака
застрелена, темно-серая кавказская овчарка, молодая, примерно двух с
половиной лет. Видимо, пес специально натренирован для убийства людей.
Трагедия произошла ночью во дворе дома по набережной Карповки, где жила
Новосельская. Она не успела дойти до двери своего подъезда всего нескольких
шагов.
Пострадал и Тимур Семицветов, помощник Новосельской и ее пресс-секретарь.
Собака набросилась на него сзади, и к тому времени, когда на место
происшествия подоспела милиция, успела порвать на нем дубленку и впиться
зубами в плечо. Семицветов потерял много крови, но врачи считают, что его
жизнь вне опасности. Следствие пока не располагает его показаниями.
Все это не умещалось в голове. Такому с трудом веришь, даже когда читаешь
романы про темное Средневековье или детективы. В какой-то африканской
республике президент во второй половине двадцатого века съедал своих
политических противников. Мы до каннибализма еще не опустились (или не
поднялись?), но уже травим собаками... Да, недалеко ушла от каннибальского
племени самая читающая страна в мире.
Интересно, что по этому поводу думают на Мариинской площади? Или наш
Фантастичность происходящего переходила все границы. Катя бы совсем не
удивилась, если бы все напечатанное в газете оказалось идиотским розыгрышем.
Что Новосельская жива-здорова и уже подает в суд на газету с требованием
принести извинения и возместить моральный ущерб. Редакция извинится, может
быть, даже заплатит тысячу-другую деревянных. Но газета уже продала тройной
тираж, сообщение перепечатали другие печатные издания, и слух понесся по
городам и весям. Был уже однажды бред какой-то про крыс-мутантов в
Московском метро. А ведь все поверили. Катю сколько раз потом спрашивали, не
завелись ли подобные зверюшки и в питерских подземных коммуникациях.
Может быть, снова "газетчики шутят"? Это был бы, пожалуй, перебор, но
все-таки Катя предпочла бы именно такой вариант.
А потом вдруг пришла спокойная и очень обычная мысль: "Так. Карповка.
Это наш район". Значит, не шутка.
Выкладывая из саквояжа подарки, Олег Глебович в прихожей у Риммы оставил
большую записную книжку, без которой не мог прожить и дня. Пришлось ему
поутру отправиться за ней.
Подойдя к двери, которую сам когда-то обивал темно-коричневым крепким
материалом под названием дермантин (не путать с кожным названием дерматит),
он снова заколебался: звонить в дверь или доставать свой ключ. Но так как
Римма наверняка уже ушла на работу, Олег Глебович решился и отпер дверь
собственным ключом.
В прихожей стоял Савва. В куртке и своей старомодной черной шляпе.
- Я не знал, что в доме кто-то есть, иначе бы позвонил, - начал было
оправдываться Олег Глебович. - Ага, вот моя записная книжка! - обрадовался
он.
- Да уже и нет никого. Я знал, что вы сейчас придете и решил выйти вместе
с вами. Римма Семеновна говорила, что замок запирать не нужно, он просто
захлопывается.
- Есть у него такое свойство.
- А я хотел попроситься к вам в ассистенты. Вам ведь иногда нужен
помощник? Я бы с удовольствием. К тому же благодаря моему учителю я умею
чувствовать душу зверя...
- Как интересно! - рассмеялся Олег Глебович. - А я по дороге сюда думал,
где бы вас отыскать и пригласить к себе в ассистенты! Вот она, судьба. У
меня можно и поселиться. Буду рад.
- Я с удовольствием, - ответил Савва, поправляя шляпу.
- А Римма? Она не обидится, что вы так внезапно?..
- Мы ей вечером позвоним.
- А может быть, лучше написать сейчас? Она, знаете, такая обидчивая! - И
Олег Глебович протянул Савве ручку.
"Уважаемая Римма Семеновна!
Спасибо Вам за кров. Олег Глебович любезно пригласил меня остановиться в
его доме, и я переселяюсь к нему. У вас замечательные друзья, Римма
Семеновна, они вас любят, и вы сами - очень хороший и самоотверженный
человек.
Ваш Савва".
Савва положил записку около телефона и вышел вслед за Олегом Глебовичем.
Хирург Валентин Петрович Барханов предпочитал по утрам сбегать по
лестнице, не дожидаясь лифта. Какое-никакое, а движение. Когда от дома до
клиники едешь в машине, а потом стоишь неподвижно по десять часов у
операционного стола, то даже спуск по лестнице превращается в мышечную
радость. Но в этот раз в лифте стоял недавно поселившийся в их доме сосед с
верхней площадки. Придерживая двери, он гостеприимно сообщил:
- Карета подана, прошу!
И Валентину показалось невежливым отказаться. Поэтому он тоже вошел в
кабину. Как оказалось, это решение было для него спасительным.
Сосед - человек непонятного возраста, с лицом под тридцать, с коротким
светлым ежиком (а может быть - седым?) и главное - с микродвижениями,
интонациями пятидесятилетнего, вез полиэтиленовый мешок с мусором. И
Валентин успел подумать про то, как быстро вошли эти мешки в жизнь - все
детство ходить с мусорным ведром к помойке было его обязанностью.
- Сегодня включил радио, - внезапно заговорил сосед, - у нас - не погода,
а одно дерьмо, зато на Красном море - и воздух и вода - двадцать четыре
градуса. Вот где благодать!
- Да? - удивленно спросил Валентин. Он как раз подумывал о том, чтобы
улететь куда-нибудь в приятное место недели на две. - И что - есть путевки?
- Да прямо зазывают. Оформляете - и утром в полет. И что актуально -
дешевле, чем Крым.
- Телефон не записали?
- Положу вам в почтовый ящик.
Когда лифт остановился внизу, сосед посторонился, пропуская Валентина
вперед, и вышел следом.
Барханову оставалось пробежать лишь короткую лестницу от лифта до уличных
дверей, и тут-то он обнаружил, что внизу на площадке, где сквозь открытые
двери просматривалась часть двора, их поджидал киллер. То есть поджидал
киллер, конечно, одного, причем именно его Барханов это знал точно. Самый
обыкновенный парень в куртке нацелил ему в голову пистолет с глушителем, а
Барханов как завороженный смотрел вдуло пистолета и даже успел подумать:
"Вот как это делается!"
Допрыгнуть до парня и выбить у него оружие было невозможно. Он стоял на
верхних ступеньках лестницы, а киллер - на площадке у дверей.
В это время сосед, оказывается, не дремал. Он сделал единственное, что
мог - швырнул мешок с мусором в пистолет. Однако курок был уже нажат, и
пуля, ударившись о пустые консервные банки из мешка, изменила траекторию и
пролетела мимо Барханова. Валентин физически ощущал, как она просвистела
около уха. Вместо головы Барханова пуля ударила в стену, так что посыпались
мелкие брызги. Сосед, не дожидаясь второго выстрела, резко толкнул Барханова
к стене и прыгнул на киллера. Валентину даже показалось, что он почти не
касается ногами ступенек, а летит в чудовищно долгом прыжке.
Однако киллер успел выстрелить в Барханова вторично. Но тут в
пространстве между ними появился сосед, и киллер, сообразив, чем все это
может закончиться, выронил пистолет на каменный пол у входных дверей рядом с
рассыпавшимся мусором и бросился во двор.
- Легко отделались, - проговорил сосед, вставая на ноги и наклоняясь к
пистолету - Я же говорил, в отпуск нужно, на Красное море. Хотя, почему на
Красное? Морей у нас много и даже несколько океанов.
- Это как раз тот случай, когда принято говорить: "Благодарю вас, вы
спасли мне жизнь, теперь я ваш должник", - весело отозвался Валентин. -
Чтобы так точно бросить мешок, нужно тренироваться много, долго и постоянно.
А чтобы так прыгнуть, необходимо быть профи.
Он помнил это свое состояние веселья еще со времен Афгана. Все по-разному
реагируют на экстремальные ситуации - кто замолкает, кто плачет, а его тянет
на веселую болтовню. Нормальная парадоксальная реакция.
Валентин нагнулся, чтобы помочь собрать мусор с пола и только теперь по
неловкому движению соседа понял, что тот успел-таки схватить пулю. Вторую,
предназначенную ему, Барханову. К нему вернулось ощущение реальности.
- Покажитесь-ка, - скомандовал он уверенно. - Выпрямитесь, я посмотрю.
- Да что показывать, я и так ее чувствую. Пуля тут, - сосед попытался
дотронуться до раны.
- Не нужно. Расслабьтесь и поехали наверх ко мне, я ее достану.
Он нагнулся за пистолетом, так и лежавшим на полу, и завернул его в
газету, выпавшую с мусором.
- Где вынете? На кухонном столе? - спросил сосед, внимательно следящий за
его манипуляциями. - Не нужно бы вам ствол брать домой - за ним такой
длинный хвост может быть...
- Я его утоплю. В Обводном канале. А сейчас прошу быстро ко мне, выну
вашу пулю - и на работу. Для вас я найду специальный стол. Поверьте, это и
вам со всех точек зрения лучше. Не в травмпункт же идти. Придется писать сто
объяснений. С огнестрельным ранением не шутят.
- Да уж какие шутки, - подтвердил сосед, улыбнувшись. - А пуля эта не
моя, ее вам посылали.
- Ну вот, видите. Поехали ко мне. Даже у себя в клинике я немедленно
сообщаю...
Он тут же достал мобильник.
- Валюша? Барханов, минут на сорок задержусь. Готовьте плановых.
- Убедили, - проговорил сосед. - Поехали. Забирайте себе свою пульку.
Когда Катя, запыхавшись вбежала в здание прокуратуры, Тамара (Сергеевна),
уже восседавшая при полном марафете, сказала:
- Опять опаздываешь. Про Новосельскую слышала? Давай к Самарину, там
летучка.
Катя взбежала на второй этаж и распахнула дверь Самаринского кабинета.
Действительно, все уже собрались.
Лица пасмурные, даже не обернулись, только Дмитрий Евгеньевич кивнул на
стул.
Ничего неожиданного Катя не услышала. Мир взбудоражен, из Москвы уже
звонили, скорее всего Сам возьмет и это дело под личный контроль. О Савченко
уже все забыли. Было не до него.
- А вот мне говорили, - сказал Никита очень мрачно, - что в Кремле
какой-то зловредный вирус обнаружили. И тот, кто там сидит слишком долго,
заболевает, и у него развивается слабоумие. - он посмотрел на Самарина,
потом на Катю, - Нет, ты прикинь?
- А другие чего ж не болеют? - спросила Катя, - Там же куча народу?
Обслуга всякая, политики. Или он не всех поражает?
- Ха, политики, они что же, нормальные? - ответил Никита, - А про обслугу
нам просто не говорят. Сдадут в Дом инвалидов или вообще...
Самарин посмотрел на Панкова:
- Никита, мы здесь не анекдоты травить собрались.
- А я тоже слыхал, - серьезно поддержал Панкова Иван Платонович Треуглов,
- Есть такой вирус. Американцы специально заражают наших.
Бактериологическая война, вот как это называется. Не хотят они, чтобы
Россия стала процветающим государством.
Треуглов был следователем предпенсионного возраста, который так и не смог
подняться по иерархической лестнице. Сам он считал, что это было следствием
его особой неподкупности и честности, но имелось и другое мнение.
- Это к делу не относится, - сурово оборвал его Самарин. - Кстати, Иван
Платонович, вам поручается опросить жильцов дома по набережной Карповки.
Обойдите все квартиры, узнайте, кто что видел и слышал. Найдите вызвавших
милицию. Я проверил - сигнал поступил из телефонной будки, расположенной у
соседнего дома. Звонил мужчина. Попробуйте его найти.
Треуглову часто поручали отрабатывать возможные связи по месту
жительства, особенно когда можно было спокойно обойтись справкой, что опрос
не дал положительных результатов. Еще его коньком считалась борьба с
наркоманией, особенно профилактическая. Нужно же как-то использовать кадры.
Иногда его сажали за макулатуру, то есть за писание вороха необходимых
бумажек. Каждый посетитель прокуратуры мог полюбоваться на солидного
седовласого мужчину с красноватым лицом, который, сосредоточенно глядя то на
листок перед собой, то на клавиатуру, тычет по клавишам двумя пальцами,
одновременно вполголоса бормоча под нос:
- У-го-лов-ное де-ло за... эх, е-мое, где ж он есть, этот номер-та?
- Теперь, Никита, ты, - Самарин обернулся к Панкову, похоже, по-прежнему
думавшему о кремлевских вирусах. По крайней мере вид у него был
отсутствующий. - Эй, проснись, замерзнешь!
- Чего это вы, Дмитрий Евгеньевич? - буркнул Никита. - Я слушаю
внимательно.
- Весь обратился в слух, - пояснила Катя.
- Похвально, - кивнул Самарин, - Так вот, Никита, выясни пока адреса
собачьих питомников. Нужно их все проверить, разузнать, что там делают, к
примеру, той-терьеров выращивают или собачьи бои проводят. Нас интересуют те
и другие.
- Терьеры-то вам зачем, Дмитрий Евгеньевич? - поинтересовалась Катя.
Самарин вспомнил об останках маленькой собачки, до сих пор покоящихся в
глубине морозильной камеры.
- Той-терьеры тоже могут пойти в дело. Катя, повернувшись к Никите,
покрутила пальцем у виска. Дмитрий только рукой махнул и продолжал:
- Так вот, Никита, нужно проверить по всей области.
- По области?! - не поверил ушам Никита, - В Лодейное Поле кататься?
Между прочим, на дворе конец ноября, чтоб вы знали, Дмитрий Евгеньевич. В
электричках можно дуба дать.
- А в газете писали, что нынче зима на редкость теплая выдалась, -
вставил Треуглов без всякой задней мысли.
- Вот видишь, что Иван Платонович говорит.
- Так вот пусть он и катается от Тихвина до Приозерска!
- Никита, - Самарин сделал очень строгое лицо, - у Ивана Платоновича своя
задача.
- Теперь Катя... У Галины Николаевны сын остался, Кирилл. Сейчас его
забрала бабушка. Хорошо бы поговорить с мальчиком и с бабушкой. Может быть,
не захотят с нами встречаться, может, им и сказать нечего, но попробовать
нужно. Ты человек тактичный...
Никита громко фыркнул.
- В отличие от других, - продолжал Самарин, - Кате можно поручить такое
тонкое дело.
- А что?! Что?! - вспыхнул Никита, - Я виноват, что эта дура жалобу
накатала, будто я ей чего-то пообещал застеклить? Я ей в следующий раз так
застеклю!
- Вот тут ты не прав. Учись работать с населением.
- Дебилы, - проворчал Панков.
- Не дебилы, а сограждане, - сказал Треуглов. Все замолчали.
- Я в больницу к Семицветову.
Тимур Кибирович Семицветов находился на излечении в Клинике
военно-полевой хирургии Военно-медицинской Академии. Знаменитая клиника
специализируется на огнестрельных ранениях, но ведь в Петербурге не
существует лечебного заведения, занимающегося исключительно покусами.
Нечасто нападают на граждан дикие звери, скорее сами граждане нападают на
них.
Обычными покусами занимаются травматологические пункты, но тут случай
особый, и пострадавший тоже непрост.
Пока Самарин наряжался в непременный белый халат, он увидел пожилого, но
сильного чуть сутуловатого мужчину, думавшего о чем-то сосредоточенно,
засунув руки в карманы огромной белой хламиды. Буквально через пару секунд
Дмитрий узнал своего старого знакомого из "Добрыни". В голове всплыло и
имя-отчество: Осаф Александрович. Человеческая память устроена в принципе
так же, как компьютерная, - нажимаешь кнопку и получаешь файл с нужной
информацией. Данный файл назывался "Дубинин".
Похоже, криминалист из "Эгиды" пожаловал сюда по тому же поводу, что и
Самарин. Раз покорно стоит внизу, значит, наверх не пускают.
В этот момент Дубинин заметил Самарина, продолжавшего бороться с халатом,
сшитым на подросшего пигмея.
- Молодой коллега! - улыбнулся Дубинин. - И вы сюда? Рад вас видеть в
добром здравии...
- Здравствуйте, - Дмитрий пожал протянутую руку.
- До чего мы дожили! - в обычной манере начал свою речь Дубинин. - Два
человека, коллеги, симпатизирующие друг другу, встречаются не за чашкой кофе
или чего угодно другого, а только во время ЧП.
- Жизнь такая, - развел руками Дмитрий, - вот закончим это дело, может, и
встретимся в иной обстановке.
- Вашими бы устами... - начал было Дубинин, но тут на лестнице показался
медбрат. Осаф Александрович повернулся к нему:
- Ну что? Как он? Мы сможем поговорить с ним?
- Буквально две-три минуты. У него большая потеря крови, вследствие этого
слабость. Хотя могло быть значительно хуже. Он мужчина крепкий, молодой.
Безусловно, оклемается, возможно, даже скорее, чем можно предположить в
данных обстоятельствах.
Самарин шагнул вперед.
- Вы тоже к Семицветову? - нахмурился Медбрат.
- Я из прокуратуры.
- Мой коллега, - пояснил Дубинин, - Мы можем пойти вместе, это займет
меньше времени. Зачем мучить пациента дважды?
Они поднялись на третий этаж и вошли в отделение. У палаты, где лежал
Семицветов, на табуретке сидел сонный охранник. Скучная работа, что ни
говори. Ладно еще, магазин охранять, там хоть народ входит-выходит, а уж в
больничном коридоре сидеть - тоска смертная, тем более что читать или
телевизор смотреть охране не положено. Сиди и бди.
Дубинина и Самарина он пропустил, прочитав их документы от корки до
корки, а пропуска - дважды, видно, соскучился парень по чтению.
- Проходите, - буркнул он, недовольный тем, что чтение закончилось.
Самарин и Дубинин вошли.
Тимур Семицветов был похож на кокон тутового шелкопряда с человеческой
головой. Как только посетители вошли в палату, он открыл глаза.
- Здравствуйте, Тимур Баягирович, - приветливо сказал Дубинин и присел на
стул у кровати. - Как вы себя чувствуете?
- Нормально, - ответил Семицветов потусторонним голосом.
Дмитрий попытался представить, что должен пережить человек, на которого
бросается пес-убийца. Наверное, чувство не из приятных.
- Вы могли бы ответить на несколько вопросов? - продолжал Дубинин, - Мы
из прокуратуры. Вы политики понимаете, что нападение на вас и убийство
Галины Николаевны вызвало большой шум. Дело взято под контроль Кремля.
Лицо, выглядывавшее из кокона, презрительно скривилось.
- Это мы обсуждать не будем, тем более что у нас две минуты, - продолжал
Осаф Александрович, - скажите, пожалуйста, вы стояли у въезда во двор и
видели все, что произошло?
Тимур качнул головой:
- Нет, я пошел к машине. Потом услышал крик и вернулся. Я видел, что идет
борьба, не сразу понял, что это собака. Господи, - прошептал он, - как он
рычал.
- То есть вы сначала подумали, что на нее напал человек? - уточнил
Дмитрий.
- Нет, - покачал головой Тимур. - Я думал, это зверь. Пантера. Тигр.
Медведь. Страшный кто-то.
- Что ни страница, то слон, то львица, - задумчиво проговорил Осаф
Александрович.
- Только когда он бросился на меня, я понял, что это пес. Я хотел
убежать, не мог.
- Скажите, а людей вы не видели рядом, не обязательно во дворе? На
набережной Карповки, например?
- Не было никого. Я бы заметил.
- Собака ведь туда не на метро приехала, - сказал Самарин. - И хозяин, не
знаю, как его называть, находился поблизости. Кому-то ведь нужно было
сказать "фас".
- В подворотне...
- Скорее всего, - кивнул Дубинин.
- Стоял и смотрел, хорошо ли его питомец справляется с заданием.
- Вы собачник, Дмитрий Евгеньевич? - спросил Дубинин.
- Вроде того.
- То-то я смотрю, вы к собакам неровно дышите.
- Обидно за пса, - сказал Самарин, - Ведь они не люди, они злыми не
рождаются, их такими специально воспитывают. Чудовищно!
- Эмоции оставьте, Дима, мы расстраиваем Тимура Баягировича. Скажите,
почему вы пошли к машине, а не дождались, пока Галина Николаевна войдет в
подъезд?
- Сам не пойму, - сказал Тимур, - Она уже почти дошла, у самой двери
была. Оглянулась и рукой мне махнула, мол, иди. Ну, я и пошел.
- Начальство велело, он пошел, - задумчиво сказал Дубинин. - Она была у
самой двери?
- Конечно. Оставалось набрать код и войти.
- А если по существу, - спросил Самарин, - кого вы подозреваете? Я имею в
виду не эту мразь с собакой, а заказчика.
- Так ведь... - начал Тимур, - многих, и никого конкретно...
В дверях появился медбрат. Аудиенцию пора было заканчивать.
- Ну, поправляйтесь, - сказал Самарин. - Если вспомните что-нибудь, вот
телефон. Звоните.
- Обязательно.
Самарин с Дубининым вышли в больничный коридор.
- А кодовый замок там старорежимный. - заметил Самарин, - я утром зашел,
осмотрел. Несложный - набираешь цифры, опускаешь колечко. Они часто заедают,
и вообще с ними больше возни. Его вмиг не откроешь.
- И преступник об этом знал. Впрочем, ясно и так, - оборвал сам себя
Дубинин, - что действовала преступная группа, и они все продумали до
мелочей. Они знали, что жертве понадобится некоторое время, чтобы открыть
дверь, пусть небольшое. Счет шел на секунды. Я уверен, они заранее все
просчитали, что, впрочем, естественно. Профессионалы.
Они спустились вниз, сдали казенные халаты и вышли на улицу.
- Василий Александрович, давайте дойдем до метро, там на Витебском есть
хорошая кафешка. Поболтаем немного - С превеликим удовольствием! - кивнул
Дубинин.
Они пересекли площадь перед Витебским вокзалом и вошли в уютное кафе на
три столика.
- Дороговато, зато можно спокойно поговорить, - сказал Самарин. Он
подошел к стойке и заказал два кофе. - Я, как вы понимаете, все о собаках
думаю, - добавил он.
- Понял, вы фанатик. Ладно, валяйте.
- Произошли два убийства...
- Да, даже для нашего города это перебор, - кивнул Дубинин, пригубив
кофе. - Норма одно громкое убийство в неделю, а туг два подряд. Куда
катимся!
- И в обоих случаях были задействованы собаки. Дубинин посмотрел на него
с подозрением.
- А при чем тут случай с Савченко? Его же просто подорвали? Старый
дедовский способ.
- Я осматривал место происшествия и кое-что нашел, - ответил Дмитрий.
- А потом очевидцы это подтвердили. Перед самым взрывом в ноги к Савченко
бросилась маленькая рыжая собачка, одетая, заметьте, в курточку. Савченко
пнул ее ногой...
- Какой милый человек! - вставил Дубинин.
- И тут раздался взрыв. Собачка тоже подорвалась. Я нашел ее фрагмент.
Вернее, пес мой нашел.
- Собаки-преступники и собаки-детективы. Интересно, - хмыкнул Дубинин и
посерьезнел. - Значит, вот как они решили к нему подступиться. Остроумно.
Думали, на собаку никто не обратит внимания.
- Да, наверное, расчет был таков: пожилая женщина с собачкой на руках
сидела на скамейке у детской площадки. Оттуда хорошо просматривается дом,
где жил Савченко, и подъезды к нему. Еще одна характерная черта. Савченко
никогда не выходил из дома в определенное время. Видимо, из соображений
безопасности. Ни для кого не секрет, что начинают обычно с наблюдения за
распорядком жизни жертвы. Поэтому он постоянно менял расписание. Подловить
его у дома было непросто, нужно было сидеть и дожидаться. Савченко свою
безопасность обеспечивал серьезно. Машина подкатывала ровно в тот момент,
когда он выходил на улицу, так что ни ему, ни водителю не нужно было ждать у
въезда во двор.
- Значит, у убийц была минута-полторы, - кивнул Дубинин, - пока он
пройдет от крыльца до машины и сядет в нее.
- Совершенно верно. Именно в момент, когда Савченко с охраной появляется
в дверях, собачка срывается с колен пожилой дамы и бросается прямо к нему.
- Остроумно, - покачал головой Дубинин. - Башковит русский народ!
- Вот и получается, - резюмировал Самарин, - что в этих убийствах общего
гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Оба осуществлены с
помощью специально натренированных собак.
- А маленькая собачка на что тренировалась?
- Бежать в определенном направлении. На запах, к автомобилю, не знаю,
какую они задали ей цель, но что-то подобное.
- Значит, убирают кандидатов в губернаторы, да еще при помощи собак.
Ваши соображения? - сказал Дубинин.
- Первое, что приходит в голову, - предвыборная гонка, - пожал плечами
Дмитрий.
- Естественно. Но уж как-то слишком очевидно. В лоб. Будь я кандидатом,
пожалуй, побоялся бы такими методами расправляться с соперниками.
- И тем не менее, Осаф Александрович, мне кажется, стоит повнимательнее
приглядеться к остальным кандидатам. У вас ведь есть такая возможность?
Посмотрите, может, что и придет в голову.
Дубинин имел доступ ко всем сведениям, в том числе к личным досье,
хранившимся в анналах ФСБ.
- Разумеется, я все просмотрю, - кивнул Дубинин. - Покопаю под
кандидатов. И под еще одного человека, ныне действующего губернатора. О нем
вы не забыли?
- Это отчасти и в его интересах. Он лишился самых опасных противников.
Теперь некого избирать, кроме него.
- Да, - согласился старый криминалист. - Скандал в городе накануне
выборов уж точно ни к чему. Скажут, что при старом губернаторе творится!
Нужно выбирать нового.
- А вы как считаете, Осаф Александрович? - улыбнулся Дмитрий. - За кого
будете голосовать?
- Мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться,
- ответил криминалист, подняв вверх указательный палец.
- Быть или не быть, вот в чем вопрос, - кивнул Самарин.
- Спасибо, юноша, обрадовали. Люблю начитанных. Запишите мой новый
телефон. Если назовутся "Добрыней", не смущайтесь. Это тоже мы.
Елена Штопина не была любительницей газет, а по телевизору смотрела
только интересные фильмы, да и то редко. Ей казалось странным, как люди
могут проводить время, тупо уставившись на экран, пусть даже не тупо, но
уставившись. Как будто нет в жизни ничего более интересного. И уж тем более
ей в голову не приходило включать "ящик" утром и смотреть новости. Поэтому
она еще не знала о зверском убийстве Галины Новосельской.
Ночью Штопка спала плохо, ей казалось, что где-то рядом в темноте кашляет
Чак Норрис Второй, любимый пес, залог семейного счастья.
Чак действительно покашливал Дмитрия ни свет ни заря вызвали на работу, и
Штопка осталась с собакой. Ей казалось, что пес чувствует себя неважно. И
прыгает не так, как обычно, и хвостом виляет без прежней энергии. Похоже,
нужно ехать к ветеринару. Она вспомнила вчерашнего незнакомца - ведь он
сразу заметил неладное. Но благодарности к нему она почему-то не
почувствовала, уж очень странным он казался. Будь на месте Елены суеверная
бабка, она бы сказала - сглазил собаку.
Тревога за пса ее не покидала. Не зная, что перед визитом к ветеринару
животное лучше не кормить, Штопка открыла Чаку его любимые консервы, которые
он получал только по праздникам. Аппетит вроде неплохой, может, все
нормальна...
Но все-таки она решительно сняла с вешалки поводок и сказала:
- Чак, гулять!
Штопка вспомнила, что на одной из соседних улиц, видела вывеску
ветеринарной клиники. Нужно сходить туда. Если окажется, что пес здоров,
будем считать, что просто погуляли.
Вместе с собакой они вышли из дому и пошли по двору. Елена спустила Чака
с поводка, чтобы он немного побегал, и тут случилось нечто неожиданное.
Какая-то пожилая женщина, стараясь не подходить к собаке близко,
пронзительно закричала:
- Ах ты, гадина!
А затем замахнулась на Чака сумкой. Отраженный стенами домов крик
многократно усилился, и нес струхнул не на шутку: Он бросился к хозяйке и
прижался к ее ногам, что не помешало ему на всякий случай заворчать, обнажая
клыки.
- Ах ты, падаль! Еще рычать на меня! - разъярилась женщина. - Развели тут
пакость! Перестрелять бы их всех. Я щас милицию вызову! А ты, шалава рыжая,
чего глаза пялишь!
- Вы что, сумасшедшая? - Штопка была так потрясена, что даже не успела
рассердиться.
- Что?! - заорала баба. - Я щас тебе покажу, кто сумашедший! Чего псина
твоя не в наморднике? Хочешь, чтобы они всех нас перекусали? Жиды проклятые!
Понаехали тут!
Жиды были уж совсем не к месту. Тем более понаехавшие. Просто бабе,
видно, вспомнилась молодость времен развитого социализма.
- Пойдем, Чак, - Штопка пристегнула поводок и повела испуганного пса мимо
крикуньи, сообразив, что "жиды" пришли на ум дворовой скандалистке из-за
цвета Штопкиных волос. С точки зрения подобных истеричек, рыжий - значит,
еврей. Тем более если одет хорошо. А уж если музыкой занимается или в
шахматы играет, то вообще двух мнений быть не может: махровый!
Елена совершенно не умела скандалить и всегда терялась, когда на нее
начинали орать. Не было случая, чтобы ей захотелось "отбрить" или "заткнуть"
кого-то, напротив - лишь бы уйти подальше, не слышать и не вспоминать.
Бабе такой поворот дела не понравился. Ей хотелось битвы, сражения,
дворовой романтики.
- Ах ты, стерва! Узнаю твой адрес, найду на тебя управу! Загадили
собачьим говном весь город! Ступить некуда! Мало им, теперь людей травить
начали!
Штопка старалась не слушать. "Не нравится, что собаки гадят", - нашла она
наконец разумное объяснение безобразной сцене. Она-то носила с собой
полиэтиленовый пакетик, чтобы, словно в какой-нибудь Швеции, аккуратно
убрать за собакой. Действительно, загадили город. Если бы одни собаки...
- Ладно, Чак, побегаешь в скверике, - Штопка потрепала пса по голове, но
он продолжал испуганно жаться к ее ногам. - Да не обращай на нее внимания.
Мало ли на свете дур.
Однако настроение было испорчено вконец. Мало того что пес кашляет, еще
дуры какие-то попадаются на пути. Вообще все пошло наперекосяк. Обычно,
когда они с Чаком шли по улице, прохожие обращали на него внимание и
улыбались. Но сегодня почему-то все равнодушно проходили мимо, а кое-кто
даже косился. Или показалось?
Кто изменился, мы или мир?
Они вошли в сквер, и Штопка по обыкновению отстегнула поводок. В тот же
миг мамаша, гулявшая с ребенком, схватила свое чадо, мирно игравшее рядом,
и, прижав к себе, поспешно унесла подальше, словно Штопка с Чаком были
людоедами, пожирающими маленьких детей. Возможно, все это происходило только
в Штопкином воображении, просто маме с ребенком пора было возвращаться
домой... Кто их знает.
Тем не менее Елена решила пристегнуть Чака - о спокойной прогулке речи и
быть не могло.
Провожаемые косыми взглядами прохожих, Штопка с Чаком добрались до двери
с табличкой "Ветеринарная клиника". Еще вчера эти слова были выведены
аккуратными буквами на белом фоне. Сегодня табличка покосилась, на ней
появились слова, выведенные чем-то грязным. Слова были обычные, короткие, не
имевшие прямого отношения к ветеринарии. Матерные, конечно.
Штопка потянула за ручку, потом заметила звонок и позвонила.
- Вам кого?
- Мне... - растерялась Штопка, - нужна ветеринарная помощь. Собака
кашляет.
Дверь открылась, и они с Чаком оказались в приемной. Перед ними стояла
девушка в зеленой хирургической одежде.
- Простите, я думала, это снова они, - пояснила она.
- Кто они?
- Комиссия так называемая! А вообще просто хулиганы. Лучше бы за своими
детьми смотрели. Видели, как они нашу дверь разукрасили?
- Комиссия? - удивилась Штопка.
- Ну да, хотят нас выселить отсюда. Мол, разносим инфекцию. Думаю, наше
помещение приглянулось кому-то. А теперь еще с этими событиями...
- Какими событиями? - спросила Штопка. - Вообще что-то странное
происходит. Мы идем, и все на нас косятся. Или у меня галлюцинации?
- Так вы же с собакой! Это все из-за этого убийства. Теперь будут от
собак шарахаться. Что у нас за люди! Им скажут "взять", они кидаются как
ненормальные.
- Подождите, что за убийство? - спросила Штопка.
- Так Новосельскую собака загрызла, вы разве не слышали?
- Как? Что вы говорите? Насмерть?
- Ну да, - махнула рукой медсестра. - Говорят, заказное убийство.
Веселовский по телевизору панику разводит, вчера показывал какие-то
жуткие снимки искусанных детей. Бывают случаи, кто спорит. Но среди людей
тоже есть убийцы и преступники, мы же не требуем, чтобы всех поголовно
уничтожили. В общем, ужас какой-то.
Дверь открылась, и в приемную вышел Доктор Айболит, по крайней мере, он с
успехом мог бы выступать в этой роли на детском утреннике.
- Ну, что у нас? - обратился он к Чаку.
- Да вот кашляет, - сказала Штопка. - И невеселый какой-то.
Через полчаса они с Чаком вышли обратно на неприветливую улицу. Теперь в
аптеку за лекарствами и одноразовыми шприцами. У Чака подозревалась
аденовирусная инфекция, правда, в начальной стадии. Диагноз уточнят, когда
будут готовы анализы.
- Удивительно, как рано вы заметили, - сказал на прощанье Айболит. -
Обычно приходят значительно позже, когда сделать что-либо уже очень трудно.
Это болезнь нешуточная. Нужно было не трех-, а сразу четырехвалентную
прививку делать.
- Но Чак поправится? - насторожилась Штопка.
- Будем надеяться. Многое зависит от вас.
- Поверьте, - добавила медсестра и с любовью взглянула на врача, - Олег
Глебович очень хороший доктор.
Елена поняла, что, если она хочет спасти Чака, нужно делать все, что
сказал врач. Они шли по Большой Пушкарской, и Штопка вглядывалась в
прохожих. Она бы не удивилась, если бы перед ней возникла странная
долговязая фигура или раздался глуховатый голос: "Как собака?"
Но прохожие, если и обращали внимание на Чака, то лишь злобно косились на
него или обходили стороной. Гулять не хотелось, и Елена с собакой вернулись
домой. Странный незнакомец не появился. "Не смог, а может, не захотел", -
подумала Штопка, а потом сказала:
- Глупая у тебя хозяйка, Чак. С чего-то взяла, что этот тип должен
непременно появиться снова...
Покупка творога на Кузнечном рынке была семейной обязанностью начальника
подразделения "Добрыня" Андрея Кирилловича Светозарова. Два раза в неделю он
ставил свой красный "Фольксваген" на Владимирской площади, не забывая
включить сигнализацию, и исчезал в недрах рыночного здания минут на двадцать
Творогом торговали женщины, от которых исходило ощущение аккуратности и
уюта. Он с удовольствием шел вдоль ряда, пробуя с ложек и палочек творог у
каждой, пока наконец интуиция не подсказывала, возле кого нужно
остановиться. Ему отвешивали килограмм влажноватой массы, которая порой
стоила дешевле, чем в магазине, но при этом имела отменный вкус.
Женщины его уже узнавали, одни здоровались, другие перешучивались. А уж
он благодаря своей натренированной памяти знал их всех в лицо. Но тайных
умыслов, связанных со служебной деятельностью, он не имел - никого не
подстерегал, не высматривал. Он просто отдыхал на рынке, заодно приобретая
важный для семьи продукт питания.
Но в этот раз, когда Андрей Кириллович с возвращался от рынка на площадь,
он обнаружил, что на переднем пассажирском сидении его машины кто-то сидит.
Автомобиль охраняла сигнализация, считавшаяся довольно продвинутой, и
посему находиться там никто не мог. Однако человек не только сидел, но самым
нахальным образом по-, читывал газету, оставленную на сидении.
Андрей Кириллович, естественно, скандалить не стал: если незнакомец сумел
так нагло устроиться в его машине, следовательно, причина у него была.
Подойдя к "Фольксвагену" вплотную, он узнал наглеца.
- Привет, - сказал Андрей Кириллович, усаживаясь на водительское место.
После того как однажды этот человек спас в вагоне-ресторане покойного
шефа, а заодно и службу безопасности от позорища, продемонстрировав при этом
настолько высокий класс приемов рукопашного боя, какой можно было увидеть
лишь в фантастическом боевике, Андрей Кириллович по поручению шефа долго и
безуспешно пытался на него выйти. У шефа возник тогда полубредовый план
взять его на службу, не постояв за ценой. Поиски закончились тем, что
начальник службы безопасности однажды очнулся в собственной машине недалеко
от Павловского парка с расквашенным затылком и запиской: "Извини, Андрей.
Не ходи за мной больше". А теперь человек, которого Андрей Кириллович
обозначал именем Скунс, судя по всему, нуждался во встрече.
- Привет, - как ни в чем не бывало, словно они дружески расстались три
дня назад, отозвался человек, так похожий на Скунса.
Наконец Андрей Кириллович мог разглядеть его с близкого расстояния.
Хотя разглядывать было особенно нечего - обыкновенная куртка, обычное
лицо, короткий светлый (может быть, седой?) ежик волос.
- Дело есть, точнее, просьба.
- Говори.
- Здесь ориентиры одного человечка, - гость достал из кармана половинку
листа бумаги с напечатанным на принтере коротким текстом.
Остальное место занимало изображенное тем же черно-белым принтером
мужское лицо.
- Ты помельче не мог подобрать шрифт? У меня после двух контузий зрение
не того, - проворчал Андрей Кириллович, всматриваясь в изображение.
Этого человека он точно не встречал.
- Кого ты тут нарисовал? Президента Тумбу-Юмбу или лидера преступного
мира Шепетовки?
- Профессор. Этот человек исчез в летний поддень два года назад.
Хотелось бы знать подробности: сам он это сделал, или ему помогли. А если
помогли, то как и когда.
- Знаешь, сколько нынче такие справочки стоят?
- Потому и прошу.
- Ладно. Как я тебя найду?
- Я объявлюсь через недельку.
Он широко улыбнулся, продемонстрировав искусственные зубы, и вышел из
машины.
Андрей Кириллович посмотрел в зеркало заднего вида, как гость уходит к
метро. Потом вышел из машины, проверил сигнализацию: она работала идеально.
- Специалист чертов, - с восхищением сказал он и завел двигатель.
В конторе Мила значилась заместителем Андрея Кирилловича по
информационному обеспечению, ей и доверил он листочек бумаги, переданный
человеком, похожим на Скунса.
Сведения, на добычу которых он потратил бы недели две, она принесла на
другой день. Полученные данные говорили о расхлябанности и безалаберности в
их бывшей системе.
- Все понятно, - прокомментировал Андрей Кириллович, просмотрев полторы
страницы текста - Нет человека, нет проблемы. И никаких следственных
действий. Так и закрыли.
- Проблему можно возобновить, если нужно клиенту... - Эмилия не любила
неясностей, хотя именно из них-то и состояла вся жизнь - Конечно, а потом
она обратным концом, да нас же и по затылку... - он даже показал, как это
физически может произойти. - Ладно. Спасибо тебе, я не ждал так быстро. В
общем, молодец ты, Эмилия Петровна.
После ее ухода он посидел несколько минут в легкой полудреме. Всю ночь он
провел, отрабатывая довольно неприятный, но денежный заказ клиента, и теперь
ему хотелось спать.
Телефон зазвонил в ту же секунду, когда по радио заиграли гимн. Это
значило, что наступила полночь, и, следовательно на метро она опоздает.
Взяв трубку левой рукой, Ольга Васильевна правой стала регулировать
подачу жидкого азота.
- Оленька, у тебя как? Я сворачиваюсь.
- Спасибо. Буду внизу через десять минут.
Она положила трубку и начала постепенное выключение приборов. Стрелка
самописца, был у них еще и такой ветеран, задрожав, вместо красивых синусоид
принялась рисовать зигзаги с немыслимыми амплитудами и наконец замерла.
Осталось проверить водопроводные краны, розетки. Иногда кто-нибудь
чересчур забывчивый оставлял открытым кран, подключенным к прибору, ночью
напор воды увеличивался, тонкий резиновый шланг срывался со стеклянного
патрубка, и в результате вода, растекшись по полу, тонкими струями падала на
головы соседей снизу. Такое за годы ее работы случалось лишь дважды, но с
тех пор, уходя последней, она скрупулезно выполняла все инструкции -
проверяла краны и электроприборы.
Погасив свет, Ольга закрыла дверь на контрольный замок, вставив внутрь
бумажный лоскуток со своей подписью. Теперь оставалось пройти по затихшему
полутемному коридору до лестницы. Кое-где в лабораториях горел свет,
слышались голоса и смех. Ее институт был в этом смысле особенным. Здесь в
любое время суток кто-нибудь да работал - некоторые эксперименты длились по
семьдесят, а то и больше часов, и поэтому даже в самые дикие дисциплинарные
времена, о которых теперь помнят лишь старожилы, у них был вольный режим.
Подходя к лестнице, Ольга с удовольствием затянулась запахами,
характерными тоже только для ее института - это была невероятная смесь паров
сухого льда и кипящего жидкого азота, разложившегося хлорофилла, дешевых
сигарет и озона, - чего тут только не было. Этот запах много лет назад они
перевезли с собой из старого корпуса, он, словно верный домовой, всегда
присутствовал в их институте.
Институт Ольга любила. Она проработала в нем двадцать лет - всю
сознательную жизнь.
Внизу ее ждал Константин, недавно остепенившийся докторской. Они жили на
соседних улицах, и он ее подвозил на своих "жигулях", когда она засиживалась
в лаборатории.
Уже несколько недель подряд Ольга Васильевна сразу после школы ехала к
метро "Политехническая". Там поблизости было здание Института цитологии.
Она, "биолог милостью Божьей", как ее когда-то назвал сам знаменитый
академик Писаржевский, участвовала в грандиозном проекте, о котором раньше
можно было только мечтать.
Когда она вместе с десятком старых друзей и единомышленников, - их
старость была, правда, понятием относительным, некоторым не исполнилось и
тридцати, - бросилась очертя голову создавать гимназию, чтобы нести
современным детям свет новейших естественно-научных знаний, даже тогда свой
институт она не считала покинутым навсегда. Просто в те годы наука впала в
некий анабиоз, и как она сама же сказала, если сон разума может рождать
только чудовищ, ей лично стоит попробовать себя в другом направлении. Хотя
бы временно. Нельзя сказать, что наука воспряла. Ученые, как дети, -
хорошего им всегда мало. Дали денег на один эксперимент - немедленно
оказалось, что требуется ставить десять. Это всегда так. И все же началось в
их институте заметное оживление.
А потому ее бывший завлаб, который, кстати, сам шастал несколько лет по
заграничным институтам, призвал ее телефонным звонком к новому делу.
- Хватит, Ольга, погуляла на стороне, теперь возвращайся в стойло.
Есть идеи.
Бросать школу, которой она отдала в последние годы столько любви, энергии
и страданий, Ольга, конечно, не собиралась. Это было бы хуже, чем
предательство. Но работать по вечерам в лаборатории - с удовольствием. Ей и
так постоянно снилось, словно она возвращается за рабочий стол, чтобы
ставить эксперимент, а вокруг незнакомые лица, ее никто не знает и не верит,
что она человек не посторонний.
Вообще-то все эти годы ее из института никто и не увольнял. В своей
лаборатории Ольга продолжала числиться на четверти ставки и находилась как
бы в бессрочном отпуске.
Заявку на грант писали в ее квартире впятером - где еще найдешь столько
свободного места? Процесс занял три вечера Каждый из них в одиночку сделал
бы это быстрее. Впрочем, две головы лучше одной, но пять - уже тормоз. Ольга
не особенно верила, что им улыбнется удача. Однако все свершилось, и она
снова начала ставить эксперименты за тем самым рабочим столом, который
несколько раз снился ей.
Иван Платонович Треуглов к каждому заданию подходил вдумчиво и методично.
Сначала он все хорошенько осмысливал, оценивал ситуацию со всех сторон и
только затем начинал действовать в соответствии с выработанной системой. И
сейчас, получив от начальника (Самарина) поручение опросить жильцов дома по
набережной Карповки, где жила Новосельская, он взялся за выполнение задания
с полной ответственностью.
Во-первых он набросал план двора, что всегда помогало ему лучше
сориентироваться. Художником Иван Платонович был неважным, но в данной
ситуации его мастерства было достаточно вполне.
Двор, где жила Новосельская, имел не правильную форму с выступом напротив
подъезда, куда направлялась Галина Николаевна. Посередине находился
разрушенный фонтан, окруженный газоном, давно пришедшим в такое же
запущенное состояние. Если смотреть со стороны Карповки, то справа напротив
фонтана находилась низкая темная арка, ведущая в соседний двор.
Оттуда, если знать путь, проходными дворами можно было выйти на
Чкаловский проспект. Был еще один выход со двора - с левой стороны за
уступом, который в этом месте образовывал дом. Арка выходила на узкую
улочку, упиравшуюся в набережную Карповки. Именно на этом углу и находился
тот самый телефон-автомат, из которого в ту ночь позвонили, вызвав наряд. До
сих пор не было известно, кто это сделал.
Это и предстояло выяснить Ивану Платоновичу.
Первым делом он направился в районное отделение милиции, рассудив, что
информация информацией, но лучше обо всем порасспросить самому. И теперь он
удобно расположился в кабинете своего хорошего знакомого капитана Селезнева.
Треуглов не пил, во всяком случае, в рабочее время, они с приятелем
ограничились крепким чаем.
- Ну, рассказывай, Иван, какими судьбами? Убийство кандидатши копаешь?
- спрашивал Селезнев.
- Его, - ответил Иван Платонович, прихлебывая горячий чай. - Ты-то небось
доволен, что дело сразу в город перевели, у вас и так головной боли
достаточно.
- Спрашиваешь! Только этого убийства нам не хватало.
Они еще некоторое время говорили о женах, детях и внуках, вспоминали
старых друзей, сошлись во мнении о том, что раньше все было не так, а
значительно лучше, и наконец Иван Платонович подошел к тому, зачем он,
собственно, и пожаловал.
- Слушай, Петро, ваши ведь по вызову ехали в тот самый дом. Какая же
собака их вызвала?
- Ну не та, что грызла! - капитан Селезнев расхохотался собственной
шутке.
Иван Платонович тоже вежливо улыбнулся, а потом сказал серьезно:
- Посмотри, когда зарегистрирован звонок.
- Капитан Селезнев по внутреннему телефону соединился с дежурным.
Ответ соответствовал полученному прокуратурой: звонок от неизвестного
лица поступил в десять сорок шесть вечера.
- А что конкретно он говорил, этот неопознанный объект? - спросил
Треуглов. - Кто, кстати, принимал звонок?
- Дак, наверное, Полищук. Он тогда дежурил, он и принимал. Но он сейчас
дома После ночи спит небось.
- Давай позвоним ему. Если разбудим, ничего страшного: проснется, снова
заснет. Зато дома застанем.
Слава Полищук действительно оказался дома и уже не спал, хотя после
ночного дежурства ему удалось прикорнуть всего часа на два, потому соображал
он медленнее обычного.
- А? Что? Да. Когда? - сказал он, когда капитан Селезнев разъяснил ему, в
чем дело.
- Что это с тобой, не выспался, что ли?
- Никак нет, товарищ Селезнев!
- Он что, больной? - тихо поинтересовался Иван Платонович, слушавший по
параллельному аппарату.
- Умный больно. Шутит все, - прикрыв трубку рукой, ответил Селезнев, а
затем рявкнул:
- Ты, Олег, по делу давай. Кто наряд вызывал, как говорил, что сказал?
- Звонил мужчина, судя по голосу, лет... я бы сказал, от тридцати до
сорока, ну, может, сорока с чем-то. Не молодой, но и не старый. Голос с
хрипотцой, низкий. Кто его знает, вот вы сейчас опросили, Петр Иванович, и я
подумал, может, голос был изменен...
- Почему подумал? - коротко спросил Селезнев.
- Тогда нет, это сейчас я так думаю. Ну, может быть, показалось... Не
знаю. Дышал тяжело, будто запыхался.
- Что он сказал?
- Сказал, что у Масленниковых шум, крики, кто-то на помощь зовет.
Сказал, что нужно срочно вызвать наряд, похоже, есть жертвы. Я спросил,
что он видел. Он говорит, я мимо проходил, видел, как кому-то проломили
голову, в общем, нужно ехать немедленно Я и послал ребят разобраться. Честно
сказать, меня удивило, что один только звонок был. Обычно если серьезный шум
во дворе, то сразу несколько человек звонят. С другой стороны, сейчас всем
на все наплевать.
- Это уж точно, - проворчал Треуглов.
- Скажи, Олег, ребята сразу выехали по вызову?
- Да не совсем, - задумался Полищук, - может, минут через
десять-пятнадцать...
- А то и все двадцать! Вот орлы, - прокомментировал капитан Селезнев, -
приезжают, а там уже труп окоченевший, все пьяные валяются, никто ничего не
помнит.
- Вы же сами знаете, Петр Иванович, пока сели, пока мотор завели, пока
доехали.
- Знаю, конечно, не маленький! Ну, и что Масленниковы?
- Так до них же не сразу доехали. Мужика по дороге подобрали, которого
собака грызла. Пока с ним разбирались, пока вызывали скорую по рации, еще
время прошло. Потом Новосельскую обнаружили. А уж когда пришли к
Масленниковым, у них уже никто и лыка не вяжет. Пьянка-гулянка была. Так это
у них каждый день. Их спрашивают, кто кричал, никто ничего не помнит.
Может, и кричали. Там женщины были, кто знает, что им могло в голову
прийти с пьяных глаз. Сами знаете, как это бывает.
- Да уж знаю, - вздохнул Селезнев. - А насчет головы как? Ну, мужик-то по
телефону сказал, что голову кому-то проломили?
- Головы вроде у всех целы. Ребята проверили у присутствующих документы,
непрописанных выставили. Одного мужика, который права качать начал, в
обезьянник на ночь посадили. А так все тихо. Я думаю, у них орали, грозились
голову проломить, а соседи услышали и решили, что кого-то убивают, ну и
позвонили.
- Это все?
- Вроде да.
- Ну ладно, Олег, досыпай. Если еще чего в голову придет - звони, у меня
тут начальство из прокуратуры сидит, - Селезнев оглянулся на Ивана
Платоновича и подмигнул, - проверяют вашу работу.
- А что? - сразу стал в оборонительную позицию Олег. - Выехали максимум
через десять минут, даже через пять...
- Я понял. Выехали на три минуты раньше вызова. Ладно, бывай.
Капитан Селезнев положил трубку.
- Видишь, Иван, что получается. Звонил какой-то мужик, причем не из дома,
а с улицы. Значит, мимо проходил, может быть, у них под окнами. Эти
Масленниковы на первом этаже живут. У них пьяная драка, угрожают, кричат.
Он вышел на улицу, стал звонить, сказал, голову проломили. Тут он
правильно рассчитал. Нужно сразу на мокрое дело звать, тогда быстрее
приедут.
- Еще вопрос, - подумав, спросил Треуглов. - Звонок был сразу в отделение
или позвонили по "02" и уже оттуда передали к вам?
- Сразу в отделение, это наверняка - Значит, звонивший знал ваш номер.
Скорее всего, местный житель.
- Да наверняка их сосед! - выдвинул свою версию капитан Селезнев. - Эти
Масленниковы у всех в печенках сидят! В среднем каждую неделю-две
обязательно к ним выезжаем. Раньше их бы выслали из Ленинграда на сто первый
километр, и дело с концом. А теперь нельзя, демократия! Нарушение прав
человека. Они и за квартиру уже третий год не платят. И живут, никто их не
трогает. Теперь такие у человека права: пей, не работай, дебоширь, а тебе
еще гуманитарную помощь принесут!
- Значит, мужик шел по двору. Слушай, это же было за несколько минут до
нападения на Новосельскую, - сказал Треуглов. - Может, он видел чего?
Собака наверняка уже была где-то рядом. Хорошо бы его отыскать! Где там
ваши Масленниковы живут? Нужно в первую очередь их соседей опросить.
- Сейчас дам тебе заветный адресочек, - усмехнулся капитан Селезнев. - У
нас этих красавцев все знают. Там, значит, расклад такой: старики-родители и
два сыночка неработающих, одному двадцать три, другому двадцать восемь.
Сама-то Масленникова вроде сейчас уборщицей нанялась, а мужика, я слышал,
опять поперли, он сторожем служил. В общем, сходи к ним.
Колоритная публика!
Не нужно было бы ему влезать в это дело - узнавать подробности о смерти
отца Платона. Но ничего он не мог с собой поделать, а все оттого, что ощущал
свое родство с сиротами. Однажды даже поймал себя на мысли, что подобно
марксистам мог бы выставить собственный лозунг типа "сироты всех стран,
объединяйтесь!".
Кстати, одним из таких сирот был Андрей, которого он, нынешний Николай,
помнил по их общему детскому дому в Павловске, что километрах в сорока от
тогдашнего Ленинграда. Это Андрей Кириллович Моню едва помнил, потому что
старшие редко обращают внимание на младших. А Моня Зельцер-8 не просто
помнил - Андрей был его кумиром. Соломоном Зельцером под номером восемь, а
других Моней в их детском доме не было, он числился, потому что прибыл
восьмым из детей, которых под колпаками доращивал гений педиатрической науки
Соломон Давидович Зельцер. Это были дети юных матерей, зачатые по
недоразумению, рожденные недоношенными; дети, которых матери подарили
державе, подписав соответствующий акт. Малюток травили еще в утробе - аборты
тогда запрещал уголовный кодекс - но плоды скорой любви цепко держались за
жизнь, и при появлении на свет тогдашняя медицинская парадигма признавала их
нежизнеспособными. Однако Соломон Давидович соорудил боксы с необходимой
температурой и влажностью, где под прозрачными колпаками доращивал их до
состояния, когда их могли уже считать человеческими младенцами. В своем
отделении клиники он жил сутками, там у него была раскладушка. Все его
подопечные были безымянными, числились под номерами и, дорастив, профессор
Зельцер одаривал их своим именем. Правда, девочки все же становились не
Монями, а Манями.
От профессора их, уже грудными младенцами, перевозили в Дом малюток.
Все это, если разобраться, звучало довольно забавно. Даже само понятие -
грудной младенец на искусственном вскармливании. Никто из них ни разу в
жизни не прикоснулся к материнской груди. Все они выглядели довольно
слабыми, отставали в развитии, но при этом обладали поразительной
стойкостью. А по достижении семи лет переводились в Павловский детдом. За
этим следил сам Соломон Давидович, потому что директор был его другом и лишь
про этот детский дом он мог сказать уверенно, что там не воруют.
Уже в первый день детдомовской жизни он, Моня Зельцер-8, в метриках
которого на месте матери и отца стояли прочерки, убедился, что в
человеческой жизни есть место подвигу. Этот подвиг совершил на его глазах
старший детдомовец Андрей.
Моню доставили в последних числах августа. Директор, отметив его малые
рост, вес и общую хилость, сразу поставил его на "УДП" (усиленное детское
питание), а это значило, что к общей для всех еде Моне были положены
дополнительный кусок белого хлеба с кубиком сливочного масла и стакан
молока.
Он ходил по коридорам, слегка ошалев от обилия взрослых людей. Там, где
его выращивали прежде, Моня сам считался взрослым ребенком. Здесь же
неожиданно оказался самым младшим. А такого количества больших ребят
одновременно он пока не встречал.
Здание готовили к осени. Старшеклассники мыли в палатах полы и окна.
Моню привели в палату, показали кровать Он подошел к распахнутым окнам,
увидел перед собой с высоты третьего этажа большой, освещенный солнцем мир,
и в этот момент дверь в палату захлопнулась.
Другой ребенок заплакал бы, замолотив в дверь, стал звать взрослых, а
Моня вскарабкался на подоконник. И когда встал, касаясь рукой скользкого
стекла, ему и стало по-настоящему страшно. Его зашатало, и он упал вниз
головой. Но улетел недалеко, так как подол рубашки зацепился за гвоздь.
Если бы он весил чуть больше, скорей всего, рубашка или гвоздь не
выдержали бы, и полет закончился трагически. Но получилось так, что он повис
над землей, слегка раскачиваясь и видя перед собой уходящую вниз стену дома.
Воспитатели были непонятно где, они привыкли к самостоятельности
воспитанников и не слишком беспокоились. Однако всеобщий крик быстро привлек
их внимание, хотя все длилось несколько минут. В эти минуты Андрей, мальчик,
старше Мони лет на семь, убедившись, что дверь Мониной палаты заперта,
рванулся в соседнюю и вылез через окно на карниз. Увидев его, медленно, но
уверенно продвигающимся по карнизу к Моне, все замолчали. Моня молчал тоже,
медленно раскачиваясь на подоле рубашки. Взгляды всех, кто стоял, задрав
головы, на земле, были сосредоточены на них, как лучи прожекторов на мишени
в ночном небе.
- Не бойся, пацан, слышь, сейчас я тебя сниму, - приговаривал тихо
Андрей, приближаясь к испуганному малышу. - Все будет хорошо, не бойся.
Слова успокоили Моню. Он перестал размахивать в воздухе руками и ногами,
и рубашка, уже начавшая было трещать, все-таки выдержала.
Самое трудное началось, когда он приблизился к Моне вплотную. Ему мешало
открытое окно, да и за висящего Моню было не зацепиться. Однако он
изловчился: кончиками пальцев перебирая край рамы, перегнувшись и упираясь
босыми ногами в узкий карниз, он все же обошел, преодолел раскрытую створку
окна и, обняв Моню, рухнул на подоконник. Все с облегчением вздохнули. К
этому времени директор успел взбежать на третий этаж, открыть своим ключом
дверь палаты и протянуть руку Андрею. Через несколько мгновений спасенный
стоял на полу, а совершенно обессиленный спасатель сидел рядом. Директор
поднял его, обнял и повернулся к Моне.
- Молодец, что не орал, - похвалил он.
И решив, что воспитанники получили главный урок, умчался по своим делам.
С тех пор Моня узнавал Андрея издалека. Андрей же, как ни странно, скоро
забыл про тот случай - слишком он был ничтожным в ряду его приключений.
Сильный, широкоплечий, он казался идеалом для хилого малыша, и не счесть,
сколько раз, засылая, тот мечтал: "Вот бы и мне таким вырасти!"
И Моня сам, без наставлений и советов, стал делать из себя человека. Жаль
только, Андрей не увидел его успехов. Примерно через полгода он исчез, чтобы
возникнуть в одном очень специальном учебном заведении, где сирот превращали
в профессиональных разведчиков или, по крайней мере, сверхсекретных "рыцарей
плаща и кинжала". Спустя годы похожий путь проделал и сам Моня Зельцер-8.
И даже теперь, когда он, давно выросший из тела Мони, заочно награжденный
орденом Золотого меча за спасение японской принцессы, заочно получивший
статус почетного гражданина города Картахена государства Колумбия и также
заочно приговоренный к смерти в нескольких странах, в том числе и в той,
которую называл Родиной, даже теперь в разговоре с Андреем он на мгновение
ощутил в себе знакомое детское чувство, с каким младшие смотрят на старших.
Вернувшись в свой город, знакомый до слез, Геннадий обнаружил, что по
улицам ходит немало таких же, как он, однажды хапнувших шальные деньги,
вкусивших на мгновение кайф богатства и тут же потерявших все.
- Стой, кто идет?! - окликнул его как-то раз на Невском человек, при
ближайшем рассмотрении оказавшийся бывшим начальником Геннадия по проектному
институту. Поразительно, что он по-прежнему оставался тем же самым
начальником отдела.
- Я слышал, ты высоко взлетел, фабрику построил. - Начальник явно ждал
подтверждения своих слов. - Вспомнил! В газете видел твое фото и интервью:
"Российскую обувь будет носить весь Северо-Запад". Ну как, обул?
- Меня обули. И умыли, - невесело отмахнулся Геннадий.
Этот самый начальник остановил Геннадия около магазина, из которого
Геннадий только что вышел. Там по-прежнему продавали обувь. Но только уже
другую, не ту, что делали на его фабрике. И не было ни одного знакомого
лица.
- Вам помочь? - спросила продавщица (он их тогда называл менеджерами по
продаже). - Только что пришла новая партия итальянских туфель.
- Да нет, спасибо, - неопределенно ответил он. - У вас директор не Галина
Федоровна Николаева?
- Нет, - удивилась продавщица, - такого директора у нас не было.
- Был. Но очень давно, - проговорил он.
Продавщица наморщила лоб и вспомнила:
- Так это та, которую посадили?
С тоски он зашел в первую попавшуюся кафешку, выпил сто грамм водки и
решил встретить жену. Его осенила удачная мысль: квартира - вот где деньги
зарыты. Спасибо этому чудику, который у них жил. Продать квартиру - вернутся
деньги.
На радостях он выпил еще стопарик и поехал к школе жены.
- А это на помойку, - Валентин махнул рукой на большой черный мешок для
мусора, доверху набитый одеждой.
- Как же на помойку! - возмутилась тетя Паня. - Вещи-то какие хорошие, их
еще носить и носить. Если вам не нужны, можно ведь и в комиссионку сдать, за
них хорошие деньги дадут!
- Господи, какая комиссионка! - отмахнулся Валентин. - Ну, подумайте
сами, Апполинария Сидоровна, как это будет выглядеть: знаменитый хирург
сидит в очереди с мешком старого тряпья, чтобы сэкономить какие-то гроши.
Просто курам на смех!
- Так может, себе оставите, Валентин Петрович? Наденете когда, мало ли
чего. На дачу, в лес по грибы, машину чинить, вдруг сломается. Да хоть дома
донашивать. Мой старик завсегда...
- На дачу я в спортивном костюме поеду, по грибы я так давно не ходил,
что, наверное, не вспомню, как это делается, а если машина сломается, на это
у меня есть механик и водитель.
- Так дома...
- Дома старое пальто, уж извините... Все-таки не блокада у нас пока.
- Ну как хотите.
Тетя Паня вынесла мешок в прихожую и там неспешно и внимательно
рассмотрела вещички. Кое-что (рубашки, свитера) пойдет внучке Аленке, хорошо
сейчас одежка пошла одна для всех - издали посмотришь, не поймешь, девка или
парень. А вот костюмчик да пальтишко придется выбросить, на зятя маловаты
будут.
Тетя Паня аккуратно сложила костюм и пальто обратно в мешок и положила в
кладовку. Завтра с утра будет убираться и выбросит вместе с остальным
мусором. А Аленка-то как обрадуется свитерам!
Когда ученик седьмого класса и житель деревни Малые Выселки Валентин
Барханов решил, что станет врачом, над ним смеялась даже мать.
- Да ты что, Валюха, перекрестись! Ты сам-то хоть одного доктора видел?
И вправду, Валентин видел лишь фельдшера, точнее, фельдшерицу, да и то
несколько раз в жизни. Однажды, правда, в соседнюю деревню, что была за
большим оврагом и называлась соответственно Большие Выселки, прилетал
вертолет, набитый докторами. Это случилось, когда какой-то большой начальник
неизвестного происхождения забрался в их леса на охоту, а там его, словно
сохатого, прострелили насквозь. Тогда из области был вызван санитарный
вертолет, вызволивший начальника из беды.
Валентин ничего этого не видел, потому что отсыпался после ночной рыбалки
на сеновале, где внизу по ночам шумно вздыхала корова да негромко квохтали
куры, спавшие на насесте. Он проснулся, когда зеленый вертолет с большими
красными крестами на бортах уже улетал. Начавшиеся потом рассказы о
вертолете, о десанте суровых врачей-спасателей, которые якобы прямо в
воздухе сделали начальнику первую операцию, Валентина впечатляли еще больше.
Врачи предстали в его воображении в облике то ли посредников Божиих -
ангелов, то ли космонавтов и водолазов одновременно. С точки зрения
мальчика, они явно были необычными земными людьми. Поэтому к вечеру Валентин
знал: он тоже станет врачом.
К счастью, его мать была учительницей, правда, начальных классов. Но все
же она иногда ездила в райцентр и, поддавшись уговорам сына, привезла из
тамошней библиотеки книгу старинного писателя Вересаева "Записки врача".
За две недели Валентин прочитал книгу столько раз, что выучил наизусть.
Заодно он еще и узнал, чем врачи занимаются в жизни. Скоро из-за сына
мать стала самой активной читательницей районной библиотеки. Она привозила
книги про Авиценну, Пирогова, Роберта Коха, "Справочник фельдшера" Валентин
выучил наизусть.
Увлеченный человек редко остается в одиночестве. Постепенно слух о том,
что в деревне Малые Выселки есть школьник, который запоем читает книги про
врачей и даже выучил наизусть фельдшерский справочник, пошел по райцентру и
достиг ушей главврача местной больницы. Тот был человеком занятым, но нашел
несколько минут, чтобы увидеться с матерью интересного школьника и передать
ей несколько годовых подшивок журнала "Медицина и фармакология".
В их и соседней деревне средней школы не было. Чтобы получить аттестат
зрелости, полагалось ходить за семь километров в село Большой двор. Но даже
и там не учили иностранный язык и литературу. Приехавшая из столицы юная
учительница, сумела спустя месяца полтора перебраться куда-то в центр, и в
аттестате Валентину и его сверстникам вместо оценки поставили прочерк. Так
что ежедневное хождение за семь верст в школу дало Валентину немного пользы,
но аттестат он все же получил и поехал с ним в Петербург, который тогда еще
носил совсем иное имя.
Приемную комиссию медицинского института он искал полдня, а когда
горделиво предъявил девушке-секретарю свой аттестат с пятерками почти по
всем предметам, она странновато хмыкнула и пошла звонить по телефону. Но
документы у него приняли и даже дали место в общаге, в комнате на шестерых.
- Парень, не надейся! - убеждали его - Здесь медалисты режутся. У них
первый экзамен - сочинение. Это такая заруба!
Почти все соседи Валентина поступали уже по третьему разу, причем дома
занимались с репетиторами Он же о таком слове услышал впервые.
Говорили еще, что списки зачисленных составляются чуть ли не за годы
вперед и нужен серьезнейший блат, чтобы уверенно пройти все экзамены.
Он и должен был провалиться сразу. Почему определяющим для будущих врачей
было сочинение, никто не знал. Но этот порядок существовал всегда.
Когда в большой аудитории им назвали темы, он понял, что не справится ни
с одной. И решил написать о другом: "Семь теорий происхождения рака".
Через три дня он в толпе абитуриентов изучал списки допущенных к
следующему экзамену. Счастливчиков было немного. Остальные с печальными
лицами шли в приемную комиссию за документами. Но когда туда заявился и он,
та же девушка-секретарь сказала:
- Барханов? Вам нужно пойти к ректору.
Зачем идти к ректору, если с ним все кончено, он не понимал, но шел с
бьющимся, как колокол, сердцем.
Оказывается, накануне ректор заглянул в приемную комиссию, и ему как
смешной казус показали сочинение какого-то полуграмотного деревенского
паренька. Ректор перелистал странички, исписанные старательными каракулями,
и унес их к себе.
С тех пор прошло более двадцати лет. Кто мог подумать, что деревенский
мальчишка станет одним из лучших хирургов города...
Сидеть первые пять минут в остывшей машине - небольшое удовольствие, пока
воздух из печки не согревает ноги, а потом расходится по салону. И то ли от
перехода из холода в тепло, тс ли просто от усталости Ольгу бросило в сон.
Константин, ведя машину, продолжал говорить о судьбах российской
фундаментальной науки, про то, что багаж, накопленный в шестидесятые и
семидесятые годы, скоро себя исчерпает. В общем, "с чем жить будем дальше,
господа?" Ольга, выныривая из полудремы, поддакивала ему и тут же
отключалась вновь. Но и полусонные мысли ее были о делах, о семье.
Конечно, просто безобразие с ее стороны - так запустить дом. Вчера она
тоже пришла поздно, и Геннадий встретил ее с угрюмым лицом, но сдержался.
Она видела, что его продолжает преследовать неудача, и понимала, что от
сидящего над разбитым корытом человека трудно ждать жизнерадостной улыбки и
участия. Он и раньше большой чуткостью не отличался. Но то, что он учинил
днем, когда встретил ее по дороге из школы, не въезжало ни в какие ворота.
Радость от возвращения мужа продлилась лишь первые час-два, довольно
быстро она почувствовала его, нарастающее с каждым днем раздражение. Дурные
эмоции и мысли, как известно, вызывают аналогичную ответную реакцию.
Постепенно Ольга тоже прониклась неприязнью. Тем более, она никогда не
одобряла странного бизнеса Геннадия.
- Если в стране богатство не нарастает, то одни люди могут увеличить свой
капитал только за счет других, - говорил он, когда еще создавал свой первый
строительный кооператив и убеждал ее бросить науку, чтобы пойти в его
кооператив бухгалтером.
Слава Богу, ей тогда хватило стойкости. Иначе кем бы и где они были
сейчас?
Однажды летом с ней разговорилась в электричке женщина, оказавшаяся
жертвой аферы Геннадия, - у нее он взял пять тысяч рублей, а вернул, так
ничего и не построив, спустя два года те же деньги, к тому времени не
стоившие и пяти старых рублей. Когда Ольга поняла, что женщина рассказывает
о кооперативе ее мужа, ей стало стыдно и страшно. Ей казалось, что женщина
как-то по-особенному приглядывается к ней, словно догадываясь, кто сидит
напротив. Дома она немедленно сказала все, что думала об этой афере
Геннадию. Но на него гневная речь не произвела никакого впечатления.
- А государство как с нами поступило? Представь, она бы эти деньги
положила на книжку. Что с ними бы стало? То же самое - она бы все потеряла.
А так хотя бы нам польза. Между прочим, деньги она не зарабатывала, ей
банк выдал. И, кстати, назад с нее никто ту ссуду и не попросит. Все уже
забыли.
Все их разговоры на тему честного бизнеса заканчивались примерно так же.
В противовес Ольгиной логике у Геннадия выработалась своя. Они оба
чувствовали в последние годы, что подобные разговоры и споры по поводу
зарабатывания денег уводят их все дальше друг от друга.
И все-таки жаль его. Она, конечно, правильно поступила - не побежала
следом после постыдной сцены, а поехала в институт и теперь возвращается за
полночь. Теперь нужно наводить мосты, так сказать, согласия.
Ночью она все перестирала своим мужчинам, одновременно готовя обед.
Закончила дела в половине четвертого, а в девять - первый урок. Поэтому
Ольга не стала гладить, оставив целую кучу мятой одежды на диване: времени
нет, придется ей лежать до завтра.
Усталость проявилась уже на первом уроке. Интереснейшую тему она
рассказывала настолько тусклым голосом, что ей самой противно было себя
слушать. Дети, как водится, мгновенно почувствовали ее настроение и начали
перешептываться.
- Урок - это спектакль. Педагог должен относиться к каждому уроку, как к
своей премьере, - говорил ей когда-то учитель, из-за которого почти весь ее
класс устремился на биофак.
Учитель жил далеко, на другом конце города, но она несколько раз ездила к
нему посоветоваться.
- Оленька, проснись и пой! - неожиданно проговорил Константин.
- А я думала, мы еще едем, - проговорила она, очнувшись, - просто на
перекрестке остановились. Спасибо тебе, Костя. Извини, что заснула.
Небольшое удовольствие - возить спящую бабу.
- Сказать честно, я подглядывал: ты и спящая очень хороша, правда,
говорящая - еще лучше.
- Да ну тебя! - Ольга рассмеялась и вышла.
Как немного нужно для поднятия настроения - всего-то мужской комплимент!
К Масленниковым Иван Платонович решил пока не ходить. С ними все с самого
начала было ясно, такая семья живет практически в каждом доме. Их можно для
острастки время от времени забирать, сажать в обезьянник, но, вернувшись
оттуда, они снова принимаются за свое. Они не умеют жить по-другому, не
могут, даже если бы захотели. Но, как правило, не хотят.
Интереснее был оставшийся неизвестным сосед, который проходил по двору за
несколько минут до убийства Новосельской. Он мог что-то увидеть Подъезжающую
машину, человека, выгуливающего огромного пса... Поэтому, вооружившись
списком жильцов, Иван Платонович начал методично обходить квартиру за
квартирой, начав с подъезда, где на первом этаже жили те самые Масленниковы.
Он начал с квартиры напротив, где, судя по списку, проживала Валентина
Константиновна Журавлева с сыном Аркашей. Она оказалась приятной женщиной
лет тридцати семи. О Масленниковых она, похоже, могла говорить часами -
наболевшая тема.
- Каково мне, вы только представьте себе! У меня мальчишка растет, а под
боком эти... Что он слышит, вы и представить себе не можете.
Мат-перемат целыми днями. Слышимость у нас - сами знаете. Ругань еще
ладно, так парни водят своих девок и, бывает, тут же на подоконнике могут с
ними и устроиться. Я однажды вечером вышла с мусорным ведром, - сидят: она с
голым задом, он... без штанов. И что, вы думаете, смутились? Куда там! Эта
шалава только захихикала, а он мне говорит: "Что, мужика не видала? Небось
сына прижила, так знаешь, как это делается". Я мимо прошла, не знала, куда
глаза прятать.
- Нужно было сообщить участковому, - наставительно сказал Треуглов.
- А вы думаете, я не сообщала? И я, и другие соседи. Уж писали на них,
писали... Если все собрать, "Война и мир" получится. А толку? Ну, знает про
их фокусы участковый, а что он может сделать? Ничего. Понимаете, ни-че-го.
В самом крайнем случае заберут их в милицию, а на следующий день
выпустят.
И все. Нет на них никакой управы.
- Тюрьмы переполнены, - покачал головой Иван Платонович, -
административные меры не действуют... Да и какой с них штраф возьмешь, если
они не работают...
- Вот именно, - махнула рукой Валентина. - Я же говорю, милиция
бессильна.
- Кстати, вы слышали, позавчера вечером к Масленниковым вызывали наряд
милиции? Вы не знаете, кто звонил?
- Помню, подъезжала сюда машина.
- И у них действительно было очень шумно в тот вечер?
- Да не то чтобы очень. По-моему, ничего из ряда вон выходящего.
Попойка, конечно, но это же у них каждый день. Вот видите, - она невесело
усмехнулась, - мы уже ко всему привыкли. Если просто кричат, поют, падают,
это уже - ничего особенного, в порядке вещей.
- А на помощь никто не звал? Не было ли криков, что, мол, убивают?
- Кто его знает? Не помню, может, и кричали. Это у них каждый Божий день.
Но позавчера... Нет, не помню.
- То есть вам не показалось, что позавчера у Масленниковых шумели больше
обычного?
- Да, пожалуй, нет... - покачала головой Валентина. - Шумели, конечно,
ругались, может быть, даже дрались, но не больше, чем обычно. Я, по крайней
мере, ничего сверхъестественного не слышала. У меня, правда, телевизор
работал, но когда они совсем расходятся, любой телевизор перекрикивают.
- Тем не менее кто-то вызвал милицию. Это был мужчина, говорил из
автомата с набережной. Не знаете, кто это мог быть? - продолжал Иван
Платонович.
- Из автомата? - пожала плечами Валентина. - В нашем подъезде у всех есть
телефоны. Зачем же звонить из автомата? Тут нужна телефонная карточка.
Почему не подняться к себе?
Приблизительно то же самое сказали Треуглову и другие жильцы. Он так и не
нашел того, кто вызвал милицию.
- Значит, вы никого не нашли, Иван Платонович, я правильно понимаю? -
прервал длинную речь старого опера Самарин.
- Погодите, Дмитрий Евгеньевич, я еще не досказал, - с достоинством
ответил Треуглов.
Никита закатил глаза к потолку, Катя нарочито тяжело вздохнула.
Обстоятельные отчеты Треуглова превращали летучки в пытку. Утренние
встречи становились уже не летучками, а длинными собраниями вроде
отчетно-перевыборных. У Ивана Платоновича обнаружились все данные идеального
оратора для таких собраний: он умел говорить монотонно, бесцветно и очень
длинно.
- Все опрошенные мною соседи Масленниковых утверждают, что милицию не
вызывали и не знают, кто это сделал. Какие из этого следует сделать выводы?
Вывод первый. Вызов мог быть произведен только самими Масленниковыми или
кем-то из их гостей, если можно так выразиться. В тот день в их квартире
соседи не заметили ничего необычного, хотя следует заметить, что для этой
семьи пьяный дебош является нормой жизни.
Дмитрий поймал себя на том, что начинает клевать носом. Сказались
бессонные ночи рядом с больной собакой и безутешной женой. Он сделал над
собой усилие и прислушался к тому, что говорил Иван Платонович.
- ...приписывая это временной амнезии, сопровождающей состояние
алкогольного опьянения.
- Как это? - наконец не выдержал Никита. - Сам вызвал и забыл начисто?
- А почему нет? - ответила за Треуглова Катя. - Бывает, такого в пьяном
виде натворят, а наутро - "часовню тоже я развалил?"
- Но звонил-то трезвый, - заметил Самарин.
- Неизвестно, - ответил Треуглов. - Голос был странный, возможно,
измененный, как показалось дежурному по отделению. Потому и звонок был
произведен из телефона-автомата. Кто-то из гостей, а может быть, из своих
решил подшутить или, наоборот, напугать собравшихся, вышел под благовидным
предлогом и вызвал милицию.
- Нам-то какое до того дело? - сердито буркнул Никита, который не мог
дождаться, когда закончится эта тягомотина.
- Он же вышел из дома во время "Ч", - объяснила непонятливому Панкову
Катя Калачева.
- В какое время? - не расслышав, переспросил Треуглов. Никита
расхохотался.
- Хватит цирк устраивать! - сказал Дмитрий, которому рассказ Треуглова
надоел не меньше, чем всем остальным, но в отличие от Никиты и Кати, он не
мог этого показывать. - Иван Платонович, - обратился он к пожилому оперу, -
ваши выводы, и покороче, пожалуйста.
- Если покороче, то должен быть свидетель, - ответил Треуглов. -
Возможно, правда, этот свидетель не сможет вспомнить того, что видел. Либо
один из Масленниковых, либо кто-то из их гостей.
- Вы опросили Масленниковых?
- Еще нет.
Катя прыснула, Никита Панков скорчил зверскую физиономию.
- Что же, вот вам очередное задание, опросить всех Масленниковых и их
гостей на предмет того, кто и что видел. А теперь все свободны.
Никита и Катя вскочили.
- Да, Катя, за тобой визит к сыну Новосельской. Понимаю, что тяжело, но
нужно.
- Дмитрий Евгеньевич, это же скорее всего ничего не даст.
- Но сделать нужно. Причем сегодня, Катя. Сейчас же позвони ее сестре и
договорись о встрече. Вечером чтобы отчет был у меня.
Николай обнаружился на следующий день, словно кто ему доложил о
готовности заказа. Едва Андрей Кириллович вышел из дома, как во двор въехала
"восьмерка" и встала рядом с его "фольксвагеном". Выглянув из машины,
Николай приветственно помахал рукой.
- Ну как? Удалось что надыбать? - спросил он, едва Андрей Кириллович
присел рядом.
- Удалось. Правда, ничего веселого я тебе не скажу.
- Давай грустное.
- Профессор вышел пятого июля из троллейбуса десятого маршрута на
остановке Гостиный двор, приблизительно в четырнадцать тридцать,
почувствовав себя плохо. В троллейбусе была давка, к тому же жара.
- Классно работаете! - с восхищением отметил Николай.
- В тот день в университете всем выдавали отпускные, и он въехал в
троллейбусе вместе с коллегой. Коллегу мы нашли, побеседовали, - объяснил
Андрей Кириллович. - Предположительно профессор перешел Невский по
подземному переходу. Приблизительно в восемнадцать часов прохожие из
телефона-автомата с Невского вызвали скорую помощь, по их словам, пожилой
мужчина уже несколько часов лежал на тротуаре у магазина "Ткани".
- Знаю такой магазин.
- Приехавший фельдшер, студент четвертого курса, зафиксировал смерть, но
на всякий случай повез его в больницу. В приемном покое еще раз
зафиксировали смерть и отправили профессора в морг Документов при нем не
было, зато были деньги - видимо, те самые отпускные. Проведено
паталогоанатомическое исследование: в крови обнаружены следы
паратринитрофенол-диоксина.
- Так, - проговорил Николай. - Известное снадобье. Полный паралич?
- В бумагах значится остановка сердца. При осмотре тела в поясничном
отделе обнаружен едва заметный след от укола. Хотя жалоб на сердце или
прописанных врачом инъекций у профессора не было. В морге его хранили,
сколько могли, ждали, не объявится ли кто для проведения опознания. Обычно в
течение недели за такими приходят. Морг там слабенький, к тому же жара.
Двенадцатого августа по акту переправили в крематорий. Номер захоронения
есть. Да, еще, если тебе интересно...
- Мне все интересно.
- У профессора были жена и сын, инвалид. Жена после развода уехала в
Штаты. Если нужно, поищем.
- Пока не знаю.
- Сын вроде бы оставался с ним. Но когда коллеги вернулись из отпуска,
перед сентябрем, а профессор не объявился, они позвонили ему домой. Звонил
тот самый коллега. Трубку сняла секретарша какой-то фирмы, объяснила, что
профессор давно умер, ребенка забрали родственники, а квартира продана их
фирме. Коллега проявил беспокойство о научном архиве, библиотеке, но
секретарша сказала, что ничего об этом не знает.
- Картина ясна, - проговорил Николай. - Ему вкатили такую дозу снадобья,
что оно даже не все распалось. И никаких следственных действий?
- Да нет, все в отпуске. Дело как открыли, так и закрыли. Хочешь,
попробуем еще покопать. Со стороны жены. Но это уже другой уровень.
- Спасибо, - отозвался Николай, - не нужно.
- Тогда держи, тут все, о чем я говорил, - и Андрей Кириллович протянул
два листочка. - Слушай, теперь от меня вопрос, так сказать, сугубо личный, в
порядке бартера.
- Давай, если не слишком личный, - улыбнулся Николай.
- Что тебя в нашем детдоме звали Моней - это я уточнил.
- Допустим.
- А сейчас-то мне тебя как называть - Скунсом или иначе?
- Хочешь Скунсом - можешь так, - ответил тусклым голосом Николай. -
Хочешь иначе - есть словарь имен народов мира. Открой его на любой странице,
куда ткнешь пальцем - так и зови.
- Понял, - проговорил Андрей Кириллович. - Могила неизвестного солдата.
- Кстати, насчет тебя-то я не уточнял. Я тебя, Андрей, узнал сразу, еще в
поезде. Помнишь, пацанье в масках, с калашами хотело всех пошмонать.
И ты сидел со своим шефом, царство ему небесное. Он пресного судака
пережевывал, а ты смотрел на томатный сок и темнел от стыдобищи. Я, кстати,
из-за тебя тогда и задрался, чтобы помочь.
- Так ты меня узнал?! А я, как мудила, потом всю осень тебя отлавливал,
выполнял указание шефа. Он, увидев, что ты шестерых бандюганов чайными
ложками и тарелками положил, сразу возжелал тебя взять на службу.
- Приходи к нам, тетя кошка, нашу мышку покачать...
- Значит, имени у тебя нет и полевой почты тоже.
- Зачем, есть электронная. Записывай, диктую. Позовешь - отзовусь.
Андрей Кириллович записал несколько цифр и латинских букв с "собакой"
посередине.
На том они и расстались.
Журналисты любят сенсации. Это их основной хлеб. Конечно, не хлебом
единым... Бывают и другие материалы, приглашающие зрителя или читателя в мир
прекрасного, в мир животных, в путешествия, но скандалов в них почти не
бывает. Имеются, конечно, политика и спорт, но их лучше сдабривать
сенсационными материалами.
Хлеб тоже бывает разный. Некоторые следуют рекомендациям Марии-Антуанетты
и едят пирожные, но человеку для жизни нужен черный.
Черным хлебом журналиста служат сенсации - катастрофы, стихийные
бедствия, массовые убийства, серьезные преступления и так далее. Главное,
чтобы стало страшно. Чтобы поезда сходили с рельсов, падали в море самолеты,
пропадали в тумане корабли, наваливались непонятные болезни, исполинские
крысы хозяйничали в Москве... а на Петербург напали бешеные псы.
Вот уж новость, так новость. Сколько народу жадно прилгнет к экранам и
газетным страницам, торопясь узнать леденящие душу подробности о хвостатых
убийцах! Человека хлебом не корми - дай поужасаться, особенно если лично его
беда не касается. Если бы таких полоумных любителей сенсаций поубавилось бы
- кто знает, может, и журналисты начали думать о том, что творят? Перестали
бы людей стращать и обманывать, и так ведь в несладкое время живем.
По поводу собак слегка позубоскалило "Давеча", сказав, что в России, судя
по всему, проводили опыты по превращению собаки в человека, и эти опыты
оказались весьма удачны, но, к сожалению, часть наиболее продвинутых
экземпляров умудрилась покинуть стены клиники, открыв лапами хитроумные
замки.
Большая часть населения, страдающая повышенной доверчивостью к слову,
произнесенному с экрана, в эту информацию поверила, а потому в студии стали
раздаваться звонки:
- В нашем районе живет такой пес. Кавказская овчарка Рекс, с ним гуляет
девочка, я своими глазами видела, что эта собака понимает не хуже, чем
человек.
- Не удивлюсь, если лучше, - заметил ведущий, рыжеволосый и косматый, как
орангутанг.
- Но злющая, как не знаю кто!
- Очеловечилась, - пожал плечами ведущий.
В это же время по другому каналу с горящим взором выступал записной
обличитель и выводитель на чистую воду Веселовский.
- Нас травят. Теперь нас травят в прямом смысле этого слова! - вещал он.
- Греховно и невозможно радоваться тому, что случилось с Галиной
Новосельской, но это кошмарное, бесчеловечное убийство раскрыло нам глаза.
Нужно было, чтобы погиб Человек, для того чтобы мы заметили, сколько уже
было нападений на незаметных, простых, таких, как мы с вами, людей!
Веселовский явно кривил душой, причисляя себя к незаметным и простым, но
зато всем потрафил. Отрадно чувствовать, что такой персонаж, как
Веселовский, с тобой в одной упряжке, и сам это признает.
На экране появились жуткие фотографии истерзанных людей.
- Елизавета Ивановна Панкратьева, рабочая совхоза "Цвелодубово", была
искусана собаками летом 1998 года. Врачи долго боролись за ее жизнь, но
нескольких пальцев на руках Елизавета Ивановна лишилась навсегда. А вот Петя
Столетии, трех лет, был загрызен собакой в марте 1997 года в собственном
дворе города Тосно Ленинградской области.
Список был длинным, фотографии пугающими, кроме того, все
продемонстрированные обличителем случаи укусов приходились на последние три
с половиной-четыре года, с тех пор, как во главе города встал нынешний
губернатор. Впрямую Веселовский его не обвинял, но намекал, что приход к
власти нового отца города развязал руки ненавистникам рода человеческого.
- Кто знает, что скрывается за этими фактами? - вопрошал Веселовский, и
его глаза горели праведной ненавистью. - Простое попустительство или
корысть? Заговор, нити которого тянутся за океан, или началась откровенная и
неприкрытая травля русского народа?
- Господи, какая гадость, - Штопка выключила телевизор. - Иди сюда, Чак,
пора делать укол.
Чак без радости наблюдал, как хозяйка раскладывает на столе предметы с
очень неприятным запахом. У них был противным не только запах, но и вид. И
главное, Чак отлично знал, что последует дальше: хозяйка возьмет что-то в
руки и начнет колоть его в верх задней лапы. Будет очень больно. Конечно,
можно спрятаться, но Чак понял по собственному, опыту, что бороться с людьми
- дело пропащее, они все равно всегда сделают по-своему. Лучше уж мучение
быстрее закончится, тем более раз хозяйка так делает, значит, нужно. Да и
сил сопротивляться почему-то не было. Хотелось попить и полежать, а больше
ничего.
Потому Чак продолжал лежать, когда Штопка подошла к нему со шприцем в
руках, и только слегка дернулся, когда лекарство начало рассасываться.
Эта покорность доводила Штопку до слез.
- Бедная ты моя собачка, - говорила она, растирая уколотое место.
Прошло уже несколько дней лечения, но собаке становилось хуже.
Катя вошла в кабинет Самарина как-то бочком. Ни слова не говоря, села на
стул и положила перед Дмитрием исписанный лист.
- Катя, что с тобой?
- Задание выполнено, Дмитрий Евгеньевич, - ответила Катя Калачева. - Я
могу идти?
- Что-нибудь удалось нарыть по существу? - спросил Самарин, бегло
проглядывая отчет.
- По существу - ничего, - коротко ответила девушка.
- Да что с тобой? - Дмитрий поднял на нее глаза. - У тебя что-то
случилось?
- Нет, - пожала плечами Катя, - просто я никогда не думала, Дмитрий
Евгеньевич, что вы садист. А теперь начинаю склоняться к этому мнению.
- Это почему же, интересно?
- Зачем было посылать меня или кого угодно к сыну Новосельской? Зачем
заставлять его снова вспоминать про все это? Я не хочу сказать, что он
должен забыть. Он этого все равно никогда в жизни не забудет, но зачем
сейчас заставлять его снова рассказывать все по порядку? У него серьезный
невроз, если хотите знать, ему полный покой нужен! А тут появляется тетка из
милиции. А появляется она, потому что ее послало начальство!
- Не понял, какую еще тетку послало начальство?
- Да меня, меня послало! Для него я - тетка. А разницы между милицией и
прокуратурой он не знает. И послали меня вы!
- Понятно, Катюша. Как ты говорила сегодня? Часовню тоже я развалил? И я
взял это преступление под свой контроль и требую, чтобы все ежедневно что-то
предпринимали и сдавали отчеты... И я же организовал убийство...
Изверг рода человеческого!
Катя продолжала молчать.
- Ладно, успокойся. Хочешь, овсяного печенья погрызи. Овес успокаивает
нервы.
Катя послушно взяла из пакета кругляшок печенья и начала грызть.
- Действительно помогает, Дмитрий Евгеньевич! Я и не знала.
- Старинный бельгийский рецепт.
- Нужно Никите присоветовать, а то он по этим собачьим питомникам
мотается, сам стал злой, как цепной пес.
Самарин нажал на кнопочку электрического чайника, выглядевшего в его
обшарпанном кабинете пришельцем из далекого будущего.
- Ладно, я понимаю, - Катя сменила гнев на милость. - Короче, можно было
к Кириллу не ездить. Ничего нового я от него не узнала. Но он, к сожалению,
все видел, потому что ждал мать у окна. И свет выключил, чтобы она не ругала
его за то, что он еще не лег спать. А он все равно не мог заснуть, пока она
не вернется.
- И он все видел? - спросил Дмитрий.
- В общих чертах - да. Двор у них темный, и он видел тень, которая
бросилась к Новосельской, слышал, как она закричала, как собака напала на
Тимура.
- Катюша, это очень важно. Он же очевидец! Слушай, а он долго ее ждал?
- Долго. Часа полтора, наверное. Он по часам подсчитал, сколько времени у
нее может уйти на типографию и на телевидение, ну, и конечно, ему очень
хотелось, чтобы она вернулась поскорее...
- В тот день он этой собаки во дворе не видел? А в предыдущие?
- Нет, - твердо сказала Катя, - я сама его пытала, как фашист коммуниста,
он не видел такой собаки. Дверь открылась, и в кабинет вошел Треуглов.
- Иван Платонович, погодите, Катя расскажет об опросе Кирилла, сына
Новосельской.
- Во-во, интересно, слышал ли он, как шумели Масленниковы?
- Вам эти Масленниковы, видно, спать не дают! - рассердился Дмитрий, хотя
давно взял за правило на Треуглова не сердиться никогда. Какой смысл пенять
на дождь, что он мокрый.
- Мне-то как раз дают, - серьезно ответил Треуглов, - я далеко от них
живу, а вот соседям их не позавидуешь. - Он обратился к Кате:
- Ничего ваш мальчик не говорил? Мол, Масленниковы из сорок пятой
квартиры всю ночь дебоширили, нарушали общественный порядок?
- Нет, об этом он не упоминал.
- Может быть, вы позвоните ему, спросите, - предложил Иван Платонович.
- Ну уж нет! - отрезала Катя. - Я уверена, что он ничего не слышал. А
если вам очень нужно еще раз травмировать и без того травмированного
ребенка, звоните сами!
Она встала и вышла из кабинета.
- Во взрывчатая! - покачал головой Треуглов. - И у меня, Дмитрий
Евгеньевич, неудача. Масленниковы не знают, кто к ним вызвал милицию, но
подозревают некоего Гришку, которого тогда в отделение увезли. Ищем этого
Гришку, нужно, что ли, в розыск объявить.
- Погрызите овсяного печенья, Иван Платонович.
Тети Панины обязанности в доме хирурга Барханова были несложными.
Прийти, убраться, помыть посуду, пыль стереть... Гостей у него
практически не бывало, так что горы грязи вывозить не приходилось, не то что
у некоторых...
Платил Валентин Петрович хорошо и вовремя, к праздникам подкидывал
купюру-другую, одним словом, работать у него было одно удовольствие. Иной
раз и вещички перепадали, вот как нынче. Аленка была рада-радешенька
свитерам и рубашкам, жаль только, что костюм и пальто все-таки пришлось
выбросить. Утром тетя Паня снесла их на помойку.
Впрочем, изрядно похудевший мешок венчал гору мусора в контейнере не
дольше минуты. Тетя Паня еще не успела подняться обратно в квартиру, когда
содержимое мешка уже было разложено на окне в соседнем подъезде. То, от чего
Валентин Петрович отказался, как от старого барахла, было в глазах Вени
Войтенко не просто хорошими вещами, а настоящим кладом. Как хрустальные
туфельки для Золушки. Он смотрел на темный в неброскую полоску костюм, на
зеленоватое пальто - это были добротные и практически неношенные вещи,
которые может позволить себе только новый русский. Поэтому Веня, считавший
свою старую синтетическую куртку вещью вполне пригодной к носке, просто
глазам не верил.
Бывает и на нашей улице праздник!
Веня примерил костюм. Небеса сегодня были снисходительны к нему, или он
наконец получил от них компенсацию за все свои мытарства? Размер подходил.
Веня снял куртку и облачился в пальто горохового цвета. Оно сидело, словно
сшитое специально для него каким-нибудь Юдашкиным.
Веня представил себе лица корешей, коротающих время на скамейках напротив
"Чернышевской", когда он выйдет к ним этаким франтом. Нужно им лапшу на уши
навешать! Мол, в фирму устроился американскую. Да ведь не поверят. Веня
редко где удерживался больше недели. Трудолюбие не было его сильной
стороной. Лучше сказать им, что нашел невесту-миллионершу. Даже так: женился
на миллионерше. Делать ничего не нужно, сыт, одет и нос в табаке.
- Завтрак в постель приносят, - бормотал себе под нос Веня, поднимаясь на
последний этаж, чтобы переодеться. Ему хотелось облачиться в костюм и
немедленно дунуть на бульвар. Веня знал, что завтра костюм и пальто потеряют
вид, а через неделю превратятся в такие же грязные тряпки, как и все
остальное, что он обычно нашивал. Он и сам толком не понимал, отчего это
происходит.
Костюм был не хуже пальто. "Юдашкин для Вени-с-Кирочной". Бросив старую
одежку в угол, Веня покрутился, пытаясь разглядеть себя в отражении оконного
стекла, а затем не спеша, как подобает хорошо одетому господину, спустился
вниз.
Было утро. Жаль, что бульвар перед "Чернышевской" еще пуст, но ничего,
можно прогуляться по Кирочной, зайти на Литейный. Интересно, а в казино
пустят? Несколько дней назад Веня, которому в тот день повезло, и он был
слегка навеселе, решил зайти в казино "Олимпия", привлекшее его внимание
яркими лампочками. Но внутрь его не пустили, а когда он начал качать права,
доказывая, что вход должен быть открыт для всех, так и вовсе выбросили на
улицу, предварительно вдарив пару раз под дых.
"Теперь-то, поди, в три погибели будут спину гнуть, нужно мужиков наших
позвать, пусть полюбуются", - мечтал бомж, забыв, что грязная голая шея все
равно выдаст его с головой.
В любом случае в казино следовало идти с вечера, времени оставалось
много, и его можно было посвятить добыванию средств на пиво насущное. Как и
у большинства его корешей, Вениной основной статьей дохода был сбор бутылок.
Подвижная работа на свежем воздухе, приносящая неплохие деньги.
Местные мусорные бачки на колесиках он уже обшарил (в результате чего
приоделся), ничего ценного там не оставалось, значит, нужно идти дальше. И
тут Веня услышал музыку сфер - кто-то вываливал мусор. Звякнули бутылки, а
может быть, банки. Это было тоже неплохо, ибо Веня, как настоящий
профессионал, знал все тонкости бутылосборочного дела и был прекрасно
осведомлен о том, где можно сдать любую стеклотару, а где и банки вплоть до
майонезных.
Он неспешно вышел из подъезда и вразвалочку, как по его представлениям,
полагается новому русскому, пошел через двор к мусорным бачкам, делая при
этом вид, что он просто прогуливается. Двор был большой, и путешествие
заняло некоторое время.
Веня видел, как медленно бредет с пустым ведром сухонькая старушка в
накинутом наспех пальто, затем из подъезда напротив вышел невысокий, но
очень представительный мужчина лет тридцати пяти. Вот на такого Веня хотел
бы походить: уверенность в себе, целеустремленность, в общем, всякое такое.
Мужчина вынул связку ключей, и его тут же электронным голосом
поприветствовала иномарка, в которых Веня не разбирался. Он даже
остановился, чтобы посмотреть, как этот тип будет садиться в машину, вот бы
научиться все делать так же - не то чтобы небрежно, а как-то свободно. Веня
не заметил, что парень, увидев его, слегка усмехнулся, он не подозревал, что
стоит посреди двора в одежде, которая еще вчера днем висела в шкафу в
квартире этого человека.
Внезапно все трое - старушка с ведром, бомж и знаменитый хирург замерли:
где-то совсем рядом послышался лай, рычание, и во двор выскочили сразу три
собаки: ротвейлер, боксер и немецкая овчарка. Они бежали молча, но их
свирепые морды излучали ненависть.
- Ваймэ! - пожилая женщина уронила ведро. Собаки неслись прямо на нее.
Теперь все отчетливо увидели их оскаленные пасти, из которых капала
слюна.
Женщина прижала руки к груди, но затем, будто спохватившись, схватила с
земли ведро и замахнулась, готовясь отразить нападение.
Но собаки не обратили на нее внимание, они неслись дальше, в глубь двора.
Секундой раньше хирург выхватил из кармана пистолет - тот самый, что
подобрал несколько дней назад, и выстрелил. Отставший на полшага боксер
хрипло и зло взвизгнул, будто выругался, но продолжал движение.
Все это произошло в считанные секунды. Веня, реакция которого и так была
замедленной, по-прежнему продолжал стоять. И лишь когда собаки оказались
прямо перед ним, он повернулся, чтобы бежать. Но тренированные звери
оказались проворнее: немецкая овчарка вцепилась в воротник, боксер - в
правую руку, а ротвейлер, забежав вперед, бросился на горло жертвы.
Шея у Вени была голой, и зубы страшного зверя сомкнулись на ней,
мгновенно перекусив артерию. Потекла кровь, заливая так и не ставшее грязной
одежкой бомжа зеленоватое пальто.
Раздались сухие пистолетные хлопки. С визгом отскочил от тела боксер,
упала овчарка, и только ротвейлер продолжал стискивать зубами горло жертвы,
хотя в него был выпущен убойной силы заряд.
К Вене подбежал хирург - Господи, - только и сказал он.
Овчарка открыла глаза, сделала попытку броситься на человека, но упала
бездыханная.
Валентин тронул ротвейлера. Тот был мертв. Было очевидно, что несчастному
бомжу невозможно ничем помочь, и хирург подошел к пожилой женщине, которая
продолжала стоять неподалеку, так и не выпустив ведра из рук.
- Вы можете идти? - спросил Валентин.
- Могу, - ответила пожилая женщина и вздохнула. - А вот реакция стала уже
не та. Старость - не радость. И сердце что-то закололо.
- Стойте здесь, я сейчас вызову "скорую".
- Не нужно.
Но сердце действительно закололо, и стало тяжело дышать.
Хирург вынул сотовый телефон и позвонил на работу:
- Барханов говорит. Две перевозки, немедленно, Кирочная улица...
В наше время такое может только удивить, но машины прибыли буквально
через несколько минут. Одна из них увезла останки погибшего бомжа, а вторая
- пенсионерку, которую, как выяснили врачи, звали Земфира Абдулвагибовна
Машаннаева.
Теперь можно звонить в милицию.
Тем более что разрешение на ношение оружия у него было выправлено давно.
Правда, номер у пистолета был иным, но кто станет разбираться, когда он
стрелял лишь в собак!
Валентин подошел к трупам собак. Никакой злости на зверей у него не было.
Виноваты были люди. И эти люди хотели убить вовсе не бомжа. Они продумали и
верно рассчитали время, когда Барханов обычно выходит из дома.
Они не могли знать, что сегодня он решит надеть новое пальто, а старое
попадет в руки совершенно другого человека.
Пора, пожалуй, последовать совету соседа и уехать отдыхать на Красное
море!
- Тетя Зифа! - раздался в комнате голос соседа. Николай держал в руках
огромную корзину. Старушка-соседка всегда была дома, и Николай иногда
заходил к ней, понимая, что бдительная пенсионерка лучше любой службы
наблюдения. А поскольку долг платежом красен, он время от времени являлся к
Зефире Абдулвагибовне с чем-то вкусным. Вот и сейчас в его руках была
корзина с бастурмой, зеленью и фруктами. Однако Николая с порога удивила
тишина, царившая в комнатах. Обычно его слух улавливал неслышные другим
шорохи, по которым он легко устанавливал, чем сейчас заняты жильцы квартиры.
И он точно знал, что Фарида что-то жарит на кухне, а маленький Рустамчик
тихо посапывает в своей кроватке.... Но не слышно характерного дыхания тети
Зифы. Куда же она могла деться?
Николай распахнул дверь, которая вдобавок еще оказалась незапертой.
Это уже ни в какие ворота не лезло. Наблюдательная и осторожная тетя Зифа
никогда бы не оставила дверь квартиры открытой, разве что собиралась
куда-нибудь не дальше мусорного бака во дворе.
Все это Николаю очень не понравилось. Он огляделся. На стуле у телефона
лежала раскрытая книга, из тех, к которым последнее время пристрастилась
тетя Зифа. Николай повертел ее в руках. "Коронация, или Последний из
Романовых". В книге было множество закладок, очевидно, ее не просто читали,
а прорабатывали.
Николай улыбнулся и отложил книгу. Вот что значит бывший учитель истории!
Не может читать просто так, развлечения ради.
Но все это не объясняло исчезновения соседки.
Николай подошел к окну и внимательно оглядел двор. Одно ему очень не
понравилось. У стены стояло хорошо знакомое ему пластиковое темно-синее
ведро с красной ручкой.
Николай пошел на кухню, где у плиты суетилась невестка тети Зифы Фарида.
Работало радио. Диктор картонно-взволнованным голосом говорил:
- Город, похоже, становится ареной кровавых собачьих боев. Только что нам
передали, что новая трагедия разыгралась сегодня утром на Кирочной улице.
Три пса-убийцы напали на ничего не подозревающих граждан, вышедших во двор
своего дома. Двое госпитализированы в тяжелом состоянии.
Подробности в следующем выпуске "новостей".
- Доброе утро, - улыбнулась Фарида и запнулась, увидев, как побледнело
лицо соседа. - Николай, что с вами?
Суп на плите угрожающе зашипел, намереваясь сбежать.
Когда Фарида снова обернулась, на кухне уже никого не было.
- Мне бы собаку, такую... - молодой человек развел руками, отчего на его
безымянном пальце сверкнула здоровая печатка, - крутую, чтобы могла задавить
кого нужно без лишнего базара.
Женщина в ватнике затянулась папиросой и криво усмехнулась.
- Это вы не по адресу, молодой человек. Мы таких собак не тренируем.
- А вот этот? - парень ткнул пальцем в клетку, откуда на него злобно
взирал мускулистый ротвейлер. - Че, неужели ему слабо будет какого-нибудь
козла завалить?
- Это смотря что вы имеете в виду под козлом, - сухо ответила женщина в
ватнике. - Если копытное животное, то способен.
- Понял, - разочарованно протянул парень, - уж я сколько километров
намотал от одного питомника к другому. В одном даже поводырей для слепых
предложили! Курам на смех!
- Ну это кому смех... - сурово сказала женщина и бросила окурок в
стоявшее у вольера ведро.
- Ладно, - махнул рукой обладатель печатки. - Что делать, не знаю.
Может, вы кого посоветуете, вы же все знаете друг друга. У кого можно
добыть настоящую крутую, в натуре, псину? Все говорят - есть где-то, а где -
никто не знает. Может, подскажете. Достану пса и вам отстегну, как
полагается. Ну, серьезно, мамаша! Я за базар отвечаю!
- Заманчивое предложение, - все так же криво усмехнулась дама, - но...
должна вас огорчить. Я действительно не знаю, где готовят тех собак, которых
вы ищете, сыночек!
- Ну это, да вы не обижайтесь, это же я так... ну, уважительно, что ли...
- Я поняла. Лестно иметь подобного отпрыска. С печаткой.
Парень хмыкнул.
- А адресок?
- Я не знаю, честное слово. Даже если вы меня начнете пытать, - при этих
словах обладатель печатки поморщился, как от зубной боли, - я все равно не
смогу вам назвать того, чего не знаю.
- А как же эту завалили, кандидатшу? Там же конкретный пес работал?
- В каком смысле конкретный?
- Ну, такой нормальный, сильный, что ли, тренированный...
- Раз работал, значит, есть где-то и такие конкретные люди, - женщина
пожала плечами. - Я слышала, что есть, но где именно, не могу сказать.
Парень окинул взглядом ряд одинаковых вольеров, из-за решеток которых на
него смотрели пары очень неласковых глаз. Этот питомник ему рекомендовали
как очень суровый, готовящий псов, совмещавших службу телохранителя и
охранника. Больше всего его поразило стоявшая здесь полная тишина без лая,
тем более легкомысленного тявканья. Собачий народ в вольерах сидел очень
серьезный. И встретиться с кем-нибудь из них один на один совершенно не
хотелось.
И тем не менее эти молчаливые звери, следившие сейчас за ним из своих
казенных жилищ, были малыми детьми по сравнению с теми, воспитателей которых
он искал.
- А ваши, значит, не могут...
- Наши - нет.
Открывая дверь, Ольга приготовила улыбку и одновременно фразу, типа:
"Мальчики мои бедные, совсем заждались!"
Но по напряженной тишине в прихожей она поняла, что улыбаться будет
некому, точнее - нечему. Тишина продлилась всего несколько секунд. Не успела
она снять сапоги, которые, кстати, давно пора отнести в мастерскую поставить
новые набойки, как, резко распахнув дверь своей комнаты, в прихожей появился
Геннадий. Он был опять под градусом или все еще не протрезвел со времени их
встречи у школы.
- Ты что ж, сука, делаешь? - начал он негромко, неожиданно писклявым
голосом. - Я тут бьюсь ради вас лбом о стену, а ты?! Даже при мне с кобелями
никак не расстанешься! У тебя же двое детей растут!
Ей только хватило сил, чтобы крикнуть:
- Геннадий!
На душе стало сразу черным-черно.
Из своих комнат появились сыновья.
- Отец, - неодобрительно, даже с легкой угрозой проговорил Петруша. И его
девятнадцатилетний бас прозвучал контрастом по сравнению с визгливым пьяным
голосом отца. - Я же тебе сказал, сиди в комнате и не высовывайся!
Видимо, и до нее тут происходили баталии.
- Во! - навел на нее палец Геннадий. - Это ты их так воспитала. Вы в чьей
квартире живете, сучата? - Он рванулся к детям, потом снова к ней. - Иди,
тварь, к своим педерастам, спи с ними сколько угодно, мне это все до
лампочки. Поняла?!
Он схватил с пола сапог, хотел бросить в приоткрытую дверь, но
промахнулся. Сапог полетел Ольге в лицо, и она с трудом успела увернуться.
Да так и осталась стоять, не отнимая рук от лица.
- Ну, уж это совсем! - проговорил Петруша.
Павлик исчез ненадолго в своей комнате и вернулся с наручниками, которые
одноклассники со смехом подарили ему недавно на день рождения.
Ольга еще тогда слегка рассердилась на них "Ну и шутки" Петр приблизился
к отцу и В одно мгновение, словно тренировался всю жизнь, застегнул
наручники на его руках.
- Предупреждал же, маму тронешь - все!
Это даже Ольге показалось излишним, и только она хотела строго велеть
сыну немедленно снять наручники с отца, как Геннадий повел себя еще более
идиотским образом. Он заорал:
- Сговорились тут?! А у меня ноги есть!
Видимо, он собирался проучить Петра и ударить его ногой. Однако движение
опять получилось неточным, и, потеряв равновесие, Геннадий с размаху
грохнулся об пол.
- Ну вот, доигрался, - назидательно произнес Петр, словно эти безобразные
сцены происходили в их квартире каждый вечер и он к ним давно привык.
А Геннадий, лежа на полу, вдруг бессильно заплакал.
- Мальчики, положите его на диван, - попросила Ольга, чувствуя, как
наваливается безнадежная усталость от всей этой мерзости.
Она наконец сняла второй сапог, повесила пальто, сунула ноги в шлепанцы
и, не переодеваясь, пошла на кухню.
Ольга не обедала, перехватывала что-нибудь на бегу и представляла, с
каким наслаждением спокойно поужинает дома. Но аппетит исчез. Осталась
только тупая тяжесть.
- Наручники снять с него? - спросил Петр, появившись на кухне. - Он вроде
бы успокоился. Хочешь, я тебе что-нибудь разогрею? Или яичницу поджарю?
Из-за его спины выглядывал Павлик.
- Не знаю, - ответила она не сразу, а потом добавила:
- простите за отца, мальчики. Я так устала.
Ольга не верила в разделение людей на сов и жаворонков хотя бы потому,
что сама легко переходила из одной категории в другую. Много лет она безо
всякого будильника просыпалась ровно в семь утра, чтобы собирать мальчишек
сначала в детский сад, потом в школу, чтобы и самой тоже успеть. Зато во
время отпуска летом она с удовольствием засиживалась до трех-четырех ночи и
вставала часов в десять. Однако жить так, как в последнее время - засыпая
каждую ночь в четвертом часу, а поднимаясь в семь, - было непросто.
Утром она заглянула к Геннадию и ужаснулась увиденному: муж спал на боку
в неудобной позе, прислонив соединенные руки к груди. Так, возможно, спят в
вытрезвителе разбуянившиеся задержанные. Пришлось поднимать Петра, хотя
обычно она будила его минут на сорок позже.
- Сними, пожалуйста, с отца наручники.
Сын сначала не сообразил, о чем она говорит, но потом вышел из своей
комнаты уже одетый и отправился к отцу.
- Спит, - сообщил он, появившись на кухне, таким тоном, каким говорят о
напроказничавших детях. - Разбудить, чтобы извинился?
Наручники Петр держал в руке.
- Не нужно, пусть уж хотя бы выспится.
Ей сейчас только извинений не хватало. Нужно было успеть хотя бы в общих
чертах продумать сегодняшние занятия, найти несколько ярких моментов,
которые привлекут внимание учеников. Тогда весь материал покажется им
интересным, даже увлекательным.
Ольга перемешивала в кастрюльке слабо пузырящуюся геркулесовую кашу на
молоке и думала об уроках.
Когда спустя час она, пробегая в прихожую, заглянула в комнату к
Геннадию, тот продолжал спать. Потом - как всегда, давка в автобусе, где
ехали люди со знакомыми лицами, - поездишь несколько лет в одном и том же
автобусе, невольно запомнишь многих пассажиров. Потом - чуть ли не бегом от
остановки к школе. И только в учительской она слегка расслабилась - до
начала первого урока оставалось семь минут.
Она вспомнила о муже, когда у нее между третьим и четвертым уроком
началось окно. Педагоги разошлись по классам, в учительской стало свободно.
Она любила этот час: сидя за большим круглым столом, Ольга спокойно
заполняла классные журналы, потом спускалась в буфет, покупала винегрет,
пирожок с капустой и компот. А сейчас, разложив перед собой журналы, она
подумала о муже. Как он там, проснулся после вчерашней идиотской сцены, если
запомнил то, чем она кончилась? После такого позора, когда собственные
сыновья утихомиривают наручниками, мало ли что можно с собой сделать... Она
набрала домашний номер, долго слушала гудки, но к телефону никто не подошел
Неужели по-прежнему спи г не раздевшись на диване? С этой минуты смутное
чувство беспокойства не оставляло ее даже, когда она вела два последних
урока.
Ольга решила после школы хотя бы на минуту заскочить домой, убедиться,
что все в порядке, и лишь потом ехать в институт. И чем ближе она подходила
к дому, тем тревожнее становилось у нее на душе.
Открыв дверь, она увидела, что в прихожей горит свет. Обычно рачительный
Геннадий, уходя, всегда гасил его. Однако навстречу ей никто не вышел. Дверь
в его комнату была полуоткрыта. Не раздеваясь, Ольга подошла поближе.
Комната была пуста.
- Геннадий! - позвала она.
Но отклика не было. Ольга обошла квартиру, заглянула на кухню. Чайник был
холодным, в доме никого не было.
Ну и ладно. Главное, она убедилась, что с ним ничего не произошло. Раз уж
она оказалась дома, можно перекусить. Что она и сделала, не снимая пальто.
Если бы мальчишки увидели свою мать, они бы сильно удивились: Ольга приучила
их с раннего детства к застольному ритуалу, чтобы даже и мысли не было о
поедании наспех, стоя.
Она позвонила домой из института, когда уже начала опыт, и все приборы
работали в автоматическом режиме.
К телефону подошел Павлуша. На вопрос об отце он ответил, что тот не
приходил и не звонил.
"Ну и ладно! - решила Ольга. - Лишь бы очередной скандал не закатил
вечером".
Однако вечером он не пришел. И даже под утро. Не появился Геннадий дома
ни на следующий день, ни через двое суток. Она не знала, что подумать и что
предпринять. Может быть, его снова стали преследовать и ему пришлось срочно
укрыться, как уже было однажды? Но тогда он хотя бы позвонил, предупредил,
что даже города, где спрятался, назвать не может. А вдруг он где-нибудь
поблизости в чужой квартире, прицепленный такими же наручниками к батарее,
как показывают в сериалах, и его пытают? Как быть? Заявлять о пропаже мужа в
милицию или подождать еще несколько дней, чтобы не навредить ему?
Несколько раз она брала трубку и начинала набирать номер отделения
милиции, но в последний момент клала ее на место. Однако какое-то решение
нужно было принять.
Никита ввалился в кабинет Самарина в самом конце рабочего дня. На его
лице застыло скорбное выражение.
- Ну? - не отрываясь от бумаг, спросил Дмитрий.
Панков молчал, и Самарин поднял голову:
- Что ты корчишь из себя оскорбленную добродетель? Давай отчитывайся.
- В общем, объехал я их, питомники эти. Если кратко - все это херня
собачья.
- Что собачья, я догадывался, - кивнул Самарин. - А если конкретнее?
- Куда уж конкретнее? - буркнул Никита и вдруг добавил:
- Вуф-вуф.
- А это еще что?
- Это "гав-гав" по-английски.
- Слушай, ты делаешь успехи! Больше ничего не узнал? Никита вздохнул, сел
за стол и вынул из кармана измятую карту города и области, испещренную
фломастерами.
- Все эти питомники недалеко от города, если не считать Карельского
перешейка. Вот тут я был, видите. И не то чтобы я не хотел съездить в
Лодейное поле, просто там нет ни хрена. Все они недалеко от города.
- Ну правильно, покупают собак горожане. В деревне кому придет в голову
за жучку еще и деньги выкладывать? Это понятно.
- Ну так вот, - продолжал Никита, - объехал я их. Сначала по собачьим
клубам походил, выяснил адреса собачников профессиональных. Они почти все на
чем-нибудь специализируются, кто кокер-спаниелей выводит, кто шарпеев.
Во собаки, вы бы их видали, Дмитрий Евгеньевич! Уроды первостатейные!
Смотришь на них, думаешь, чуден белый свет, кому ж такое страшилище
нужно?
Складки одни, рожи за ними почти не видать. А потом присмотришься, что-то
в них есть.
- Про шарпеев я понял, дальше, - сказал Самарин, продолжая писать.
- Есть и другие породы. Потом есть тренеры, дрессирующие служебных собак.
Этих я тоже обошел, не всех, конечно, а по рекомендации. Я сразу говорил,
что мне нужен особый пес, вроде телохранителя. Чтобы защитил если надо, но и
напасть бы мог. Это я чтобы не ходить туда, где левреток обучают лапку
подавать.
- А что, такие тоже есть?
- Ну спросили! Да все что угодно есть! Нужен пес-поводырь - получите!
Нужно за младенцем присматривать, он будет как нянька с ним сидеть. Лапу
подавать, служить? Элементарно!
- Ватсон. Ну и?
- Чтобы зря-то не ходить, я сразу стал наводить справки, где, мол, такую
"конкретную" собачку раздобыть. Или выдрессировать. Я даже у сеструхи
цепочку золотую выпросил, чтобы выглядеть натуральнее. Между прочим, очень
ничего. Светка даже заставила меня с ней на дискотеку пойти, хотела
покрасоваться, что у нее хахель из крутых.
- Молодежь пошла, - пробурчал Самарин. - Раньше выдавали себя за
космонавтов, за подводников...
- Ага, за сотрудников КГБ. Так один хрен. Главное - крутые ребята и
денежные, а этим шмакодявкам чего еще нужно? Теперь у космонавтов какая
крутизна? Да их и самих нет уже. Я вот по ящику смотрел...
- Что-то тебя сегодня несет. Давай к собачникам поближе.
- Ну вот, я ж говорю, я всем им намекал очень прозрачно, что мне
собачка-киллер надобна. Посылают туда-то, там, увы, только сторожевые или,
скажем, телохранители. А это совсем другое дело. Эта зверюга будет своего
хозяина или барахло его до последней капли крови защищать, и только-то. Ее,
конечно, можно натравить, они возбудимые, бросятся на кого нужно, но
сработает ли такая собака профессионально - не факт. Вот так, Дмитрий
Евгеньевич. Нулевая информация, как говорится, тоже информация.
- Не скажи, - Самарин поднял голову. - По-моему, ты узнал нечто
существенное. Есть такой питомник. Все о нем что-то слышали, но никто не
знает, где он находится, и кто им руководит. Значит, они серьезно
законспирированы, просто так их не найти. Возникает вопрос, как же их
находят потенциальные клиенты? Ведь должны быть к ним какие-то подходы,
обязательно. Но не с улицы. Значит, нужно внедряться. Не миновать тебе,
Никита, обзавестись ротвейлером. Или даже бультерьером.
- Тогда уж лучше сразу стаффорд, - проворчал Никита. - Чего мелочиться?
Хороший бойцовый пес.
- Бойцовый, ну-ну... Кстати, вот овсяное печенье, грызи, от нервов
помогает.
Николай любил животных. И они любили его и безоговорочно подчинялись,
интуитивно угадывая его силу и отсутствие подлости.
Его друзьями были собаки. Не мелкие брехливые шавки, норовившие издалека,
из-под крылышка хозяина, облаять пса покрупнее или любого не понравившегося
человека.
Это, скорее, даже не собаки, а домашние любимцы. Настоящий пес полон
достоинства и знает свое дело. Пес с большой буквы способен лечь костьми, но
выполнить поставленную задачу. Николай знал и безгранично уважал таких.
Потому истерия, поднявшаяся в городе по поводу собак, раздражала.
Последней каплей стала трагедия, разыгравшаяся во дворе, том самом,
который Николай считал в каком-то отношении и своим. В сущности, пожилая
женщина отделалась испугом, правда, не совсем легким - плохо стало с
сердцем. Храбрость, как говорится, храбростью, а возраст дает о себе знать.
Очень не понравилось Николаю также и то, что происшествия с собаками
объединили две фамилии: Новосельская и Барханов. Он уже слышал эти фамилии
вместе, и вывод напрашивался сам собой.
Получив в свое время из достоверных источников исчерпывающую информацию
по Барханову, Николай убедился, что его первое интуитивное ощущение не
подвело: он правильно сделал, что не взялся за это дело. С самого начала ему
не понравился заказ, а полученные сведения показали, что хирург не совершил
ничего, за что его следовало бы приговорить к казни. Но кто-то упорно хотел
от него избавиться. Кто?
Николая это весьма заинтересовало.
Хворь не проходила. День ото дня Чаку становилось все хуже. Теперь Штопка
поняла слова ветеринарного врача, говорившего, что надежда есть всегда.
Надежда еще оставалась, хотя было ее очень мало.
Легкие болели так сильно, что Чак едва мог глотать, да и аппетита
никакого не было. Губы покрылись белесым налетом. Ему было худо, очень-очень
худо.
Штопка более-менее оживлялась только, когда приходило время делать уколы,
менять подстилку или еще что-нибудь. Это было хоть каким-то занятием, потому
что в остальное время она могла только смотреть в окно или на экран
телевизора, постоянно думая о Чаке. Глупо, конечно, так убиваться из-за
собаки, не человек все-таки - животное. Все это Штопка понимала и повторяла
самой себе, но не могла сдержать слез, глядя на Чака. Самым чудовищным было
ощущение собственной беспомощности. Пес страдал молча, не скулил и не
жаловался - он тихо угасал. Чак вел себя не просто как человек, а как
достойнейший и мудрейший из людей - ждал смерти спокойно и не роптал.
Штопка была в отчаянии, но улучшения не наступало. Хотелось рыдать от
бессилия, видя, какими глазами Чак смотрел на хозяев. Ведь для собак люди -
почти что боги, сильные и всемогущие. Но если они не могут помочь, значит,
спасения нет и быть не может. Нужно принять все покорно - такова судьба...
Штопка не выдержала и позвонила доктору, который уже не казался ей
Айболитом. Везти Чака к нему было немыслимо, на руках не донести, а машины у
Самариных не было. Ей долго не отвечали, и Штопка уже хотела положить
трубку, как, наконец, услышала какое-то странное "алло".
- Олега Глебовича? А кто его просит? - спросил голос, показавшийся
знакомым.
- Я была у вас несколько дней назад с золотистым ретривером.
Аденовирусная инфекция.
- А, да-да, помню, - ответил голос. - Сейчас он подойдет. Совсем плохо
собаке?
- Совсем.
К счастью, врач согласился посмотреть Чака без лишних разговоров и скоро
приехал вместе с медсестрой.
Они долго и тщательно мыли руки в ванной, потом очень внимательно
осмотрели собаку: доктор прослушал Чака, измерил температуру, проверил язык
и горло собаки.
Наконец доктор взглянул на сестру, а та на него.
- Капельницу, - кивнула она, словно прочитав его мысли.
- А разве собакам ставят капельницы? - спросила Штопка. - И как же?
- Они от нас мало отличаются, - ответил врач. - Размерами только.
Потому и капельница детская.
Он открыл портфель, достал одноразовую капельницу, какой-то раствор в
большой бутыли, резиновые жгуты.
- Найдите что-нибудь, к чему можно подвесить бутыль с раствором. -
обратился доктор к Штопке.
Та заметалась по комнате, схватила бамбуковую вешалку с рожками, на
которой в спальне висели халаты.
- В самый раз, - сказал доктор, снова ставший для Штопки Айболитом. -
Теперь придется нам всем подождать. Минут сорок пять-час, не меньше.
- Почистим ему кровь, - сказала медсестра Таня.
- Таня, глюкозу, - время от времени говорил он, и сестра подавала ему
нужную ампулу.
Пес покорно лежал на боку, позволяя людям, пахнущим болезнью, делать с
ним все, что им заблагорассудится. Ведь рядом стояла Хозяйка, а раз она
считает, что так нужно, значит, так и есть. Чак даже не шевельнулся, когда
человек с неприятным запахом туго перетянул ему лапу, и только слегка
дернулся, когда он больно уколол ее иглой.
- Умница, хороший песик, - Штопка гладила Чака по голове. - Молодец.
Теперь нужно лежать.
Лежать на боку было неудобно, мешала капельница, болела от укола лапа, но
сил на сопротивление не было. Постепенно боль притупилась, сильно захотелось
спать.
- Теперь ему уже не больно, но придерживать нужно, а то игла выскочит и
все наши труды пропадут даром.
Чак лежал, чувствуя, что постепенно дурнота исчезает, а приходит
усталость. Он закрыл глаза и вспомнил себя щенком. Какой же он был тогда
глупый и ничего не понимал в жизни! Иногда даже не мог понять, кто живой, а
кто нет. Малышом он думал, что машины - это большие вонючие звери, а лифт -
грозное страшилище, и только потом понял, что вещи неживые, просто люди
умеют заставить их двигаться, как они умеют открывать белый шкаф на кухне, в
котором лежат всякие вкусные вещи. И все-таки забавно вспоминать себя
маленьким и глупым. Одно Чак знал точно - ему повезло, как ни одной другой
собаке на свете. У него были самые лучшие на свете хозяева.
Постепенно боль и жар спали, стало легче дышать, и Чак задремал.
- А я думала, нужно выбривать шерсть, чтобы капельницу ставить, - сказала
Штопка.
- Многие так делают, - отозвалась Таня, - но это потому, что не могут
сразу найти вену. Олег Глебович - виртуоз.
- Перестаньте, Танюша, - сказал Айболит. - Мало ли чего не умеют делать
дилетанты.
- Коновалы, - кивнула Таня.
- А вот это вы зря. Коновал - старое название ветеринара. Я и есть
коновал, и тем горжусь, - засмеялся Айболит.
Штопка видела, что, по мере уменьшения уровня жидкости в бутыли, Чак
дышит ровнее, и отчаяние стало отступать. Жаль, что Митя, как всегда, на
работе. Вдвоем было бы легче.
Наконец час прошел. Доктор быстро выдернул иглу из лапы и помазал место
укола.
- Спасибо вам, доктор, - сказала Штопка.
- Но вы понимаете, что лечение нужно продолжать. Мы очистили кровь,
снизили температуру, поддержали сердце, но до выздоровления далеко.
Возможно, капельницу придется поставить еще раз, а может быть, и не один.
- Да сколько угодно, только бы спасти его! - воскликнула Штопка, провожая
доктора и его помощницу. - Может быть, сразу день назначим?
- Нет, звоните, - покачал головой доктор, и, помолчав, добавил задумчиво.
- Как еще дело повернется. Медсестра потрепала Чака по голове.
- Красивая собака!
Они с доктором переглянулись, и Таня сказала:
- На всякий случай оставьте бутыль и все ампулы, мало ли, кому-то другому
придется работать, он будет знать, что было сделано.
- Но разве... - удивилась Штопка...
- Ну, конечно, мы приедем, если сможем, - улыбнулась Таня. - Поверьте
мне, все будет хорошо.
Штопка вернулась в комнату как на крыльях. Чак выглядел значительно
лучше. Он стоял посреди разгрома в гостиной, виляя хвостом.
Теперь Штопка была уверена - Олег Глебович и Таня спасут Чака. И оттого
хотелось кружиться по комнате, подпрыгивать до потолка, совершать еще
какие-нибудь невообразимые глупости, хотя собственной собаке демонстрировать
дурашливость и несерьезность хозяйки, пожалуй, было бы несолидно.
- Прорвемся, Чак! - сказала Штопка псу. - Все будет хорошо.
В тот день Дмитрий вернулся домой раньше обычного и в хорошем настроении.
В конце концов, преступники - это часть работы, но может быть у сыщика не
мировая скорбь, а просто хорошее настроение. Хотя бы потому что выдался
солнечный день, или по другому несерьезному поводу.
Вечером позвонила Агния и сказала, что они с Глебом и Герой уезжают в
Усть-Нарву. Ну что ж, должна же им улыбнуться судьба.
То, что у природы нет плохой погоды, верно далеко не для всех мест.
Бывают такие, где нет как раз хорошей. Например, если вы идете или едете
по набережной Фонтанки в час пик. Там, что жара, что холод - одинаково
противно. Усть-Нарва, или как ее правильно теперь называют, Нарва-Йисуу,
принадлежит к местам с противоположной "ПОРОДНОСТЬЮ". Здесь всегда хорошо.
Вообще, кто бы ни придумал провести конференцию журналистов
северо-западной Европы в этом месте, был совершенно прав. Двухэтажные уютные
корпуса бывшего санатория Министерства обороны бывшего СССР выглядели весьма
живописно в прозрачном сосновом лесу. Дорожки ветвились среди черничников,
вереска и зарослей малины, вливаясь в центральную асфальтированную аллею.
Она вела от главного здания к воротам. Другой конец терялся в песчаных
дюнах, плавно переходивших в широкий пляж. Песок здесь мелкий и очень
светлый, в нем часто попадаются раковины балтийских моллюсков. В общем, рай
на земле!
А какой контраст с оставленным на несколько дней Питером! Ни обшарпанных
фасадов, ни бомжей, ни злобной милиции, ни бесконечного Веселовского с
Жириновским по телевизору. Вежливость, чистота, порядок А то, что спонсорами
были шведы, добавляло еще один штрих - роскошный с точки зрения современного
россиянина стол.
- Глеб, ты посмотри, это же копченый угорь!
- Угу, - соглашался Глеб, - очень вкусно.
Агнии приходилось только вздыхать, вспоминая о том, что незадолго до
приезда сюда она села на особую китайскую диету и, как ей казалось, действие
ее уже начало сказываться. Диета была хороша тем, что ее можно нарушать. Но
Агния подозревала, что недельное обжорство на конференции вряд ли можно
квалифицировать как нарушение. Видимо, придется отложить похудение до
возвращения в Питер. В конце концов, жила же она и раньше не балериной!
Кроме потрясающей еды, были еще рабочие совещания, выступления, доклады.
Семинар назывался "Журналистика и культурное наследие". Поэтому сюда попала
именно Агния, журналистка не совсем безызвестная, а не Зинкин.
Бориса Синельникова пригласили, как корифея жанра.
Агния была, конечно, с ним знакома. Кто ж в Питере, как известно, городе
маленьком, не знает друг друга, особенно в журналистике? Правда, знакомство
их было шапочным. Много раз встречались они на пресс-конференциях да
презентациях-вернисажах, но только репликами перебрасывались. Впрочем, Агния
читала статьи Синельникова и считала его журналистом неплохим. В устах Агнии
Самариной это была серьезная похвала, так как с ее точки зрения в Питере не
имелось ни одного журналиста высокого класса, и насчитывалось всего два-три
"неплохих". Она, Синельников, вот, пожалуй, и все. Вот они и попали на
семинар в эту самую Нарву-Йисуу.
Борис Дмитриевич приехал с Олегом, которому в это время следовало бы быть
в школе, но в последнее время Олег так много занимался, что жена
Синельникова даже начала опасаться за его здоровье. Теперь она со вздохом
вспоминала времена, когда Олег много гулял.
Ни отец, ни сын так и не посвятили ее в то, чем могли закончиться те
прогулки. Олег попросту не ходил в школу, спутавшись с компанией
бездельников. Но пусть мать спит спокойно. Борис Дмитриевич больше не
напоминал о бывших друзьях Олега, веря, что сын все осознал. И
действительно, теперь Олег ударился в учебу, правда, тоже с перехлестом.
Все время сидел дома за книгой или перед экраном компьютера. Чтобы хотя
бы немного изменить образ жизни сына, мать уговорила Бориса Дмитриевича
взять его с собой на конференцию. Тем более что сама она поехать не могла, а
упустить возможность выбраться на время из экстремального Петербурга было бы
жаль.
Правда, Олег немного скучал. Он не посещал рабочие группы: его нисколько
не интересовали ни "Постмодернизм и современная журналистика", ни
"Неоклассика", ни даже "Технический прогресс и искусство", как и все
остальные темы. В первый день он исследовал территорию пансионата и пляж,
второй день ушел на осмотр города, в действительности вряд ли оправдывавшего
это понятие. Деревня-деревней, только курортная и эстонская.
Дня на нее многовато, хватило бы и двух часов, даже если тщательно
изучать все достопримечательности.
Затем делать стало решительно нечего. Хорошо еще, что Олег взял с собой
книги и учебники (несмотря на протесты мамы), а потому сидел на балконе их с
отцом двухкомнатного номера и ломал голову над нестандартными задачами.
В последний день конференции организовали экскурсии в Нарву и
Лэхсемяэский национальный парк. Олег, как истый горожанин, предпочел Нарву,
а Борис Дмитриевич, которого волновали вопросы экологии, решил посмотреть
парк. Сначала он хотел уговорить сына присоединиться к нему, но вовремя
вспомнил, что Олег уже не ребенок и может сам выбрать программу развлечений.
Да и Агния с мужем также со-брались в Нарву.
Автобус, шедший в национальный парк, был заполнен до отказа - большинство
зарубежных гостей интересовалось природой. Поэтому никто не стал возражать,
когда Агния подошла к автобусу с собакой на руках - места было достаточно,
да и Гера привыкла ездить в машинах и особого беспокойства доставить была не
должна.
Сначала все шло не так уж плохо. Дама-экскурсовод долго и немного нудно
объясняла, что Нарва-Йисуу - излюбленный курорт жителей независимой Эстонии.
Она говорила по-русски, поскольку официальными языками конференции были
объявлены английский и русский и большая половина участников свободно
владели русским. Кстати, не только журналисты из Эстонии, Латвии и Литвы, не
говоря уже о Белоруссии, по-русски говорили также несколько шведов, почти
все финны и два норвежца.
Дама говорила с характерным эстонским акцентом, но Олегу не поэтому
хотелось выключить громкоговоритель, который как назло (почему всегда
что-нибудь да портит удовольствие!) находился над головой. Из-за назойливого
голоса невозможно было не обращать внимания на то, что говорила экскурсовод.
- Фо фременна правленийаа русских эти прекрасный сданиийа пыыли оттаны
советской паартокраатии.
Нечто в этом роде повторялось около каждого санатория и пансионата.
Первым не выдержал Глеб Пуришкевич.
- Извините, пожалуйста, - сказал он, - но, по-моему, вы допускаете
ошибку. Это было правление коммунистической партии, и, поверьте мне, русский
народ страдал не меньше других. Если бы это было правление русских, они
наверное пользовались бы особыми льготами, но ничего подобного нет и не
было.
Дама поджала губы, но ничего не сказала, видимо, усмотрев в лице Глеба
поборника коммунистов. Однако "правление русских" она перестала поминать по
любому поводу. Она медленно и громко разъясняла значение природы в жизни
человека и весьма обстоятельно - и еще громче - рассказывала о мерах,
которые правительство независимой Эстонии принимает для восстановления
экологии, варварски нарушенной. Кем именно, она не упоминала, но было
понятно и так. Олег попробовал все-таки отключить динамик, но бесполезно.
От многократно усиленного теткиного голоса начала болеть голова. Он
попробовал было отрешиться от него, вспомнив условие задачи, над которой
бился вчера, но не получалось.
Похоже, не он один страдал в экскурсионном автобусе. Все чаще и чаще
подавала голос беленькая Гера, сидевшая на коленях Агнии Самариной. Такое
поведение собаки было совершенно неожиданным, обычно в транспорте она
спокойно спала и в тявканье также особо замечена не была. Но тут в собаку
словно вселилась душа какого-то пакостного пса. Она стала рваться из рук
хозяйки, а потом визгливо залаяла высоким собачьим "сопрано", совершенно
непереносимым для ушей, особенно в автобусе.
Дама-экскурсовод громогласно сделала замечание тем, кто в нарушение
всяких норм поведения берет с собой истеричных собак.
- Пескультуурье! - воскликнула она, стараясь заглушить Герино тявканье.
Хор вышел таким, что у Олега заныли барабанные перепенки. - И вы еще теелать
замеечаний! - Это уже был удар по Глебу, недавно выступавшему против
русского господства - мужу, а значит, совладельцу некультурного животного,
мешавшего проводить экскурсию.
В общем, злополучное русское господство принимало все менее
привлекательную окраску.
Гера и не думала униматься, ей честь нации хозяев была, как видно, до
лампочки. Она отчаянно взвыла, вырвалась из рук Агнии и бросилась по
автобусному проходу. Когда она пробегала мимо Олега, тот ловко подхватил
пуделиху и, взяв ее на руки, пошел к выходу.
- Агния Евгеньевна, - сказал он хозяйке, - поезжайте, а я останусь. Вы
когда примерно будете возвращаться? - он обернулся к гиду.
- Экскуурсия продлится тваа часаа, - важно ответила та.
- Я лучше пару часов погуляю, - сказал Олег. - К реке схожу. Да не
переживайте, не потеряюсь и собаку не потеряю. Действительно, они были уже
недалеко от Нарвы.
- Поверьте, со мной ничего не случится. А если не хотите отпускать со
мной Геру, я уйду один. В конце концов доберусь до пансионата на автобусе.
Остановитесь, пожалуйста, - попросил он экскурсовода.
Та что-то сказала шоферу, и автобус начал тормозить.
- Ой, я даже не знаю, - развела руками Агния, - не замерзнет она?
- Сегодня довольно тепло. - покачал головой Глеб. - Может быть,
действительно выйти и нам? Погуляем вдоль реки и вернемся в пансионат на
автобусе. Совсем неплохая мысль.
Действительно, день выдался на редкость теплым и сухим. Осеннее солнце
золотило еще не облетевшие листья, и даже трава казалась не пожухшей, а
засушенной для букетов.
Агния взглянула на гида. Та внимательно следила за их разговором, и на ее
серьезном лице, казалось, застыла легкая усмешка: "Как я вас, проклятые
оккупанты, ненавижу!" И Агния твердо сказала:
- Нет, мы останемся. А Олег пусть погуляет с Герой и дождется нас. Да,
совсем забыла, возьми поводок.
Олег взял поводок, и они с Герой с большим облегчением покинули пыточный
автобус.
В "Добрыне" тоже не спали. Криминалист Осаф Александрович Дубинин метался
по кабинету, который делил с майором Барковой.
- Нет, Эмилия Викторовна, душечка, уверяю вас, это один и тот же человек.
Такой вот доктор Мориарти.
- Бросили бы вы, Осаф Александрович, читать детскую литературу, пора
взрослеть.
- Для детей нужно писать так же, как для взрослых, только лучше. Кто это
сказал? Не помню. И вы наверняка не помните. Да и Бог с ним.
- Это сказал Алексей Максимович Горький, - заметила Баркова. - Правда, до
него то же говорил Станиславский, но про актерскую игру.
- Неважно! Эмилия Викторовна, голубушка! - деланно взмолился Дубинин.
- Да что вы так выламываетесь? Это помогает вам думать? Тогда другое
дело.
- Другое-другое, - скороговоркой подхватил Осаф Александрович, продолжая
бегать по комнате.
Он совершенно не мог мыслить в состоянии покоя. Ему нужно было
перемещаться в пространстве, чтобы мысли перемещались в голове, и скорость
второго процесса находилась, по-видимому, в прямой зависимости от первого.
Поэтому, чем серьезнее оказывалась проблема, над которой бился Дубинин,
тем с большей скоростью ему приходилось вышагивать по кабинету.
- Подумайте, Эмилия Викторовна, кому нужна была смерть Савченко,
Новосельской и хирурга Барханова? Что между ними общего? Головоломка
какая-то...
- Во-первых, это хороший козырь против губернатора. - сказала Баркова, -
мол, губернатор у нас такой-сякой, и творится при нем невесть что. Мало
того, что он себе дворцов настроил во всех странах, включая Уругвай, мало
того, что он прибрал к рукам все прачечные, так теперь он избавляется
физически от неугодных ему людей. Да что я говорю, включите телевизор и хотя
бы раз послушайте Веселовского. Там вы услышите такие вещи, что вам
представится небо в алмазах!
- Не нужно нам никакое небо - махнул рукой Дубинин. - Вы думаете, я его
не слушал? В небольших, разумеется, дозах, ибо его убойная сила такова, что
капля непременно убьет лошадь. Куда уж губернатору.
- Самое удивительное, что его слушают и ему верят.
- У нас привыкли верить всему плохому. - пожал плечами Осаф
Александрович. - Если о ком-то сказать хорошее, то засомневаются, а плохому
верят безоговорочно. Это только подтверждает общую идею о том, что взяточник
на взяточнике сидит и таким же погоняет. То, что дискредитация губернатора
станет следствием произошедшего, очевидно. Тут действуют силы, одним ударом
сбивающие несколько мишеней. Одним махом, как говорится, семерых убивахом.
Но почему именно этих троих? Почему Новосельскую, Барханова и Савченко? Для
демонстрации, что наш губернатор мерзавец и сам заказывал убийства или лично
науськивал собаку из-за кустов, можно было убить кого угодно. Любых
известных людей. Почему именно этих?
- Ну, предположим, Новосельская могла быть выбрана именно с этой целью.
Для создания трагического колорита, я бы так сказала. - задумчиво произнесла
Эмилия:
- Ее любили, она была человеком популярным и, что немаловажно, честным.
Лучшей кандидатуры для того, чтобы взволновать народ и, фигурально
выражаясь, поднять его на штурм Зимнего, не придумаешь. Кто мог ее убрать?
Только злодей. Зачем? Чтобы не делала добра. Тем более что она мешала ему
хапать. Вспомнить случаи, когда Галина Николаевна не соглашалась с
губернатором, нетрудно. Кстати, уверена, что Веселовский эту версию уже
муссирует.
- Да что-то такое, кажется, было. - кивнул Дубинин. - Хотя я и не
любитель телевидения. Между прочим, я читал, что телевизор признан
наркотиком наравне с героином или алкоголем. Происходит привыкание, человек
не может без него жить, потребляет но все больших количествах, становится
инертным, утрачивает другие интересы. Ему уже ничего не нужно, только
сидеть, развалившись, перед голубым экраном.
- А с экрана ему будет вещать Веселовский, и он, даже если не поверит
сразу, задумается, мол, тут что-то есть...
- Хорошо, как рабочую гипотезу я принимаю, что Новосельская была убита
просто так, ни за что. С целью создания паники и недовольства. Но вы
подумайте, голубушка, какая это должна быть мразь, чтобы вот так
хладнокровно...
- Да, Осаф Александрович, да. Поэтому давайте проанализируем. Начнем,
пожалуй, с Савченко. Какую информацию о нем выдаст компьютер? Какие у него
связи? Их должно быть много, нужно изучить. А там, глядишь, и на Барханова
выйдем, и, возможно, поймем, зачем была убита Новосельская.
Оказалось, радоваться было рано, и хозяева Чака скоро поняли: Айболит, он
же Олег Глебович, сделал все, что мог, но чуда не произошло, он был врачом,
а не волшебником. После улучшения Чаку опять стало плохо. Он лежал на мягкой
подстилке, которую Штопка сделала дня него из старого шерстяного одеяла, и
дышал тяжело и часто. Его бока вздымались и опадали, язык был высунут.
Животные переносят высокую температуру ничуть не легче людей.
Дом стал похож на лазарет. На столе были разложены одноразовые шприцы, в
холодильнике лежали лекарства. Штопка была готова забить весь холодильник
лекарствами, если бы это помогло. Но что могло помочь? Организм продолжал
бороться с недугом, но было похоже, что борьба становилась неравной.
На стене висело расписание, когда и что делать. На работе в каждую
свободную минуту она буквально глотала книги по собаководству и ветеринарии.
Она и не подозревала, что не только собаки болеют и болеют тяжело, а что
есть недуги, против которых наука бессильна. Но особенно поразило ее другое.
Оказалось, собаки - достаточно хрупкие существа. "Зажило, как на собаке"
- фикция, собака гораздо слабее кошки, тем более человека. Надежды, что пса
спасет природа и он выживет, совершенно не оставалось, более того, спасти
его было очень и очень трудно.
Штопка старалась не включать телевизор, не слушать радио, потому что там
разворачивалась самая настоящая травля собак. Каждый вечер на одном из
питерских каналов возникало мрачное и какое-то зловещее лицо Веселовского,
демонстрировавшего новые свидетельства зверств. Параллельно показывались
ужасающие снимки жертв бандитских расправ, то и дело мелькали жертвы
киллеров. Все они неизменно произошли в последние три с половиной года,
получалось, что именно в этот период Петербург заслужил славу криминальной
столицы России. Он открыто не говорил ни слова, но, смачно повествуя об
очередном преступлении, показывая залитых кровью жертв, коротко упоминал,
что губернатор в этот день опять отсутствовал в городе. "Алиби", с мрачной
усмешкой говорил Веселовский.
Штопка не выносила сцен насилия, а сейчас в связи с болезнью Чака, ее
просто добивал ажиотаж, поднявшийся вокруг собак. Собаки стали очередным
коньком Веселовского, и свою новую программу он так и назвал "Бешеные псы".
К сожалению, Митька все время пропадал на работе, приходил домой
измотанный, но сразу бросался к собаке. К сожалению, теперь и дома все было
плохо. Поэтому Штопка старалась хотя бы для мужа сохранять хоть какой-то
оптимизм, ресурсов которого уже не оставалось.
В тот вечер Митька вернулся из прокуратуры совершенно разбитый. По
отрывочным фразам Елена поняла, что его снова вызвали на ковер и потребовали
усилить, ускорить, напрячь. Как будто прокуратура не работает на грани своих
возможностей! Другое дело, что возможности их, увы, не безграничны. Поэтому
Штопка старалась если не казаться веселой, что было невозможно, но по
крайней мере она пыталась не плакать.
- Ну что, брат, совсем плохо? - спросил Дмитрий, склонившись над Чаком.
В ответ пес слабо вильнул хвостом и попробовал приподнять голову, но тут
же без сил уронил ее на коврик.
- Да, - только и сказал Дмитрий и пошел на кухню. За столом молчали.
Наконец Дмитрий сказал:
- Позвони завтра с утра доктору. Пора ставить капельницу.
- Да я уж и сама думала. Сегодня утром он еще ничего был, а к вечеру
что-то совсем... Я звонила, но там никто не снимает трубку.
- Как дети, - сказал Дмитрий, у которого детей, правда, никогда не было.
- Слушай, Митька, мне ужасно надоел этот Веселовский со своими бешеными
псами. Неужели действительно так много случаев, когда люди гибнут из-за
собак? Раньше мы об этом и не слышали.
- Да всегда все было, - ответил Самарин. - Вот собаки-киллеры, специально
наученные, это новость. Не совсем, конечно, я уверен, где-нибудь
когда-нибудь такое делалось. Например, в Древнем Риме. Но для нас это нечто
свежее. Новое, как известно, хорошо забытое старое.
- Ну да, какой-нибудь римский император мог держать злых псов. Плавали же
у них в бассейнах мурены.
- Вот именно, - невесело усмехнулся Дмитрий. - Так что ничто не вечно под
луной. Это все "общечеловеческие ценности". Человек каким был, таким и
остался.
- Разным, - подытожила Штопка.
Скоро легли спать. Дмитрий заснул моментально, как только голова
коснулась подушки. Подумать только, ко всему человек привыкает, а ведь в
первые несколько недель, даже месяцев, он не мог заснуть - как можно спать,
если рядом лежит прекрасная женщина, каких просто не бывает. В это чудо
невозможно было поверить, и Дмитрий просыпался, чтобы проверить,
действительно ли она с ним или это ему только пригрезилось.
А потом начал спокойно спать всю ночь до утра. Привычка свыше нам дана.
Не может человек всю жизнь жить в состоянии острого счастья. Так и до
психушки недалеко. И все же Дмитрий, даже заваленный по горло неотложными
делами, которые какой-нибудь очередной САМ непременно брал под личный
контроль, все равно просыпался и первая его мысль была о том, что на свете
есть она, Елена Штопина, единственная и неповторимая его жена Именно это
ощущение и помогало вставать и продолжать бесконечное не продвинувшееся ни
на йоту дело, которому, казалось не будет конца Просто бочки данаид или
сизифов камень! Временами казалось, что смысла в жизни вообще не осталось:
на смену одним висякам приходили другие, начальство менялось, но не менялось
его тупоумие. Да что там, в России живем. И все-таки - можно было
просыпаться утром и видеть, что в твоей жизни есть сокровище, которого нет
ни у кого. И находились силы жить дальше.
Но в ту ночь Дмитрий спал плохо. Он было задремал, но внезапно проснулся,
шестым чувством поняв, что жены рядом нет. Хотел заснуть, но не мог, встал и
пошел в гостиную. Штопка, не включая света, в ночной рубашке и накинутом на
плечи халате сидела, скорчившись, в углу рядом с Чаком. Она сидела так тихо,
что Дмитрий не сразу ее заметил Зато дыхание несчастного пса было слышно
даже слишком Он дышал тяжело и часто, часто с хрипом, который казался
предсмертным - Лена, - шепотом позвал жену Дмитрий.
В ответ послышались сдавленные всхлипывания. Было видно, что Штопка
сдерживалась, но, когда появился Митька, ее просто прорвало.
Она продолжала сидеть на полу, и ее худые плечи сотрясались от рыданий.
- Митя, нужно что-то делать! Я уверена, что есть круглосуточная
ветеринарная помощь.
- Наверняка, - кивнул Самарин. - Я сейчас узнаю в платной справке.
Дмитрий сел за телефон и стал дозваниваться до справочной. Он даже
почувствовал облегчение от того, что может хоть чем-то заняться, потому что
безделье было мучительным.
Наконец ему удалось найти телефон ветеринарной скорой. Он по телефону
изложил симптомы, и девушка ему сказала:
- К сожалению, вам придется ждать до утра. Позвоните в девять.
- В девять, - сказал Дмитрий Штопке.
- А он... - Она хотела спросить: "А он дотянет до девяти?", но не
договорила, только спрятала голову в колени.
- Иди спать, - не зная, что сказать, сказал Дмитрий. Штопка отрицательно
покачала головой.
- Если я уйду, он... - она снова не договорила.
Дмитрий посмотрел на часы. Было семь минут четвертого. На следующий день
ему в девять нужно быть на работе в прокуратуре. Или фиг с ней? Пусть ловят
своих преступников сами или делают вид, что ловят. У него дома несчастье.
Дмитрий начал звонить в ветеринарную службу без пятнадцать девять.
Глаза слезились от бессонной ночи, в горле першило от выкуренных на кухне
сигарет. В обычной жизни Самарин курил мало, можно сказать, совсем почти не
курил, но в экстремальной ситуации всегда тянулся к сигарете, оттого и
держал их про запас. Кто знает, когда понадобятся.
- У нас выезжает бригада на специализированной машине, - сказала ему
вежливая дама. - Приблизительная стоимость вызова от восьмидесяти долларов.
В вашем случае наверняка будет больше. Будете вызывать?
- Подождите.
Дмитрий сдержался, чтобы не швырнуть трубку в стену. Ночью они не могли
этого сказать? Он бы обзвонил всех и деньги были бы уже здесь. Глупо об этом
говорить, но нет у него сейчас в доме этой суммы, НЕТУ. Они со Штопкой не то
чтобы бедствовали, но не имели лишних денег, это было не в характере их
обоих. Агнесса всегда говорила, что какая-то сумма обязательно должна лежать
на черный день. И вот такой день пришел, а у них пусто.
- Слушай, может, пойти к Олегу Глебовичу? Он ведь уже, наверное, на
работе.
Штопка набрала номер и долго ждала, прикрыв трубку рукой.
- Не отвечает никто. Наверное, его еще нет, хотя я помню, что у него
прием с девяти. Может быть, с телефоном что-то случилось...
В этот момент Чак дернулся. Задние ноги быстро и беспорядочно
задвигались.
- Судороги, - сказал Дмитрий, и повернувшись к Елене, сказал:
- Немедленно одевайся и иди к своему Айболиту, я останусь с ним. Приводи
его, если не придет, возьмем машину и довезем собаку. Давай скорее.
Дмитрий был почти уверен, что не часы, а минуты Чака уже сочтены Сейчас
он хотел только, чтобы жена этого не видела. Пусть она уйдет, а когда все
случится, он завернет несчастного пса в простыню и похоронит его там, где
уже хоронил одного...
Штопка поспешно оделась и выбежала из квартиры. Дмитрий думал, что, когда
она вернется, надобности в Олеге Глебовиче не будет Он присел на корточки
рядом с Чаком и положил руку ему на голову - Бедный ты мой Прости меня,
прости нас за то, что не смогли тебя уберечь Такие мы глупые люди, а думаем,
что все знаем и умеем.
Чак, казалось, уже ничего не видел и не слышал, но слегка шевельнул
хвостом или это только померещилось? Он слышал или чувствовал, что любимый
хозяин рядом с ним в последнюю минуту. И был благодарен за это.
На миг глаза его немного прояснились, но тут же снова помутнели.
Теперь судороги свели передние лапы, хрипы усилились.
На свежем воздухе пуделиха быстро пришла в блаженное расположение духа.
Она перестала истерично тявкать, и запрыгала по сухой траве вокруг Олега.
- Дай-ка я тебя пристегну, - сказал мальчик собаке. - А то мне перед
твоими хозяевами отвечать. Тут шоссе рядом.
Он пристегнул собаку к поводку и пошел в направлении, противоположном
Нарве. Город перестал его интересовать, наверное, из-за экскурсии. Недалеко
за облетевшими зарослями ивняка поблескивала река. Та самая Нарва, или
по-русски Нарова, по которой, как объяснил Олегу отец, и был назван город,
принадлежавший когда-то Тевтонскому ордену.
Нарова была широкой и красивой, и странной казалась мысль, что на другом
берегу, ничем не отличающемся от этого, уже другое государство - Россия.
Внезапно его окликнули, и перед удивленным Олегом возник солдат в
эстонской форме. Он что-то сказал на родном языке, а затем перешел на
довольно сносный русский. Оказалось, что близко подходить к пограничной реке
нельзя. Олег, как всякий постсоветский ребенок, успел прослышать о
доблестном Джульбарсе и других героях, охраняющих границы, и сразу
подчинился. Он понимал, государственная граница - дело серьезное. Поэтому им
с Герой пришлось вернуться на шоссе.
Некоторое время они шли в направлении к пансионату. За два часа они,
пожалуй, смогут добраться туда пешком без всякого автобуса. Но это,
наверное, будет не правильно, ведь Олег обещал встретить автобус в этом
месте. Да, не самая удачная идея: какой смысл околачиваться тут на пятачке?
Да и собаку с поводка не спустишь - шоссе все-таки, мало ли что ей в
голову взбредет...
Впереди показалась дорога, неширокая, но аккуратно асфальтированная. К
счастью, она вела в сторону от границы, значит, по ней можно идти и
отпустить собаку побегать.
Олег пошел по дорожке, которая скоро начала петлять и привела к лесу.
Гера, как всякая нормальная собака, что-то вынюхивавшая в траве, вдруг
замерла и навострила уши. Олег также приостановился, услышав шум мотора.
Судя по всему, им навстречу ехала солидная машина.
Дорога совсем сузилась, Олег сошел с асфальта и, на всякий случай взяв
Геру на руки, прошел немного и присел на пенек на полянке среди сосен. Шум
мотора приближался, и, наконец, из-за поворота показался огромный черный
"мерс", занимавший собой все пространство. Интересно, что будет, если два
таких чудища встретятся на узенькой дорожке? Затем у Олега возникло довольно
странное чувство: он обрадовался, что был далеко от дороги в своей
серо-зеленой куртке и серых джинсах и что Гера вела себя тихо и не рвалась
из его рук. Из машины их, скорее всего, не заметили - с непонятным
облегчением подумал Олег. Правда, и он не успел рассмотреть номер. Да и Бог
с ним.
Пора было возвращаться на шоссе. И если бы не "мерс" Олег, скорее всего,
так бы и поступил, но теперь ему почудилась какая-то тайна. Олег спустил
Геру на землю и они двинулись дальше: собака бежала рядом, а мальчик шел,
придумывая, что может скрываться в тихом лесу и почему туда ездят дорогущие
иномарки. Может быть, там прячется глава эстонской мафии (есть такая?) или
какой-нибудь российский воротила устроил себе загородную резиденцию за самой
ближайшей границей. Сидит там и денежки отмывает. А может, все наоборот: это
база Интерпола, с которой современный Джеймс Бонд следит за передвижениями
наиболее опасных мафиози. Как бы то ни было, впереди скрывалось что-то
секретное, следовательно, необычное и притягательное. По крайней мере, это
все можно вообразить, пусть даже там окажется просто дача какого-нибудь
нового эстонца. Но можно же пофантазировать... И тогда и два часа пройдут
быстрее.
Олег пошел дальше, но уже не скучающе-ленивым шагом, а пружинистой
походкой сыщика или по крайней мере журналиста, ведущего расследование.
Скоро стало ясно, что впереди действительно что-то есть. Слышались
смягченные лесным шумом лязг железных ворот, выкрики, лай собак. Гера также
прислушивалась, то и дело замирая на месте.
Скоро снова послышался звук мотора, на этот раз автомобиль шел не от
таинственного объекта, а приближался к нему. Олег схватил Геру на руки и
бросился в кусты. Он спрятался совсем рядом с дорогой, чтобы все рассмотреть
хорошенько.
Появилась роскошная "ауди" темно-вишневого цвета. Машине приходилось
тащиться с черепашьей для иномарки скоростью - слишком узкой и извилистой
была дорога - и Олегу удалось увидеть номерной знак. Рассмотреть и
запомнить, тем более что он оказался питерским: с кодом "78".
Когда машина скрылась, они с Герой снова вышли на дорогу и двинулись
дальше. Голоса становились все разборчивее, стало слышно, что говорят
по-русски, весьма неформально, употребляя блатную лексику и мат.
Скоро из-за деревьев показалась высоченная бетонная стена с колючей
проволокой но верху. Место выглядело очень серьезно. "Не Интерпол", решил
Олег, услышав, как один из невидимых стражей говорит другому:
- Слы, Мишань, опять этот прикатил к шефу, блин.
На что Мишаня густым басом ответил:
- Шиза он, вот что. Скоко ж можно этих псин покупать. С десяток увез,
нет, ты прикинь!
Первый страж пробурчал нечто одобрительное.
Гера внезапно заволновалась и начала жаться к ногам Олега. Она заворчала,
обнажая клыки; шерсть на загривке вздыбилась. Олег удивился - не может
собака так реагировать на человеческие слова.
И тут он услышал вой. Такой протяжный, страшный и заунывный, что ему
самому захотелось прижаться к кому-нибудь сильному. Это выл, похоже, крупный
пес, в голосе которого слышались угроза и одновременно тоска. Вой стих, двое
у ворот снова заговорили.
- Опять этот Упырь, твою мать! Хоть бы его забрал этот псих. Как завоет,
прямо сердце заходится, никак привыкнуть не могу. Жуть!
- Это все имя, блин, Упырем назвали, и теперь все: кранты по жизни, -
назидательно разъяснил Мишаня. - Мне Надька говорила, не эта белобрысая, ну
помнишь, а та, честная давалка.
- А-а, - понимающе протянул Мишанин собеседник.
- Так вот, оказывается, как тебя назовут, такой и жизнь будет. Имя
влияет, блин! Она мне книгу показывала. "Тайна твоего имени" называется.
Надька и про меня прочитала, ну, блин, все сходится! Я прям ошизел.
Выходит, вся эта дребедень потому, что Серегой назвали. Был бы
какой-нибудь Емеля, я бы тут сейчас не стоял. Во как, блин!
- Емеля - это Емельян, что ль? - напряг извилины Мишаня. - Был бы ты, как
Емельян Пугачев, разбойником.
- Он не разбойник был, а за бедных.
- Разбойник он был, браток по-нашему. Это тебя в школе парили насчет
бедноты. Он на персов наезжал и возвращался не пустой. Понял?
Разговор оборвался. Заскрипели металлические ворота. Кто-то выезжал.
Олег снова спрятался за куст, думая увидеть "ауди", но это был "джип",
причем с эстонским номером.
Джип проехал, и внезапно Гера с заливистым лаем бросилась вслед за ним,
словно какая-нибудь глупая деревенская дворняжка, облаивающая все проходящие
машины.
- Гера! - крикнул Олег, пожалев, что спустил собаку с поводка. - Гера, ко
мне! Фу! Ко мне, я сказал!
Но было поздно. Собаку заметили. Первыми отреагировали, правда, довольно
вяло, охранники.
- Глянь, не наша шавка?
- Вроде нет.
Олег вздохнул с облечением, но рано, потому что Геру все-таки заметили.
"Джип" резко дал задний ход и быстро (назад он ездил ничуть не хуже)
оказался рядом с собакой. Дверь открылась, оттуда показался человек.
Впоследствии Олегу не раз пришлось описывать его внешность, и всякий раз
он представлял эту картину: человек-гора, весь в коже и золоте с красноватым
и очень жестоким лицом приоткрывает заднюю дверцу, и Гера в остервенении
заливается лаем. Дверца захлопывается, а затем уже другой человек, не такой
важный, идет к собаке. Гера хочет убежать, но он хватает ее за волочащийся
по земле поводок, тащит упирающуюся собачку к воротам и резко приказывает -
Номер три!
Потом "джип" уехал. Олег не смог разглядеть лица хозяина за тонированными
стеклами.
Олег очнулся словно от столбняка. Как могло случиться, что он не бросился
к машине и не отобрал собаку? Он в буквальном смысле не мог двинуться с
места, будто человек-гора превратил его в камень или соляной столб. И только
когда "джип" исчез, Олег понял, что потерял чужую собаку.
Мало того, теперь придется смотреть в глаза Агнии Евгеньевны. Лучше
умереть. Он не мог себе представить, что будет.
Ничего не оставалось. Он шагнул на асфальтированную дорожку, ведущую в
неизвестное, но очень страшное место (в этом Олег не сомневался). Он и не
думал прятаться, какой в этом теперь был смысл? Он шел прямо к охранникам,
которые выглядели так, как он и представлял, слушал их беседу: один - крепыш
с красноватым лицом, второй повыше, но не такой внушительный - плечи,
пожалуй, узковаты. Они молча уставились на приближавшегося к ним мальчика
без всякого намека на дружелюбие. Стало ясно, что собаку у них будет
получить тяжело, а если он начнет настаивать, то проблемой может стать и
возвращение в пансионат.
Выход нашелся, вернее, его подсказал крепыш Мишаня:
- Во, чудь белоглазая, че пришел?
Олег не знал, с чего начать. Все, что крутилось сейчас в голове,
совершенно не годилось..
- Да он по-русски не Копенгаген, - заржал Сергей. - Вишь, уставился, чего
тебе? - обратился он к Олегу. - Ни бельмеса, да?
- У них мозги так устроены, - поставил диагноз Мишаня. - Не даются им
русские буквы.
И тут Олег заговорил.
Впоследствии он не смог повторить этот номер, ничего не получалось.
Но, как известно, в экстремальной ситуации человек становится способным
на такое, о чем в нормальной жизни не может и подумать. Люди сдвигают
чудовищно тяжелые сейфы, мешающие им выбраться из горящего помещения, на
лету цепляются за перила балконов, а потом легко подтягиваются на одной
руке. Переплывают реки, полные крокодилов, существенно улучшив мировой
рекорд по плаванию. Список можно продолжить. Олег заговорил по-эстонски. Он
говорил очень убедительно, показывая руками, что речь идет о заблудившейся
собачке - во-о-т такой маленький, которая забежала куда-то сюда. Собака на
его "эстонском" называлась "тууси", и он старательно растягивал гласные для
полной убедительности.
Охранники сразу поняли, о чем он.
- Да пошел ты, - сказал Мишаня, - пока цел! Все! - заорал он, размахивая
руками перед лицом Олега. - Нету! Понял? Нету твоей псины!
За забором снова раздался душераздирающий вой.
- Ты чего развопился? - одернул товарища Серега. - Сейчас они тебе такой
концерт устроят.
В действительности Мишаня вопил, считая, что так Олегу будет понятнее.
Иностранец ведь вроде глухого. А погромче скажешь, глядишь, и поймет.
Но Олег твердо стоял на своем. Ему был нужен его "тууси", и без него он
не собирался уходить.
За воротами послышался шум, словно от движения. Створки были глухие, но
их неплотно закрыли, и в порядочную щель между ними Олег увидел, что мимо
провозят тележку, на которой лежит что-то ужасное. Он даже не сразу понял,
что это была окровавленная куча непонятного тряпья. Приглядевшись, он
похолодел: из этой кучи свисала рука. Самая настоящая человеческая.
- Хорош смотреть! - гаркнул Мишаня и с лязгом закрыл ворота.
- Может, его... того? - спросил Серега.
- Ну да, - огрызнулся Мишаня, - это тебе не Расея. Нам только ихней
полиции не хватало. Ну, - он грозно пошел на Олега, - долго ты тут будешь
воздух портить?
- Тууси, - не дрогнув ответил мальчик.
- Во сволота. Тузика ему подавай.
- Тууси, - кивнул Олег и добавил:
- Полииция!
Этот ход ему снова подсказал Мишаня. Сам автор подсказки этого не понял,
но пришел в ярость:
- Ах ты, чухна поганая! Кураты недорезанные!
- Так гляди, ведь приведет полицаев. Копов этих. А тут знаешь какие.
Их ничем не проймешь, ни водкой, ни баксами.
- Это точно, - кивнул Мишаня. - Куда шавку-то дели?
- Да тут бросили, наверно, в каптерке.
- Ладно, придется отдать, хотя будь моя воля, не дождалась бы мамочка
сыночка.
- Не жди меня мама, хорошего сына... - фальшиво пропел Серега.
Мишаня удалился и скоро вернулся с испуганной Герой. Увидев мальчика, она
рванулась из чужих рук. И тут Олег чуть не совершил роковую ошибку - Гера! -
крикнул он. - Как ты?
Недоумение, отразившееся на лице Мишани, заставило его опомниться.
Олег склонился к собаке и ласково заговорил:
- Тууси, тууси, пойка тюдрук пуунане тяхт, - и для убедительности
добавил:
- каалевала.
- Проваливай со своим тузиком, - прикрикнул на него Мишаня, - шоб тебя
больше тут не видели.
Дважды повторять не пришлось.
Олег, продолжая держать Геру на руках, быстро пошел к шоссе, но впереди
снова послышался звук мотора. Видно, заведение за бетонным забором было
весьма популярным или просто день такой выдался...
Как бы там ни было, но Олег, не размышляя, бросился в сторону. Теперь он
уже не играл ни в Шерлока Холмса, ни в Агента 007. Сейчас ему очень не
хотелось встретиться с кем бы то ни было, имевшим отношение к заведению, где
воет Упырь.
Он отпрыгнул как раз вовремя. Машина шла быстро, и Олег сразу увидел, что
это новенькая "Волга". Она на рискованной для узкой дорожки скорости
промчалась мимо и скрылась за поворотом, но Олег успел увидеть российский
номер вообще без цифр, обозначающих регион, - только российский флаг и три
буквы "А". Правительственная машина.
- Вот тебе и Упырь, - вполголоса сказал Олег, а Гера фыркнула в ответ.
Что здесь может делать машина из Москвы?
И тут, казалось бы, окончательно развенчанный Шерлок Холмс и повергнутый
на обе лопатки Агент 007 подняли в Олеговой душе свои буйные головушки.
Поутих страх, да и собака была рядом, и Олега больше не терзал воображаемый
укор в глазах Агнии Евгеньевны.
Вместо того чтобы выйти на шоссе и дождаться автобуса с экскурсантами (не
так уж много времени оставалось), Олег свернул в лес с намерением обойти
бетонное заведение по периметру. Впрочем, было очевидно, что обход не даст
ничего. Место, где живет чудовище Упырь, где на тележках развозят
окровавленные людские останки и куда наведываются новые "волги" с
правительственными номерами, не может иметь неизвестного пролома в стене или
неохраняемого входа. Все, что мог увидеть Олег - это глухой высокий забор.
Конечно, кое-что можно услышать, но звуки не дают информации. Как говорится,
лучше сто раз увидеть...
Заведение оказалось немаленькое, одна сторона метров на четыреста, если
не на все пятьсот, то есть четверть квадратного километра. Дала же
независимая Эстония в аренду... Или продала? Наверное, деньги заплатили
хорошие.
Олег, продолжая нести Геру на руках, дошел до очередного угла и заметил
подходящее для его целей дерево. Редкую для леса сосну с мощными боковыми
ветвями. Обычно они растут прямыми и гладкими, как мачты (оттого и идут на
изготовление последних). Эта, видимо, выросла на опушке, где потом возвели
бетонное сооружение. Одна из боковых ветвей нависала прямо над колючей
проволокой, змеившейся по верху забора. Олег долго разглядывал дерево,
прикидывая, что залезть на него совсем несложно. Наверное, даже Агния
Евгеньевна забралась бы, если нужно. Но нужно ли? Вот в чем вопрос. А Гера?
Не тащить же ее на сосну. Вспомнился детский стих:
И на крышу за веревку
Тащит бурую коровку,
Чтоб немножко попаслась
Там, где травка разрослась.
Конечно, собаку можно привязать внизу. В общем, Олег собрался лезть на
дерево, хотя понимал, что делать этого не стоит. Это в лучшем случае
бессмысленно, а в худшем - опасно.
Но человек не всегда поступает так, как ему подсказывает разум. И Олег,
привязав собаку к стволу соседней березки, подпрыгнул, схватился за ветку,
подтянулся и скоро уже медленно полз по той самой, нависшей над забором.
Полз не потому, что боялся упасть - по ветке можно было бы идти в полный
рост. Просто не хотелось бы, чтобы из-за забора его заметил какой-нибудь
очередной Мишаня. Тогда, пожалуй, эстонский язык не выручит. И будет тебе
"каалевала".
Хорошо, что Олег лежал, крепко вцепившись в шершавую кору, потому что
увиденная им картина могла бы заставить его упасть, находись он на ногах.
Прямо перед ним на обнесенной частой сеткой площадке размером с теннисный
корт происходило медленное убийство. Травля людей. Мужчина в огромном
ватнике с длинными рукавами пытался уклониться от бультерьера, который
медленно, но верно подбирался к его шее, раздирая слой за слоем толстый
воротник. Стоявшая вокруг тишина пугала. Собака не лаяла, а лишь изредка
ворчала негромко. Это ворчание было страшнее самого кровожадного рычания.
Собака не пугала и не предупреждала о нападении, она убивала. Молча и
сразу.
- Штучка посильнее "Фауста" Гете, - пробурчал Олег.
Но самым страшным была все же не собака, а люди Те, кто стоял вокруг
проволочного ограждения, спокойно наблюдая за происходящим. Хищный азарт или
садистическое удовольствие - все было бы лучше, чем это олимпийское
спокойствие. Для наблюдавших то, что происходило перед ними, было обычными
трудовыми буднями. Они смотрели не на то, как собака убивает человека, а на
то, хорошо ли их питомец справляется с поставленной задачей. Справлялся он
хорошо.
- Нож, - негромко скомандовал один в черной кожанке.
И в тот же миг потерявшему всякую надежду человеку в ватнике перебросили
нож с наборной ручкой. Холодное оружие выглядело серьезно. И пес это сразу
понял. Он отошел от жертвы на безопасное расстояние и глядел маленькими
глазками, примериваясь и ожидая, когда жертва сделает первый шаг. Но человек
медлил. Он был измотан и теперь радовался возникшей передышке. Сжимая в руке
нож, не сводя глаз с бультерьера, он привалился к проволочной стене.
"Взял бы и полоснул себя по горлу, - подумал Олег. - Все равно конец
один".
Но недаром в природе человеческой заложено огромное желание жить.
Почему-то вспомнились гладиаторские бои. Но там, по крайней мере, было
зрелище, а гладиаторы - почитаемые и часто знаменитые артисты. Ими
восхищались, им дарили дорогие подарки. За каждого из них кто-то болел.
Человек в ватнике, сжимавший нож с наборной рукояткой, был абсолютно
безразличен для зрителей. Все до одного были на стороне его врага. Все
болели за того, кто хотел лишить его жизни. Вот оно - космическое
одиночество. И Олегу захотелось заорать во все горло: "Держись! Я с тобой!"
Но он не заорал, понимая, где тогда окажется сам. Называйте это
малодушием, если хотите.
Наконец бультерьеру надоело ждать, и он бросился на человека с ножом,
стремясь впиться зубами в запястье правой руки.
От несчастного, который всего несколько минут назад едва не погиб, трудно
было ожидать молниеносной реакции. Но жажда жизни взяла свое. Он оказался
быстрее собаки и полоснул ножом по темно-бурой полосатой шкуре.
Пес увернулся, и нож оставил неглубокую царапину.
- Стоп! - хлопнул в ладоши тот в черной кожанке - Осмотреть собаку.
Хватит на сегодня. Он повернулся к стоявшему рядом мрачному типу с
длинными усами:
- Ветеринара сюда.
Он подошел к псу, который при виде него заулыбался по-собачьи, отчаянно
виляя хвостом и выказывая радость.
- Порезали маленького, - потрепал его по голове кожаный. - Ну ничего, до
свадьбы заживет.
У загородки появился еще один человек. В белом халате и шапочке, со
стетоскопом на груди. Добрый доктор с картинки из детской книжки. Только
лицо у него было не румяным, как на картинке, а зеленовато-бледным.
- Осмотрите собаку, - приказал ему кожаный.
Врач подчинился. Он осмотрел рану, обработал ее жидкостью из бутылки,
что-то сказал кожаному. Он говорил так тихо, что Олег ничего не расслышал.
- Не нужно перевязывать - так не нужно, - кивнул кожаный.
Затем доктор сказал что-то еще, указывая на человека в ватнике,
обессилено сидевшего на том же месте, привалившись к сетке. Кожаный, следуя
за жестом доктора, повернулся, посмотрел на него и равнодушно махнул рукой.
- Да с ним ничего! - громогласно изрек он. - Если бы Коршун до него
добрался, он бы так не сидел. В штаны наложил, а это не лечится! - захохотал
он, а потом поморщился, будто что-то вспомнив. - Нож! - приказал он кому-то
из подручных. - Не забудьте забрать. А доктора можно увести.
Немедленно два качка встали по обе стороны от врача и повели его куда-то.
Другой отправился на "ринг" забирать у жертвы нож.
Человек в ватнике все так же расслабленно сидел, пока помощник кожаного
шел к нему. Но в последний момент он отчаянным рывком вскочил на ноги и
всадил нож в грудь парня. Тот негромко вскрикнул. Крик заглушили сразу
несколько выстрелов. Человек в ватнике начал медленно оседать на песок.
Олегу стало плохо Не чувствуя ног и рук, он сполз вниз и его начало
рвать, как никогда в жизни. Голова звенела, в глазах плыли желто-зеленые
круги.
- Пойдем отсюда, Гера, - сказал он и испугался собственного голоса,
показалось, что он звучит слишком громко, что сейчас сюда придут они и
утащат его.
Олег отвязал собаку и бросился в лес подальше от проклятого места. Он
бежал Бог знает сколько времени и Бог знает куда. И только запнувшись за
торчавшие из земли корни, он пришел в себя. Лес вокруг был незнакомый, шоссе
слышно не было, и Олег понял, что они с Герой заблудились.
Штопка мчалась по улице как безумная, не разбирая пути, налетая на людей,
перебегая дорогу прямо перед несущимися машинами. Для нее ничего вокруг не
существовало, вообще ничего не существовало, кроме одного: Чак умирает!
Поэтому нужно бежать, потому что тогда, может быть, вдруг случится чудо, и
он останется жить.
Вот наконец заветная дверь. Штопка остановилась, словно перед ней
разверзлась земля. Вывески "Ветеринарная клиника" не было. Ничего не было.
Была обычная зеленая дверь, за которой - ничего. На миг пришла
спасительная мысль, что это ошибка, просто дверь не та, а нужная окажется
рядом, за углом. Она огляделась. Нет, ошибки быть не могло: дверь та самая.
- Скажите пожалуйста, - она рванулась к какой-то женщине с мусорным
ведром, - тут, застой дверью принимал ветеринар.
- Выселили, слава тебе Господи, - лениво ответила старуха. - Тока нам тут
заразы лишней не хватало. С человечьей не знаем, что делать, а тут еще
собачья, будь она неладна. Мы уж писали, писали...
Все это Штопка пропустила мимо ушей.
- А куда они? - ее интересовало только это.
- А хто ж их знает? Нашли какое-нибудь место, но только не тут, не у нас.
И зачем они тут? Мы так и писали: есть, мол, официальная ветстанция...
- А где она? - в отчаянии спросила Штопка.
- А вот это я вам не скажу. Мне без надобности. Еще чего нашли - собак да
кошек лечить. О людях бы подумали...
И старуха со своим ведром пошла дальше, продолжая что-то бормотать про
собак, кошек и людей.
"Районная ветслужба уже должна работать, - крутилось в голове у Штопки,
когда она бежала обратно. - Можно на такси... повезет ли такси собаку?..
больную?.. нужно... обязательно... бедный Чак!"
Она бросилась через Пушкарскую, не заметив, что машины, визжа тормозами,
резко останавливались в нескольких сантиметрах от нее. Ничего не имело
значения. И когда она уже собиралась нырнуть в подворотню, перед ней выросла
фигура, появившись настолько внезапно, что она едва не сбила ее.
Похоже, человек нарочно преградил ей путь. В другое время Елена,
возможно, испугалась бы, но сейчас страха не было. Появилась только досада,
что кто-то мешает ей идти домой.
- Простите, - услышала она смутно знакомый странный глуховатый голос, -
Вижу, вы торопитесь. А я все же хотел спросить, как ваша собака?
От неожиданности Штопка вздрогнула. Она неотрывно думала о Чаке, но менее
всего ожидала услышать такой вопрос на улице от постороннего человека. Она
подняла голову. Перед ней стоял тот самый странный тип в черной шляпе, с тем
же непроницаемым выражением лица.
- Плохо, - односложно ответила Штопка и хотела пройти, но незнакомец
пошел рядом, и она против своей воли даже сбавила шаг, хотя делать этого не
собиралась. Ей нужно было спешить...
- Действительно аденовирус?
Штопка не ответила.
- Я могу его посмотреть?
Это было уже слишком. Штопка остановилась и, подняв голову, заглянула в
темные непроницаемые глаза незнакомца.
- А вы кто? С какой стати вы будете его смотреть?
- Я помощник ветеринарного врача, - спокойно ответил человек. - И,
возможно, смогу оказать помощь. Если еще есть такая возможность.
Возможности, вероятно, уже не было, но утопающий, как известно и
соломинке рад. Штопка выговорила только:
- Хорошо.
Только теперь взгляд ее упал на большой черный портфель, чем-то
смахивающий на докторские саквояжи из старых фильмов, который незнакомец
держал в руке. Точно такой же был у Олега Глебовича.
- Пойдемте, - сказала Штопка, - вот сюда.
Дмитрий не ожидал, что жена вернется так скоро. Олега Глебовича, о
котором говорила жена, он никогда не видел и потому принял пришедшего за
него, удивившись только, что доктор оказался моложе, чем он представлял его
по рассказам Штопки, да и на Айболита не походил.
- Здравствуйте, Олег Глебович, - тем не менее сказал он.
- Я не Олег Глебович. Меня зовут Савва, - безо всяких эмоций сказал
пришедший и поставил на пол портфель. - Где я могу помыть руки?
- Пожалуйста, в ванной, - показал Дмитрий, а когда ветеринар удалился,
повернулся к Штопке:
- Где ты выкопала это пугало?
- Это тот самый, - шепотом ответила она. - Помнишь, я тебе про него
рассказывала. Он увидел Чака в сквере и сразу определил, что тот болен,
когда мы еще ничего не замечали. Я его больше не видела, а сегодня он
встретился мне снова и спросил, как собака.
- Вовремя, нечего сказать.
- Мне кажется, он знал, - прошептала Штопка, но тут дверь ванной
отворилась и появился Савва с закатанными выше локтей рукавами.
- Через час помогать было бы поздно, - сказал он.
Силы еще не оставили Чака, но были на исходе. Он никого не узнавал и
находился в коме. Человек присел рядом и стал медленно прощупывать каждый
участок его тела.
- Помогите мне перенести его на стол.
Хозяева бережно взяли собаку и положили на обеденный стол в гостиной.
Странный человек молча продолжал пальпирование. Штопка пыталась прочесть
по его лицу, что он думает, к каким выводам пришел, но лицо хранило
бесстрастное выражение.
- Олег Глебович смотрел его, насколько я понимаю? - наконец сказал Савва.
- Это ведь вы звонили?
Штопка быстро рассказала, как и чем она лечила собаку. Странный человек
кивнул.
- Все правильно. Но недостаточно. На этой стадии болезнь практически не
лечится. Почти стопроцентный смертельный исход.
- Как же это... В наше время...
- И у людей бывают такие заболевания, хотя бы рак или СПИД.
- Значит, надежды нет?
- Надежда есть всегда. Ведь и от рака излечиваются.
"Надежда есть всегда". Так же говорил и Айболит со Зверинской. Это у них,
ветеринаров, присказка такая?
Савва тем временем выпрямился, закрыл глаза и вытянул вперед руки
ладонями вниз. Он застыл, полностью сосредоточившись на собаке. Чак умирал,
не нужно было иметь ветеринарное образование, чтобы понять это. Никакие
лекарства, капельницы, уколы помочь не могли. Организм ретривера полностью
израсходовал свои ресурсы.
И все-таки его можно было вытащить, затратив столько же энергии, как и
для того, чтобы вернуть с того света человека. А это всего лишь животное.
Но об этом Савва сейчас не думал. Умирало живое существо, а он был в
силах помочь. В таких случаях он не пускался в рассуждения.
Савва сосредоточился. Внутренние органы были в отвратительном состоянии.
Печень бездействовала, легкие почти не двигались, и только сердце продолжало
биться, поддерживая уходящую жизнь. Но и оно работало неровно, срывалось с
ритма и грозило вот-вот остановиться.
- С него и начнем - пробормотал Савва.
Штопка и Дмитрий заметили, что дыхание собаки чуть выровнялось, хотя
продолжало оставаться таким же тяжелым. Что-то происходило. Лицо Саввы
напряглось, на лбу выступил пот. А Чак дышал все ровнее, затем исчезли
хрипы, а еще минут через пять он стал похож на обычного спящего пса, а вовсе
не на умирающего.
Штопка перевела изумленный взгляд на странного доктора. Тот был бледен
как полотно.
- Что с вами? - воскликнула Штопка.
- Сейчас, - глухо отозвался Савва, - попробую прочистить легкие Савва
почти воочию видел, как больные воспаленные клетки, словно опасный микроб,
пожирают здоровые ткани легких, и без того забитых слизью.
Воспалительный процесс захватил почти все органы, уничтожая собаку.
Савва вздохнул, открыл глаза и в изнеможении опустился на стул.
- Ну вот, еще укол для повышения иммунитета, и пока все.
Он открыл портфель и достал одноразовый шприц.
- Придется вам подержать его. Берите заднюю лапу, а вы - переднюю.
Дмитрий отвернулся. Он с детства не выносил вида уколов, и годы работы в
правоохранительных органах нисколько этого страха не уменьшили. "Никогда бы
не смог стать наркоманом, - почему-то подумал он, - они эти иглы каждый день
видят". Когда игла проколола кожу, Чак дернулся. Он уже был способен ощущать
боль. Штопке пришлось еще крепче сжать лапы, и в этот миг она поняла, что
Чак будет жить. Он почувствовал боль, он отреагировал!
Потом Савва сделал еще несколько уколов, которые у него получались легко,
будто это простейшее дело, и наконец сказал:
- Я приду через два дня. И помните, сейчас все зависит только от вас.
Штопка хотела спросить, будет ли Чак жить, но не спросила. Ответ был
ясен. Никто не знает, что будет дальше. Но надежда есть всегда.
Чаку казалось, что он сидит в черной холодной яме, настолько узкой, что
нельзя пошевелиться. Он ничего не видел и не чувствовал, только временами до
него долетали неясные звуки, но ответить он тоже не мог. Все собачье тело
налилось свинцовой тяжестью, было трудно дышать, словно воздух стал тяжелым
и густым, как вода.
Из этого состояния его вывела острая боль, его кольнуло что-то изнутри.
Боль заставила его встрепенуться, почувствовать свое оцепеневшее тело,
прислушаться к тому, что происходит вокруг.
Ему еще было плохо, лапы не слушались, все внутри горело, дышать было
почти так же тяжело, но все-таки что-то изменилось. Чак снова жил, тяжело и
мучительно, но жил. И глубокое безразличие ко всему, упадок духа,
свойственный животным перед смертью, сменился слабым желанием жить дальше.
Как сквозь вату, он слышал голоса. Вот незнакомый голос сказал:
- Надеюсь, я вам больше не нужен. Теперь пусть работает он сам и природа.
- А чем кормить?
- Что будет есть, то и хорошо. Нельзя давать грубой пищи, костей, а потом
никакой особенной диеты.
- Спасибо вам! - воскликнула Штопка. - Сколько я вам должна?
- Вы мне ничего не должны, - по-прежнему бесстрастно констатировал врач.
- Вы же не вызывали меня. Я пришел сам. Но у меня есть к вам просьба.
- Да? - с готовностью спросила Штопка.
- Вернее, это просьба к вашему мужу. Дело в том, что Олег Глебович, врач,
лечивший вашу собаку, пропал. Понимаете, ушел из дома и не вернулся.
Вы не могли бы помочь его найти?
- Давно это произошло? - спросил Дмитрий.
- Несколько дней назад, - ответил Савва. - И я уверен, что с ним
случилось что-то плохое. Думаю, его похитили, но он жив. Пока.
- Какие у вас есть факты?
- Никаких, - пожал плечами Савва. - Кроме того, что он пропал.
- А как вас найти, если понадобится, - спросила Штопка. - У вас есть
какой-то контактный телефон?
- Тот, что и у Олега Глебовича, - ответил Савва, - Так получилось, что я
живу у него.
Ветеринар надел шляпу, взял портфель. Несмотря на моложавое лицо, он
снова показался Штопке пришельцем из прошлого, ненастоящим. А может быть, он
маг.
Не будешь же спрашивать у человека, не колдун ли он случайно? Хотя то,
что он сделал, было настоящим волшебством. Штопка подумала, что, пожалуй,
удивлена тем, что у этого человека есть телефон и ему можно позвонить. Она
не особенно верила в сверхъестественные возможности людей, вернее, верила,
но не по отношению к своим знакомым, а теперь поняла, что Савва совсем не
такой, как все остальные.
Чем дальше шла экскурсия, тем Агния все больше жалела, что не поступила
так же, как этот симпатичный мальчик, сын Синельникова. Ничего интересного
не было, кроме трескучих речей, так или иначе сводившихся к проблеме
"неграждан". И было совершенно невозможно убедить экскурсовода, что русский,
допустим, врач, пришедший к русскому пациенту, совершенно не обязан
беседовать на эстонском языке. И писать на нем же историю болезни, которую
потом будет читать другой русскоязычный врач. "Государственныый ясыык!"
возражала дама. Так скучно и неинтересно прошла поездка.
Экскурсия продлилась немного дольше, и, когда на шоссе Олега с Герой не
оказалось, Агния и Глеб не особенно взволновались, решив, что мальчик уехал
в пансионат, благо автобусы ходят исправно.
В пансионате, однако, ни Олега, ни Геры не обнаружилось, и Агния с Глебом
забеспокоились. Вскоре вернулся автобус из национального парка, куда ездил
Синельников-старший. Агния разнервничалась.
- Он заблудился в лесу, я уверена, - твердила она. - Нужно немедленно
организовать поиски. Есть же отряды спасателей.
- Никто не станет искать мальчика, не вернувшегося вечером домой.
Ищут, когда человека нет несколько дней, неделю, - вздохнул Борис
Дмитриевич, принимая корвалол. Ему самому хотелось схватить телефон и начать
названивать в полицию, службу спасения и прочие организации. Но он по опыту
знал, чем это обычно кончается.
- Но это же Эстония, а не Россия, - заметил Глеб, - может, у них
по-другому...
Начался прощальный банкет. Стол буквально ломился от деликатесов, которых
раньше было невозможно достать, а теперь - купить. В другое время Агнесса,
пожалуй, предалась бы чревоугодию, но сегодня она едва притрагивалась к еде.
Борис Дмитриевич произнес витиеватый тост в благодарность устроителям
конференции. Все остались очень довольны, и только Глеб и Агния понимали,
каким вымученным было его красноречие.
Банкет продолжался. Участники конференции разбрелись по залу. Кто-то
танцевал, кто-то отчаянно дискутировал по кардинальным вопросам
современности, некоторые продолжали бродить у стола, подливая в бокалы.
Питерская делегация покинула банкет, как только это стало удобно.
Праздновать никому не хотелось.
Чтобы хоть чем-то занять себя, Борис Дмитриевич пошел ко входу в
пансионат и спросил сторожа, не проходил ли мальчик с собакой. Мальчик не
проходил.
- Вы как хотите, - заявила Агния, - но лично я звоню в полицию.
Отфутболят - пусть. По крайней мере, я сделаю все, что можно.
С ней никто не спорил.
Агния сняла трубку и на сносном английском языке начала объяснять, что
потерялся мальчик, его приметы...
На другом конце полицейский, владевший "всемирным" языком существенно
хуже Агнии, пытался строить корявые фразы, долженствующие означать: "Во что
был одет?" и тому подобное.
- Джинз, джэкет, - перечисляла Агния, - Потом, этот, как его...
- Вы говорите по-русски? - радостно возопил полисмен на русском языке.
- Так что ж мы мучаемся! Во что, говорите, был одет ваш мальчик?
Разговор пошел быстрее.
Наконец полицейский записал все необходимое и сказал:
- Я разошлю данные всем окружающим постам. Если мальчика найдут, мы вам
сообщим немедленно.
- Спасибо большое, - растроганно сказала Агния. - Тэнк ю вери мач!
- А знаете, - заметила она повернувшись к Глебу и Борису Дмитриевичу, -
стыдно жить в стране и даже не пытаться выучить язык ее народа.
Больше всего Олег беспокоился за Геру. Он не мог все время держать ее на
руках, потому что сам порядком вымотался, но время от времени нес ее, потому
что маленькие собачьи лапки должны были ступить несколько раз, пока он делал
один шаг. К тому же оба давно не ели, а Олег, что было еще хуже, не пил.
Гера-то прикладывалась к лужицам, и ей было легче. Олег вспоминал рассказы
отца о пустынях, где заблудившемуся грозила смерть от катастрофической
потери жидкости. Обезвоживание в эстонском лесу, к счастью, не грозило, но
пить все равно хотелось. Правда, еще не до такой степени, чтобы,
уподобившись своей спутнице, утолять жажду из "коровьего копытца, полного
водицы". Перспектива стать теленочком или заработать зловредные сальмонеллы
или лямблии пока еще перевешивала.
Олег заблудился вконец. Он был уверен, что идет по направлению к шоссе на
Усть-Нарву, но, по его представлениям, он прошел уже как минимум три таких
расстояния, а шоссе было не видно и не слышно. Вспомнились все рассказы о
потерявшихся и заблудившихся, которые питались ягодами и грибами. В это
время года и то, и другое уже благополучно отошло. С другой стороны,
подобные злоключения обычно происходили в Сибири, где на сотни километров
вокруг нет жилья. Эстония в этом отношении цивилизованнее.
Поэтому и странно, что он до сих пор не вышел к какому-нибудь хутору.
Олег подозревал, что ходит по кругу, и это не радовало.
Гера терпеливо следовала за ним или сидела на руках. Наконец мальчик не
выдержал, сел на траву и погрузился в самые мрачные раздумья. Стало
стремительно темнеть и перед ними появилась малоприятная перспектива
страшной и холодной ночевки в лесу. Олег поежился при одной мысли, что можно
уснуть посреди леса, когда вокруг будут неслышно ступать невидимые ночные
существа. И хотя он знал, что в местных лесах не водятся саблезубые тигры,
пещерный медведь или другие звери, излюбленной добычей которых бывают
человеческие существа и их домашние любимцы, все равно было не по себе. Не
хотелось проверять эти знания на практике.
И вдруг откуда-то издалека, почти с другой планеты, раздался вой. Тот
самый знакомый голос Упыря. Олег вздрогнул, настолько неприятен был этот
заунывный звук, но затем вскочил на ноги.
Звук шел со стороны, противоположной той, где, по мнению Олега, остался
страшный питомник. Судя по всему, до него было довольно далеко.
- Ну и забрались мы с тобой, Гера, - сказал Олег громко. В ответ собака
тявкнула.
- Ищи, ищи, - сказал Олег, - ты же собака все-таки. Ищи дорогу
какую-нибудь Машину!
Гера будто поняла его, навострила уши, потянула носом воздух - Ищи! -
приказал Олег. - Ну, веди меня.
Пуделиха оглянулась на человека, понюхала кочку, а затем пошла по лесу в
том направлении, куда Олег точно не пошел бы. Он не был уверен, что они идут
правильно, но несколько часов подряд дорогу выбирал он, и ничем хорошим это
не кончилось. Почему бы для разнообразия не пойти за собакой?
Скоро совсем стемнело, но небо еще оставалось светлым, и белую Герину
шубку было хорошо видно на фоне жухлой травы. Зимой было бы труднее.
Они шли медленно Олег молчал. Им овладело безразличие. В сущности, все
закончилось хорошо. Он спас собаку от живодеров и сам ушел от них. Теперь
дело за малым. А Эстония не Сибирь, скоро они выйдут на дорогу. Даже если в
Сибири идти очень долго, обязательно выйдешь к жилью.
Его размышления прервал звук, прозвучавший для скитальцев как
бетховенская "Ода радости". Где-то впереди проехала машина. Они выходили на
дорогу.
Борис Дмитриевич в сотый раз обошел пансионат. Это было единственное, что
он мог делать. Ни о каком осмысленном занятии, включая сон, не могло быть и
речи. Он услышал где-то наверху звук телефона. И сразу успокоился.
Удивительная вещь - шестое чувство. Не зная еще причины звонка, он сразу
понял, что сын нашелся.
Действительно через минуту с балкона раздался голос Агнии:
- Борис Дмитриевич, Гера и Олег нашлись! Собака в этом списке стояла
первой. Прыгая через три ступеньки, Синельников буквально взлетел на нужный
этаж.
- Агнесса Евгеньевна, Алечка, где он, то есть они? Кто звонил?
- Звонили из полиции, - обстоятельно объяснила Агния. - Видите, как они
могут работать, не чета нашим. Они действительно сообщили всем постам, и
одна из машин увидела мальчика с собакой. Скоро их привезут.
- Машина увидела? - уточнил Глеб. - Техника на грани фантастики.
- Автомобильсканер! - веселился Борис Дмитриевич.
- Мужчины... - презрительно сказала Агния, - неспособны даже на
сострадание. Я так беспокоилась, что у меня все смешалось в голове...
- Как в доме Облонских, - закончил Синельников. Теперь, когда стало
известно, что мальчик и собака нашлись, на всех напало легкомыслие.
- Но я все-таки взгрею мерзавца, - Синельников погрозил пальцем ни в чем
не повинному телефону. - Что за комиссия, создатель, быть отцом!
Минут через сорок к воротам пансионата подъехала полицейская машина, из
которой выпрыгнула Гера, а за ней выбрался Олег. Все заинтересованные лица
были в сборе и тут же бросились каждый к своему: кто к сыну, кто к собаке.
- Тэнк ю вери мач! - от всего сердца сказала Агния.
- Талекко собраался ваш маальчик! - улыбнулся полицейский. - В Таллинн
хотел уйти. Эмигрировать.
- Как в Таллинн? - трое взрослых воззрились на Олега.
- Шел по Таллиннскому шоссе.
Еще раз поблагодарив полицейских, взрослые набросились на Олега с
расспросами. Он рассказал, что они заблудились в лесу, и Гера вывела его к
дороге.
- Ты моя маленькая! Моя умничка! - Агния с такой силой прижимала к себе
собаку, что становилось страшно, сможет ли несчастная пуделиха
самостоятельно двигаться после подобных ласк. Но привычная Гера все сносила
героически.
- Было темно, - продолжал Олег, - и я чего-то не сориентировался.
- Но как тебя так далеко занесло? - спросил Глеб.
- Сам не знаю, - пожал плечами Олег, радуясь, что его спутницей была
собака, которая хоть и все понимает, но говорить, к счастью, не может.
- Ладно, все хорошо, что хорошо кончается, - сказал Борис Дмитриевич,
которому все время казалось, что сын не договаривает.
Прежде чем разойтись, Глеб задумчиво сказал:
- Может быть, и наша милиция когда-нибудь станет такой.
- Все может быть! - парировала Агния, - только увидеть ту пору
прекрасную, дорогой мой, не доведется ни мне, ни тебе...
- Ну, теперь рассказывай, - сказал Борис Дмитриевич, оставшись с сыном
вдвоем.
Олег посмотрел на отца и понял, что рассказать нужно. И не только для
того, чтобы оправдать себя.
- Мы пошли по дороге, и она привела нас к высокому бетонному забору...
- начал Олег.
По мере того как он рассказывал, Борис Дмитриевич хмурился все больше, а
когда Олег дошел описания поединка собаки и человека, Синельников вскочил со
стула и нервно заходил по комнате.
- Ты о чем думал? А если бы они тебя заметили? Ты на секунду представь
себе, что бы тогда было? Что бы они сделали с тобой?!
- Нарядили в ватник, - усмехнулся Олег, - и напустили бы на меня Упыря.
- Кого?
- У них собака есть такая по кличке Упырь. Я ее не видел, но слышал. И
Гера слышала. Достаточно слышать, как он воет, чтобы держаться от него
подальше. Поверь, я осознавал степень риска.
- Он осознавал степень риска! - воскликнул Синельников. - А я бы вернулся
домой без сына, который пропал без вести. Ты это понимаешь? Тебя бы никто и
никогда не нашел. Никакая славная эстонская полиция.
- Думаешь, они тоже купленные? - серьезно спросил Олег - Не знаю. Если бы
ты был их гражданином, тогда, возможно, было бы другое дело. А ты ведь
гражданин бандитского государства. Оно тобой вряд ли стало бы
интересоваться. Это Штаты готовы за каждого своего гражданина весь мир
перетрясти. Ну, хорошо, что дальше было?
Олег рассказал отцу обо всем, что видел в этом страшном питомнике.
- А потом я не мог найти шоссе. По их дороге не хотелось идти.
- Да, - задумчиво сказал Синельников, когда Олег закончил, - интересное
ты нашел заведение. Питомник, где выращивают собак-убийц. Причем тренируют
их серьезно - на живых людях, в том числе вооруженных. Интересно только,
зачем им понадобилась Гера. Они ведь ее тоже хотели забрать. Из нее-то
убийца аховый.
- Зачем-то она была им нужна, это точно, - сказал Олег.
- Это не укладывается в общую картину, - покачал головой Борис
Дмитриевич. - Если поймем, зачем им была нужна такая собака, мы узнаем, что
они такое.
Когда в дверь позвонили, Штопка удивилась. Кто бы это мог быть?
Времена, когда в гости заходили без звонка, давно канули в Лету. Теперь
заходят разве что сборщики подписей за какого-нибудь Кривошапкина,
баллотирующегося на очередных выборах, ставших в нашем Отечестве постоянным
развлечением для граждан. "Хлеба и выборов!". Неплохой опиум для народа.
Пошел, поставил галочку или крестик, где нужно, и уходишь довольный.
Поработал на свое будущее.
Прежде чем открыть, умудренная опытом Штопка посмотрела в дверной глазок.
На площадке было темно (лампочку опять кто-то приватизировал), и она
увидела, что стоит девушка. Одна. Все-таки правила техники безопасности
требовали спросить: "Кто?"
- Это я, Таня, медсестра. Мы с Олегом Глебовичем приходили к вам,
капельницу ставили.
- Да-да, конечно!
Штопка открыла дверь и впустила Таню. Та казалась очень расстроенной,
даже не похожей на себя.
- Проходите, - пригласила Штопка.
- Да нет, я на минуту. Я, собственно... Вы говорили, у вас муж в
Уголовном розыске...
- Он вообще-то в прокуратуре, - ответила Штопка, совсем сбитая с толку. -
Но при чем... Хотя да, здесь был другой ветеринар, его помощник, он говорил,
что что-то случилось...
- Олег Глебович пропал, - сказала Таня, и из ее глаз брызнули слезы. - А
милиция...
Дальше можно было не продолжать. Что делает милиция, когда пропадают
люди, всем известно.
- Да вы пройдите на кухню. Вам кофе, чай? - принялась хлопотать Штопка -
Мне бы водички - Сейчас. Вот, видите, фильтр "Брита" купила. - Штопка
старалась разговором успокоить неожиданную гостью.
Таня выпила воды и утерла слезы. Наконец она смогла связно рассказать,
что произошло, хотя рассказывать было особенно нечего.
- Все началось с того, что наш ветпункт закрыли. Бывало и раньше, что
какие-то склочные жильцы жаловались, писали в губернаторию, но у нас ведь
все было в порядке. Приходила комиссия, видела, что у нас все условия
соблюдены, и нас оставляли в покое. Но тут началось что-то несусветное. То
эпидемстанция, то пожарники, то налоговая. В конце концов постановили
оштрафовать на миллионы рублей или закрываться. Что нам было делать? Олег
Глебович сразу сказал: это неспроста. Мы кому-то перешли дорогу. Это не
жильцы. Ну, мы закрылись. Через несколько дней он пропал. Я ходила тогда,
искала помещение под ветпункт в другом районе. Позвонила ему - нет дома.
Еще раз - снова никого. Пришла сама, уже поздно было - открыл Савва,
сказал, что его нет уже несколько дней.
- Простите, если не считать Саввы, он один жил? - спросила Штопка.
- Один, - кивнула Таня, - он с женой развелся.
- Но может быть, он нашел подругу, - пыталась улыбнуться Штопка.
- На него непохоже. Савва такой странный, говорит, дня три его не видел,
но почему-то уверен, что Олег Глебович жив. Я пришла на другой день.
Мне вообще никто не открыл. Понимаете? Он пропал. Или его похитили.
- Но он мог уехать куда-нибудь, на дачу... - предположила Штопка.
- Вот-вот, - махнула рукой Таня, - то же самое и в милиции твердят. Да
понимаете, не мог он уехать и мне не сказать. Савве бы сообщил, если на то
пошло. И вообще у нас были не такие отношения... - она запнулась.
Штопка деликатно промолчала, хотя можно было бы и спросить: а чего же
тогда не жили вместе? В конце концов, мало ли какие у людей обстоятельства.
- Муж вообще-то будет поздно, я ему, конечно, передам. Может быть, он
пригласит вас к себе в прокуратуру...
В дверь снова позвонили - Опять попросят поставить за кого-нибудь
подпись, - сказала Штопка, - каждый день ходят.
На этот раз она не посмотрела в глазок, что, конечно, было совершенно
неосмотрительно, ведь из Тани вряд ли бы вышел хороший телохранитель.
Штопка распахнула дверь. И сразу увидела старомодную черную шляпу.
Перед ней стоял Савва.
- Не ожидала, что вы придете. Вроде у нас все хорошо... - растерялась
Штопка.
Она осеклась, зная теперь по опыту, что этот странный человек появляется,
когда нужно. В глубине души она была уверена, что он материализуется, если
необходимо, а потом исчезает, просто растворяется в воздухе. И раз он
пришел... Она оглянулась, ища глазами Чака. Господи, неужели опять...
- Я не по поводу собаки, - глуховато сказал Савва, очевидно, прочитавший
ее мысли. - С ним все в порядке. Успокойтесь.
- А... - начала Штопка и замолчала.
- Я хотел видеть вашего мужа, у меня есть к нему один разговор, - также
без эмоций продолжал странный человек. - Кроме того... - он взглянул на
прикрытую дверь кухни, и Штопка поняла, что он знает о Тане, кто она такая и
с чем пожаловала.
Но вслух не заявишь: "Я знаю, кто у вас в гостях". Нельзя. Так говорили
только в НКВД. А этот человек не оттуда.
Савва посмотрел Штопке в лицо и сказал:
- Я знаю, где он. Но я не могу ему помочь один.
Этого Штопка не ожидала услышать. Он не стал придумывать никакого
рационального объяснения, а сыграл в открытую. Сказал то, что есть. И она,
что самое странное, ему сразу поверила. Что он действительно что-то если не
знает, то чувствует. Но нужно было как-то реагировать, а как - она не знала.
Штопку никто никогда не учил, что принято говорить человеку, который знает
то, чего знать не может.
- Чаю предложите мне, - на лице Саввы возникла улыбка, и он стал похож на
школьника, надевшего шляпу, чтобы казаться солиднее и взрослее. Или так и
есть... - Или водички из фильтра "Брита".
Штопка вздрогнула и снова взглянула на этого странного человека Улыбки
уже не было, он был совершенно серьезен Как всегда - Хорошо. Проходите, -
тихо сказала она, кивнув на прикрытую дверь кухни Таня продолжала плакать,
вытирая глаза. Не заметив Савву, она продолжала:
- Я даже не знаю, жив ли он...
- Жив, не волнуйтесь, - ответил Савва. - Я же говорил вам.
Таня подняла удивленное лицо - Да вы ведь и сами чувствуете, что жив. -
смотря на нее своими темными глазами, продолжал помощник ветеринара - Да, -
успокаиваясь, кивнула Таня. - Что-то такое подсказывает, что жив. Но... -
она помедлила, - еще я чувствую, что ему плохо, что ему помощь нужна. Вот
так бы я сказала.
- Женщины тонко чувствуют тех, кого любят, - Савва обернулся на Штопку. -
Ведь не только ваша собака, но и вы сами прекрасно знаете, когда должен
появиться ваш муж. Вы чувствуете его приближение за секунду до того, как
услышите шум открываемой двери. - И, не ожидая реакции Штопки, спросил:
- Когда придет ваш муж?
- По-разному, - начала Елена, - иногда очень поздно. А сегодня...
сегодня, я думаю, он вряд ли придет очень рано. Вы его не дождетесь.
- Я так и думал, - кивнул Савва.
Таня внезапно расплакалась.
- Я ведь его так давно знаю, еще когда он был женат на этой... Он был
такой хороший врач! То есть я не хотела сказать "был"...
- Да, он лечил нашего Чака.
- Он действительно, что называется, врач от Бога, - кивнул Савва. - К
сожалению, это знали не мы одни. Простите, мы зайдем к вам позже, когда
вернется ваш муж.
Он подал Тане руку, и та встала, хотя еще секунду назад не собиралась
уходить. Теперь же она послушно прошла в прихожую, взяла со столика перчатки
и удалилась с человеком, которого видела второй раз в жизни.
Штопка только плечами пожала, хотя в глубине души совершенно не была
уверена, что, скажи Савва ей самой "пойдемте", она послушно не последовала
бы за ним.
Но факт оставался фактом - Олег Глебович, добрый доктор Айболит, пропал.
Причем его ветпункт закрыли враги явно с какой-то целью. Странный человек в
шляпе (так Штопка продолжала именовать про себя Савву) считает, что доктор
жив. Можно ли в таких вещах доверять интуиции? Его интуиции можно. Но вряд
ли это произведет впечатление на милицию.
Похоже, в этот раз он улетал навсегда.
У Геннадия не было с собой багажа, лишь полупустая сумка через плечо.
Даже таможенник у стойки, обычно имевший неприступный вид, спросил с
веселым удивлением:
- И это все?
- Перевозкой хлама не занимаюсь, - в тон ему ответил непринужденно
Геннадий, хотя на душе его, как говорится, скребли кошки.
- Это правильно, - подтвердил таможенник.
Дальше было несколько минут холодного страха, когда слишком внимательно
исследовали его документы. Но и это кончилось благополучно.
Теперь Геннадий сидел в самолете и смотрел в иллюминатор на крыло с
уходящими вдаль рядами заклепок да на то, как их аэроплан выруливает на
взлетную полосу.
Решение улететь по-английски пришло к нему, когда он проснулся среди ночи
от боли в руках и увидел, что соединены они накрепко наручниками. Он
перекатился на другой бок, но сон больше не приходил, а воспоминания о
вчерашнем были весьма смутными. Было только ощущение, что его унизили не
только чужие, но и собственная семья. Эта огромная квартира, в любой
цивилизованной стране стоившая бешеных денег, оказалась по его же глупости
Ольгиной, а он - словно квартирант с ограниченным правом собственности. Вот
баба теперь и наверстывает прежнее - живет, как может, даже присутствие мужа
ее не тормозит. Во всякие там сверхурочные работы, НИИ и лаборатории он не
очень-то верил. Он и сам когда-то был ходоком, у самого месяц подряд
ежевечерне проходили то совещания, то военные сборы. Его не проведешь. К
тому же он несколько раз видел в окно, как ее подвозит на грязных "жигулях"
один и тот же мужик.
И все же утром, когда он притворялся спящим, мысль об отъезде созрела еще
не окончательно. Она крутилась в голове как одна из возможностей.
Сколько их, таких мыслей, приходит, уходит и забывается навсегда! Все
изменил телефонный звонок.
- Геннадий Алексеич? - спросил мужской голос в трубке.
Голос показался слегка знакомым, что сразу и подтвердилось.
Звонившего звали Иваном Ивановичем. То был отцовский помощник, можно
сказать, крестный отец по бизнесу. Когда-то он помог быстро провернуть
регистрацию самого его первого строительного кооператива. Да и потом выручал
не раз.
- А я вчера проезжаю мимо, гляжу - ты стоишь совсем смурной. Я даже
водителю велел просигналить, но ты не заметил.
Отцовский помощник говорил с веселым напором. Это и в прежние времена
было его отличительной чертой.
- Ты сейчас один дома? А я тут рядышком проезжаю. Слышишь, Алексеич? Я к
тебе загляну. Деловое предложение есть, в память об отце.
Геннадий посмотрел на себя в зеркало, ужаснулся тому, что увидел, потом
подошел к окну.
Бывший отцовский помощник как раз вылезал из шикарного "мерседеса" и
что-то говорил водителю.
Бриться было уже некогда. "Ладно, - решил Геннадий, - полюбите нас
черненькими".
Он включил чайник, отыскал банку с кофе и пошел открывать дверь.
Помощник выставил на кухонный стол бутылку конька "Бержерак".
- Как насчет стопарика? Больше с утра не будем, а стопарик для разрядки
нужен. Согласен, Алексеич?
Геннадий достал хрустальные рюмки.
- Я твоего отца часто вспоминаю, Гена. Кристальной души был человек!
Помощник даже поднялся с кухонного табурета. Они выпили молча, не
чокаясь. Потом, оглядев кухню, он спросил:
- Как я понимаю, это единственное, что у тебя осталось?
- И то чуть не отняли. Пока я прятался, приходили к жене с паяльником.
Если бы не чудик один, она бы им генералку подписала.
В каких местах он прятался, Геннадий раскрывать не стал.
- Леший с ними, с этими чудиками, Гена. Нужно было сразу меня найти,
когда тебя опускать собрались. Я бы тебе все сделал. В память об отце. А ты
решил быть самостоятельным. Вот и влетел.
- Неловко было как-то. Да я и не знал толком, как вас найти.
- Мы что, в дремучем лесу живем? Подумал бы, нашел.
Помощник зачерпнул одну за другой несколько чайных ложек кофе. И Геннадий
вспомнил, что он и прежде клал себе кофе щедрой рукой, объясняя, что у него
низкое давление.
- Давление низкое, - проговорил помощник, словно услышал его мысли, -
приходится поддерживать. Ладно, хрен с ним с давлением. Мы сейчас, Гена
большое дело организуем, можно сказать масштабное. И нам нужны люди, которым
можно доверять.
Геннадий понимающе кивнул, хотя не понял пока ничего.
- Одного очень серьезного человека мы должны провести в губернаторы. Я
как раз формирую теневой штаб. Пойдешь ко мне? Работы будет много, но и
получишь ты соответственно.
- Теневой - это какой? - переспросил осторожно Геннадий.
- Ты в этом деле пацан, я и забыл. У серьезных людей в таких делах
несколько штабов. У каждого свои функции, - начал объяснять помощник. -
Официальный уже работает. Он на виду. Но главное дело будем проводить мы. А
поэтому, после победы, нам и наград больше, правда, не без риска.
Они проговорили минут двадцать. Точнее, говорил в основном помощник, а
Геннадий лишь слушал. И от слов помощника у него разболелась голова.
Видимо, той дозы коньяка, которую они только что приняли, было мало,
чтобы после вчерашнего расширить сосуды. Он с трудом сдерживался, так
хотелось немедленно налить по новой. И, не вдаваясь в смысл разговора, думал
только, унесет с собой гость начатую бутылку или оставит? Поэтому Геннадий
не заметил, как помощник перевел разговор совсем в другую плоскость. Он
заговорил о пересадке органов. Каким боком это примыкало к выборам и к
будущему губернатору, он прослушал, но как-то оба дела совмещались. И ему,
Геннадию там тоже уделялась роль.
- Губернатор - это, так сказать, средство, инструмент, которым мы будем
хорошо пользоваться, - талдычил помощник. Геннадий снова согласно кивнул.
Даже добавил:
- Но цель не оправдывает средства.
- Молодец, если средства дорого стоят, а цель - фуфло, - весело
подтвердил помощник. - Я в тебя, Гена еще тогда поверил, только потому и
привлекаю к нашему делу. Ну, и сам понимаешь: с одной стороны у тебя будет
все, о чем ты мечтаешь, даже больше. С другой - одно лишнее слово, и - адью.
Какая у тебя была фамилии, люди не вспомнят.
Геннадий чуть было не сказал, что он уже и теперь, проснувшись среди
ночи, не всегда знает, под какой фамилией числится. Но одернул себя и снова
стал кивать раскалывающейся от боли головой, продолжая думать лишь о
коньяке.
Он толком и не понял, что за дело предлагает помощник, при чем тут
Геннадий, губернатор и какой-то банк органов, а также транспортировка их за
границу, но от всей этой мешанины на него дохнуло космическим ужасом. Не
такой уж он был идиот, чтобы не понять, что в случае облома попахивает это
дельце вышкой. Правда, сейчас вроде бы не расстреливают. Но и сидеть
пожизненно в камере - тоже не сахар.
- Значит, Гена, все мы с тобой решили. Завтра приходишь в десять утра по
этому адресу, спросишь Ивана Ивановича, - собеседник положил на стол
визитную карточку, - и начинаем работать.
Бутылку помощник все же оставил. Едва Геннадий закрыл за ним дверь, как
немедленно налил себе. Стоя у окна, он смотрел на помощника, подходящего к
"мерсу". Видимо, тот сделался и в самом деле важной шишкой, потому что
водитель, который был заодно и телохранителем, выскочив из машины, услужливо
распахнул перед ним дверцу, одновременно озирая окрестности в поисках
подозрительного. Когда машина отъехала, Геннадий выпил вторую рюмку.
Наконец-то ему полегчало.
До завтрашнего утра тянуть он не собирался. Лучше всего рвать когти
немедленно.
Самолет наконец взревел двигателями, мелко трясясь, помчался по взлетной
полосе и оторвался от земли. С мыслями о Родине можно было распрощаться. И
похоже, что надолго, если не навсегда. Теперь оставалось думать лишь о том,
как стать полноценным германским жителем.
"Нужно это с Ксанкой обсудить", - решил он, еще не зная, что его место в
квартире Ксанки успел занять другой человек.
Файл, посвященный Андрею Митрофановичу Савченко, оказался весьма
объемным. Было даже удивительно, как всего за сорок два года жизни можно
столько успеть. Савченко имел незаконченное высшее образование, учился в
Ленинградском финансово-экономическом институте, который не успел закончить,
так как был арестован за валютные операции. Выпущен досрочно, но в институт
не вернулся, а устроился сначала заместителем директора, а затем и
директором овощной базы. Как это удалось сразу после тюрьмы, было не вполне
понятно, но факт оставался фактом. Видимо, сработали все те же
"экономические" рычаги. Правда, потом немного не повезло. Настало
андроповское закручивание гаек, и Савченко снова оказался на скамье
подсудимых. Экономические рычаги не спасли, и пришлось снова отправляться в
колонию. Но трубить от звонка до звонка ему снова не пришлось. Его быстро
освободили, несмотря на то, что судимость была уже второй. Время Андропова
пришло и ушло, а экономические рычаги остались.
Дальше началась воля. Сначала знаменитое кооперативное движение, в
котором Андрей Митрофанович принял самое активное участие, причем, когда эра
производства самопальной вареной джинсы канула в Лету и большинство
ларечников разорились, Савченко оказался в числе выигравших. Он не просто
остался на плаву, он вышел из кооперативной эпохи с хорошим капиталом, как
денежным, так и человеческим. Как известно, человеческие отношения - это
богатство. Связи, то есть отношения, не чуждые экономическим интересам, -
богатство вдвойне.
Началась ельцинская эпоха первоначального накопления капитала, которое
даже в цивилизованных европах происходило весьма бурно. Развитие капитализма
в России открыло множество ранее неведомых талантов и способностей у
вчерашних инженеров, так и просидевших бы свои дешевые штаны за кульманами в
КБ. Мир узнал Мавроди и Бельды, Асиновского, Властилину. А во втором
эшелоне, причем в части, постепенно перетекавшей в первый, был и Андрей
Митрофанович Савченко. Никто не знает, в какой момент обычный деляга и
спекулянт, по-современному, честный предприниматель, превратился в
предпринимателя нечестного. Способного хладнокровно разорить вдову и сироту,
купившихся на его предложение легкого заработка по схеме "Мы сидим а денежки
идут".
Встав на этот путь, Савченко фактически бросил свою основную
специальность, ту самую, за которую был когда-то даже готов отправиться в
тюрьму, - торговлю. Он снова стал спекулянтом, делягой и акулой, но уже в
новом смысле. При этом старался держаться на виду и в то же время не
светиться. Сразу забылось, что это он стоял рядом с Борисом Бельды, когда
тот открывал свой знаменитый "банк" ННН. Жизнь показала, что Андрей
Митрофанович был прав, стараясь не особенно высовываться Когда пирамиды
рухнули одна за другой, все забыли, что он имел к ним какое-то отношение.
Только компьютерный файл помнил об этом. Собрать бы все их да стереть!
В послепирамидное время, как будут писать историки, в эпоху позднего
Ельцина, Андрей Митрофанович развернулся вовсю. Теперь сферой его интересов
стал строительный бизнес, но он не особенно интересовался жильем и тому
подобными мелочами. Он стал подрядчиком на возводимых заводах, которые
финансировались иностранными компаниями: завод "Пепси", фабрика по
производству аптечных товаров от "Проктор энд Гэмбл". Замаячила вполне
реальная возможность построить для фирмы "Якобс" завод по расфасовке
растворимого кофе. Дело хорошее. Особенно, если именно ты распоряжаешься
огромными выделенными на строительство средствами. Конечно, иностранцы
страшные буквоеды - проверяют каждую закорючку в финансовых отчетах, но
русский человек на то и пережил семьдесят лет советский власти, что умеет
выкручиваться. Его уже не одну сотню лет от суровости законов спасает их
неисполнение. Куда уж немцу уследить за тем, как расходуются денежки. Тем
более что завод будет построен в срок и качественно, а что рабочая сила у
нас в десять раз дешевле, а стройматериалы по крайней мере в три-четыре, это
не их ума дело.
Постепенно Андрей Митрофанович начал ощущать себя не просто бизнесменом,
а благодетелем родного города. Подумать только, ведь он, получая контракты,
давал людям рабочие места. Обеспечивал им достойную жизнь. Постепенно он сам
почти поверил в это И тут уж само собой пришло решение баллотироваться.
Савченко недолго колебался, выбирая уровень. В Думу он решил пока не
торопиться Дума - это обязательный переезд в Москву, там придется налаживать
дела почти заново. К тому же в первопрестольной водичке такие рыбы плавают,
что даже ему рядом с ними может оказаться неуютно.
Поэтому Андрей Митрофанович решил ограничиться городом. "Губернатор
Санкт-Петербурга" - звучит приятно. И какие возможности! Конечно, он уже не
сможет быть официальным главой строительства той же "Якобс", но имеются ведь
и подставные лица. Эти вопросы решаются просто.
Конечно, на этом пути случались всякие неприятности. Например, ушла жена.
Это было неприятно. Эта пустышка, "никто и звать никак", ничего не имела,
кроме длинных ног и смазливой мордочки, но умудрилась уйти от него, сначала
вытянув порядочное количество денег. Познакомилась на Лазурном берегу (куда
поехала за его же денежки!) с каким-то иностранным идиотом и махнула к нему.
Андрей Митрофанович был очень рассержен, но в глубине души ощущал даже
облегчение. Очень уж тягостно было со Светланой (так звали его жену), он-то
всегда знал, что она в нем любит только счет в банке. В действительности
развод с Ниной, которая была его первой женой и тоже сама ушла, когда он
начал раскручиваться всерьез, он перенес значительно тяжелее.
Конечно, для имиджа отца города нестабильное семейное положение не очень
подходит, потому нигде и не фигурировало. В агитационных листовках написали
"имеет сына", что было чистой правдой.
Шансы на губернаторство сам Савченко оценивал как неплохие. Еще чуть-чуть
поднажать... Ставку Андрей Митрофанович сделал вовсе не на свою программу;
он давно понял, что россиянин в программы не вчитывается, и голосует чем
угодно, но не умом. А чтобы он прильнул именно к нему, следовало не только и
не столько упирать на то, какой хороший он сам, сколько на то, как плохи все
остальные. В нашей стране принято выбирать меньшее из зол, вот и следовало
показать, что он-то как раз таковым и является.
Властитель дум и слова - это уже не газета и не радио, а только
телевидение. Поэтому стали появляться передачи, где "независимые" журналисты
выводили на чистую воду других кандидатов в губернаторы города, и чем больше
было у ник шансов, тем яростнее становились атаки. Хуже всего, разумеется,
приходилось ныне действующему губернатору, которого явно или косвенно не
обвинили разве что в занятиях черной магией и некрофилии.
- Ну вот, Эмилия Викторовна, извольте видеть, - Куделин картинным жестом
указал на экран, - много могло быть супостатов у славного Андрей
Митрофановича. Во-первых, конкуренты, желающие баллотироваться в
губернаторы. Тут также может быть несколько линий: либо его хотели убрать,
как реального победителя гонки, либо кто-то всерьез стал опасаться
разоблачений, которые Савченко организовывал. Иногда ведь можно и пальцем в
небо попасть, а он старательно раскапывал компроматы. Люди быстрее верят,
когда за нападками скрывается какая-то часть правды. А тут вдруг оказалось,
что у кого-то компромат и есть правда.
- Мне кажется, убивать бы из-за этого не стали, - возразила Баркова. -
Вы, кстати, заметили, что статистически в нашем отечестве самой опасной
оказывается профессия предпринимателя. Их гораздо чаще стреляют, чем
политиков.
- Возможно, - кивнул Куделин, - но политические убийства также случаются.
Да куда далеко ходить, следующей была Новосельская.
- Верно. Я и не говорю, что убивают исключительно коммерсантов. Больше
всего гибнет бандитов. Это самая опасная профессия, следующая - коммерсант.
И раз Савченко был одновременно политиком и коммерсантом, я бы скорее
присмотрелась к его деловым проблемам. Вот у вас написано, что он хотел
взять подряд у фирмы "Якобс". А были ли еще претенденты? Это, как я понимаю,
довольно жирный кусочек, и вряд ли Анатолий Митрофанович был единственным,
кто пытался его заполучить. Это нужно обязательно выяснить.
Затем его прошлые дела с пирамидами.
- Ну это уже быльем поросло, - отмахнулся Куделин, - Вы думаете, убийство
совершили облапошенные вкладчики? Внезапно спохватились.
Сварганили у себя на кухне пластиковую взрывчатку... Нет, не верю!
- Этого я не имела в виду, - ответила Эмилия Викторовна, - что-то другое.
Ведь не один же Бельды был во всем этом задействован. Какие-то наверняка
остались хвосты, возможно, вполне ощутимые. В виде счетов в швейцарских
банках. Может быть, Савченко взял слишком много, больше, чем ему было
положено по штату.
- И они только сейчас об этом узнали и решили поквитаться? А раньше что
им мешало? Нет, любезная Эмилия Викторовна, мне кажется, эпоху великих
пирамид ворошить нечего. Пусть Хеопс спит спокойно. Тут должно быть нечто
более современное. Хотя бы "Якобс".
- А личная жизнь? Вы о ней забыли, Василий Александрович?
- Месть бывшей жены? Я имею в виду, - Куделин пощелкал клавишами по
клавиатуре, и на дисплее появилась фотография немолодой уже женщины. Она
выглядела недовольной и одновременно требовательной. - Вот она, Нина
Николаевна Савченко, урожденная Крылова. Думаете, она сидела на скамеечке у
детской площадки с собачкой на руках, ожидая, пока бывший муженек выйдет из
подъезда?
- Нина Николаевна... - Баркова внимательно всмотрелась в лицо на дисплее.
- История отличалась от хрестоматийной. Обычно старую жену, добрую и
порядочную, бросают и женятся на манекенщице. История нашего фигуранта
несколько отличается от этой затасканной схемы. Старая жена не была ни
доброй, ни тем более порядочной. Благородство проявлял сам Анатолий
Митрофанович. Она была и, кстати, продолжает быть главным бухгалтером самых
разных предприятий. Одно время она работала под непосредственным
руководством Савченко, перед его второй посадкой. Он частично взял ее вину
на себя, и Нина Николаевна отделалась легким испугом, вернее, условным
сроком. Они продолжали некоторое время работать вместе, но, как говорится, в
берлоге двум медведям тесно. Нина Николаевна решила открыть собственную
фирму, муж стал ей мешать, и она покинула его, удачно разделив при этом
совместно нажитое имущество. Кстати, она и сейчас предприниматель. О ней не
так давно писал Борис Синельников. Статья называлась "Новая Васса
Железнова".
- Можно подумать, кто-то сейчас знает, кто такая Васса.
- Значит, есть такая гипотеза. Савченко убирает Васса, вернее Нина.
Мотив?
- Недоделили имущество. Хочет, чтобы он перестал дурно влиять на сына.
Ревность. Мало ли что. В семьях за время семейной жизни, бывает, столько
грязи накопится - Авгиевы конюшни. Просто ненависть. Незачем, мол, такой
пакости коптить белый свет. Тоже мотив.
- Принимается. Тогда вот вам, Эмилия Викторовна, второй вариант.
Убийство заказала вторая жена Савченко Светлана. Мотивы те же, кроме
дурного влияния на сына, поскольку общих детей у них не было.
Куделин пощелкал клавишами. Нина Николаевна исчезла, а ее место заняла
брюнетка с гладко зачесанными волосами и выражением некой брезгливости на
лице.
- А вот вторая супружница Андрея Митрофановича Светлана Валерьевна
Савченко, урожденная Сиськова.
- Василий Александрович!
- Что вы, Эмилия Викторовна, читайте сами и убедитесь. У вас нездоровая
фантазия.
В кабинет заглянул Андрей Кириллович:
- Василий, тебя спрашивают. Из прокуратуры!
- Интересно, интересно, - покачал головой Куделин. - Давайте-ка его,
батенька, сюда пред мои светлы очи. Он ни минуты не сомневался, что это
Самарин.
Дмитрий вернулся в восемь, к приходу Агнессы с Глебом. Они только что
вернулись из Усть-Нарвы, и сестра не могла удержаться, чтобы не явиться с
потрясающим рассказом сразу же в первый день по приезде. Геру на всякий
случай оставили дома - сестра боялась всякой заразы, а Чак только что
переболел.
Дмитрий успел умыться, переодеть рубашку, когда в дверь позвонили.
Агния бросилась брату на шею, а Глеб стоял сзади с сумкой в руках. В
сумке были подарки. Агния считала своим долгом что-нибудь привозить из
каждой поездки. Впрочем, в эстонских подарках было нечто ностальгическое,
напоминающее о застойных восьмидесятых, когда ездили в Таллин (еще без двух
"нн") и привозили оттуда полузаморские диковинки, вроде мармелада в тюбике,
который можно было выдать за настоящую пищу космонавтов. Еще были конфеты
фирмы "Калев", всякие интересные мелочи, трикотаж, который потом, когда
появились настоящие западные вещи, казался вовсе не таким уж
сногсшибательным...
Агнесса помнила это еще лучше, потому что была старше.
- Там все так изменилось! - щебетала она. - Прямо Швеция!
- Ну не совсем, - ухмылялся Глеб, - постсоветская Швеция.
- Ну все-таки! - возражала Агнесса. - А как у них милиция, то есть
полиция работает!
- Вы и это успели выяснить за четыре дня? - иронически поинтересовался
Дмитрий. - Неужели была экскурсия в полицейское управление?
- Представьте себе, познакомились, - кивнул Глеб, прихлебывая чай, -
благодаря собаке.
Выслушав рассказ Глеба, которого Агния все время перебивала, вставляя
замечания и уточнения, Дмитрий только покачал головой.
- Да, оперативно работают. Наверное, у них каждый следователь не завален
нераскрытыми делами и его не заставляют писать горы бумаг.
- У них просто нормальный подход, - возразила сестра. - Человек пропал,
заявление сразу приняли, а не стали тянуть месяц, как у нас.
Поэтому у них и преступности нет.
- Так уж и нет? Таких стран не бывает.
- Есть, конечно, но не то что у нас. У них бандиты на "мерседесах" не
разъезжают, дворцов себе не строят, не живут у всех на виду.
- Это вообще-то происходит во всех странах, даже в Швеции, - заметил
Дмитрий. - Богатство неприкосновенно. Нужно просто успеть его очень быстро
сколотить.
- У нас десять тысяч долларов уже порог богатства, за которым ты
неприкосновенен, - сказал Глеб.
Поболтали еще. Агнесса рассказала об экскурсии в Нарву. Наконец чета
Пуришкевичей удалилась. Только тогда Штопка сказала мужу:
- Митя, сегодня Таня приходила, ветеринарная медсестра, которая, помнишь,
Чаку капельницу ставила.
- Да, конечно, помню, - речь шла о чем-то серьезном, иначе, Дмитрий это
знал, Штопка не стала бы ждать, пока Агния и Глеб уйдут.
- Она тоже утверждает, что Олег Глебович пропал, а в милиции не хотят
брать заявление.
- Может быть, он... - начал было Дмитрий.
- Она говорит, что не может. Наверное, так многие говорят. Но, понимаешь,
когда она была здесь, пришел Савва.
- Слет ветеринаров, - усмехнулся Дмитрий - Да, просто удивительно, -
кивнула Штопка, - он тоже пришел к тебе поговорить о пропаже Олега
Дмитриевича. Ушли они вместе, - добавила она, - но приходили порознь - То
есть они договорились заранее, так тебе показалось?
- Нет. Похоже, они встретились случайно... вернее... - Штопка пыталась
разобраться в мыслях. - Таня пришла сама, а он следом за ней.
- Они знакомы?
- Виделись однажды.
- Тогда это вообще не имеет никакого смысла!
- Вот я тебе и говорю все очень странно. И этот Савва. Он тебе не
кажется... необычным?
- Замкнутый человек, - проговорил Дмитрий. - Но врач хороший.
- А тебе не кажется, что он... колдун?
Дмитрий посмотрел на Елену с улыбкой:
- Вот художники! Все время у вас что-то потустороннее на уме...
Услышал, как собака кашляет, предупредил. Потом увидел, как ты бежишь по
улице, не разбирая дороги, и спросил, не случилось ли что с собакой. Он ведь
догадывался, что это за болезнь, и как она может протекать...
- Ладно, а как насчет Тани? Он знал, что она здесь. И сказал, что
догадывается, где может быть Олег Глебович... Он считает, что его похитили.
- Хорошо, я сейчас пойду погуляю с Чаком и обо всем подумаю.
Елена немного обиделась Неприятно, когда тебя считают глупой, даже если
не всерьез, даже на миг. Хотя, если подумать, действительно ее слова
выглядят странно.
Дмитрий оделся и взял поводок. Чак тут же бросился к хозяину. Гулять -
это всегда так здорово! Чак не знал, что живут на свете собаки, которые
могут гулять, сколько угодно, и днем, и ночью, но что они, в свою очередь,
отдали бы все, лишь бы оказаться на месте Чака.
Когда дверь за ними закрылась, Штопка подумала, что "слет ветеринаров"
был настолько неожиданным, что она сама начала сомневаться, а точно ли все
происходило именно так, как ей показалось. И только одно ее убеждало: Савва
не ошибался Если бы он жил лет двести назад, его бы точно считали колдуном.
Про человека можно сказать: "знает двор, как свои пять пальцев". О собаке
так выразиться можно разве что в перенос-Ном смысле, лучше бы сказать "как
свой нос", еще вернее - "он знал каждый запах в своем дворе".
Чак действительно знал и помнил в своем дворе все запахи до самого
незначительного, например, какого-нибудь мха, растущего в темном глухом
углу. Знал он и всех обитателей двора, выходивших на прогулку. Двортерьера
по кличке Зим, маленького, приземистого и умного, красавца добермана,
жившего этажом ниже, появившуюся совсем недавно истеричную крошку чихуахуа,
которую он и за собаку бы не принял, если бы не запах. Запах был нормальный,
собачий, а потому пигалицу принимали: хоть и странная, но все же собака.
Чак знал свой двор, и все-таки пытливо обнюхивал каждый кустик снова и
снова. Кто здесь был последним? Не забредал ли какой-то незнакомый пес? В
общем, было что узнать.
Хозяин его чувств не разделял. Он-то знал двор как свои пять пальцев и
решительно ничего интересного в нем не находил. Поэтому, если было время,
они шли куда-нибудь, и, только если нужно было скоро возвращаться, толклись
во дворе.
Так было и сегодня. Они никуда не двинулись, а потому Чак знал: скоро
домой. Внезапно ветер донес до него знакомый противный запах. Чак застыл на
месте, он не ожидал учуять этот запах во дворе. Обычно он появлялся в
квартире перед приходом человека с большой черной сумкой. Собственно,
сумка-то и пахла, особенно когда ее открывали, а потом Чака кололи,
связывали, делали с ним что-то непонятное, он засыпал тяжелым сном, и
снилось ему, что его снова колют и режут. С запахом черной сумки
ассоциировалась боль, хотя Чак все-таки понимал, что боль была необходима,
поэтому терпел. Ведь рядом всегда были хозяева, а им он доверял безгранично:
если они считают, что так нужно - значит, нужно. Но запах этот он все равно
терпеть не мог. Вряд ли есть люди, кому нравится, как пахнет больница, пусть
даже самая замечательная?
Неприятно знакомый запах настиг Чака во дворе. Ему не нужно было даже
поворачивать голову, чтобы знать: к ним приближается человек, приносивший
противную сумку. Но сейчас он без нее, поэтому запах не такой сильный.
Кроме того, он помыл руки, и запах мыла перебивал впитавшийся в него
запах сумки.
- Чак, ты чего насторожился? - спросил хозяин.
- Он меня учуял, Дмитрий Евгеньевич. От стены отделилась тень, которую
было легко опознать по той самой шляпе.
- Здравствуйте, - сказал Дмитрий после паузы. Не хотелось показывать, что
его застали врасплох.
- Я к вам приходил сегодня... - на лицо говорящего продолжала падать
тень, и Дмитрий подошел к свету. Он предпочитал видеть лицо собеседника.
Савва был таким же, как обычно. Суховатым, немногословным, с
непроницаемым лицом.
- Мне жена сказала, - ответил Дмитрий и стал ждать продолжения.
- Дело в том, что пропал ветеринар. Сергеев Олег Глебович, вы его знали.
Я некоторое время назад поселился у него, так получилось, и помогал ему в
работе. Он очень хорошо разбирается в костных болезнях. В инфекциях - хуже.
Но я не об этом. Он очень хороший врач, я уверен. - Последняя фраза
прозвучала, словно вердикт главного ветеринара Вселенной. - И вот его
похитили.
- Почему вы так решили? - спросил Дмитрий. - Может быть, он куда-то
уехал?
- Нет, он не мог уехать. Я не могу вам объяснить, откуда все это знаю...
Я вам как-нибудь расскажу, но позже.
- Чего же вы от меня хотите? - спросил Дмитрий, которому после целого дня
в прокуратуре и вечера, проведенного с Агнессой, меньше всего хотелось
заниматься разгадыванием шарад.
- Чтобы вы мне помогли, - ответил ветеринар.
- Вы хотите, чтобы я нашел вашего Сергеева?
- Да.
- Боюсь, вы неважно представляете себе специфику работы прокуратуры...
- беспомощно начал Дмитрий. - Мы...
Он хотел сказать "людей не ищем", но промолчал, хотя по сути это было бы
правдой. И преступления не раскрываем, то есть и ищем, и раскрываем, но...
Очень трудно объяснить постороннему это "но".
- Не нужно искать, - так же ровно продолжал Савва, - я знаю, где он.
- Вы хотите, чтобы мы помогли его освободить? - предположил Дмитрий -
Нет, - покачал головой человек в шляпе, - я бы сам это мог сделать.
Освободить одного человека легко. И второго. И третьего. Но потом
появится четвертый, которому я не смогу помочь. Я к вам обратился ради этого
четвертого.
Ну неужели сложно выражаться яснее! Яснее, правда, получалось более
плоско. "Плоше", по Маяковскому.
- Вы хотите, чтобы я помог разгромить всю лавочку? Так? - попытался
внести ясность Дмитрий.
- Да. Именно.
- И сами вы этого сделать не можете? - это уже была ирония, но человек в
шляпе ее не понял или проигнорировал.
- Сам я не смогу. Их слишком много.
Он замолчал, ожидая ответа. Господи, какой ответ может дать работник
российской прокуратуры в городе на Неве? Он, подневольный и крепостной,
несущий барщину бумагописания? Он же не распоряжается ни собой, ни своим
временем. Он не может сам задать себе задание. Или может? Вообще-то, но
большому счету...
- Где расположен...
- В Эстонии, недалеко от границы.
- Но уже у них? - уточнил Самарин.
- Конечно.
- Тогда вряд ли. Здесь еще можно дать команду, не оповещая начальство, но
за границей... Вряд ли. Так что, - Дмитрий не знал; что сказать этому
странному человеку, - если вы можете освободить хотя бы его одного, сделайте
это.
- Когда в организм проникает инфекция, она проявляется в различных
местах. Начинается насморк. Мы лечим насморк и избавляемся от него. Но
инфекция идет глубже и захватывает другой орган, скажем, бронхи. Начинается
бронхит. Мы лечим отдельный орган, а не боремся с инфекцией, и она проникает
еще глубже.
"И без вас понятно", - подумал Дмитрий и спросил:
- А если с инфекцией мы бороться не можем, то лучше и насморк не лечить,
так, что ли, по-вашему?
- Нет, не так. Но вы все-таки подумайте.
Он повернулся, и Дмитрию показалось, что он сейчас растворится в воздухе.
- Погодите, - остановил он ветеринара, - что именно находится у границы с
Эстонией, вы не сказали - Собачий питомник, - в голосе Саввы прозвучало
удивление, словно о питомнике говорилось с самого начала.
Чак тявкнул, Дмитрий взглянул на него. А когда снова поднял голову, Саввы
рядом уже не было "Эстония. Приграничная зона", - подумал Дмитрий и сразу
вспомнил Агнессу Только что битых два часа беседовали об Эстонии. Но уж
сестра-то вместе со своей конференцией точно ничего не может знать ни о
каких питомниках и пропавших ветеринарных врачах Вот ведь совпадение.
Совпадения продолжались. Дмитрий успел лишь снять ботинки, как зазвонил
телефон. Бросив удивленный взгляд на часы (кто это так поздно?), он взял
трубку.
- Дмитрий Евгеньевич, - раздался незнакомый голос, - телефон мне дала
ваша сестра, Агния Самарина. Вы, возможно, слышали обо мне. Моя фамилия
Синельников.
- Борис Дмитриевич? Я, конечно, слышал о вас...
- Мы с сыном только что приехали из Усть-Нарвы, и я хотел бы поговорить с
вами.
- Пожалуйста.
- Только не по телефону. Завтра к вам можно будет зайти? Я знаю, где вы
работаете, - предупредил вопрос Синельников.
- Конечно. В десять у нас летучка, в одиннадцать приходите, - механически
говорил Дмитрий, у которого вдруг вспотели ладони, как бывало когда-то на
экзаменах.
- Хорошо, я буду.
Самарин долго сжимал в руках пищавшую трубку. Значит, в Эстонии, на
границе с Россией. А вовсе не в Лодейном поле и не в Колтушах. Что ж,
остроумно. И не далеко, и дороги хорошие, да не укусишь. В своей стране
можно тишком досмотр устроить без санкции прокурора и подослать казачка. В
другом государстве это куда сложнее. Молодцы... А Синельников, видимо,
что-то разнюхал, вот что значит журналист, не то что некоторые. Дмитрию
повезло, что этих мыслей не могла прочесть сестра. Хотя - с чего он взял,
что Синельников звонил по этому поводу. Он ведь даже не упомянул собак. И
все-таки Дмитрий был уверен, что известный журналист пожалует завтра в
прокуратуру с сообщением о питомнике. Масть шла к масти. Головоломка начала
складываться, разрозненные кусочки начали образовывать картину. Впрочем,
совсем непривлекательную, скорее страшную.
- Что-то случилось? - спросила Штопка, вытирая Чаку лапы.
- Да нет, журналист один хочет зайти завтра. Синельников.
- Тот, о котором Агнесса сегодня рассказывала? Его сын потерялся вместе с
Герой, а отважные эстонские полицейские его нашли. Уже забыл?
Вроде бы для склероза рановато.
- Что ты говоришь, его сын потерялся? В Эстонии?
- О, Господи! - Штопка рассмеялась. - Ты как будто проснулся. Вместе же
за столом сидели.
- Да-да, я все вспомнил, - кивнул Дмитрий. Он уже знал, о чем будет
говорить Борис Синельников.
- Понимаете, и маленькая собачка им тоже была нужна. Я теперь понял, для
чего.
- Ну, конечно, когда взрывается машина, никто не станет обращать внимание
на то, крутилась ли в это время у ног мелкая шавка. Пнут ногой, и дело с
концом.
Дмитрий вспомнил показания Пронькиных. Во время убийства Савченко все так
и происходило.
- Интересно, существуют ли какие-то особые методы дрессировки, чтобы
собака бежала к определенной машине?
- Да уж не сложнее, чем научить ходить по цирковой арене на задних
лапках. Собака - она друг человека.
- Это к делу совершенно не относится, - сказал Синельников, - но есть
обоснованная теория, что не только человек создал собаку, а в каком-то
смысле собака создала человека. Ведь это приручение произошло Бог знает
когда. До этого человек рассматривал животное как объект охоты или никак,
безразлично. То, что он смог приручить животное, поделиться с ним добычей,
приласкать, погладить по голове дикого еще вчера зверя, своего злейшего
врага, перевернуло всю его жизнь. Он стал способен на добро. Вот что с
человеком сделала собака, понимаете?
- К делу не относится, говорите, - улыбнулся Дмитрий. - В данном случае,
насколько я понимаю, превратить этих подонков в людей не смог даже целый
собачий питомник.
- Да, - вздохнул Синельников, - в современном мире превращения
необратимы, как правило мы не раз наблюдали, как человек превращается в
сволочь, а обратных примеров что-то не видно - Тот, кто в сволочь
превратился, был уже ею с самого начала, просто не сразу проявился, - заявил
Самарин.
- Ну, уж очень вы категоричны, друг мой, - улыбнулся журналист, - хотя,
пожалуй, вы правы С минуту они сидели молча, затем Синельников спросил:
- Так что вы думаете делать относительно этого, с позволения сказать,
питомника?
- Честно? - поднял на него глаза Дмитрий. - Не знаю. Я такими
возможностями не располагаю. Я могу обо всем доложить начальству. Вы ведь
знаете, конечно, что самые громкие собачьи дела взяты на контроль. Это
значит прежде всего, что вся информация сразу будет передаваться куда
следует. А туда-то ее передавать, скорее всего, и не следует. Убийства ведь
эти не простые.
- В них скорлупки золотые.
- Во-во: ядра - чистый изумруд. Короче, тот или те, кто их заказывал,
скорее всего сами птицы не низкого полета, и, возможно оперативную
информацию получают на блюдечке с голубой каемочкой. Они нас и накроют, если
поймут, что мы пронюхали что-то.
- Мрачная картина получается, - покачал головой Борис Дмитриевич. -
Наверное, я все-таки просто старый дурак. Каждый день меня бьют по лбу, а я
снова удивляюсь. Наверное, пора меня сдавать в Дом престарелых. Отстал от
жизни.
- Не вы один, - невесело усмехнулся Самарин, - имя нам легион. Может,
именно поэтому что-то у нас иногда да получается...
- Вашими бы устами да мед пить, - сказал журналист. - Лично я уже
совершенно не уверен, что получается, пусть даже иногда.
- Как бы там ни было, Борис Дмитриевич, - Самарин встал, чтобы проводить
гостя до двери, - это между нами, но давайте все-таки подумаем, если во всех
трех громких случаях заказчик - одно лицо, "Кому это выгодно?"
- как говорили древние римляне.Pro quem?
- Вы думаете все-гаки, что заказчик один? - надевая пальто, сказал
Синельников, и у него на лице появилось конспиративное выражение. Честно
говоря, я тоже так думаю, хотя оснований, в сущности, никаких. Но почему-то
думается именно в эту сторону. Если так, то человечек перед нами хитрый. И в
каждом случае причина и логика иные. Но...
- Докладывать начальству, которое доложит своему начальству и так далее -
все равно что опубликовать открытое письмо, мол, хотим возвести напраслину
на хорошего человека...
- А потому просим освободить нас от наших должностей по собственному
желанию...
- Лучше эвтаназия, - закончил Дмитрий.
- На этой веселой ноте... - сказал Синельников, пожимая Самарину руку, -
принужден вас оставить.
- Да, нота превеселая, - кивнул Самарин. - И все же давайте взвесим все
"за" и "против", pro et contra, раз уж мы сегодня перешли на латынь. А я
проконсультируюсь в одном месте.
- Вот, все решаем наши задачки, - сказал Дубинин после приветствий. - Мы
сейчас с Эмилией Викторовной Савченко под микроскопом разглядываем. До его
второй жены добрались. Или как лучше выразиться? Его второй половины?
- Я думаю, нужно отрабатывать не личные, а деловые связи, - сказал
Самарин.
- Слышу глас не мальчика, но мужа! - воскликнул Осаф Александрович. -
Честно говоря, тоже так считаю, но для очистки совести нужно бы поглядеть,
что собой представляет эта Света Сиськова.
Дмитрий подошел к экрану.
- Проживает вместе с новым мужем Франсиско де лас Касас в Барселоне. -
прочитал он вслух. - И с чего бы ей вдруг заказывать убийство бывшего мужа?
А если зачем-то и понадобилось его убрать, можно бы обычным образом -
контрольный выстрел в голову - и всего делов. Зачем ей воротить всю эту
историю с собаками? Совершенно невероятно.
- Абсолютно с вами согласен, - кивнул Дубинин. - А ведь вы, наверное не с
пустыми руками к нам, а, Дмитрий Евгеньевич?
- Нет, - кивнул Дмитрий.
- Давайте, Эмилия Викторовна, послушаем подрастающее поколение
Выкладывайте, что там у вас.
- Моя сестра недавно вернулась из Усть-Нарвы, - начал Самарин - Кроме
нее, там был известный журналист Борис Синельников с сыном.
По мере его рассказа Осаф Александрович мрачнел. Несколько раз он хотел
было перебить Дмитрия, но затем махал рукой - мол, продолжай. Когда Самарин
закончил, старый криминалист заметался по кабинету, запустив пятерню в
остатки волос.
- За границей, значит. Умно.
- А у нас руки коротки.
- Не то чтобы коротки, а укорочены, - кивнул Дубинин. - Трудновато
убедить эстонских коллег, что мы имеем право действовать безо всяких
ордеров, постановлений и тому подобного. А если попробуем только пальцем до
них дотронуться - первые и будем виноваты. Разбойное нападение.
- Как будто наши мафиози там не орудуют! - заметила Эмилия Викторовна -
Эти самые собачники или не знаю, как их назвать, они же купили участок или
взяли в аренду, проложили дорогу, к ним всякие шишки ездят, и ничего -
полиция смотрит сквозь пальцы.
- Ну знаете, если мальчик не ошибся, шишки, которые туда ездят, такого
размера, что и эстонская полиция будет при встрече с ними помалкивать в
тряпочку. Это с лишенными гражданства бывшими шахтерами из Кохтла-Ярве можно
носом крутить, а когда является машина из окружения президента, член
"семьи", то сразу язык прикусишь - Погодите, погодите, - Осаф Александрович
резко остановил свой бег по комнате, - машина из Москвы, государственный
номер. Проверяли, на кого зарегистрирован?
- На администрацию президента, - развел руками Дмитрий. - Там их целый
парк. Другими словами, из тех, что на подхвате. Сегодня Семен Семеныча в
аэропорт подбросит, завтра жену Сидора Сидоровича отвезет на дачу.
- Для поездки в эстонский питомник использовали именно такую, ничейную
машину, - покачал головой Дубинин и снова добавил. - Умно. Очень умно. Тут,
знаете, действовала птица высокого полета - Я же вам говорю, Осаф
Александрович! - заметила Баркова - А вы все про месть разгневанной жены.
Это несерьезно... Никакая жена не станет расправляться с мужем таким
странным способом.
- А вот того, замешаны сюда или нет бывшие жены Савченко, мы не знаем.
Я согласен, скорее всего нет, не замешаны. Но вовсе не потому, что за
собаками приезжают те, кто может воспользоваться машиной из Кремля. Пути
Господни неисповедимы. Все может быть связано самым странным образом.
- Я вот как раз думал, - заметил Дмитрий, - ну, Савченко и Новосельская -
понятно. Оба политики, хотя и совершенно разные Оба баллотировались в
губернаторы и были, пожалуй, самыми опасными противниками нынешнего. Но
Барханов! Это совершенно меняет ситуацию. К политике он вроде отношения не
имеет, или я не прав?
- Осаф Александрович, посмотрите, кстати, что у вас там на Барханова, -
сказала Баркова.
Отправляясь к молодому, но уже весьма известному хирургу Валентину
Петровичу Барханову, Самарин вновь и вновь прокручивал в голове информацию,
полученную в "Добрыне". Сведения, которые можно было получить там, были
самыми полными. Если не знают в "Добрыне" - не знают нигде.
Барханов, 1963 года рождения, закончил Первый медицинский институт. Не
был женат, два года назад купил бывшую коммунальную квартиру на Кирочной
улице, где жил один, если не считать домработницы. Тут все было чисто. Эта
Апполинария Сидоровна Мамина, 1941 года, была прописана в деревне
Детскосельского района, а потому приезжала сразу на пять дней. Она ходила по
магазинам, готовила, убирала в квартире. Никаких очевидных личных отношений
между ней и Бархановым не было.
Барханов вообще не имел постоянных подруг, ограничивался
непродолжительными связями, обычно за границей. В Питере старался не следить
В принципе его заграничные, главным образом курортные романы можно было
отследить, но это Самарин пока отмел: Получалось уж слишком много.
В Петербурге Валентин работал в Институте Скорой помощи в отделении общей
хирургии, и, как следовало из его характеристики, был хирургом очень
высокого класса, можно даже сказать, выдающимся. Причем специализировался он
по травмам, ножевым и огнестрельным ранениям, говорили, что он вынимал пули
едва ли не прямо из сердца, а затем сшивал поврежденные ткани Это, конечно,
были легенды, но они свидетельствовали о том, какая слава ходила в
профессиональных кругах о Барханове Чудо-хирург, волшебник, человек, умеющий
делать то, чего никто не может Его даже несколько раз приглашали в Финляндию
и Германию, где он показывал свое удивительное мастерство Вот это уже было
кое-что Слишком близко лежала сфера деятельности хирурга Барханова к
криминальным разборкам, заказным убийствам и другим результатам активности
преступного мира. Именно среди деятелей этого мира услуги Барханова находили
самое широкое применение И за такие услуги, особенно если они предполагали
некую конфиденциальность, можно было получить очень много Так что хватило бы
и на квартиру на Кирочной, и на иностранные курорты, и на тетю Паню. И на
много чего еще.
Дмитрий вошел через подворотню во двор. Судя по всему, подъезд, где жил
Барханов, находился справа В дальнем углу рядом с аркой, ведущей в следующий
двор, стояли мусорные бачки на колесиках, возле которых несколько дней назад
развернулась трагедия Пострадала еще пожилая женщина, с мусорным ведром в
руках направлявшаяся к этим самым бачкам Самарин на минуту остановился,
чтобы как следует оглядеться В этот момент во двор вышел мужчина со светлыми
волосами "ежиком" Самарин заметил его угловым зрением. Человек выглядел
совершенно обычным, но Дмитрию вдруг показалось, что он пронзил его
взглядом, глядя внимательно и цепко Словно чем-то ледяным повеяло на
Самарина.. Но мужчина повернулся и неспешно вышел на Кирочную Дмитрий почти
сразу забыл о нем, хотя смутное беспокойство продолжалось еще некоторое
время Он нашел квартиру Барханова и позвонил - Хто эта? - послышался голос
из-за двери, и Дмитрий сразу понял, почему Барханов и Мамина были вне
подозрений - Апполинария Сидоровна, - сказал он, - откройте, пожалуйста
Валентин Петрович дома?
Имя и отчество названные незнакомым человеком, всегда располагают к нему,
подчас напрасно.
За дверью завозились. Наконец она отворилась, разумеется, удерживаемая
цепочкой. В образовавшейся щели возникло лицо. Тетя Паня оказалась точно
такой, какой Дмитрий себе ее представлял.
- А он вам зачем? - поинтересовалась она.
- Я звонил ему вчера, мы договорились о встрече. Я следователь. - Самарин
помедлил, наблюдая, какую реакцию вызовет это сообщение у тети Пани. Реакции
не было. - Вот мое удостоверение. - Дмитрий вынул книжечку и поднес ее к
глазам бдительной домработницы. - У вас во дворе произошло убийство. Собаки
загрызли человека, - продолжал Самарин, стараясь растопить бдительный
айсберг за дверью.
- Валентина Петровича нету дома, - наконец прозвучал ответ.
- Очень жаль, - покачал головой Самарин. - Я же договаривался с ним.
- Когда это было? - спросила Апполинария Сидоровна.
- Вчера. Часов в восемь вечера.
В ответ тетя Паня только поджала губы.
- Не знаю, - наконец, сказала она, - мне он ничего не говорил, ни о чем
не предупреждал. Вот так.
- Жалко... Тогда могу ли я побеседовать с вами? - неожиданно для самого
себя спросил Самарин.
- Со мной? - удивилась тетя Паня. - О чем нам беседовать-то?
- Об убийстве. Может быть, вы видели или слышали что-либо важное.
- А чего я могла видеть? Я в комнате была, а там окна на улицу. Я сама-то
только из телевизора узнала. А потом и Валентин Петрович сказали.
Говорила я ему, не нужно бы пальто выбрасывать, хорошее еще. Я-то еще
хотела для зятя взять, но ему сильно мало будет.
- Апполинария Сидоровна, может быть, все-таки пустите меня, что, так и
будем разговаривать через цепочку?
В глазах тети Пани промелькнула тень сомнения. Промелькнула, но тут же
исчезла. Она категорически не могла впустить постороннего на вверенную ей
жилплощадь. Даже следователя из прокуратуры. Да будь перед ней сейчас сам
Ельцин, она и его не пустила бы на порог.
- Может быть... - Самарин хотел сказать "посидим в кафе", но осекся,
представив, как это будет выглядеть. Вряд ли пожилая женщина когда-нибудь
бывала в кафе. Может, в ресторане лет тридцать назад...
- Давайте, что ли, на лавочке посидим у метро, - предложила сама
домработница. - Хоть и холодновато сейчас, но я душегрейку поддену.
- Вот-вот, на лавочке у метро, - обрадовался Самарин.
- Так я сейчас.
Дверь бархановской квартиры захлопнулась.
Самарин начал медленно спускаться по лестнице. Все-таки странно: вчера
Барханов назначил ему встречу, а сегодня его нет дома, и судя, по поведению
домработницы, не предвидится.
Он вышел во двор и стал прохаживаться перед дверью подъезда в ожидании,
когда Апполинария Сидоровна наденет душегрейку.
Наконец тетя Паня вышла - в дубленке, которая совершенно не вязалась с
большим клетчатым платком и суконными ботами "прощай молодость". Ни слова не
говоря, они двинулись к метро.
Погода была действительно неважная, и на скамейках, стоявших на бульваре,
не было никого. Самарин поднял воротник, чтобы хоть немного укрыться от
холодного ветра, и предложил спутнице присесть на скамейку напротив
обменного пункта.
- Так вот, - тетя Паня начала с того места, на котором их разговор
оборвался, - я бы взяла это пальто для зятя, да Бог спас. Представьте, если
бы его вот так собаки разорвали, как того бедолагу. Что бы дочка моя делала
с ребятами-то? Старшая, Аленка, и то на ноги еще не стала - учится. Но
Господь отвел. Зять-то и повыше будет и куда здоровее. А так, конечно, жалко
было выбрасывать.
- А ваш хозяин, Валентин Петрович, разрешил бы вам взять эти вещи? Он как
вообще, человек нежадный?
- Жадный? Да куда там! - махнула рукой тетя Паня. - Наоборот даже, ужасно
неэкономный. Целая семья могла жить на том, что он выбрасывал. Прямо сердце
заходилось всякий раз. Мы-то каждую крошку считать приучены. Сами понимаете,
сколько голода да холода навидались.
- Это понятно, - кивнул Самарин, - я имею в виду - для других. Если
кто-то что-нибудь попросит у него. В долг, например.
- А вот я когда только устроилась к нему, просила. Говорю, дайте вперед
за три месяца, потому как зятю зарплату тогда полгода кряду не платили. И он
сразу дал, без разговору. На следующий месяц снова дал, я говорю, так я же
не отработала еще, а он говорит, ничего, то будет вроде как подарок. Вот
такой он. А вы не думайте, что это потому как зарабатывает хорошо. Я у
богатых убиралась как-то в поселке Александровская. Ну и чего?
Они еще будут думать, как бы дать поменьше. Богатый - он потому и
богатый, что денежки хорошо держит. Но вот Валентин Петрович, они не такие,
нет.
- У такого человека, наверное, друзей полон дом, - осторожно стал
приближаться к интересующей его теме Самарин. - Убирать-то вам, наверное,
немало приходилось. Да и приготовь на всех.
- А вот это нет, - покачала головой Апполинария, - такого не заведено,
чтобы компании ходили. Нет, проходного двора Валентин Петрович не терпел.
Бывало, конечно, заходил кто-то. Бывало, больного привезут посреди ночи.
Чаще всего это и происходило ночью. Больницы-то закрыты, вот они к нему,
- наивно объяснила тетя Паня. - Нынче скорой-то не дождешься. А бывало,
операция срочная.
- Так что, он прямо на кухонном столе операции делал? - изумился Самарин,
переходя на тон провинциального трагика.
- Почему это на кухонном? - возмутилась Апполинария Сидоровна. - У него
комната целая под врачебный кабинет оборудована. Там все, что нужно, да не
во всякой больнице такое сыщешь. - Самарин промолчал, и тетя Паня приняла
это молчание за недоверие. - Да-да, Фома неверующий! Из-за границы получил
все эти машины. Когда зять-то мой руку топором разрубил, халтурил по
субботам-воскресеньям, ставил сруб кому-то, так его в травму отправили, а
мне Аленка позвонила, внучка. Я только заикнулась Валентину Петровичу, он
сразу по трубке своей позвонил куда-то, и через полчаса Гена уже был здесь.
И так ему Валентин Петрович все залатал, что и шрама почти не осталось.
Ну, если только очень приглядеться, видно беленькую полосочку. А после
травмы, может, и вообще Генка бы без руки остался.
- Да... - покачал головой Самарин - Непонятно, как же он один работает.
Серьезную операцию в одиночку сделать трудно, ладно еще - руку зашить Какое
уж тут качество?
- А вот и качество! - бросилась на защиту любимого хозяина тетя Паня.
- Не знаешь, так и не говори! Если очень нужно, он Любу вызывал, она
живет дверь в дверь. Я так думаю, - она понизила голос, - что у них любовь.
- Да ну?
- У меня на это глаз наметанный, - заявила Апполинария Сидоровна, - Я это
за версту чую. Они вели себя всегда, как чужие. Ну, доктор и сестра.
Никогда ничего. Он ее даже на чашку чая не звал никогда. Но чувствую -
есть тут чего-то, и все.
- А как это она дверь в дверь жила? - недоуменно спросил Самарин,
скатываясь на роль деревенского дурачка.
- Чего, не понимаешь что ли? Ну, на нашей же площадке.
- Так что же, он ее там поселил?
- А вот этого не скажу, не знаю. Может, познакомились, когда он сюда
переехал. Такое тоже бывает. Я со своим, царство ему небесное, тоже так
познакомилась. На фабрику в Красном селе устроилась, в общежитии поселилась.
Обед стала готовить, а соли-то нет. Пошла в соседнюю комнату, а там он
сидит. Вот и познакомились. Может, Валентин Петрович тоже за солью зашел.
- Может быть, - покорно кивнул Дмитрий.
Соседку Любу, по счастливой случайности оказавшуюся хирургической
медсестрой, следовало проверить. Вот тебе и отсутствие связей.
Апполинария Сидоровна еще долго рассказывала о благородстве Барханова, а
Самарин думал, что это очень умный человек. Действительно, очень умный.
Делал дома операции, оборудовал современный кабинет, поселил рядом
хорошую (в этом Самарин не сомневался) медсестру, которую можно вызвать в
любое время дня и ночи. И вот - нападение во дворе. Ведь очевидно, что
хотели убить именно Барханова, а не того бомжа, который на свое горе надел
чужое пальто. И сам хирург должен был это понимать лучше всех остальных.
Знал ли он, чьих это рук дело? По крайней мере, догадывался. Хотя при его
клиентуре, скорее всего, могли быть варианты. И что же он делает?
Продолжает жить, как жил, не пытаясь защититься? Нелогично. Скорее всего,
его хотели убрать из-за того, что он владел какой-то информацией. Похоже,
так. Значит, он либо договорился с теми, кто пытался его убрать, либо
постарался как-то защититься от них. Ведь ясно, что они не остановятся.
- И завсегда звонил, где бы ни был, куда ни уехал, - прислушался Самарин
к тому, что продолжала рассказывать тетя Паня. - Всегда спрашивал, как там
дома, все ли в порядке. И о здоровье обязательно, "как чувствуете себя,
Апполинария Сидоровна", меня завсегда по имени-отчеству...
- И часто он уезжал? - спросил Дмитрий.
- Ну, бывало, - неопределенно развела руками тетя Паня, - уезжал.
- А куда обычно?
- Да кто ж его знает? Говорил, в командировку ненадолго. Куда у людей
командировки бывают? Но звонил исправно.
- А вы на субботу-воскресенье домой уходите, когда он в отъезде? -
осторожно спросил Самарин.
- Нет, тогда спала тут, - тетя Паня подозрительно покосилась на него, - а
чего это ты так интересуешься? Говорят тебе, Валентин Петрович - честный
человек, кристальный. Таких еще поискать! А что какие-то звери хотели на
него собак напустить, так это небось завистники. Завидуют люди, когда кто-то
живет лучше их самих. Вот и спускают собак! А несчастные, которые вообще ни
причем, гибнут.
- Завистники, значит... - покачал головой Самарин. - А может быть, кто-то
из его бывших клиентов? Вынул из него пулю, а тот поправился и забеспокоился
- доктор-то знает, что пуля была.
- Можа, и они... - нехотя согласилась тетя Паня. - Но им большого
интересу в том нет. А вдруг снова? Что тогда? В травму ехать? А оттуда в
милицию сообщат, это уж как пить дать...
Судя по всему, тетя Паня разбиралась в делах своего любимого работодателя
значительно лучше, чем хотела показать. И дальнейшие вопросы Самарина
уводили ее в опасную сторону. Поэтому она решительно поднялась со скамейки.
- Ладно, хватит тут лясы точить. У меня уборка стоит. Я почитай кажинный
день влажную уборку делаю. Потому как хирургия!
- Спасибо вам большое, Апполинария Сидоровна, за то, что уделили мне
время, - Самарин также поднялся.
- Ну ладно, прощевайте, - тетя Паня махнула на прощанье рукой,
повернулась и быстрой, совсем не старушечьей походкой пошла в сторону дома
на Кирочной.
Дмитрий остался стоять Что-то во всем этом разговоре было ужасно не
правильным Нужно было немедленно проанализировать всю беседу и вычислить
причину беспокойства. Ощущение было довольно стойким.
Он медленно двинулся к остановке автобуса, по пути пытаясь сообразить,
что было странного в тети Паниных словах. И, когда раздолбанный Львовский
автобус со скрежетом распахнул пред ним двери, Самарин понял. Она говорила о
Барханове в прошедшем времени.
- Докладываю, Дмитрий Евгеньевич, - Катя Калачева углубилась в
распечатку. - Любовь Егоровна Борская, 1972 года рождения, по образованию
хирургическая медсестра, закончила медицинское училище номер семь с
отличием, работала в Институте Скорой помощи до 1998 года. Затем уволилась
по собственному желанию, с тех пор числится временно неработающей.
Проживает: улица Кирочная, дом три.
- Катюша, выясните, пожалуйста, когда она переехала по этому адресу и при
каких обстоятельствах. Поменялась, купила квартиру или что. Уточните
параметры и описание квартиры и так далее.
- Вы совсем за дурочку меня принимаете, Дмитрий Евгеньевич, - хмыкнула
Катя. - Конечно, я посмотрела. Она переехала на Кирочную из Веселого поселка
в том же 1998 году, когда оставила работу. Квартиру купила.
Пятьдесят шесть квадратных метров, двухкомнатная. Я сразу обратила
внимание. Медсестры у нас не то чтобы очень богатый народ. А тут квартиру
покупает и с работы увольняется. Не понимаю, почему таких сразу не
проверяют, чем они занимаются.
- А как насчет презумпции невиновности, Катя? А права человека? А
гражданские свободы? То, о чем ты говоришь, может интересовать только одно
ведомство: налоговую инспекцию. А мы в ней пока не служим.
- Ну вот и гуляют такие Борские по свету. Теперь ее ищи-свищи.
- То есть? - не понял Самарин.
- Она же уехала. Пять дней назад улетела в Амстердам самолетом "KLM".
Одна из самых дорогих авиакомпаний в мире, между прочим - Так... B
Нидерланды.
- У нее Шенгенская виза. Она может быть где угодно, хоть в Португалии.
- Катюша, тогда вот что. Проверь, пожалуйста, список пассажиров. Не было
ли там нашего Барханова.
- Вы же с ним по телефону два дня назад разговаривали.
- Разговаривал. Но лично его не видел. Я же не знаю, где он был, у себя в
квартире или, как ты сама предположила, где-то в Португалии?
- Да как же это... - начала Катя, но остановилась. - Ну да, спутниковая
связь...
- Вот почему эта цепная Апполинария просила меня перезвонить.
- Она за это время сообщала ему и соединяла вас.
- Что-то в таком роде.
- Но зачем им это? - задумалась Катя. - Значит, Барханов хочет, чтобы
никто не знал, что его в Питере уже нет.
- Похоже, он всерьез опасается за свою жизнь. Причем его враги настолько
сильны, что могут найти его и за границей. Он решил выгадать время и делает
вид, что по-прежнему сидит дома, хотя и отказывается от личных встреч,
предпочитает общаться по телефону. Это пока не вызывает никаких подозрений.
А к тому времени, когда они сообразят, что к чему, он уже и за границей
сумеет замести следы. Шенген - вещь хорошая. Жить ему наверняка есть на что.
Он мне представляется человеком очень неглупым и дальновидным. Так что,
Катя, с вас список пассажиров того рейса. Скорее всего, фамилии Барханов
среди них не окажется. Нужно посмотреть всех, кто подходит по году рождения.
Хотя на его месте я бы летел другим рейсом и в другую страну.
- И из Москвы.
- Возможно, - согласился Самарин. - Вернемся к Любе Борской. У нее
родственники остались.
- Мама, младшая сестра. Так и живут в Веселом поселке. Мать -
учительница, сестра учится на вечернем отделении и работает в той же школе,
что и мать Вы считаете, нужно их отрабатывать?
- Разве что на предмет взаимоотношений Барханова и Борской. Судя по
всему, хирург держал их в секрете. Борская была для всех обычной медсестрой,
причем, насколько я могу судить, он каждый раз вызывал ее, как будто в
первый раз и случайно. Он не хотел, чтобы их имена как-то связывались. Даже
тетя Паня могла только догадываться, что происходит между ними. Но своим
родным, матери и сестре, она вполне могла проговориться.
Никогда не поверю, что женщина способна хранить секреты. Так что,
пожалуй, съезди к ним, разузнай, что там и как.
Когда Катя ушла, Самарин встал и подошел к окну. Совершенно очевидно, что
по крайней мере один человек наверняка знает, кто заказывал убийства.
Более того, с ним можно связаться по телефону А что, если действительно
позвонить и спросить вот так, в лоб? Ответит Барханов или нет? Скорее всего,
нет.
Дожили мы. Скрываясь от преступников, которые уже всерьез покушались на
твою жизнь, человеку и в голову не приходит обращаться в милицию или в
прокуратуру. Он бежит, запутывает следы, переезжает по чужому паспорту из
страны в страну. А о милиции даже и не думает. И уж тем более не собирается
с ней сотрудничать. И в этом виноваты сами правоохранительные органы. Им не
верят.
Самарина просто подмывало позвонить и попросить к телефону Валентина
Петровича. Апполинария скажет, что он сейчас занят и нужно перезвонить, а
затем соединит со своим работодателем, который будет находиться вовсе не в
своей квартире на Кирочной, а в отеле на берегу Средиземного моря. Но ты об
этом даже не будешь подозревать. Хитро.
Дмитрий протянул руку и снял трубку. Набрал номер квартиры на Кирочной,
три Сначала трубку долго не брали, затем раздался голос:
- Але?
- Апполинария Сидоровна? - спросил Самарин, не узнавший голоса
Бархановской домработницы.
- Она самая, - ответили ему, - а кто спрашивает?
Что-то было явно не так. Судя по всему, это была тетя Паня, но говорила
она как-то странно, словно была простужена.
- Вы меня не знаете, - Самарин вдруг решил не напоминать тете Пане о их
встрече у метро - Я хотел бы поговорить с Валентином Петровичем.
- Его сегодня не будет, - ответила тетя Паня, и ее голос снова показался
Самарину не таким, как обычно.
"Что за чертовщина? - подумал он. - Неужели с бабкой что-то случилось?"
Как бы проверить...
- Жалко, - сказал он, пытаясь протянуть время, - может, я попозже... Я и
в двенадцать могу. Он когда обещал вернуться?
- Сегодня не будет его, - как-то равнодушно сказала Апполинария
Сидоровна. - И вообще...
Больше она ничего не добавила.
- А то ведь я от Гены, Аленкиного отца, - Самарин вспомнил имена тети
Паниных родственников, - помните, ему руку штопали. Вот у нас тут снова
надобность, один парень палец оттяпал, а ваш доктор, говорят, пришить может.
- Пришить-то он может, - в голосе тети Пани зазвучали непонятные нотки. -
Но когда? Занят он сейчас. Уехал на срочную операцию, а когда будет - не
сказывал. Может, оно, и несколько дней не будет его, кто ж знает. Его такие
люди увезли серьезные, все на черных машинах больших. Так что пока он там со
всем не справится, его назад не отпустят. То-то, милок.
Так и передай. И еще ему скажи, Генке-то, чтобы Пальму, собаку, кормил.
Ну и прощевай.
Разговор оборвался, в трубке раздалось короткие гудки. Самарин застыл
ненадолго, а потом быстро набрал другой номер.
- Осаф Александрович? Дмитрий Самарин беспокоит. Срочно нужно послать
группу захвата на квартиру Барханова. Я только что говорил с его
домработницей. Судя по всему, там засада. Нужно взять их всех. Что? Да,
уверен. Еду туда же. Встретимся там. Сверим часы. Значит, ровно через
полчаса.
Самарин выскочил из кабинета, на ходу надевая куртку. По дороге
встретился Никита Панков, шедший по коридору, нагрузившись папками с делами.
Он не успел увернуться от мчавшегося на всех парах шефа, и папки рассыпались
по коридору.
- Ну, Дмитрий Евгеньевич! - укоризненно промычал Никита.
- Прости, - бросил ему через плечо шеф и выбежал из здания прокуратуры.
"Бабка узнала меня, - метались в голове мысли. - Говорила не для меня, а
для них... Они не знают, что Барханов за границей. Ждут, пока вернется...
Засада... Бабка к худшему приготовилась... Последнее "прости"... Наказ
последний про собаку... Зятю".
Дмитрий вошел в уже знакомый двор на Кирочной. У подъезда, где была
квартира Барханова, стояли две одинаковые машины, черные джипы. Один
принадлежал добрынинской группе захвата, внутри него виднелась массивная
фигура Андрея Кирилловича. Обладатели второго, по-видимому, уже лежали
лицами вниз в просторной бархановской квартире. Интересно бы знать, кто же
они такие и каким ветром их занесло в дом на Кирочной.
Они, конечно, оставили в машине водителя, но сейчас он беспомощно лежал
на полу. Прежде чем войти в подъезд, Дмитрий обернулся, будто почувствовал
на себе взгляд. Но все было спокойно, только по двору не торопясь проходил
какой-то мужик со светлым ежиком. Его лицо показалось Дмитрию знакомым, но
размышлять, где и когда он его видел, времени не было.
Он бросился к бархановской двери, на ходу выхватывая пистолет. В это
время послышались выстрелы, сопровождаемые оглушительным грохотом.
Теоретически считается, что металлические двери, оборудованные сейфовыми
замками, вскрыть невозможно ни при каких обстоятельствах. На это жалуются
спасатели и пожарные, которые не могут попасть в квартиры и спасти запертых
там людей. Для группы захвата "Эгиды", а стало быть "Добрыни" такой проблемы
не существовало. Они справлялись с любой дверью за пять - десять секунд.
Изнутри раздались одиночные выстрелы, затем раздался голос Саши
Привалова:
- Всем лежать! Руки за головы!
Самарин вошел в квартиру. Трое бритоголовых качков лежали на паркетном
полу гостиной. Их держала под прицелом Мила Баркова. Но не они интересовали
Самарина. Он искал глазами тетю Паню. В гостиной ее не было. Дмитрий
бросился по комнатам. Квартира была обставлена с большим вкусом.
Апполинарии Сидоровны не нашлось ни в спальне, ни на кухне, ни в
библиотеке. "Хирургический кабинет! - сообразил Самарин. - Наверняка рядом с
ванной", - почему-то пришло ему в голову. - Рядом с водой".
И действительно, возле двери в ванную комнату имелась еще одна, плотно
обитая снаружи. "Чтобы во время операции ничего не беспокоило", - понял
Самарин. Сейчас это было как раз на руку. Он бесшумно подошел к двери и
толкнул ее. Запертая дверь не поддалась, но его заметили. Дмитрий едва успел
отскочить в сторону, когда из-за двери раздался выстрел. Пуля прошла
насквозь, значит, дверь под обивкой была обычной, деревянной.
Можно было бы выстрелить в замок и открыть дверь, но внутри его ждали.
Стоя за косяком с пистолетом наготове, Дмитрий снова дотянулся до дверной
ручки.
В ответ раздались выстрелы, а затем голос:
- Еще сунешься, из бабки мозги выбью.
"Значит, Апполинария жива", - понял Самарин.
Значит, нужно действовать осторожно.
Внезапно дверь распахнулась - и в проеме показалась тетя Паня в съехавшем
набок платке. Высокий носатый мужик прижимал дуло пистолета к ее виску. Он
был совсем не похож на обычных качков с бритыми затылками, которыми сейчас
занималась группа захвата. В его лице читалась не тупая агрессия, а
осмысленная ненависть, ярость и желание жить.
Он резко подтолкнул тетю Паню вперед, и она поддалась, как большая
тряпичная кукла. "Неужто опоздали?" - пронеслось в голове у Самарина, но
словно в ответ его мыслям Апполинария издала слабый стон. По-видимому,
носатый ее оглушил, когда услышал, как крушат дверь квартиры.
- Освободить проход! - приказал носатый. - Или я стреляю.
Саша Привалов, Мила и Петя Сидоров молча смотрели на преступника. Одно
неосторожное движение - и женщина будет убита.
- Бросить оружие! - приказал носатый. - Быстро.
Самарин покосился на бритоголовых шестерок. К счастью, те были закованы в
наручники. Не входя в гостиную, он остался в коридоре вне пределов видимости
для преступника.
Мила Баркова, Петя Сидоров и Саша Привалов опустили оружие. Носатый,
продолжая прикрываться пожилой женщиной, как щитом, не спуская полного
ненависти взгляда с бойцов группы захвата, медленно двигался по направлению
к двери. Резко отбросив тетю Паню в сторону, он прыгнул к двери, успев
захлопнуть ее за собой Через полсекунды Петя Сидоров выпрыгнул на лестницу.
Раздались сухие хлопки. Как и следовало ожидать, бандит бросился не вниз,
в закрытое пространство двора-колодца, где его уже поджидал Андрей
Кириллович, а наверх, в надежде выбраться на чердак.
Саша Привалов и Петя Сидоров бросились за ним, а Самарин склонился над
тетей Паней.
- Апполинария Сидоровна, вы слышите меня? Пожилая женщина открыла глаза.
- Помните, я к вам приходил? Я следователь из прокуратуры, вы меня
узнаете? Тетя Паня кивнула.
- Вы можете говорить?
- Вы же сами видите, может она говорить или нет, - прокомментировала Мила
Баркова. - Дайте ей воды, в кресло посадите.
Самарин перенес тетю Паню в библиотеку и усадил в роскошное широкое
кресло, налил воды. Она сделала несколько глотков, затем тяжело вздохнула.
- Апполинария Сидоровна, вам нет смысла меня обманывать. Я знаю, что
Барханова нет в Петербурге. Молчите, я буду рассказывать, а вы кивайте, прав
я или нет.
Тетя Паня кивнула в знак согласия.
- Валентин Петрович не хотел, чтобы об этом кто-нибудь узнал, а потому
разработал такой план. Когда ему звонили, вы брали трубку и просили
перезвонить через некоторое время. Затем вы звонили Барханову по спутниковой
связи, предупреждали, чтобы он был готов к разговору, а затем соединяли его
с тем, кто звонил. У собеседника создавалось впечатление, что Валентин
Петрович здесь. Так, Апполинария Сидоровна?
Пожилая женщина кивнула и произнесла слабым голосом:
- Тока не знаю про спутник-то. Он про это не сказывал.
- Это неважно. Вы ему звонили по сотовому телефону. Но не по обычному с
проводом, а по трубке, так? Тетя Паня кивнула.
- Он уехал на следующий день после гибели у вас во дворе бомжа, надевшего
его пальто. В тот же день отправил за границу Любу Борскую, медсестру.
- Про это не знаю. Ничего не говорил, - сказала тетя Паня. - Я вчера
только узнала, что ее нет. Звоню-звоню, никто не открывает. А то мне чего-то
уж очень худо стало тут одной. Все не могла понять почему вдруг такая жуть
нападает, а теперь поняла: чуяло, видать, сердце-то.
"Правильно, - подумал Самарин. - Умный человек Барханов. Чем меньше людей
о чем-то знают, тем лучше. Зачем тете Пане лишняя информация про Любу?"
- Водички дай еще, - попросила пожилая женщина. - Дак он уехал не на
следующий день, а только через день. Мне все показал и говорит: я уеду в
Москву выполнять очень важное задание Кремля и не нужно, чтобы о нем знали.
- Значит, в Москву... А когда вы звонили ему, ничего не слышали, каких-то
шумов посторонних? Может, машина проехала или телевизор рядом работал?
- Да вроде... было один раз. Как будто море. Я еще удивилась, думаю,
какое же в Кремле море-то. Спросила у него. А он говорит, тут фонтан такой
особенный. Кто его знает, что у них там в Кремле напридумывают.
- Понятно. Сейчас приедет скорая, наверное вас в больницу отвезут.
- Да что вы! Какая еще больница! - возмутилась тетя Паня. - Как я
квартиру оставлю?
- Ее опечатают.
- Все равно, - решительно сказала домработница. - Знаю я ваши печати.
У меня от Валентина Петровича и доверенность есть на присмотр за жильем,
по всем правилам составленная. Так что нахожусь я здесь на полном основании!
- Обязательно расскажите обо всем Валентину Петровичу, - сказал Самарин.
- Уж конечно! Я ему скажу, чтоб приехал.
- Из Кремля его могут просто так и не отпустить, - усмехнулся Дмитрий, -
но вы ему скажите, что следователь хочет с ним поговорить. Когда позвонить?
Я вам позвоню, и мы поговорим. Добро?
- Ладно уж, - кивнула тетя Паня и стала медленно вставать с дивана. -
Вишь, сколько набезобразили... - она вошла в гостиную, где Мила продолжала
держать под прицелом бритоголовых качков. - Стул сломали, - укоризненно
сказала тетя Паня.
Дверь распахнулась, появился Петя Сидоров.
- Упустили, - бросил он. - С чердака по крышам, потом в слуховое окно,
снова по чердакам. Ушел, в общем.
Еще через несколько минут, собрав связанных качков, группа захвата
удалилась вместе с Самариным.
Тетя Паня осталась одна в гостиной.
- Все поломали, напачкали... - бормотала она. - Прямо по ковру в
ботинках... Ну что за люди... Молодежь пошла!
И она пошла к телефону - вызывать рабочих, чтобы починить сломанную
дверь.
В "Добрыню" Самарин поехал вместе с группой захвата. Было интересно
узнать, что скажут братки. Впрочем, Дмитрий очень сомневался, что они знают
истинную причину, мало ли что им могли сказать. Они же используются, как
оружие или домашний скот. Кто будет посвящать их в тайны!
Пока их личности выяснялись, Дмитрий зашел в кабинет Василия
Александровича Дубинина.
- Как хотите, молодой человек, но ваша концепция "третий лишний" не верна
в корне! - встретил его старый криминалист. - Устранение хирурга им очень
нужно, просто необходимо.
- Я попробую связаться с ним, - сказал Самарин. - Он наверняка знает или
хотя бы догадывается, из-за чего стал объектом охоты. Недаром же он сразу
уехал за границу, делая вид, что он по-прежнему находится здесь.
Думаю, он действительно выиграл таким способом несколько дней, а это
очень важно. Можно хорошо замести следы.
- Думаете, он станет с вами разговаривать?
- Если он выдаст информацию, из-за которой ему хотят заткнуть рот, он в
сущности перестанет представлять для них интерес. Только если из чувства
мести... Разыскивать человека в Гватемале или Новой Зеландии для того, чтобы
сказать "стучать нехорошо", они вряд ли будут.
- Да, главное поле игры здесь. И розыгрыш состоится очень скоро.
- Вы имеете в виду выборы губернатора, Осаф Александрович?
- Его, батеньку, его самого. Хорошая, видно, должность, раз за нее так
борются. Поглядишь - каждый губернатор жалуется, что, мол, тяжело, трудно, а
как на это место рвутся.
- Во-во, - кивнул Самарин, - а посмотрите на президентов. Каким был
Клинтон, когда избирался в первый раз? Молодой человек, в волосах ни
сединки. А сейчас? Постарел ужасно.
- Постарел... - хмыкнул Дубинин. - Вы про нашего вспомните.
- У нас, - Самарин вспомнил шутки Никиты Панкова, - понимаете, в Кремле
особый вирус сидит. Кто там слишком долго засиживается, теряет координацию
движений, речь становится замедленной...
- Знают это, а все равно рвутся! - поддержал его Дубинин. - Так кто же
наш фаворит?
Зазвонил телефон местной связи. Старый криминалист извинился и взял
трубку:
- Так-так. Ну прямо ничего не знают, голубчики. Пусть посидят подумают.
Не вредно. А имя старшего, убежавшего? Понятно. Да, пожалуйста, данные ко
мне.
Он положил трубку и повернулся к Самарину.
- Ну вот, опросили убойную силу. Я бы даже ввел это понятие в качестве
меры измерения. Существует же "лошадиная сила" или "один грамм тротила". А у
нас будет "убойная сила", за нее примем силу качка средней упитанности,
тренированности и дебильности. Скажем, Брюс Ли обладает пятьюдесятью
убойными силами.
- Эти не очень мощные, - заметил Самарин. - По полторы-две силы, упитаны
выше среднего.
Вошла секретарша и положила перед Дубининым распечатку.
- Спасибо, дорогуша, - поблагодарил ее Дубинин, но девушка только
сморщила хорошенький носик и бросила искоса взгляд на Самарина. Старые
мужчины ее не интересовали. Дмитрий же почему-то недолюбливал добрынинскую
секретаршу и сделал вид, что ничего не замечает. Та снова сморщила носик и
удалилась.
- Интересно, интересно, - Дубинин надел очки, которые использовал только
для чтения мелкого шрифта. - Значит, вот какие они, наши фигуранты.
Такими мы их себе и представляем. Макашенко Геннадий Петрович, Бадюк
Денис Юрьевич и Ковалев Василий Валерьевич, годы рождения соответственно
1978, 1977 и 1980. Молодежь совсем, небось не помнят, как Брежнев выглядел.
Уроженцы города и области. Из области у нас как раз Ковалев. Родился в
городе Тосно. В общем, все предсказуемо. Явились выколачивать долг. Все трое
говорят в один голос. Сговориться у них времени не было, разве что их
проинструктировали заранее. Но думаю, что эти три убойные силы действительно
считали, что идут выколачивать долг. Сумму называют в сто тысяч, которые
хирург, по их словам, взял в долг "у одного хорошего человека", а отдавать
отказывается. Легенда, естественно.
- А что они говорят о убежавшем?
- Кличка "Волк". Без особой оригинальности образована от фамилии Волков.
Школьное такое прозвище. Зовут Виталий. Отчества они не знают, равно как
года и места рождения. Но примерно с 1973 по 1980. Конечно, в нашем городе
Виталий Волков не один, но давайте поищем.
Дубинин подошел к компьютеру, защелкал клавишами.
- Вот они, Волковы Виталики. Не так уж их и много... - Он пробежал
глазами список. - Этих троих, пожалуй, стоит рассмотреть повнимательнее.
Особенно не нравится мне один, посмотрите, коллега.
Самарин подошел и прочел:
"Волков Виталий Сергеевич, 1974, г. Ленинград, не работающий. Кличка
"Волк". Член пулковской преступной группировки. В последнее время связь с
группировкой утратил. Задерживался неоднократно". Далее шли даты и номера
отделений милиции. Всякий раз повторялся один и тот же сценарий: Волкова
задерживали, затем отпускали, не предъявив ему никакого обвинения. Мало
улик? Нет состава преступления? В нашей милиции быстро соберут и улики и
состав преступления придумают. Но не для Волкова. Значив стоит за ним
кто-то, способный одним звонком по телефону вызволить своего подопечного,
чего бы он там ни натворил. Судя по всему, у Виталия Волкова такой добрый
дядя имелся. Вернее, он сам имелся у этого дяди в качестве исполнителя.
Судя по всему, Волков был не просто "одной убойной силой" средней
упитанности и дебильности, а исполнителем более высокого класса.
- Жалко, что упустили. - сказал Осаф Александрович.
- Ушел лихо, ничего не скажешь. Птица он непростая, похоже.
- Главное, он, в отличие от этой троицы, знает кого-то и повыше. Вряд ли
он знаком со своими "небожителями", скорее всего ему неизвестны даже их
имена, но к среднему звену он бы нас привел.
- Объявляем всероссийский розыск на Волкова? - спросил Дмитрий.
- Объявляйте, - кивнул старый криминалист, - а мы тут по своим каналам
пошустрим.
Когда Спотыкач давал задание Волку, все выглядело проще пареной репы.
- Он, сученыш, думает, если за дверью укрылся, так мы его не достанем.
Дверь откроешь, хозяина замочишь. Он такой долг накрутил - там больше
ноликов, чем от земли до солнца. Если с ним какая телка, не один же он
страусится, ее тоже мочи. Вещи раскидайте, чтобы менты не сомневались:
ограбление. Теперь так, зелень, что найдете, - ваша, но присмотри за
парнями, чтоб вещи не брали: засветятся, траться потом на адвоката. И чтоб
бутылки тоже не трогали - за этим следи особо. Во-первых, отпечатки,
во-вторых - кто его знает, яд тоже спиртом пахнет. Ну а если у него телка
такая, что все при ней, - Спотыкач даже подмигнул, - воспользоваться
разрешаю. Но чтобы потом замочить.
Инструкции Спотыкача закончились.
Пришить терпилу - чего может быть проще! Да еще предварительно
побаловавшись с его телкой. Потому, когда они въехали во двор и поставили
джип напротив подъезда, Волк пошутил:
- Кто первый, с болтом наперевес, вперед!
Но все пошло не по инструкции, едва они позвонили. Вместо обещанной
Спотыкачом телки металлическую, обшитую вагонкой дверь приоткрыла, не снимая
цепочки, старуха.
О старухе Спотыкач не говорил, но ежу понятно, что ее тоже придется
мочить. Цепочку они сорвали сразу, однако в квартире ни телки, ни самого
лоха не нашли. От старухи тоже толку было немного.
Она упрямо твердила, что хозяина нет и скоро не будет, ничего другого
выбить не удалось. Решили ее кончать, но помешал телефон. Волк обрадовался
было, решив, что звонит хозяин, но оказалось - просто клиент. Как Волк ни
следил за бабкой, какой-то тайный сигнал она сумела передать. Так что очень
скоро мочили уже не они, а их.
И все же Волку грех было жаловаться. Пока что он, как колобок, ото всех
уходил. И оттуда тоже ушел.
Когда они еще только вели переговоры со старухой через щелочку, Волк
зафиксировал, что с чердака мимо них прошкандыбал бомж. Вонищи он напустил -
воз и маленькую тележку! Но потом сверху повеяло свежестью. И Волк понял,
что дверь на чердак осталась отрытой.
Он и бросился туда по лестнице вверх, когда толканул старуху в руки
омоновцев. По дороге Волк чуть не сбил мужичонку с бородкой интеллигента и
кудрями вокруг небольшой лысины. Мужичонка как раз выходил из квартиры, Волк
даже подумал - не затолкнуть ли его назад, а самому влететь следом. Но тут
как раз на лестницу выскочили два омоновца. Пришлось быстро уходить наверх.
Пробежав по длинному чердаку мимо грязного матраса и кучи драных пальто,
которыми укрывался бомж, - там была даже электроплитка с помятым алюминиевым
чайником, Волк увидел, что дверь на другую лестницу тоже приоткрыта. По ней
он и закувыркался, предварительно захлопнув ее на замок и для верности
засунув в скобы ржавый напильник, валявшийся на полу. Те, что поджидают
внизу во дворе, вряд ли станут дежурить у соседнего подъезда: они глядят на
лестницу, где квартира терпилы. Только на это он и рассчитывал.
На этом его пруха и закончилась. Неожиданно он обнаружил, что сидит,
точнее, стоит в клетке.
Эх, волчара ты волчара! Дурная у тебя жизнь! Все против тебя, даже
лестницу превратил в собственный капкан. Сиди теперь, как мышь в мышеловке!
Выше - стальная дверь, ведущая на чердак - ее теперь динамитом или
автогеном разве что возьмешь, но ни того ни другого у Волка не было. Снизу -
клетка от пола до потолка, наверное, какой-нибудь новый русский поставил,
чтобы оградить свою берлогу от чердака. Волк пробовал поработать
напильником, который сдуру засунул в скобы двери, но этот напильник в
задницу бы Спотыкачу, чтоб у него разведка толком работала!
Сиди теперь тут, как в карцере, и баланды никто не принесет. Хоть самому
себе ментов заказывай.
Сначала, когда он слышал шаги и голоса тех, кто его сюда погнал, было
даже весело.
- Ты на крышу, на крышу посмотри! Он за трубой затаился, куда еще ему
деться.
Волк услышал, как один из них полез на крышу. Оттуда прозвучал голос:
- Тут уже сто лет никто не ходил - пылищи, жуткое дело. Ни одного следа.
- Не по воздуху же он пролетел. Говорил шефу, нужно кинолога с собакой.
Ну ладно, пойдем. Эта дверь задраена, здесь он не мог проскочить.
Голоса звучали совсем рядом, и Волк с другой стороны двери подначивал их
про себя:
- Давай, давай, дергай, оторви руку, пинкертон хренов!
Но дверь дергать не стали.
- Кинолога обязательно нужно!
- Кинологи есть, собак нет хороших. С виду зверь зверем, а нюха нет.
Обещали немецких овчарок, настоящих, из Германии. Их знаешь, как там
сейчас называют - компьютер с клыками.
- Нам-то где ж их взять!
Голоса удалились, Волк посидел на каменном полу под дверью - не о клетку
же лбом биться - даже подремал, а потом решил выбираться. И только тогда он
понял, в какую попал мышеловку.
Можно выстрелить из пистолета по замку. Хотя, если дверь сделана из
хорошего металла, пуля не возьмет. Да и глушака нету. После грохота, который
разлетится по лестнице, жильцы сразу закажут для него конвой. А если пуля
замок не пробьет - пиши явку с повинной.
Волк снова взялся за напильник, но даже заметных царапин не оставил.
Но слишком грустить он не стал - решил дожидаться хозяина, который
отгородился от чердака сначала стальной дверью, а потом еще и решеткой. С
новым русским, если он не жлобяра, всегда можно договориться.
Голос появился с другой стороны. Вроде Волк и не спал, но шагов не
слышал.
- Эй, друг! Как тебя, Волчара? Хорошо сидишь?
Волчарой его называли лишь несколько доверенных людей. Для остальных он
был Волком. А также Витькой Волковым. Но голос был незнакомым, хотя и
веселым.
Он даже подумал, не чудится ли ему. Но вроде бы все было наяву.
"Отозваться, нет? - думал он напряженно. - А вдруг менты его вычислили и
берут на арапа?"
- Да не напрягайся, ты меня не знаешь. Я тебе пришел чейндж предложить.
Примешь - открою. Нет - подыхай, как крыса.
- Ну? - решил отозваться Волк. - Какой еще чейндж?
- Простой: ты мне - того папу Карлу, который тебя сюда напарафинил, а я
тебе - свежий ветер и все четыре стороны. Усек?
- Не, это мне в лом.
- Тогда сиди, - голос проговорил это очень доброжелательно. - Да, забыл
сказать, эта лестница - нежилая. На ней все двери кирпичом заложены.
Кроме одной. Но тот хозяин далеко. В Австралии. Так что ты из своего
ствола пали, тренируйся.
Это, конечно, меняло дело.
- Слышь, голосок! Ты мне квас не гони! - решил вступить в переговоры
Волк. - Ты сначала дверь отвори, а там, если нужно, потолкуем.
Волку даже весело стало от того, какое имя он придумал этому голосу.
- Уже дело.
- Ты только своим ментам скажи, чтоб вниз спускались. - В последний
момент Волка обуяли подозрения. Уж больно легко у них все происходило. - Или
думал, своим понтом меня раздерманил?
- Скажу, если снова сюда надумают подняться. А пока я тут один с тобой
держу разговор.
- Да ладно, голосок, открывай, чего там! Волк приготовил ствол. Если за
спиной у этого доброхота в самом деле никакого омона не стоит, что похоже на
правду, то ему же, доброхоту, хуже. И не Волк станет у него выкупаться, а
наоборот, причем цену Волк назначит сам.
В двери стал медленно поворачиваться ключ.
Наконец она распахнулась. В то же мгновение Волк прыгнул в свободное
пространство и направил в пустоту ствол.
- Да ты не скачи! - произнес со смехом тот же голос. - Мне твоя жизнь не
за надобностью, мне от тебя только чейндж нужен.
Волк повернулся на голос и в тени большой кирпичной трубы, оставшейся от
прежних времен, увидел силуэт того самого мужичонки-интеллигента, который
стоял в дверях своей квартиры, когда он, Волк, рванул на чердак.
Мужичонка был в спортивном костюме и стоптанных кроссовках, словно
собирался на прогулку.
Было с кем базар вести! Этого-то он одним ударом по макушке расплющит о
пол, только слякоть останется. Только сначала выяснит, откуда мужичонка
проведал его имя.
Он даже ствол хотел опустить - понял, что за спиной доброхота никто не
маячит. Но в последний момент решил нагнать на него страху.
- Чейнджа тебе? - теперь у Волка был совсем другой голос.
Одно дело сидеть в клетке и ждать милости от природы, другое - самому
управлять этим придурковатым доброхотом. В голосе появилась сила и злая
ярость.
- Чейнджа тебе? - переспросил Волк. - Ладушки. Будет чейндж. Руки за
голову! - прикрикнул он так, как кричали несколько раз на него при арестах.
Он хотел было положить мужичонку мордой в пол, но потом подумал, что
тогда, обыскивая, придется нагнуться. А это он не любил - спина с детства
была у него негнущаяся, жесткая.
- К стене!
- Ой, Волчара, зря ты так пристебываешься! В голосе мужичка не было
страха, наоборот, он звучал уверенно и весело, что Волка слегка смутило.
- К какой стене-то вставать?
- К этой, - показал он стволом на ближнюю.
Внезапно мужичок взвился в воздух и, совершив немыслимый прыжок, сразу
очутился рядом. Следующим его движением был резкий удар носком правой ноги
по колену Волка. Удар был настолько резким, словно Волка били топором. И,
выронив пистолет, Волчара шагнул было в сторону, чтобы удержать равновесие,
но, ощутив, как колено его разламывается на части, повалился на угольную
гарь.
- Предупреждали тебя, не ходи в нашу калитку, так ты через забор полез, -
также весело, словно ничего не происходило, произнес мужик, шагнул к
пистолету и подбросил его ногой ближе.
"Добьет сейчас", - подумал Волк. Он-то сам добил бы обязательно, если б
был сейчас на месте мужика.
- Итак, чейндж? - беззаботно спросил, как теперь выяснилось, далеко не
придурочный доброхот. - Имя?
- Да ладно тебе, уж и пошутить нельзя. Слышь, мужичок, зачем ногу-то
поломал? - Когда нужно, Волк умел и поскулить. - Я как теперь по лестнице
спущусь, меня ж мусора заметут. Мне что, на одной ноге теперь прыгать?
- А ты не прыгай, ты ползи. Не скажешь, кто послал, на вторую ногу
калекой сделаю. Ну?!
- Скунс меня послал, вот кто. Понял? А потому базар отменяется. Если ты
слыхал про такого.
Волк, кривясь от огня, полыхавшего в колене, наблюдал за реакцией мужика:
сейчас-то он и вздрогнет, услышав имечко, раз такой конкретный. Но реакция
мужика была неожиданной.
- Скунс? - Он развеселился, даже присел на старое кресло, стоявшее у
стены. - Кто же у нас нынче себе надумал такую кликуху? Уж не твой ли
Спотыкач?
Спотыкача мужик знать не мог. Но выходило, что знал. И тогда получалось,
что мужик - тот самый, на кого любил намекать сам Спотыкач, поднимая глаза к
потолку. Он и в этот раз, инструктируя, тоже говорил:
- Тому человеку нужно удружить.
Значит, мужик и был последним в их цепочке, при больших погонах.
Каким-нибудь генералом. И даже не простым генералом, а с двумя или тремя
звездами. С таким человеком и разговор должен быть другим.
- Скунс такой мелочевкой не занимается, Волчара, - доброжелательно,
по-начальственному сообщил мужик. - Это тебе Спотыкач лажу удружил? Так?
- Он, - смущенно согласился Волк, - кому же еще. Сами знаете.
- Первую остановку проехали, едем к следующей. Спотыкача кто надоумил?
- Так вы же! - Волк даже удивился вопросу и попробовал перекатиться на
другой бок, чтобы поутихла боль в колене. - Спотыкач сам говорил: по вашему
указанию.
Эти слова мужика развеселили еще больше.
- У тебя, Волчара, крыша совсем далеко уехала. Я-то зачем буду твоему
Спотыкачу указывать?! Он тебе так и доложил, что по моему указанию?
- Ну, намекал. Говорил, тому человеку удружить.
- Тому, значит, - переспросил мужик. - А как он меня называл?
- Никак. Как сказал: "тому человеку", я сразу понял, какому. Что я,
пальцем деланный.
Мужик несколько секунд помолчал, возможно, хотел еще о чем-то спросить,
но передумал.
Он нагнулся, подобрал с пола тряпку, обернул ею валявшийся пистолет,
разрядил и уже пустым бросил Волку.
- Живи, если сможешь. Спустишься, в травму не езди, езжай в Институт
травмотологии, там тебе колено соберут. Но хромать будешь. Сам нарвался.
- Да я ж понимаю, - отозвался Волк, благодарный, что мужик подарил ему
жизнь.
Валентина Игнатьевна любила четверг. Этот день у нее был свободным от
уроков, и она посвящала его домашним делам. Таким образом, он у нее
превращался в "чистый четверг", правда, не по-христиански - она была
воспитана в материалистическом духе, - а в силу обстоятельств.
Когда дочки были маленькими, она работала на две ставки, крутилась с утра
до вечера и еще ночь прихватывала. Теперь дочери выросли, но и она не
помолодела и, хотя за нагрузкой больше не гонялась, все равно ничего не
успевала. И ей постоянно казалось, что любое дело, за какое она бы ни
бралась, получалось теперь намного медленнее.
Выросшими дочерями она была довольна. Лену, младшую, ей удалось устроить
к себе в школу библиотекарем. Девочка серьезная, она училась на вечернем в
Педагогическом. Валентина Игнатьевна сначала переживала, сумеет ли дочь
совмещать работу с учебой. Но вот дочь уже добралась до четвертого курса.
Даже подменяет заболевших педагогов, и при этом учится только на отлично.
Одна беда - влюбилась в мужчину намного старше себя Такое уж, видимо, у них
у всех устройство генной системы. У Любы, у той - тоже человек на десять лет
старше. Да и сама Валентина Игнатьевна прижила обеих дочек от пожилого
профессора.
Пришла когда-то на лекцию в Институт повышения квалификации учителей, а
ушла с лекции с едва знакомым профессором, прямо до пустующей квартиры его
родителей. И прожила в той квартире всю жизнь.
Это теперь их район считается вполне приличным местом, всего три
остановки на трамвае от метро. Из окон виден лесок. Хотя и край Петербурга,
но проблема транспорта решена. А сначала ей казалось, что она попала в
страшную даль, у которой и название было подходящее - поселок Веселый.
Кругом все изрыто, как после атомной войны, и лишь отдельными зубьями
стояли недостроенные коробки домов. Но повезло с работой - на их улице сразу
открыли школу, скоро уже тридцать лет будет, как Валентина Игнатьевна
работает в ней. Почти тридцать лет прожила она в квартире, принадлежавшей
когда-то родителям ее профессора.
Даже смерть профессора через восемь лет после той первой лекции, этому не
помешала. Профессора она и в постели называла Егором Ивановичем. У него была
своя семья, взрослеющие дети, и Валентина Игнатьевна думать ему запретила о
разводе. Только разрешила переоформить эту кооперативную квартиру на себя с
дочками. Жена профессора обо всем, конечно, догадывалась. Они даже у гроба
на панихиде стояли рядом - две вдовы в черном: одна пожилая, другая -
моложе. А потом, когда после похорон и поминок все разошлись, обняли друг
друга и проплакали весь вечер. И на кладбище стали ездить вместе. А спустя
еще несколько дет у могилы Валентине Игнатьевне был дан наказ, который скоро
пришлось исполнить.
- Здесь ты меня, Валя, и похоронишь. Сама понимаешь, дети уехали, - пока
они прилетят из Америки... Ты осталась одна из всех, кто нас соединял с
Егором Ивановичем. И сама, если потом пожелаешь, можешь здесь лечь...
Валентина Игнатьевна стала было убеждать, что такие страшные мысли нужно
гнать прочь, нельзя и думать на эту тему, но та только грустно посмотрела на
нее и проговорила:
- Тебе - верно. Тебе об этом думать рано, а мне - самое время. И вообще,
человек всегда должен быть подготовлен к своему концу.
Полугода не прошло, как пришлось Валентине Игнатьевна сделать все, о чем
они разговаривали.
Теперь вот и младшая дочь, Люба, влюбилась в тридцатичетырехлетнего
доцента и ведет себя так, словно больше никого, кроме этого доцента, на
планете не существует. Летит к телефону на каждый звонок. А уж если он и в
самом деле позвонит - немедленно секонд-хендовскую дубленку в руки, сапоги
на ноги - и бегом.
Так что приходится Валентине Игнатьевне опять тянуть на себе всю домашнюю
работу. Но она не обижается - помнит, какая сама была в молодости.
Белье для стирки было замочено еще с вечера. И только она включила
стиральную машину, как в дверь позвонили.
Вот-вот должна была забежать поесть Лена, благо школа находилась рядом -
через три дома, и Валентина Игнатьевна спросила, открывая дверь:
- Лена?
Но отозвался незнакомый мужской голос. Дверь уже была открыта, она даже
испугалась. Однако человек, стоявший за дверью, был вполне интеллигентного
вида. Даже назвал ее по имени-отчеству.
- Простите меня, Валентина Игнатьевна, могу я к вам зайти на несколько
минут для доверительного разговора?
"Господи, неужели родственник Любкиного доцента!" - подумала она
испуганно и ответила, поджав губы:
- Да, пожалуйста, чем могу быть полезна? Вы, извините, кто?
Она предложила человеку снять куртку, но тот даже разулся, оставшись в
носках. У них были всего две пары тапочек: ее и Леночкины, но дочкины
предлагать незнакомому человеку не хотелось. Еще где-то хранились Любины
тапки, но Люба так редко к ним заезжала, что они были убраны куда-то на
антресоли.
Человек сел на стул в ее комнате рядом с рабочим столом, Валентина
Игнатьевна извинилась за беспорядок - мол, уборка, и приготовилась его
слушать.
- Я - коллега Валентина Петровича и, можно сказать, друг.
- Очень приятно, - перебила Валентина Игнатьевна. - Только какого
Валентина Петровича?
Она прекрасно поняла, о ком речь, но лишняя осторожность никому еще не
помешала при встрече с незнакомыми людьми, даже если у них очки и
интеллигентная бородка.
- Барханова Валентина Петровича.
- Ах, вот какого! - как ей показалось, вполне искренне удивилась она.
- И что же?
- Да я, собственно, всего-навсего спросить у вас какие-нибудь координаты
Валентина Петровича и Любы.
- Координаты? - снова очень естественно переспросила она. - Любины я вам
сказать не могу... Они были где-то записаны, но я сама к ней ни разу не
приезжала на новую квартиру, так что даже не помню, и где. А уж Валентина
Петровича Барханова - и тем более я не знаю. Разве вам не известно, что они
уже два года, как не работают вместе? Раньше работали. Люба мне
рассказывала, какой он хороший хирург, он вроде бы ухаживал за ней, так это
когда было, а что сейчас - я понятия не имею.
Ей казалось, что она сказала все, как лучше для Любочки. К чему
афишировать их связь перед незнакомыми людьми. Мало ли, что он представился
другом и коллегой, - чем это докажешь, удостоверением? Да и какое может быть
удостоверение у друга.
- Все вы знаете, Валентина Игнатьевна! - устало проговорил гость. - И,
поверьте, я бы не потащился к вам, если бы Валентину Петровичу не грозила
крупная неприятность. Мне нужно немедленно с ними связаться, чтобы он об
этом знал. Я повторяю: немедленно. Потому что потом может быть поздно.
- А разве он не в командировке? - сменила тон Валентина Игнатьевна.
Грозящая неприятность ее испугала.
- Какая разница - в командировке он или, так сказать, в самовольной
отлучке. Я знаю, что их вместе с Любой сейчас нет в Петербурге, и мне нужно
успеть их предупредить, чтобы они сами решили, как поступать. Валентина
Игнатьевна, это нужно сделать как можно скорее! Я должен позвонить или
послать телеграмму, факс - что возможно.
- У меня есть номер Любочкиного телефона... Мобильного. Но она запретила
его давать посторонним.
- Я не посторонний - вы сами видите! Или, если хотите, наберите этот
номер сами прямо сейчас, а потом дайте на минутку телефон мне. Самое важное
- установить с ними связь.
Валентина Петровна представила, как она сейчас позвонит в чужую далекую
страну, а там как раз середина ночи. Нет уж, не станет она тревожить людей,
приютивших ее дочь и Барханова. С другой стороны, гость говорил искренне и
был заметно встревожен. Поэтому она приняла нелегкое решение. Порывшись в
шкатулке, где хранились самые важные документы, она нашла листочек бумаги с
рядом цифр.
- Сейчас я надену очки и перепишу.
- Переписывать не нужно, - попросил гость. - Вы просто покажите мне, а я
уж запомню. У меня такая память с детства. С одного раза все запоминаю, -
объяснил он.
- Так вы, наверно, были отличником? - подобрела Валентина Игнатьевна, - И
вам я советую тоже эти цифры запомнить. А бумажку лучше уничтожить. И больше
никому номер не сообщайте. Ни под каким видом.
Человек мельком взглянул на ряд цифр, поднялся и направился в прихожую.
- Что, уж такая страшная неприятность? - спросила Валентина Игнатьевна. -
Неужели Валентин Петрович кого зарезал... на операции? У хирургов это иногда
случается.
- Нет, - гость даже улыбнулся. - С этим все в порядке. Никого он не
зарезал. Тут другое. Пусть лучше они сами вам расскажут, когда вернутся.
- Да ведь они не приезжают ко мне вдвоем-то. Теперь, когда она поделилась
с ним тайной телефонного номера, все остальные тайны казались уже мелкими.
- Люба, и та бывает очень редко. Но звонит обязательно. Два раза в день.
- Оттуда, где они сейчас, тоже звонила?
- Из Мексики-то? - переспросила Валентина Игнатьевна и, как сказали бы
раньше, едва не прикусила язык. Хотя, какие уж теперь тайны. - Вчера
звонила.
- Ну, слава Богу! - сказал человек с облегчением. - Значит, с ними пока
все в порядке! Своего телефона я вам оставить не могу, но я тоже вам буду
звонить, если что. Меня зовут Николай... Николай Алексеевич. Спасибо,
Валентина Игнатьевна, вы своей дочери сейчас очень помогли!
Она хотела спросить, за что ж спасибо, но он уже был в дверях, и она
вдруг всхлипнула.
- Если бы вы знали, сколько я из-за нее пережила! Вы не представляете, ее
однажды бандиты выкрали. С виду приличные молодые люди, попросили выйти на
площадку и увезли, в чем была. Ну хорошо, она объяснила, что это по ошибке.
Потом даже назад привезли и ничего дурного не сделали. Но репутация! -
Валентина Игнатьевна, может быть, впервые в жизни доверяла свои семейные
тайны незнакомому мужчине, но она чувствовала - он поймет. - Вы
представляете, как это может отразиться на репутации молодой девушки! А
потом начались эти тайны. Как можно уволиться с работы и одновременно купить
квартиру, да еще в центре! На какие шиши? Ясно, что не за одни красивые
глазки. Или в эту весну - приходит и говорит: "Мама, я вам с Леной купила
путевки в Турцию". Прямо так и сказала. Мы были в Анталии целых десять дней.
- Валентина Игнатьевна подтвердила это с гордостью, потому что на ее
учительскую зарплату даже путевку в местный Дом отдыха купить невозможно. -
Условия, конечно, изумительные, но я даже не стала спрашивать, на какие
шиши? И вот - расплата. На днях приехала, вся издерганная. Говорит:
"Мамочка, прощай, на сколько уезжаю, пока не знаю". Я ей: "Сними хотя бы
пальто, посиди минутку, я чайник поставлю". А она поцеловала - и бегом.
Сразу в машину и на самолет.
Она спохватилась, что держит человека в дверях, смутилась, снова
всхлипнула, улыбнулась и махнула рукой:
- Извините меня, Николай Алексеевич, я хоть выговорилась.
Хорошо, что стиральная машина выключается автоматически. Хотя и старая,
куплена при рождении Любы, но тянет свою лямку исправно. Валентина
Игнатьевна совсем забыла про стирку из-за гостя.
С минуты на минуту должна была прийти Леночка, и Валентина Игнатьевна
пошла на кухню, чтобы подогреть ей суп. Лишь два дня в неделю они и могут
вот так пообедать вместе. О том, что будет, когда Леночка переедет к своему
доценту, мать даже и не загадывала. Доцент, в отличие от хирурга Барханова,
навещал их часто, и на днях попросил руки ее дочери. Так прямо и выразился:
- Уважаемая Валентина Игнатьевна, я прошу у вас руки вашей дочери и
постараюсь сделать все, чтобы она была счастлива.
А Валентина Игнатьевна, чинно кивнув в ответ, произнесла:
- Лена, а что скажешь ты? Ты согласна на вступление в брак? Но та,
дурочка, не выдержала сценарий и вместо достойного рассудительного ответа
взяла да брякнула:
- Мамочка, мы уже заявление подали!
Валентина Игнатьевна, естественно, сдержалась, не стала выговаривать им
насчет того, что сначала все-таки положено спросить мать, а уж потом
заявление...
Суп уже согрелся, и Валентина Игнатьевна решила закончить стирку, раз уж
Леночка задерживалась.
Она заторопилась включила машину на отжим, но снова раздался звонок в
дверь.
"Неужели Николай Алексеевич что оставил?" - подумала она и, не спрашивая,
открыла дверь. На площадке стояли трое незнакомых парней.
Первый, постарше, ни слова не говоря, сразу ее отпихнул, вошел в
прихожую, за ним двое других.
- Где она? - спросил первый.
Валентина Игнатьевна с нахалами обращаться умела. Мало ли каких она
повидала старшеклассников! Поэтому строго сказала:
- Для начала нужно поздороваться, молодые люди. И позвольте спросить, что
вам нужно в моей квартире?
- Мать, что ли? - спросил один из более молодых того, что постарше,
словно о посторонней.
- Она, - согласился старший.
- Дочь твоя, спрашиваем где?
- Я вам еще раз напоминаю о вежливости. Дочь сейчас на работе, в школе.
Если желаете, можете убедиться сами. Школа находится рядом, через три дома.
Валентина Игнатьевна не могла объяснить, почему у нее вырвались именно
эти фразы. Она уже хорошо поняла, о какой дочери идет речь. И все же
надеялась потянуть время, направить их по ложному следу. Лишь бы они вышли
на лестницу, чтобы она закрыла на замок дверь, позвонила в школу и вызвала
милицию.
Но неприятная троица на уловку не поддалась.
- Кончай базар, бабка. Нам твоя младшая писюха, как зайцу стоп-сигнал.
Жить хочешь? Ответь: жить хочешь?
Старший приблизился вплотную, навис над ней и встряхнул за плечи так, что
зубы у Валентины Игнатьевны лязгнули.
- Хочу, - неуверенно проговорила она.
- Во! Правильные слова, - смягчился старший. - Давай адрес, телефон своей
старшей и живи спокойно. Только Гаврилу нам не крути, у нас время поджимает.
- Вы спрашиваете про старшую дочь? - Валентина Игнатьевна, как могла,
изобразила удивление. - Но она со мной не живет. Разве вы не знаете?
- Ну дает, чего ей с тобой-то жить!, - загоготал один из молодых. - Она ж
не эта, не курочка. Она с мужиком живет.
- Кончай! - одернул его старший и снова повернулся к Валентине
Игнатьевна. - Мы вам, бабушка, ясно сказали: жить хотите, давайте скорей
адрес. Неохота же вас уродовать, а придется. Все равно, что нужно, из вас
вытрясем.
Валентина Игнатьевна старательно отводила глаза от бумажки с телефонным
номером, лежавшей на столе. Только бы они не обратили на нее внимания! И еще
она молилась про себя, чтобы Леночка не торопилась из школы домой, чтобы не
коснулась ее та беда, которая вот-вот могла начаться.
Но молитвы ее были не услышаны или не поняты, потому что как раз в эту
секунду в дверь и позвонили. Так звонить могла только Леночка.
- Кто это? - спросил ее старший.
- Из жилконторы должна прийти комиссия, - исхитрилась она, подумав, что,
может быть, незваные гости испугаются этой самой комиссии.
- Так. Меня назовешь племянником, это - мои друзья. Поняла, бабушка? -
сразу сориентировался старший. - Поднимешь ор - всех порежем!
Она согласно кивнула головой.
Старший пошел открывать дверь и по тому, как у него расслабилась
напрягшаяся было спина, Валентина Игнатьевна догадалась, что пришла Леночка.
- Смотрите, кто пришел?! - прогоготал старший бандит, грубо схватил ее за
руку, быстро втянул в прихожую и втолкнул в комнату.
- Младшенькая появилась! Нам адресок твоей сестренки нужен. Или
телефончик. Ты-то уж их помнишь?
- Я же сказала, у нас нет ни адреса Любы, ни телефона. Домашний ее вы и
так знаете, а других - нет, - Валентина Игнатьевна проговорила это намеренно
твердо, чтобы Леночка поняла, что сестре угрожает опасность.
- А ты, бутончик, что скажешь? - спросил старший. Лена пожала плечами.
- То же, что и мама.
Она раскраснелась после пробежки по холоду и Валентина Игнатьевна
подумала, что дочь и в самом деле похожа на распускающийся цветок. При
других обстоятельствах, взглянув на нее, и залюбоваться было бы не грех.
- Утю-тю-тю, какие мы сердитые! - рассмеялся один из молодых, перехватив
Леночкин возмущенный взгляд. - Целочка ведь, наверно, а?
- Ты что, какие щас целки! - проговорил второй. - Они уже с яслей
трахаются.
- А мы проверим, - предложил тот, что старше.
Он подошел к Лене и галантно взялся расстегивать ее пальто.
- Пустите!
Лена дернулась, но один из молодых перехватил сзади ее руки.
- Молодые люди, моя дочь через несколько дней выходит замуж и я не
потерплю!.. - проговорила Валентина Игнатьевна, как она считала, суровым
голосом.
- Пугач, ты первый, - сказал старший второму и повернулся к Валентине
Игнатьевне, словно они собирались исполнить самое заурядное дело. - У него
хер меньше, а то я свой как вставлю, кровищи напущу. Я потому целки и не
люблю ломать. Мой контингент - рожавшие. - Расстегнув пальто девушки, он
двумя руками дернул за ворот блузки так, что сразу посыпались пуговицы. - О,
задрожала! - отметил он обрадовано. - Люблю, когда бабы дрожат. Сейчас он
тебя оттрахает, потом этот, потом, может, и я, а там, если телефон не
вспомнишь, снова по кругу.
- У меня, вообще-то, трипперок, - сказал тот, который держал Леночку за
руки. - Я как раз утром таблетки купил.
- Опять схватил? - удивился старший. - Тогда я второй, а ты - третий.
Мне твой насморк не в лом.
- Возьмите телефон, - деревянным голосом проговорила Валентина
Игнатьевна, - он лежит на столе перед вами.
- Во, смотри, сразу и вспомнила! - удивился тот, что держал Лену за руки.
- Так что, стриптиз отменяется?
Старший в это время рассматривал цифры.
- Вроде бы похожие, - проговорил он. - Ну, бабка, если не тот номер, мы
тебя в гробу найдем, поняла? Отпусти ее, ладно, - скомандовал он тому, что
продолжал удерживать Лену. - Иди в ванну, сучара, подмойся! - сказал он,
грубо вытолкнул Леночку из комнаты и взял в лапы телефонный аппарат.
Именно в лапы, потому что только сейчас Валентина Игнатьевна с омерзением
обнаружила, какие у него широченные ладони и бурые волосы, словно у
орангутанга, на корявых толстых пальцах.
Он набрал номер, послушал, а потом не очень уверенно положил трубку.
- Автоответчик. Что-то говорит на своем языке. По-английски, что ли.
Бабка, у них там по-английски разговаривают?
- Нужно было лучше учиться в школе, - не выдержала Валентина Игнатьевна,
- тогда бы и спрашивать не пришлось. Естественно, по-английски.
Хотя, насколько она знала, государственным языком Мексики был испанский.
Парни захлопнули за собой дверь, и только теперь она ощутила, как у нее
подскочило давление. Но она все же добрела до ванны, убедилась, что с
Леночкой все в порядке, а потом села на кухонный табурет и вместе с дочерью
заплакала от пережитого унижения и беспомощности.
В этот момент в дверь позвонили опять.
Добираться в час пик на машине из Петроградского района в поселок Веселый
- удовольствие небольшое. Пожалуй, у пешехода времени на преодоление этого
расстояние уйдет меньше. А все оттого, что пешеходы не маются в
автомобильных пробках. На этот раз перекрыли мост Александра Невского -
самый молодой и самый трухлявый. Поэтому Дмитрий Самарин поехал на старую
квартиру Любови Егоровны Борской, где, судя по сводке "Добрыни", по-прежнему
жили ее мать и сестра, своим ходом - на метро, потом на трамвае. Он довольно
быстро нашел нужный адрес. У подъезда трое парней пытались завести "с
толчка" джип. Один, постарше, сидел за рулем, двое других толкали машину
сзади, упираясь ногами в скользкий размокший снег, но не могли придать ей
нужную скорость. Дмитрий, не дожидаясь приглашения, встал рядом с ними и
"джип" наконец набрал нужную скорость, чтобы двигатель завелся.
Парни, вежливо поблагодарив, влезли в машину, а Дмитрий вошел в подъезд и
поднялся на лифте к нужной квартире.
На звонок долго никто не открывал, хотя за дверью слышалось передвижение
одного или нескольких людей, тихий разговор.
Наконец женский голос спросил:
- Кто здесь?
"Мать" - понял Дмитрий и громко произнес:
- Валентина Игнатьевна, откройте, пожалуйста, это из жилконторы!
Открывать явно не торопились.
- А как вы докажете, что из жилконторы? - спросил тот же голос.
- У меня удостоверение есть. Или, если хотите, я кого-нибудь из ваших
соседей попрошу подтвердить.
Такой довод обычно воздействовал. Говорить сразу, что он из милиции или
прокуратуры Дмитрий в таких случаях не спешил. Дверь приоткрылась.
Теперь нужно было успеть поставить ногу в образовавшийся проем и после
этого показывать удостоверение.
Он так и сделал.
- Я из прокуратуры.
Реакция женщины оказалась неожиданной.
- Что вам всем от нас нужно! - выкрикнула она с отчаянием. - Хватит с
нас! Убивать пришли - убивайте! Насиловать - насилуйте! Я ничего больше не
знаю. Уроды! Подлецы! Мерзавцы!
В ее крике было столько ненависти, что Дмитрий даже отшатнулся на
мгновение, хотя ногу из проема все же не убрал.
По лестнице шла пожилая пара, видимо, муж с женой. Они остановились
напротив двери и с любопытством стали прислушиваться к происходившему. Из
двери напротив выглянул сосед и тоже встал рядом.
- Чем это вы Валентину Игнатьевну так обидели? - проговорил он
укоризненно, когда женщина смолкла. - У нее, между прочим, весь наш дом
учится. И ножку-то уберите от дверей. Она, если найдет возможным, сама с
вами побеседует. Валентина Игнатьевна, это он вас обидел?
Слова соседа, как ни странно, подействовали на женщину.
- Не знаю, - сказала она. - Я его впервые вижу.
- А вы, собственно говоря, кто? - И сосед повернулся к Дмитрию. - Сейчас
эти корочки в любом метро можно купить. - Вы уж нам представьтесь сами, чтоб
и мы знали, с кем имеем честь...
- Дмитрий Евгеньевич Самарин, из районной прокуратуры, - проговорил
Дмитрий.
- Ага, - понимающе проговорил сосед. - И желаете допросить Валентину
Игнатьевну на предмет чего?
Он мог бы послать этого соседа подальше и вызвать истеричную мамашу
повесткой. Но соседу он был благодарен за установившуюся тишину, а у мамаши
нужно было получить телефон доченьки, чтобы ее же и уберечь. К тому же сосед
своей спокойной уверенностью внушал Дмитрию уважение.
- Мне всего-то нужно узнать телефон старшей дочери Валентины Игнатьевны.
- Вот! - проговорила женщина горестно, но уже без крика. - Им всем нужен
телефон Любы. Нет его у меня. Уже отняли ваши бандиты только что!
В конце концов Дмитрию удалось, правда, вместе с соседом войти в
квартиру. И выяснить, что за координатами медсестры в это утро шла сущая
охота, а он опоздал. А те три вежливых молодых парня, которым он помогал
десять минут назад толкать джип, были, судя по всему, бандитами. И вместо
того чтобы их задержать хотя бы на трое суток, скажем, за попытку
изнасилования, он лично способствовал их быстрому исчезновению. Вместе с
телефонным номером Любы, который ее мамаша вспомнить была не в силах.
- Если Люба вам позвонит, расскажите ей подробно все, что произошло, -
проинструктировал Дмитрий мамашу, предварительно записав ее показания, - и
попросите ее обязательно связаться со мной, - он положил на стол записку с
телефоном, - или с Осафом Александровичем, это мой коллега. - На стол была
положена другая записка с телефоном "Добрыни"
Дмитрий вернулся домой совершенно разбитым после разговора с
Апполинарией, событий в квартире Барханова, сидения перед компьютером в
"Добрыне". Затем пришлось вернуться в прокуратуру, написать рапорт
начальнику об объявлении Волкова во всероссийский розыск. Потом пришла Катя
с отчетом о визите к сыну Новосельской. Как и предполагал Самарин, ничего
нового следствию это не дало, но осадок даже всего-навсего от рассказа был
неприятным. Катя была необычно тихой и неразговорчивой.
- Так мальчика жалко, - сказала она наконец.
- Значит, нужно продолжать искать, - сказал Самарин, - иначе от нашей
жалости проку мало.
- Представьте себе, чтобы у вас на глазах дикий пес разорвал бы близкого
вам человека. Ой, Дмитрий Евгеньевич, простите, - она прижала ладонь к
губам, поняв, что сморозила что-то не то.
Но слово - не воробей, и Дмитрий вспомнил то, о чем старался не думать
никогда.
- Ладно, Катя, - махнул он рукой, - будем работать дальше.
Потом его вызвал Зотов. Долго и нудно говорил о необходимости повышать
раскрываемость, будто Дмитрий считал, что ее нужно понижать.
- Нужно найти Барханова, - сказал он в конце беседы. - Это происшествие у
него на квартире так оставлять нельзя. Какая-то там домработница, темная
женщина, хозяина нет, и неизвестно, где он. Возможно, связан с криминальными
структурами... И потом, незаконная практика. Дома делать операции - это же
подсудное дело. А там такой кабинетик, что любая больница позавидует.
Короче, на Барханова я уже объявил всероссийский розыск.
- Погодите, Вячеслав Петрович, - Самарин был изумлен, - это вам "сверху",
как вы говорите, сообщили про кабинетик и домработницу?
Обычно информация доходила до Зотова значительно медленнее. Но кроме
бойцов "Добрыни", самого Самарина и Куделина, никто подробностей о событиях
в квартире Барханова не знал. Интересная получается картина. Откуда
начальству все это стало известно? Не от того ли самого доброго дяди,
который выручал Волкова?
Ну что ж, ниточка тянется наверх. А там, глядишь, и яркий шарик на ней.
Но не достанешь его. Дернешь за ниточку слишком сильно, и он улетит себе в
прозрачное голубое небо...
Но снизу сейчас к этой самой ниточке привязан начальник городской
прокуратуры. А он, бедолага, даже об этом и не догадывается, считает, что
стоит на страже законности. Что ж, его в этом разубеждать не стоит. Но
все-таки ошиблись в доблестном генерале Зотове. Слишком он честный и
недалекий. Не нужно бы ему показывать, что он знает подробности.
Проговорился. Спасибо, дорогие товарищи преступники в министерских
креслах или где вы там заседаете!
- Я вас понял, Вячеслав Петрович.
- Вот и отлично, Самарин. Значит, действуй.
- Действую.
Значит, нужен им Барханов, ой как нужен. Прямо позарез. Нужно срочно
связаться с ним, если связь через Апполинарию еще работает. Телефон,
конечно, прослушивается, и они будут пытаться выяснить место пребывания
Барханова. Что, кстати, почти бесполезно при телефоне со спутниковой связью
и роумингом. Не определишь даже, Камчатка это или Мадагаскар.
Значит, позвонить Апполинарии можно. И впрямую спросить хирурга, почему
его в прямом смысле слова "с собаками ищут"? Как только он скажет - может
вздохнуть спокойно, так что ему это даже выгодно. Только тогда он, Самарин,
станет персоной нон грата. Значит, разговор лучше записывать на магнитофон,
имея свидетелей на параллельном аппарате. И хорошо бы еще, чтобы нельзя было
вычислить, с какого телефона говорит следователь Самарин.
Так, на всякий случай. Значит, звонить нужно из "Добрыни". Василию
Александровичу и Эмилии Викторовне также будет интересно послушать, что
скажет знаменитый хирург-виртуоз.
Поэтому вместо того чтобы ехать домой и наслаждаться отдыхом в компании
любимой жены и собаки, Дмитрий второй раз за сегодняшний день отправился в
агентство "Добрыня". Предупрежденные звонком Дубинин и Баркова ждали его.
- Успеха не обещаю, - сказал Дмитрий, набирая телефон квартиры Барханова,
- но попытка - не пытка.
Апполинария взяла трубку сразу.
- Але?
- Апполинария Сидоровна? Вас Дима беспокоит, был я у вас. И с Валентином
Петровичем разговаривал. Он меня просил позвонить. Его можно к телефону?
- Сейчас он занят, - сказала верная тетя Паня. - Перезвоните через
двадцать минут. Только точно, а то он уйдет. Она повесила трубку.
- Они, разумеется, прослушивают, пусть думают, что это какой-то клиент
его бывший, хочет сломанный нос подправить. Иначе ведь не соединят.
Умельцев телефонных сейчас хватает.
- Поэтому говорить с ним через квартиру не следует, - предупредил
Дубинин.
- Совсем меня за идиота держите, Осаф Александрович!
- В действительности нарушений у него немного, - вступила в разговор
Баркова. - Статья о незаконной медицинской практике касается тех, у кого нет
диплома о медицинском образовании, а они открывают лечебные центры. Я
выясняла, у него лицензия была, и все комиссии и инстанции пройдены. Так что
с этой стороны все в порядке. Они просто не знают, за что схватиться.
- А Зотов верит. Причем совершенно чистосердечно, корысти ему от этого
никакой, - заметил Дмитрий.
- На таких, как ваш Зотов, нынешняя Россия и держится, - сказал Дубинин.
- В спайке с неким "добрым дядей", который за ниточки дергает.
Время тянулось поразительно медленно. Наконец ленивые стрелки отсчитали
двадцать минут, и Самарин снова набрал номер Бархановской квартиры.
- Это снова я, Апполинария Сидоровна.
- Ага, ну вот он, тута, поговорите с ним.
- Я вас слушаю, - раздался в трубке спокойный голос Барханова, звучавший
спокойно и ясно, словно он сейчас сидел, удобно устроившись в кресле в своей
шикарной квартире на Кирочной. Впрочем, обманываться не стоит. С Америкой
слышимость обычно существенно лучшего качества, чем с Ленинградской
областью.
- С вами говорит Дмитрий, - сказал Самарин, надеясь, что Барханов
сообразит, кто он такой. Называть себя открыто не хотелось. - Мы
договаривались с вами о встрече... Вы не могли бы перезвонить по телефону
738, - Самарин еще раз повторил номер сотового телефона, лежавшего перед
ним. - Буду премного благодарен.
Телефон зазвонил практически сразу. Дмитрий нажал кнопку "ON".
- Ну ты, скот! - услышали все, кто был в кабинете, поскольку телефон был
подключен одновременно к динамикам и магнитофону. - Замочить тебя - да и
все, чтобы воздух не портил!
На этом связь прекратилась.
- Гневаются, - покачал головой Дубинин, - Недовольные, что их так ловко
вокруг пальца обвели.
Разговор с сотового телефона на сотовый, ведущийся через спутниковую
связь, можно прослушать, только если точно знать, где находятся говорящие.
Благодаря роумингу установить это по номеру совершенно невозможно. Разве
что констатировать: планета Земля.
Дубинин немедленно подошел к обычному телефонному аппарату и попросил
установить, откуда произошел сейчас звоночек на его сотовый телефон. На
всякий случай.
Снова раздался звонок на сотовый.
- Здравствуйте, Барханов.
- Здравствуйте, Валентин Петрович. С вами говорит Дмитрий Самарин, я из
городской прокуратуры, но связь с вами мне обеспечивает агентство
"Эгида-плюс". Может быть, слышали о таком?
- Наслышан, и премного, - голос Барханова неуловимо изменился. Он стал
внимательнее.
- Так вот, не знаю, сказала ли вам ваша героическая домработница, но на
вашу квартиру было совершено нападение. Троих мы взяли, но они, по-видимому,
ничего не знают. Считали, что прибыли к вам выколачивать долги. Главный
скрылся. Я понимаю, что вам есть чего бояться. Скажите, вы догадываетесь,
кто за ними стоит и что все это значит?
Барханов промолчал, затем ответил, стараясь взвешивать каждое слово:
- Я не знаю. Вариантов много.
- На вас покушались уже дважды. В первый раз с собаками, одной из версий
было то, что вы были выбраны просто "для кучи", чтобы эти нападения
выглядели не просто дико, а еще в чем-то бессмысленно. Так страшнее. Но
после вчерашних событий я понял, что вы, возможно, были важнее, чем Савченко
и Новосельская. Подумайте, вы обладаете какой-то информацией, компроматом,
вещью, наконец предметом, магическим кристаллом... Нужно заткнуть вам рот, и
покрепче. Что это может быть?
- Поверьте, я сам все время думаю об этом, - ответил Барханов. - Не
очень-то приятное чувство, когда на тебя охотятся...
- К какому выводу вы пришли?
- Вы уже знаете немного о моих занятиях и имеете представление о том,
какие у меня бывали клиенты. Фактически каждый или каждый второй приходил с
такого рода ранением или травмой, что милиции было бы интересно узнать ее
происхождение. Я никогда ни о чем не спрашивал. Меньше знаешь, крепче спишь.
Но бывало, что спрашивай - не спрашивай, а перед тобой такого рода факты,
что догадки сами собой в голову приходят. Автоматы, которые могли бы делать
операции без человеческого вмешательства, пока не изобрели, так что риск
есть всегда.
- И вы не боялись...
- Я же говорю: роботов-хирургов нет. Не могут же они убирать врача после
каждого обращения к нему. Врач - он как бы вне досягаемости. Знаете,
говорят, братки выезжают на стрелку, берут с собой врача, и он спокойно идет
безоружный, потому что его не тронет ни та, ни другая сторона. Главное - не
задавать вопросов, не распространяться ни о чем. Делаешь свое дело, и все.
- Понял. Значит, среди ваших клиентов не было таких, кого вы можете
подозревать?
- Подозревать я могу всех.
- Кстати, вы, конечно, понимаете, что телефон на Кирочной прослушивается.
После того как я продиктовал вам свой номер, мне сразу позвонили с угрозами.
- Мне звонят с угрозами по несколько раз в день. По-видимому, хотят
выяснить, где я нахожусь.
- Значит, вы не знаете.
- Я подумаю. Я могу с вами связаться по этому телефону?
- Да, конечно, в любое время. Если никого не будет, все запишет
автоответчик.
- Договорились.
Дмитрий добрался до дома совершенно без сил. Было около одиннадцати, и
Штопка с Чаком сидели перед телевизором. Вечерние "Новости" вел Михаил
Осокин.
- Я тебе сейчас борщ разогрею, - вскочила Штопка.
- Погоди. Так устал, что есть не могу. Посижу немного.
- Митька, ну нельзя же так надрываться, - покачала головой Штопка. - Бог
с ними, с бандитами. Тебе тоже отдыхать нужно.
- Да, - согласился Дмитрий, - нужно. Разве я спорю?
- До выборов в губернаторы в Санкт-Петербурге остался месяц. Сегодня
последний день регистрации кандидатов. Никто не ожидал появления новых
кандидатур, однако сегодня городской Избирком зарегистрировал еще одного
кандидата на пост губернатора города, представившего необходимое количество
подписей. Им стал Тимур Кибирович Семицветов, который только вчера выписался
из госпиталя Военно-медицинской Академии. Свою избирательную кампанию Тимур
Кибирович начал, еще находясь на больничной койке. Он поклялся, что будет
верен тем принципам, которые исповедовала зверски убитая недавно Галина
Николаевна Новосельская.
Камера крупным планом показала знакомое Самарину лицо Тимура Семицветова,
которого они с Куделиным, кажется, еще совсем недавно навещали в клинике.
- Они хотели расправиться с теми, кто хочет перемен в стране. Они выбили
из наших рядов Галину Николаевну, вечная ей память. Теперь ситуация на
выборах сложилась такая, что люди будут голосовать по принципу, который,
увы, стал обычным для России: "за плохое против худшего". Я не хочу сказать,
что способен заменить Галину Николаевну. Ее нам не сможет заменить никто. Но
я могу обещать избирателям, что буду идти тем путем, которым шла она.
Поэтому я призываю петербуржцев голосовать за меня.
И он улыбнулся немного виновато.
- Тимуру Семицветову удалось набрать необходимые сто тысяч подписей в
свою поддержку. Беспрецедентный случай: многие сборщики подписей работали
бесплатно, в то время как обычная практика, как мы знаем, иная. Сборщики
получают по пять рублей за каждую из собранных подписей. Именно так в
подписные листы проникают недостоверные сведения.
Сегодня городской Избирком на внеочередном заседании утвердил кандидатуру
Тимура Кибировича Семицветова в качестве кандидата в губернаторы
Санкт-Петербурга.
- Сумасшедший, - тихо сказал Дмитрий.
- Да уж, - покачала головой Штопка. - Слушай, а может, вы к нему охрану
приставите? Дмитрий невесело усмехнулся.
- Охрана! Во-первых, это очень дорого, а во-вторых, никакая охрана не
спасет, если они всерьез захотят его убрать. У Савченко была очень сильная
охрана. Машину каждое утро обыскивали на предмет взрывчатки, хотя она всю
ночь стояла в гараже под присмотром. Уж он был очень осторожным. А
понадобилось его убрать - никаких проблем. Пустили к ногам махонькую
собачку. Кажется, пекинес это был. Сволочи! - вдруг взорвался Самарин. - И
пекинес погиб. Собаку жалко, она-то, бессловесная, при чем!
Он выключил телевизор.
- Ладно, что у тебя там, борщ? Пойдем поедим. Ты меня прости, что-то я
совсем дерганый стал.
- Ну как борщ, Митька? - Штопка, облокотившись о край стола, смотрела,
как муж ест.
- Замечательный. Прекрасный. Как и ты сама.
- Да ну тебя!
Она подала мужу запеканку из гречки с мясом.
- У тебя сегодня день русской кухни, - засмеялся Дмитрий.
- Само собой получилось. Опять сегодня Пуаро показывали, - сказала
Штопка.
- А-а, - улыбнулся Дмитрий, - его бы к нам в прокуратуру. Чтобы Лейстред
или кто там у него...
- Инспектор Джепп.
- Ну вот, инспектор Джепп был бы его прямым начальником и заставлял по
каждому поводу писать отчеты и планы. Кроме того, он занимался бы пятью
делами сразу и у него ежедневно спрашивали бы с пристрастием, почему он не
продвинулся ни в одном из них.
- Я думаю, он все равно бы многие раскрывал, - заметила Штопка.
- А я думаю, - сказал Дмитрий, - что Губернатори Поппинс была бы лучшей
воспитательницей детского сада, чем Марья Степановна.
- Кто такая Марья Степановна?
- Это неважно. Но Губернатори Поппинс наверняка была бы лучше. Да и Пуаро
вместе с мисс Марпл - это же герои сказок. Иван Царевич и серый волк.
И доктор Айболит лучше Олега Глебовича.
- А вот в этом я очень сомневаюсь. Доктор Айболит попался в руки
Бармалея, и никто его не может освободить. А Олег Глебович...
- Мы запросили Эстонию о возможности проверки собачьего питомника.
- Вот-вот. Правительство запросило Африку, можно ли наведаться к Бармалею
в логово? Долго ждать придется, бегемотики уже умрут от дизентерии или что
там у них было.
- Хочешь, чтобы мы с отважным ветеринаром поехали туда вдвоем?
- Конечно, нет. Мне ты дороже всего. Я хотела сказать совсем не о том.
Просто у Агаты Кристи всегда совершается второе убийство, которым
преступник себя и выдает. Поэтому я и думаю, что если сейчас на Тимура
Семицветова будет совершено покушение, это может выдать их. Нужно быть
начеку.
- А мы баклуши бьем, - ответил Дмитрий.
- Я же говорю, нужно выставить вокруг него охрану, лучше даже не явную,
скрытую.
- Он будет у нас как сыр в мышеловке.
- Хорошо, оставь сыр без присмотра. Мышь его все равно съест, но вы, по
крайней мере, ее поймаете.
- Как ты ужасно рассуждаешь "все равно съест"! Ты считаешь, его точно
убьют?
- Сам подумай, Митька, они убрали двоих кандидатов в губернаторы. Я не
знаю, как там насчет Савченко, но Новосельская имела очень большие шансы на
победу. Они специально сделали эти убийства такими громкими, чтобы началась
паника. Веселовский по телевизору призывает чуть ли не губернаторию брать,
губернатора на фонарь вешать. Понятно, что старого губернатора не
переизберут после таких событий, он, мол, во всем виноват. И, думаешь, они
теперь потерпят, чтобы какой-то Семицветов им дорогу перебежал? Убьют
запросто.
- Оказывается, мы в прокуратуре действительно баклуши бьем, а настоящий
цвет сыскной мысли находится в совершенно другом месте! - засмеялся Дмитрий.
- Ты совсем не можешь воспринимать меня серьезно, да? - обиделась Штопка,
а Чак, внимательно прислушивавшийся к разговору хозяев, на всякий случай
положил ей голову на колено - в качестве моральной поддержки.
- Могу, - кивнул Дмитрий. - Все, что ты сказала - наша первая версия.
Что тут не увязывается? Савченко не имел шансов на победу в выборах.
Абсолютно никаких! Поэтому убирать его как кандидата не имело смысла.
- Для кучи, - сказала Штопка, - чтобы началась паника.
- Согласен, - кивнул Дмитрий. - А как насчет Барханова, который к
политике вообще никакого отношения не имел и баллотироваться не собирался?
Тоже для кучи? Интересная получается куча.
- Нужная для того, чтобы понизить рейтинг нынешнего губернатора.
- Ты правильно рассуждаешь, что реальных жертвы не три, а четыре. Двое
погибших, Барханов плюс губернатор. И выходит, что Савченко и Барханов были
убиты просто для того, чтобы посеять в народе панику. Так?
Штопка кивнула, - А может быть, как раз наоборот. Новосельскую убили для
того, чтобы посеять панику и скинуть нынешнего губернатора. И точка.
Савченко был убран по совершенно иной причине. Кстати, его убийство могло
остаться нераскрытым. Если бы я не пошел осматривать место преступления с
Чаком, я бы никогда не обнаружил хвост этого несчастного пекинеса. А
вероятность того, что место преступления будут осматривать с собакой, по
нынешним временам равна нулю. Это была случайность. Поэтому можно
предположить, что именно убийство Савченко было наименее громким и,
следовательно, более техническим, так сказать. С его именем ассоциируется
только теневая экономика. Предпринимательство с криминальным уклоном:
пирамиды, липовые банки, отмывание денег, в том числе и за рубежом. Это
означает, что у него были связи с местными воротилами самых темных видов
бизнеса. А они люди такие... Он был им нужен, зарабатывал через них хорошие
деньги, но боялся.
Савченко очень боялся. Если бы не этот фокус с собакой, неизвестно, как
бы его еще можно было подорвать.
- Снайпер из чердачного окна.
- Савченко всегда носил бронежилет, тоже интересная подробность.
Короче, он боялся. Поэтому, как мне кажется, он был основным из тех, в
кого метили убийцы. Для раздувания паники в городе Савченко годился не
очень. Ну кто знал его имя? Допустим, тысячи людей, даже десятки тысяч. И
только-то.
В нашем городе такие убийства происходят каждую неделю. Одним больше -
одним меньше, все уже привыкли. Для скандала нужна была Новосельская,
которую знают все. И любят. Это убийство уже совершенно иного рода, в одном
ряду с убийством Алены Ветлугиной. Цель? Первая и основная, как мне
представляется сейчас, - посеять панику. Так что скорее Новосельская "для
кучи", как ты изволила выразиться. Ты понимаешь, что из этого следует?
- Не очень.
- То, что ставка в этой игре, вполне возможно, не на пост губернатора.
Замешаны большие теневые деньги и их отмывание.
- Бэнк оф Нью-Йорк?
- Примерно.
- А Барханов? Он при чем?
- Барханов способен помочь нам разгадать загадку. За ним охотятся очень
серьезно, и он им безусловно нужен, очень нужен. Он что-то знает, причем
нечто важное, что может серьезно нарушить их планы. Но беда в том, что
Барханов сам не знает, что именно это за информация. Надеюсь, он сопоставит
факты и догадается. Думаю, так и будет, он очень умный человек.
- А вдруг они до него доберутся?
- Это нелегко. Он понимает, насколько серьезная опасность ему грозит, и,
я уверен, принимает все необходимые меры предосторожности. На Барханова я
очень надеюсь.
- С чего ты решил, что он легко выдаст своих? - спросила Штопка.
- Во-первых, не своих. Он на них зарабатывал, но они ему не свои. И знать
он ничего лишнего не хотел, видимо, случайно вышло. Ему самому выгодно обо
всем рассказать. Как только информация станет достоянием многих, он никому
будет не нужен. И сможет спокойно жить себе на Ямайке или в Чили.
- Так далеко?
- Я бы на его месте держался подальше.
- Слушай, неужто это такие высокие структуры?
- Возможно, но не обязательно. Ирландская республиканская армия - разве
высокие структуры? А скрыться от них очень трудно, если ты приговорен.
Наверное, тут все же заинтересованы птицы высокого полета... - Дмитрий
вспомнил рассказ Олега о машинах, виденных им у собачьего питомника под
Усть-Нарвой. - Так что Барханову есть резон напрячь память и сообразить, что
к чему.
- Не хотела бы я быть на его месте, - поежилась Штопка.
- Ему нужны были хорошие деньги, а что в нашей стране может заработать
хирург, даже высочайшего класса? Тысячу рублей? А он зарабатывал тысячи
долларов. Ни с того ни с сего никто не станет тратить на тебя сразу трех
хорошо обученных дорогих собак.
- Ужас, - сказала Штопка и снова погладила Чака по голове. - Но все-таки
вы бы присмотрели за этим Тимуром. Ты все правильно объяснил, что никто не
станет на него покушаться, потому что он никому не нужен. Панику уже
устроили, и теперь он может быть спокоен. Но все-таки он может быть в
опасности.
Дмитрий и сам так считал, но понимал, что ни милиция, ни ФСБ не станут
выделять людей для охраны Семицветова. Он вспомнил, каким видел Тимура в
последний раз, когда он был похож на белый кокон с головой человека. Ну надо
же - только из больницы - и снова на рожон. Неудивительно, что на них
покушаются. Заразная эта штука, политика. Вот и Новосельская жила бы себе,
занималась своей археологией, искала бы новые берестяные грамоты, так нет
же, в политику нужно. С другой стороны, что же, одним только Савченко
становиться политиками? Тоже не вариант...
- Сидел бы этот Тимур и не высовывался, - сказал он вслух.
- А я его понимаю, - Штопка тряхнула рыжими волосами. - Ему обидно,
понимаешь, что вот так взяли и убили человека, и теперь от демократов нет
вообще ни одного кандидата. И он решил, раз ее нет, ее должен кто-то
заменить, сейчас же.
- А ты требуешь, чтобы мы его охраняли?
- Если вы патриоты в хорошем смысле этого слова - да. Если вы
действительно хотите, чтобы у нас был достойный губернатор - конечно.
- Хорошо бы тебя услышал Зотов, - засмеялся Самарин. - Я, кажется, знаю,
с кем нужно поговорить. Утром позвоню, обещаю.
Самарин помнил о звонке Дубинину, но прямо с утра обнаружил в своем
кабинете Ивана Платоновича Треуглова, жаждавшего отчитаться о проделанной
работе. Он методично обошел все квартиры в доме на Карповке и побеседовал с
каждым из жильцов. И вот теперь перед ним лежал пухлый отчет, на печатание
которого ушло еще дня три, если не меньше.
- Большое спасибо, Иван Платонович, - сказал Самарин, глядя на
грандиозную папку. - Ознакомлюсь обязательно. Ну, а в двух словах? Что
вытанцовывается?
- В двух словах непросто, - обстоятельно начал Треуглов, и Самарин
внутренне застонал. Первый час уйдет на объяснение того, почему нельзя
уложиться в час.
- Лай собаки и крики слышали многие, и описывают их сходно, - продолжал
Иван Платонович, - но подошли к окну далеко не все. Видите ли, двор имеет не
правильную форму, и справа, если смотреть от входа во двор, имеет выступ.
Вот здесь на странице третьей у меня приведен чертеж. Те, у кого окна
выходят на...
Самарин отключился. Делать было нечего. Единственным спасением от
Треуглова могло быть только новое задание. Такое же кропотливое и не
требующее больших затрат ума. "Что бы ему такое поручить? - размышлял
Самарин. - Изучить деловые бумаги Савченко - слишком ответственно, лучше
пускай Катя продолжает. Тогда... Может, кандидаты? Пусть выяснит биографии,
подробности, что сможет..." В действительности Треуглов был хорош только в
одном: когда речь шла о простой оперативной работе среди людей своего
возраста. Он умел разговаривать с мужиками за сорок, делился житейскими
невзгодами, которые у него были такими же точно, как и у них. Но в данном
деле это пока не находило должного применения.
Самарин посмотрел на Треуглова. Тот продолжал неспешно и обстоятельно
излагать:
- Вот, значит, какая картина получается, Дмитрий Евгеньевич.
Новосельская упала в нескольких шагах от двери. Почему? Потому что
побежала назад. Она громко крикнула. Это все слышали, во всех квартирах,
даже те, у кого окна выходят в ту часть, за выступом. Эхо, понимаете,
отражение звука о стены, все-таки двор-колодец. И, представьте, ни одна
собака...
- Собака-то как раз была там.
- Я образно выражаюсь, в переносном смысле, - серьезно ответил Треуглов,
не понявший иронии, - ни один из жильцов не подумал даже спуститься вниз и
оказать помощь.
- Они бы не успели.
- Неважно, успели бы или нет, но они и не подумали. До чего наш народ
довели, - констатировал Иван Платонович.
Дмитрий с тоской посмотрел на часы: Треуглов просидел уже сорок минут и
просидит еще столько же, если его не остановить. А ведь нужно звонить
Дубинине.
- Иван Платонович, - прервал старого опера Самарин, - я вас понял.
- Это еще не все, - запротестовал Треуглов. - Самое главное...
- У вас это написано в отчете? - спросил Самарин.
- Конечно. Все свои соображения я высказал в конце.
- Вот и отлично. Давайте сюда отчет. Я прочту сегодня же, а сейчас мне
нужно сделать несколько очень важных звонков. И вот еще что, Иван
Платонович. Поскольку Новосельская была кандидатом в губернаторы, я думаю,
имеет смысл проверить биографии всех остальных кандидатов. Точно ли они
указали факты биографий, может быть, скрыли судимость, да мало ли что. Вот
такое вам задание.
Треуглов продолжал что-то бормотать себе под нос, когда зазвонил телефон.
Дмитрий снял трубку, звонки прервались. Через минуту раздались новые звонки.
Это был Дубинин.
- Осаф Александрович?
- Вы? - заревел на том конце провода сотрудник "Добрыни". - Где вас черти
носят? Немедленно сюда.
Голос его был до того странным, что Дмитрий понял, случилось что-то очень
и очень серьезное.
- Немедленно к нам. По телефону не могу, - только и сказал Дубинин.
Самарин сорвался с места и побежал к двери, стараясь опередить медленно
шествовавшего к ней же Ивана Платоновича.
- Вас к себе Вячеслав Петрович! - крикнула ему вдогонку секретарша Зотова
Тамара, но Дмитрий уже несся по улице.
Он примчался в "Добрыню", и его сразу пропустили в кабинет к Куделину,
где уже сидели Эмилия Викторовна Баркова и сам руководитель агентства Андрей
Кириллович, которого Дмитрий прежде видел лишь мельком.
- Новости неважные, - сказал Дубинин, опуская приветствия. - Они
добрались до Барханова.
Дмитрию понадобилось несколько секунд, чтобы переварить эту новость.
- Как вы узнали? - наконец спросил он.
- От него самого, - ответил Дубинин.
- То есть? - не понял Дмитрий.
- Он оставил сообщение, записанное на наш автоответчик, - разъяснила
Эмилия Викторовна. - Сейчас вы его услышите.
Пока она включала магнитофон, Осаф Александрович сказал:
- В Петербурге было пять часов утра. Разумеется, никого не было, он это
знал.
Баркова нажала на клавишу, и в динамиках Самарин услышал знакомый голос
Барханова. Хирург говорил быстрее обычного и казался очень взволнованным.
- Я узнал его. Я каждый день просматриваю русские сайты в Интернете и
вдруг увидел лицо, которое я безусловно знаю, причем совершенно в ином
качестве. Вот при каких обстоятельствах я его увидел. Это было три года
назад, если точно, то три года два месяца. Я тогда только начинал, и
квартиры этой, не говоря уже о медицинском кабинете, у меня не было. Я
принимал в больнице. И вот тогда мне позвонили очень серьезные люди и
попросили, чтобы я сделал аборт какой-то женщине на большом сроке. Я им
ответил, что криминальными абортами не занимаюсь, что это не моя
специализация. Зашить рану в нерабочее время - пожалуйста, вынуть пулю -
согласен, но не это. Они сказали, что предлагают мне подумать, но я ответил
весьма резко, что это совершенно не в моих правилах, и пусть обращаются,
куда хотят.
Валентин повесил трубку и пошел мыть руки, внезапно ощутив необходимость
помыть их, причем с мылом, будто только что коснулся чего-то невероятно
грязного.
Он знал, что совершает противозаконные поступки. Вряд ли больничное
начальство обрадуется, узнав, что в хирургическом отделении по ночам
производятся незапланированные операции, записей о которых не сохраняется.
Это были главным образом огнестрельные и прочие ранения, о которых врачи
обязаны немедленно сообщать в милицию.
Началось это так. Валентин Барханов, тогда еще молодой хирург, дежурил в
воскресенье. Кроме него, в отделении была дежурная медсестра, крепко спавшая
в перевязочной. Судя по запаху, распространявшемуся по тесному помещению,
она перед тем как залечь на жесткую перевязочную койку, как следует приняла.
Никого это не удивляло. Все об этом знали, но мер не принимали: работает - и
спасибо, заменить все равно некем.
Валентин не мог отделаться от неприятного впечатления, произведенного
телефонным звонком. Аборт, да еще произведенный на большом сроке, больше
смахивал на убийство. Валентин в принципе не одобрял абортов, а уж хамский
тон телефонной просьбы выходил за рамки всяческих приличий. Поэтому он
отказался резко и категорично.
Его не поняли. Его и не старались понять - такие вещи были не в их
правилах. Именно тогда Валентин и понял, что для них он просто исполнитель,
умелый робот, инструмент - и ничего больше. А что делают с машиной, которая
отказывается служить? Чинят, или выбрасывают на свалку, предварительно
разбив, чтобы она занимала поменьше места.
Так же сейчас поступали с Валентином. Его нужно было заставить работать.
И они это сделали. Незадолго до этого в больнице, где он работал, появилась
новая хирургическая сестра Люба Борская. Валентин раньше серьезно не
влюблялся, но Люба ему понравилась, он стал за ней ухаживать и пару раз
пригласил в кафе. По-видимому, за ним следили, потому что он еще не успел
вытереть руки полотенцем, как телефон зазвонил снова.
- Мы просим о простой операции, - сказал голос. - Отказывайся, если
хочешь, эскулап, но тебе сегодня все равно придется поработать. Мы тут
пригласили к себе твою телку. Она хочет с тобой поговорить.
Пока он передавал трубку, Валентин не понимал, о ком речь. Какая еще
"телка"?
В трубке раздался голос Любы:
- Валентин? Это я. Я ничего не понимаю. Они позвонили в дверь, сказали,
что от тебя. Я открыла, они ворвались в квартиру, связали меня, сказали, что
куда-то повезут.
- Не куда-то, а на операцию, - хохотнул рядом с Любой неприятный голос,
который уже говорил с ним. - Мы ей личико попишем, а ты зашьешь,
договорились? Ты согласна с нами ехать, красавица?
Люба ничего не сказала, но, видимо, вела себя недостаточно сговорчиво,
поскольку в трубке послышался шум, а затем ее сдавленный вскрик.
- Короче, Склифосовский, - тон изменился. - Мы сейчас к тебе девочку
привезем. Если ты не сделаешь, о чем просят, просят по-человечески, заметь,
то придется нам с Любочкой разобраться по-другому. Пока мы тут просто кофеек
пьем, а потом все от тебя зависит.
Только теперь Валентин понял, как дорога ему Люба. Ему претило насилие,
но мысль о том, что что-то страшное может случиться именно с ней, с Любой
Борской, была непереносимой. И он сказал:
- Приводите. Но имейте в виду, на таком сроке ни я, ни любой другой врач
за последствия ручаться не может. Велика вероятность бесплодия.
- Это ты ей скажешь, мне-то до ее бесплодия, как до Луны, - ответил
голос.
Разговор закончился.
Прошло минут сорок, не больше, когда ему позвонили снизу и сказали, что к
нему пришли. Валентин спустился вниз и увидел довольно приличную пару.
Женщина, правда, казалась усталой и измученной, но спутник так бережно
поддерживал ее под локоть, что ни у кого не могло возникнуть сомнений, что
перед ним любящая семейная пара. Правда, для визитов было поздновато, но
Валентин сказал вахтеру:
- Потапыч, это ко мне на УЗИ. Я с тобой рассчитаюсь. Вахтер кивнул.
Вместе с ним пара поднялась наверх. Женщина смотрела на Валентина
жалобно.
- Что вы будете делать? - спросила она в ужасе, увидев надпись "Первое
хирургическое отделение".
- Как что? - не понял Валентин. - Аборт, - Что? - женщина резко
обернулась к своему спутнику. - Не позволю!
Нет!
- Тише, - спокойно ответил он, - лучше бы ваш муж заплатил то, что
должен. За все нужно платить, мадам. Это в ваших же интересах. Мы могли бы
вас убить, изуродовать, изнасиловать. Мы лишаем вас всего лишь зародыша,
чего-то совершенно нереального. Это предостережение вам и вашему супругу.
Если он не расплатится с долгами, будет хуже. Мы действуем в рамках
необходимости, но не забываем и о гуманизме. Во всем есть необходимый
уровень гуманизма.
- Вы же прекрасно знаете, что Гриша собирает деньги.
- Поверьте, мадам, - так же спокойно продолжал ее спутник, - мы все
знаем. И считаем, что, как вы его называете, Гриша, не очень старается. Он
мог бы сразу продать квартиру. Вам необходима четырехкомнатная? Многие
коренные петербуржцы живут в коммуналках - и ничего. Почему же вы,
приехавшие недавно, хотите жить лучше? Не понимаю. Тем более, если вся ваша
роскошь - в долг? Я доходчиво все объяснил?
Валентин старался больше никогда не вспоминать деталей этой операции.
Анестезиолога рядом не было, и пришлось обходиться местным наркозом в
сочетании с эфиром. По крайней мере, женщина почти не мучилась, но под
конец, уже почти придя в сознание, она расплакалась: "Ребенка жалко".
Сопровождавший ее "гуманист" все это время сидел в смежном помещении.
Валентин даже хотел не делать ничего, а потом сказать, что все закончено.
Но он вспомнил Любу и понял, что это невозможно. Он мог жертвовать собой,
но адский расчет был точным: труднее жертвовать близким человеком, чем
собой.
Потом он долгими бессонными ночами думал, что он мог бы сделать тогда, но
не сделал. Мог вызвать милицию, мог пришить этого подонка, мог не делать
операции, даже так, чтобы женщина думала, что операция была. Постепенно
стало легче, но спустя месяцы и даже годы он иногда возвращался к тому дню и
думал, что мог бы найти выход. Хотя его не было.
Та ночь изменила все. На следующий день, сидя в квартире Любы, он решил,
что никогда больше не поставит ее под удар. Для этого нужно было сделать
так, чтобы об их отношениях не знал никто.
Кроме того он решил, что должен сам диктовать условия, а потому позвонил
Андрею Журбе - предводителю, так сказать, шефу Тихвинской группировки.
Валентин попросил принять его под крышу, чтобы к нему больше не приставали с
тем, чего он делать не может и не хочет. За это, естественно, тихвинцы
получили право первой очереди и к тому же практически бесплатную медицину
уровня Кремлевки. Хирург также предупредил Журбу, что работает по
восстановлению, а не по уничтожению. Таковы его принципы.
Убивать он не будет. Журба отнесся к взглядам Валентина Барханова
сочувственно, и тому больше не приходилось делать ничего подобного.
Но тот день Валентин Петрович Барханов запомнил навсегда. Равно, как и
лица: женщины и ее спутника, поигрывавшего пистолетом рядом с помещением,
где проходила операция. Некоторое время Валентин мечтал встретить его на
улице, проследить, где он живет, а потом... Но человек этот не встречался, и
Валентин вспоминал о нем все реже. Как вдруг увидел его снимок в Интернете.
Теперь он знал, почему его хотели затравить собаками. Те, кому многое
известно, знали о его ненависти к этому человеку. Он и не скрывал этого,
особенно поначалу, в беседах с тем же Журбой или его братвой. А кто кому
базар передает, кто ж его знает...
Они знали, что он молчать не станет, и у них было мало времени.
Поэтому Барханов бежал очень далеко, где, как ему казалось, его не смогут
отыскать...
- Они тут! - вдруг воскликнул Барханов. - Это был... - крикнул он.
Послышался шум борьбы, и все стихло. Запись оборвалась.
- Прослушаем еще раз, - попросила Эмилия Викторовна.
Снова в динамике зазвучали последние фразы, сказанные Валентином
Бархановым. Самарин представлял, как это было. Хирург сидел с трубкой в руке
и совершенно не опасался быть услышанным. Иначе он не стал бы так спокойно и
подробно рассказывать свою историю. Он не ждал нападения и был уверен в том,
что его не найдут, что ему удалось спрятаться достаточно далеко. Они
появились незаметно, он хотел сообщить главное - имя человека, из-за
которого за ним охотятся. Но не успел. Они оказались быстрее.
- Ну, что скажете? - спросил Дубинин, обводя взглядом собравшихся.
- Он не успел назвать имя.
- Не успел. Они подскочили очень вовремя.
- Где это происходило? - спросил Андрей Кириллович.
- Этого мы не знаем, уважаемый Андрей Кириллович, - усмехнулся Дубинин, -
хотя ваш покорный слуга старался, даже очень старался. Но, как видите,
"Добрыня" не всегда оказывается на должной высоте. Нас опередили.
Кто-то нашел его первым.
- Опять этот Скунс-два? Вернее человек, похожий на Скунса? - Баркова
задала вопрос, который вертелся на языке не только у нее. - Этот может кого
угодно найти. От него и в Африке не спрячешься.
- Там-то как раз белому спрятаться довольно сложно, - задумчиво сказал
Андрей Кириллович.
Бог знает, о чем он размышлял сейчас, но, покрутив правый ус, что бывало
с ним только в самой крайней задумчивости, он, сказал:
- Все-таки это не он. Не знаю почему, но, по-моему, не его это дело.
- Кто может сравниться с Матильдой моей... - гнусавым голосом пропел
Дубинин. - Как будто этот так называемый Скунс - единственный в своем роде!
- В каком-то смысле да, - все так же задумчиво ответил Андрей Кириллович.
- Именно поэтому я считаю, что он не имеет отношения к тому, что случилось с
Бархановым.
- С тем, что он убит, - уточнила Баркова.
- Этого мы не знаем, - вступил в разговор старый криминалист. - Вы меня
удивляете, Эмилия Викторовна, вы же сами знаете, что лицо считается умершим,
когда признано таковым после опознания трупа, проведенного со всеми
формальностями, после того, как вследствие исчезновения оно будет признано
мертвым в судебном порядке. Оттого что вы слышали, как кто-то зажал ему рот
и оборвал телефонную связь, еще не следует, что его убили. Не удивлюсь, если
он еще выйдет на связь.
- Во всяком случае, не для того, чтобы назвать интересующее нас имя, -
сказал молчавший до сих пор Самарин.
- Согласен, - кивнул Осаф Александрович. - Какие еще будут выводы?
Никаких? Я так и думал. Обосрались мы, дорогие мои коллеги, и весьма
жидким образом!
Несколько раз Геннадия спрашивал по телефону требовательный мужской
голос.
- Его нет дома, - отвечала Ольга Васильевна.
Человек звонил ночью и рано утром.
- Это его жена говорит, Ольга Васильевна? - наконец спросил он. - Где его
найти, не можете ли подсказать? Он у женщины или уехал куда?
- Я не знаю, - Ольге не хотелось рассказывать незнакомому человеку о
своих опасениях и подозрениях.
Наконец она решила позвонить Мише, двоюродному брату Геннадия.
- Миша, мне неловко вас об этом спрашивать, но, может быть, вам хоть
что-то известно? Я, конечно, могу пойти в милицию, написать заявление, но
боюсь, не навредить бы ему...
Миша ничего определенного не сказал, но Ольге показалось, что он знает
что-то такое, чего не знала она.
Спустя час он перезвонил:
- Могу вам, Оля, сказать лишь одно: ни в какие милиции ходить не нужно,
Генки в городе нет, но, полагаю, он в безопасности. Расскажите мне, Оля,
лучше про ваши дела. Грант получили?
Она стала рассказывать ему про свои последние новости, он внимательно ее
слушал, иногда вставляя веселые замечания, потом она спросила о его
новостях, и так они проболтали около часа.
Вот за кого ей нужно было выйти двадцать лет назад замуж! Самое нелепое,
что ведь она сначала и познакомилась с Мишей и он привел ее на день рождения
к Гене. А там с ним начала жутко кокетничать Наташа Дмитренко, вроде бы
девушка именинника. И когда все решили немного прогуляться, Оля пошла рядом
с Геннадием, чтобы он не чувствовал себя брошенным. Наташа же, подхватив
Мишу, увела его куда-то в сторону Так и вышло, что ей достался пустоватый
Гена, а взбалмошной Наташке Дмитренко - Миша. Хотя поначалу имении Гена
ходил в "удачниках". Его отец был партийным начальником и определил сына на
престижное место. А Мишу из-за анкеты не брали ни в один почтовый ящик, хотя
у него был красный диплом. Он устроился лаборантом и несколько лет получал
крохотную зарплату.
Был довольно забавный момент, когда он защищал диссертацию.
- Вы только учтите, - сказал ему тогдашний заведующий лабораторией, - что
после защиты вам придется уволиться. Другого места у меня для вас нет, а
держать лаборантом кандидата наук я не имею морального права.
К счастью, Мишу перетащил к себе другой завлаб, и там у него начался
быстрый рост. Да и времена начались другие.
Миша рассказывал об этом на дне рождения. Оля тогда только закончила
кормить Павлика и первый раз вышла в люди. Все та же Наташка пошла танцевать
с Геннадием, а Миша пригласил ее. Они разговорились - он о своей работе, она
о своей, и долго, полуобнявшись, переминались под музыку.
Какая-то искра, конечно, между ними тогда проскочила. Но потом Ольга
увидела угрюмое лицо Геннадия и села с ним рядом.
Странно - ведь говорили только о работе, однако что-то еще случилось.
Да так, что потом Ольга часто вспоминала тот вечер. А несколько лет назад
Миша оказался почти в том же положении, в каком последнее время живет она.
Наташка, закончив бухгалтерские курсы, устроилась в шикарную иностранную
фирму, где нужно было обязательно знать язык. С английским у нее было все в
порядке, она там быстро прижилась и даже сумела окрутить американца, на
десять моложе ее. На его деньги она открыла ресторан под названием "Анна
Каренина", потом купила половину этажа на Невском и сделала там гостиницу.
Теперь она роскошная бизнес-дама, встречает Рождество на Канарах, а
бедный Миша - лишь полузабытый эпизод ее яркой жизни.
Ольга думала обо всем этом в половине второго ночи, жаря котлеты для
своих мальчишек. И когда зазвонил телефон, она услышала не сразу.
"Опять этот человек! Нужно сказать ему, что я знать не знаю, где
находится Геннадий, и не желаю, чтобы меня об этом расспрашивали по ночам",
- решила она, поэтому ее "алло" прозвучало довольно сухо.
- Оля, вы ведь еще не спите? - Это был Миша.
- Конечно, нет, Миша!
- А я набрался смелости и звоню снова. Завтра в Доме ученых презентация
одной очень интересной книги, потом еще и фуршет. У меня билет на два лица.
Вы слушаете, Оля?
- Конечно!
- Я подумал, почему бы этими двумя лицами не стать нам с вами?
Можно было, конечно, покапризничать, но Ольга просто сказала:
- Я с удовольствием. Во сколько начало?
- В шесть часов вечера.
В это время она должна была ставить очередной опыт. Но Мише об этом знать
было ни к чему.
- Я за вами заеду, Оля, или лучше вас встретить у входа?
- Лучше у входа. Спасибо, Миша. Вы - замечательный человек!
- Это вы, Оля, замечательная.
Они простились, пожелав друг другу спокойной ночи.
Дмитрий совершенно не имел возможности просматривать газеты, а потому дал
задание ближайшим родственникам - жене и сестре, тем более что последняя и
сама была известной журналисткой.
Задание было несложным: отмечать все упоминания о убийствах, захватах в
заложники и просто пропаже российских граждан за рубежом, прежде всего
молодых мужчин, но на всякий случай и всех остальных.
Таких происшествий оказалось значительно больше, чем Дмитрий мог
предположить. На всякий случай дамы вырезали и сообщения об аресте
российских граждан, что происходило чуть не ежедневно в самых неожиданных
уголках мира от Аляски до Южной Африки. Дмитрий узнал много неожиданного для
себя вроде того, что все игорные дома Кейптауна контролируются русской
мафией. На миг даже появилась ложная гордость: знай, мол, проклятый Запад,
что от Москвы до Британских морей русская мафия всех сильней.
Но ни в одном из сообщений не говорилось о человеке, похожем на Валентина
Барханова. Его как будто след простыл.
Все застопорилось. Не было новостей ни по делу Савченко, ни по
Новосельской. Только Иван Платонович Треуглов пыхтел, как паровоз, заваливая
Самарина все новыми и новыми справками, отчетами, копиями и прочим, что ему
удавалось накопать.
- Прямо Лев Толстой какой-то, - жаловался Дмитрий Штопке, когда они вышли
в скверик с Чаком. - Вот что значит - неверно выбрать специальность.
Писал бы романы, и все были бы довольны.
- Ты так говоришь, потому что не работаешь в издательстве, - засмеялась
Штопка. - Тогда бы ты его определил куда-нибудь подальше.
- Но он такие факты выкапывает! Кандидаты наши, конечно, один лучше
другого. Помнишь кто-то кого-то чемоданами компромата пытался пугать? Наш
Треуглов может на кого угодно набрать если не чемодан, то саквояж. Один
Савченко чего стоит.
- Так по физиономии видно, что прохиндей, - хмыкнула Штопка.
- Прохиндей - слишком мягко сказано. Когда человек устраивает фальшивые
инвестиционные фонды, затем получает за границей гранты на разные нужды и
все забирает себе, мы его называем симпатичным словом "прохиндей", потому
что он никого не убил. У нас вообще - если не убил, значит, еще не очень
плохой человек. Всего лишь в карман забрался.
Они завернули за угол и резко остановились, прямо перед ними неожиданно
появился Савва.
- Здравствуйте, - сказал он, будто они договорились встретиться здесь
заранее, - я хотел поговорить с вами, Дмитрий Евгеньевич.
- Мне отойти? - поинтересовалась Штопка.
- Как хотите, - пожал плечами Савва. - Мне кажется, пора начинать
действовать.
- Вы говорили об этом питомнике с теми, с кем собирались поговорить?
Дмитрий Самарин торопился домой. Можно было бы сказать, что он мчался на
всех парусах, если не шквальный ветер, который бил в лицо с такой бешеной
силой, что приходилось поворачиваться к нему спиной, пережидая очередной
порыв. Нева вздулась, забурлила огромными серыми валами, синоптики передали
штормовое предупреждение. Наводнение могло начаться в ближайшие часы, а на
Васильевском острове полуподвалы были уже затоплены.
Дмитрий Самарин спешил домой и думал о том, как бы это нежданное
стихийное бедствие не сорвало завтрашнюю операцию - в случае наводнения
люди, которые должны в ней участвовать, будут находиться совсем в иных
местах, и уж никак не по дороге к Эстонии.
Но пока пушки Петропавловской крепости не палили, и, стало быть, Нева
удерживалась в своих берегах.
Дмитрий Самарин спешил домой на конспиративную встречу с журналистом
Борисом Синельниковым и его сыном. С этого начиналась операция, которая не
имела названия и, мало того, проводилась скрытно от руководства, за что все
ее участники могли сильно поплатиться.
Когда он наконец вошел в свой подъезд, преодолев могучее сопротивление
двери, с грохотом захлопнувшейся прямо перед его носом от очередного порыва
ветра, от лифта ему навстречу шагнул Савва в своей старомодной черной шляпе.
"Как при таком ветре он ее не потерял? - успел подумать Дмитрий. - Не
тесемками же привязывает?"
- Я вас поджидаю, Дмитрий Евгеньевич, - негромко произнес Савва. -
Позвольте мне участвовать во встрече. Думаю, я буду полезен.
- Кто вам сказал о том, что сейчас я с кем-то встречаюсь? Быть может, я
просто иду с работы домой. Или у вас есть осведомители?
- Я знаю, что у вас сейчас будет встреча. Знаю, с кем и зачем. Разве
этого мало? Мне осведомители не нужны.
- Что же, пойдемте, - только и оставалось ответить Дмитрию.
Борис Синельников и его четырнадцатилетний Олег уже сидели на кухне, и
Штопка поила их чаем. Чак Норрис Второй, как всегда, радостно встретил
хозяина, подпрыгнул, в надежде, что ему выпадет счастье лизнуть хозяйскую
щеку, а потом, дружелюбно обнюхав ноги Саввы, побежал к кухне, показывая,
что гости находятся именно там.
Для нее беседа на собственной кухне с известным журналистом была большим
событием, потом она долго еще будет рассказывать подругам о каждом его
слове, брошенном невзначай.
- Простите, что зазвал вас домой, - еще раз извинился Дмитрий, - но на
работе нам не дали бы возможности поговорить.
- Здесь и нам гораздо удобнее, - Синельников-старший привстал для
приветствия и строго посмотрел на сына, сразу же вскочившего с табурета.
В действительности, Самарин с некоторых пор перестал в своем кабинете
обсуждать детали "собачьего" дела, но известному журналисту знать об этом не
полагалось. В лучшем случае, он узнает об этом когда-нибудь позже.
Собственно, главным действующим лицом в их сегодняшней встрече был не сам
журналист, а его сын. Самарину важно было узнать подробности от самого
Олега. Они молча выслушали весь его рассказ, Дмитрий даже записал кое-что.
- Как ты думаешь, этот человек, ветеринар, еще жив? - спросил он Олега
напрямик.
Олег, впервые участвовавший в серьезном разговоре, немного смутился, но,
подумав секунду, ответил:
- Судя по тому, что я видел, он им очень нужен, как специалист. И пока
они не забеспокоятся, его не тронут.
- Я тоже чувствую, что он жив, - вмешался Савва, - но он очень страдает.
Олег дважды начертил план дорог, ведущих к питомнику, а также то, что он
смог увидеть за высокой стеной. Дмитрий сличил планы и похвалил:
- Отличная память - все сходится, словно на ксероксе.
- Вы его спасете? - спросил Олег - Это не так просто... Но думаю, что
освободим.
Гости покинули квартиру, а через полчаса сюда же прибыли Куделин с Милой.
Теперь уже мало кто помнит, что соседняя Эстония была многие десятилетия
для всех, кого неофициально называли невыездными, своего рода Меккой,
заменителем заграницы. А улица Виру - большим, как бы растянутым во времени
и пространстве, очень удобным универмагом. Андрей Кириллович в советскую
эпоху не мог даже мечтать о заграничной поездке. Но не по анкетным или
диссидентским причинам, как некоторые, - тут у него было все в полном
порядке, а по иным - его служба считалась слишком секретной. Его коллеги
тоже сидели запертыми за железным занавесом. Максимум, о чем он мог мечтать
- о командировке в ГДР, и то с фиксированным выходом из гарнизонного
городка. Зато хотя бы раз в году Андрей Кириллович выбирался в гости к
эстонскому другу Андресу Аарма, который жил в самом историческом центре
Таллина - в Вышгороде.
После штурма дворца Амина они стали братьями по крови. Как всегда в таких
операциях, командование многое прошляпило. Например, никто не подумал, как
быть с ранеными. И пока длилась та непроглядная кабульская ночь, пока
московские газеты срочно тиражировали липовое обращение Бабрака Кармаля к
советскому руководству о помощи, пока сам Бабрак еще только готовился влезть
в советский самолет, чтобы прилететь в афганскую столицу, Андрес истекал
кровью на шикарном полу президентского дворца.
Выстрелы полчаса назад как стихли. В отряде был и доктор - капитан
медицинской службы с переносной аптечкой, но больше ничего и никого. Да и
кто станет десантировать медицинскую лабораторию вместе с операционной? В
Кабуле была тьма советских специалистов, но они спокойно спали в своих
постелях, ни о чем не догадываясь, а в штурмовом отряде понятия не имели
даже о том, где находится ближайшая больница.
Андрес лежал на полу, и все, кто был рядом, наблюдали, как из него
медленно уходит жизнь. Лицо его стало синеть, а губы и вовсе почернели. Он
еще пытался что-то выговорить, но замолк на полуслове.
- Если я сейчас не волью в него литр крови, он - мертвец, - тихо, как бы
самому себе, проговорил врач.
И тогда Андрей Кириллович лег на пол рядом с Андресом.
- Давай работай, - сказал он осунувшемуся за одну ночь капитану
медицинской службы.
Андрес числился в его группе. Но у них была еще одна общая группа -
крови. Самая примитивная установка в металлическом чемоданчике доктора
имелась. Через пять минут кровь из тела Андрея Кирилловича стала с каждым
ударом сердца перекачиваться в тело Андреса. И стоявшие рядом теперь
наблюдали редкое зрелище, как в тело человека возвращается жизнь.
- Привет, тезка, - сказал Андрей Кириллович - в то время молодой
здоровяк-старлей Андрюха - когда Андрес очнулся.
Утром Андреса переправили на самолете в Ташкент, из Ташкента - в Ростов,
из Ростова - в Москву. А оттуда, после трехмесячного пребывания в госпитале,
он поехал в свой Таллин. Андрес был одним из первых тяжелораненых на той
войне, и трусоватые высшие командиры пытались скрывать этот непатриотический
факт, чуть ли не приписывая ему самострел, мытарили, не давая пенсии и
жилья, до тех пор, пока Андрей Кириллович не собрал остальных офицеров и не
написал письмо министру обороны. С тех пор Андрес служил на родине, а после
отделения балтийских республик стал обеспечивать покой и порядок в зоне
Эстонии, примыкавшей к России.
Вот такой друг был у Андрея Кирилловича, и когда после разговора с
Куделиным и Милой он отправил в Эстонию факс, ответный телефонный звонок
прозвучал сразу.
- Слушай, Андрей, хорошо, что как раз ты занялся этим питомником. Я не
знал, как к нему подступиться, - услышал он голос Андреса. - Мне ухе
докладывали, что в нем происходят подозрительные дела. Но я один ничего не
могу сделать: сам понимаешь, это же территория, арендованная Россией, а мне
с моими чиновниками говорить так же трудно, как тебе с русскими. Ты сейчас
чем командуешь?
- Да так, есть тут одна контора, - уклончиво ответил Андрей Кириллович.
- Понял, - с готовностью отозвался Андрес. - Давай действовать вместе,
согласен?
- А как будем действовать? Я через границу своих ребят послать не могу. А
ты своих туда - тоже не можешь. Я правильно понимаю?
"Устроились мерзавцы, - подумал он уже в который раз о тех, кто установил
этот собачий питомник, - хоть войска НАТО вызывай".
- Ты можешь приехать?
- Нет, никак. Но несколько надежных людей подослать можно, чтобы
посмотрели хотя бы.
Андрею Кирилловичу и в самом деле ни к чему было светиться. Мало ли какие
фигуранты могли там появиться на машинах с московскими номерами. А с другой
стороны - не приведи Господь стать причиной дипломатического скандала.
- Тогда сделаем так. Присылай факсом их данные, я сделаю им приглашения,
как прежде говорили, для обмена опытом. Сколько будет людей?
Много не нужно.
- Три-четыре человека. Можно?
- Столько можно, - согласился Андрес. - Сам-то когда в гости приедешь, а
то я русский язык начинаю забывать?
- Пока этого не заметил, - рассмеялся Андрей Кириллович.
Через три дня в паспортах Куделина, Милы и Дмитрия стояли эстонские визы.
- Дмитрий Евгеньевич, возьмите меня, пожалуйста, с собой, - проговорил
Савва, когда за журналистом и его сыном закрылась дверь.
"Откуда он знает мое отчество?" - удивился Самарин, но спросил другое:
- Зачем вам туда?
- Я могу вам пригодиться, я знаю.
- Видите ли, Савва, простите, не знаю вашего отчества...
- Можно без отчества.
- Но в паспорте-то у вас отчество стоит? Сейчас даже чукчам записывают
отчество.
- У меня нет паспорта, - тихо проговорил Савва, глядя в глаза Дмитрию.
- То есть как это - нет? Вы его потеряли? По виду вы на бомжа не
похожи...
- Возможно, и потерял. Меня подобрал лесной старик, это отсюда далеко, на
реке Витим...
- Есть такая река, знаю. Вроде бы приток Лены. Там, говорят, золотые
прииски, Бодайбо.
- Вот именно - Бодайбо. Как раз в тех местах меня подобрали, я был без
сознания и без документов. А когда пришел в себя - ничего из прошлой жизни
не мог вспомнить.
- И до сих пор не вспомнили?
- Иногда снятся сны, словно сквозь густой туман...
- Вот видите, а вы говорите - с нами. У вас даже документов нет. Там же
граница по реке Нарве. Об этом вы по крайней мере знаете?
- Естественно, знаю.
- У вас должен быть даже не внутригражданский, а зарубежный паспорт с
эстонской визой. Только тогда...
- Вы не беспокойтесь, Дмитрий Евгеньевич, мне виза не нужна, я пройду
так. Я это могу. Главное, чтобы вы согласились меня взять на операцию...
- Простите, что значит "я это могу?" - перебил Самарин. - Что мы так
сидим, давайте, я вам хотя бы еще чаю налью. - И он взялся за заварной
чайник. - Вам покрепче?
- Спасибо, мне заварки не нужно. А теплой воды немного можно.
"Ну, чудик!" - подумал Самарин. - Воды, так воды. Пожалуйста. Так вы что
же, предполагаете, обманув наши и эстонские посты, перейти Нарву?
- Приблизительно так. Но если вы хотите знать подробности, обманывать я
не стану.
- Вы как - в акваланге или на воздушном змее станете пересекать? -
Дмитрий не стал скрывать своей иронии.
- Я пройду по мосту, по которому проедет ваша машина, и меня никто не
остановит, - ответил Савва просто и даже чуть смущенно, не заметив
издевательского вопроса. - Мне совсем нетрудно воздействовать на вас так,
чтобы вы сразу согласились меня взять, но я этого не хочу. Мне нужно, чтобы
вы взяли меня по собственной воле. Тем более что я в самом деле буду вам там
полезен, точнее, даже необходим.
- Допустим, я соглашусь. А что я объясню коллегам, которые поедут с нами?
Что напишу в отчете? А если будет перестрелка, неужели вы надеетесь, что я
дам вам табельное оружие?
- Дмитрий Евгеньевич, я не возьму оружия! Если я убью человека, у меня
больше не будет моих... возможностей. Никогда. Мне так объяснил мой учитель.
- Какой учитель, школьный? А вы говорили, что не помните детства.
Видите школу же не забыли!
- Это не школьный, это - Мой Учитель, тот самый лесной старик, который
меня спас.
- Допустим. Только как мне объяснить ваше присутствие в группе? Что я
скажу людям?
- Я думаю, вам не придется ничего объяснять... - Савва посмотрел на план
собачьего питомника, который нарисовал полчаса назад Олег, и показал пальцем
в один из углов:
- Константин Аркадьевич сейчас находится здесь. И ему очень плохо. Нам
нужно торопиться.
- Хорошо. Вы меня почти убедили. Я довезу вас до моста Иван-города.
Дальше - спускаетесь к мосту сами. Если перейдете через мост, на той
стороне я вас подберу. Ну, а если вас там задержат - выпутывайтесь сами.
- Дмитрий Евгеньевич, да я не так давно вывел из "Крестов" одного
студента. Его туда специально отправили, чтобы убить в камере под видом
самоубийства. А я пришел и вывел.
- Вот только об этом мне не рассказывайте! - Самарин даже руками замахал.
Он недавно уже слышал какую-то похожую невероятную историю. Причем на
студента вроде бы объявляли всероссийский розыск, но почему-то отменили.
Мутная была история. И знать ее суть было ему ни к чему, своих заморочек
выше головы. - Завтра мы выезжаем. В семнадцать ноль-ноль.
- Всегда лучше, если операция проходит бесшумно, - говорил Осаф
Александрович Дубинин, попивая чай за кухонным столом Самарина.
Рядом, ближе к стене, сидела Мила. Напротив нее пил воду из пиалы Савва.
- Это консультант по нетривиальным явлениям, - решился-таки
отрекомендовать его Дмитрий Самарин. - Возможно, мы захватим его с собой.
- Что, прямо так, без визы? - удивилась Мила, посмотрев недоверчиво на
странного человека, который откуда-то узнал ее отчество. - А, поняла, у вас,
наверно, виза постоянная.
- Этот вопрос решается в рабочем порядке, - неопределенно ответил
Самарин. - Без шума было бы здорово. Но вот только собаки...
- Оружие мы получим на месте, - объяснила Мила. - В конце концов, будем
стрелять на поражение.
- Андрес Аарма выделит оцепление и штурмовую группу, но это - на крайний
случай, - продолжил Дубинин. - Для нас они, если уж возникнет такой случай,
исполнят роль похоронной команды.
- Собак убивать нельзя, - неожиданно встрепенулся Савва, до этого
безучастно молчавший.
- Не понял? - переспросил Дубинин. - Их что же, в честь нашего прихода
специально посадят на цепь? Человек, если он не дурак, сам ложится по
приказу на землю. А бешеный пес - он потому и бешеный, что законы логики для
него, как... - Куделин стал подыскивать сравнение, но так и не найдя,
закончил:
- Короче, никто, кроме нас, этих бешеных псов не нейтрализует.
- Я их нейтрализую, - негромко, но твердо проговорил Савва. - Убивать я
их не позволю. И потом, пока вы будете стрелять по собакам, эти люди убьют
врача, Олега Глебовича.
- А что предлагаете вы? - спросила, с трудом скрывая раздражение, Мила. -
Вы участвовали хотя бы в одной подобной операции?
- Не помню. Я думаю, не участвовал.
"Это конец. Сейчас они погонят его в шею, а заодно и меня", - решил
Дмитрий.
Он даже забыл, что сидит на собственной кухне.
- Я думаю, что сначала нужно вывести ветеринара, - объяснил Савва.
- Очень конструктивная мысль. Только кто это исполнит? Волшебник в
голубом вертолете? - В голосе Милы была уже нескрываемая едкость.
- В вертолете было бы хорошо, - ответил Савва, - но его у нас, по всей
видимости, не будет. Поэтому я просто попрошу открыть ворота, успокою людей
и животных, а потом выведу ветеринара.
- Чушь какая! Мы просто зря тратим время, - и Мила повернулась к
Дубинину. - Осаф Александрович, ты-то скажи что-нибудь.
- А что я могу сказать? Глупость, извините, она и есть глупость. Я думаю,
товарищу или господину... как там его... ехать с нами не следует. А нам пора
по домам. Завтра в машине обсудим детали.
- Нет, подождите, нельзя же так! - Диме Самарину было и стыдно за
глупости, которые лепил здесь Савва, и обидно за него.
Он посмотрел на Савву. Тот сидел с невозмутимым видом.
"Сделай! Ну сделай хоть что-нибудь, чтобы они не ушли! Покажи хоть
какой-нибудь фокус!" - молил он Савву.
Тот ничего не слышал. Потом повернулся к Миле.
- Эмилия Анатольевна, я понимаю, что вы мне не доверяете. Дело в том, что
я не могу раскрывать вам свои возможности просто так, для забавы или для
самоутверждения. Могу только для пользы. - Он повернулся к Дубинину. - Я
знаю, Эмилия Анатольевна переживала, что, пока мы тут разговариваем, ее муж
мерзнет во дворе при этом бешеном ветре. Я его только что попросил подняться
в квартиру и через полминуты он будет здесь.
- Интересно! - проговорил Дубинин. - А если не будет, тогда что? -
договаривал он уже во время звонка в дверь.
Встречать еще одного гостя бросился с лаем Чак Норрис Второй.
- Мы сейчас заканчиваем! - крикнула вошедшему мужу Мила. - Чаю хочешь?
Или кофе?
- Я, простите, воспользовался бы местом, где, так сказать, моют руки.
Штопка провела его к этому месту, потом помогла раздеться, посадила в
комнате у телевизора и принесла чаю. Мила не допускала участия мужа в своих
делах.
- И никакой утечки информации, - объясняла она.
- Интересный был фокус, - проговорил Дубинин, - если это, конечно, не
случайность.
- Допустим, вы подтвердили нам сейчас свои способности, - Миле не
хотелось сдаваться. - Но это с одним человеком, - а собак там может быть
стая. Они вас запросто разорвут.
- С животными мне разговаривать намного проще, чем с человеком. А насчет
того, что людей в питомнике несколько, это вы правильно сказали. И моих сил
надолго не хватит, я уже пробовал. Поэтому, как только я выведу ветеринара,
в действие вступите вы. Но собаки будут сидеть на своих местах, за них вы не
беспокойтесь.
- В конце концов, - решил вставить свое слово и Дмитрий, - у нас будет
возможность убедиться в способностях Саввы Тимофеевича. Он обещал пройти по
мосту через Нарву, миновав две границы, без всяких виз. Если же у него это
не получится, тогда мы станем действовать по нашему варианту.
На этом совещание и закончилось.
К середине ночи ветер стал стихать, а вслед за этим успокоилась и Нева.
Угроза очередного наводнения отпала. Во сне Савва об этом не догадывался, но
ему опять привиделся мальчик и молодая женщина, которая смотрела на него
усталыми глазами.
- Смотри, папочка, смотри, какие мы стали большие, - говорила женщина,
повернувшись к большой фотографии, которая висела на стене в железной рамке.
- Это дядя Миша подарил нам костюмчик. Видишь, какие мы красивые.
Пацаненок важно прошелся по комнате. На нем было все, как у взрослых, -
брючки, белая рубашка с галстуком-бабочкой и пиджак.
- Мы уже говорить научились, - докладывала женщина фотографии, на которой
был изображен он, Савва. - Ну-ка, скажи "ма-ма", скажи "ма-ма", - обратилась
она к ребенку.
Тот остановился, взялся за сиденье стула, надул щеки, а потом басом
несколько раз выкрикнул:
- Мама! Мама! Мама!
- Слышал, папочка? - гордо спросила женщина. - Вот как мы уже говорим.
- А теперь скажи: "па-па".
Малыш, все еще держась за стул, проговорил невнятно что-то среднее между
"папа" и "дядя" и отправился в новое путешествие по комнате.
- Вот так, папочка. Хоть бы прислал письмо, где ты? Меня уже дурой
считают, а я все жду, жду - не иду оформлять свидетельство о твоей смерти.
Вдруг ты живой! И в церкви - тоже. Ни разу еще свечку за упокой не
ставила.
Мы как раз сегодня были на службе с дядей Мишей, и он мне: "Поставь за
упокой души! Поставь за упокой души!" Так и не поставила. А сейчас, когда в
лифте поднимались, папочка, он мне руку под пальто просунул и на грудь
положил, прямо при ребенке, и я ее не стряхнула. Вот так. Первый раз не
отодвинулась. Я ведь тоже не каменная. И когда он стал меня целовать, не
отодвинулась. Умом знаю, что нельзя поддаваться, потому что уж тогда ты
точно к нам не вернешься, а сделать ничего с собой не могу. Такие у нас
дела, папочка!
Пока она все это говорила, Савва, глядя на нее с фотографии, в который уж
раз стал думать о том, что прежде они с сыном ему только снились, а сейчас -
все по-настоящему, он не спит. И стоит ей только назвать его по имени, как
он сразу вспомнит свою прежнюю жизнь, разыщет их. Он снова пытался подать ей
какой-нибудь сигнал - глазом моргнуть, прищуриться, а еще лучше - громко
чихнуть, чтобы она поняла: живой он, живой смотрит на них с фотографии. Но
застывшее лицо не подчинялось.
- Эх, папочка, папочка! - продолжала говорить она с упреком. - Скоро
совсем забудем тебя. Я в одной газете прочитала объявление. Ужасно дурацкое.
Какая-то тетка встретила мужика, который ничего не помнит. И чтобы все, у
кого потерялся муж, пришли на него посмотреть: вдруг это их мужик. Я хотела
ей наши фотки послать, твою и мою, где мы вместе, но дядя Миша в тот день
отговорил, мол, нечего ерундой заниматься. А потом и газета потерялась. Не
знаю, может, правда, за него замуж выйти, пока зовет?
Савва, как и в прошлых снах, готов был заплакать от отчаяния и
безнадежности. Он и этому был бы рад: вдруг они бы заметили, что по
фотографии катится живая слеза. Но комната стала словно растворяться в
тумане, и только когда стала невидимой, он ощутил на щеках слезы.
Проснувшись, он еще долго лежал, чувствуя тоску и одиночество. А потом
вспомнил Олега Глебовича, которого они сегодня поедут выручать.
- Чуть не посоветовал запастись в дорогу едой, - сказал Олег Глебович во
время торопливого завтрака на второй или третий день их совместной жизни. -
Никак не могу запомнить, что вам никогда ничем запасаться не нужно.
И в самом деле, когда Савва впервые привел его в магазин и продавщица с
улыбкой вручила ему пачку творога, а потом в другом отделе он получил точно
так же несколько яблок, с несчастным ветеринаром чуть не случился нервный
приступ.
- Это вам передать велели, - объяснила продавщица, почти извиняясь.
- Савва! Даже в воровском государстве уважающая себя личность должна жить
по законам совести! - стал убеждать ветеринар, успокоившись.
- Я и живу так, - спокойно ответил Савва. - Этой еды нам хватит на день,
а лишнего я не взял. Я всегда беру только то, что необходимо.
Пришлось Олегу Глебовичу постепенно смириться с его странным способом
жить. А когда однажды в "Гостином дворе" Савва брал себе рубашку, он едва не
начал уговаривать взять и вторую такую же - они были удобны, красивы и
стоили по-божески.
- Зачем? - удивился тогда Савва. - Лишних вещей я не беру. А если
понадобится, приду снова.
И все-таки однажды за завтраком Олег Глебович не удержался:
- Ну хорошо в России вас поймет каждый. А за границей как вы станете
объясняться с людьми, на каком языке?
- На самом обычном. У людей намного больше общего, чем некоторые думают.
И одному человеку понять другого очень просто. Ведь если бы они оказались на
необитаемом острове, неужели они бы не объяснились?
- Ну, сравнил необитаемый остров, где сплошные инстинкты, и государство.
Здесь национальная политика. Знаете, Савва, я одно время увлекся политикой,
меня даже депутатом выдвигали. Да, что вы удивляетесь? - спросил Олег
Глебович, упаковывая одноразовые шприцы в свой докторский саквояж. - А
сейчас - полное разочарование. В политике и политиках. Теория малых дел
гораздо более истинна, чем я думал раньше...
Савва все эти дни постоянно вспоминал Олега Глебовича. Он чувствовал
связь с ним. Только ощущал ли ее Олег Глебович - вот вопрос?
После вчерашнего безумного ветра светило солнце, и он решил погулять до
трех часов по улицам. Несильные солнечные лучи перед трудной поездкой были
ему очень полезны.
Савва ходил по улицам, с удовольствием подставляя лицо солнцу, а потом
взял у лоточника газету и сел на скамейку, подстелив ее под себя.
Было не холодно, и он посидел некоторое время в небольшом скверике,
прикрыв глаза. И тут рядом с ним плюхнулась Римма.
- Савва! Савеночек! Я же тебя и ищу. Ну где, думаю, он еще может быть?
И точно - сидит на солнце греется. Слушай, куда Олежка запропал? Почему
ты сказал Ольге, что его похитили? Ты что, пошутил? Так разве шутят!
Савва не мог обманывать, но и правду говорить не хотел. Римма могла
только помешать, а не помочь.
- Когда Ольга мне сказала, я сразу стала в милицию звонить и такой бенц
им устроила!
- А они?
- Они начали придираться к словам, а потом допрашивать: "Откуда у вас
такие сведения?" Я им говорю: "Откуда, откуда! От воробья!" Там такой злюка
есть, Самарин его фамилия, это, когда уже дозвонилась в прокуратуру, он мне:
"Вот с воробьями и разговаривайте. А мне не мешайте работать". Нет, ты
понимаешь, Савенок! Я ему говорю, Верните мне мужа, а он хамит! Ты скажи,
это шутка или как? Олежка все время от меня прятался. Я ему звоню, а он
женским голосом со мной разговаривает. Так пискляво сообщает: "А Олега
Глебовича дома нет". Это же сколько раз было. Я не выдержала и как заору:
"Дурак, ну что ты бабой-то прикидываешься? Совсем уж меня за ненормальную
считаешь?" Значит, теперь взялся тебя использовать? Похитили его! Да кому он
нужен, золото самоварное. Кроме своих псов да меня, никому и не нужен.
Ладно, - она взяла Савву за рукав. - Пойдем скорее со мной, тут недалеко.
Савве пора уже было идти к дому Дмитрия Самарина, он чувствовал, что до
трех часов осталось чуть-чуть.
- Я уже Ольгу достала, у нее, кстати, муж по-настоящему исчез, все вы,
мужики, какие-то стали полоумные, так вот я ей говорю: "Ты-то хоть
понимаешь, я же Савве жену нашла". Идем, Савенок, идем скорей, я тебя верну
в твою семью.
- В какую семью? - переспросил Савва. - В какую семью, Римма Семеновна?
- Женщина с тремя детьми, вон ты какой у нас плодовитый. А то все пел:
"Не могу, да не могу". Майя Сергеевна Сухорукова. Она мне позвонила.
Сейчас же телефон по адресу легко отыскивается. Я ей как тебя описала, она
сразу:
"Это мой, точно! Он у меня всегда был чудиком, чудиком и остался".
- Римма Семеновна, вы меня извините, но я сейчас уезжаю. Но Римма крепко
вцепилась ему в руку.
- Ну что ты, Савенок, родной. Ты своей семьи испугался? Троих детей.
Мы же тебе будем помогать. И я, и Ольга. Даже мой, этот, Олег - все
поможем. Пойдем, пойдем домой, - стала уговаривать она его, как ребенка.
- Это немыслимо! Римма Семеновна, мне нужно немедленно идти, иначе я
опоздаю. Я должен ехать в Эстонию, чтобы спасти одного человека. Вы его
может быть знаете, это коллега Олега Глебовича.
- Ну что ты, Савеночек, - Римма по-прежнему цепко держала его руку. -
Никуда тебе не нужно ехать. Это тебе только кажется, что ты должен ехать.
Тебе нужно к своим детям, к жене. Пойдем. Я ей обещала, что сегодня тебя
приведу, даже взяла отгул. Во мужики, а? Нет, честное слово, это же нужно,
как стали бояться семейной жизни! Пойдем, Савенок, пойдем, жена тебя любит;
ждет.
- Римма Семеновна, это не моя жена! - твердо проговорил Савва.
- А мы с тобой сходим вместе, посмотрим. Даже если и не совсем твоя,
вдруг она тебе понравится?
- И не нужно устраивать смотрин. У меня есть жена, я знаю. Но не
Сухорукова Майя Сергеевна. Такого имени у моей жены не было, это я тоже
знаю.
- Все равно, я от тебя не отстану, Савенок. Я же ей слово дала, ты пойми,
я так ей и сказала: "Не подумайте, он человек очень хороший, хотя и все
перезабыл, но у нас с ним ничего не было. Он даже живет у моего мужа".
Савве было пора немедленно уходить или отказываться от мысли о поездке.
Летать по воздуху он пока не умел.
И тогда он всего лишь на мгновение бросил на Римму странный взгляд,
откинулся на спинку скамейки, прикрыв глаза, снова открыл и взглянул на
Римму.
Та сразу убрала руку, отодвинулась и смущенно, произнесла:
- Ой, извините, мужчина! Я вас за своего знакомого приняла. Надо же!
Савва кивнул в ответ, как бы извиняя ее за оплошность.
Она вскочила и помчалась на улицу. Савва тоже встал и поспешно направился
в другую сторону.
Он подошел к дому Самарина ровно в три. У подворотни стоял микроавтобус,
и все, кому было назначено ехать, уже сидели внутри.
Машина уверенно выехала за черту города и помчалась по Таллинскому шоссе.
Промелькнули Красное село, Лаголово со знаменитой птицефабрикой, Кипень.
Петербуржцам эти названия были хорошо знакомы и напоминали о прошлом.
Когда-то они ездили за покупками в Нарву и город по имени Йихви. В добрые
старые времена оттуда везли в Ленинград для знакомых и близких бидонами
густую эстонскую сметану, вязаные вещи, вкусный сыр, ликер "Старый Таллин".
Да чего только не везли из соседней республики - все казалось вкуснее,
красивее и добротнее. Но с тех пор, как к названию Таллин прибавилось еще
одно "н", возможность приятных поездок отпала. Или стала не по карману.
Лишь Савве эти места ни о чем не напоминали, и поэтому он, посмотрев
недолго в мутноватое окно, задремал. Остальные что-то негромко обсуждали,
вспоминали забавные истории, но он продолжал спать.
Его разбудили в Иван-Городе.
- Савва Тимофеевич, прибыли, - сказал Дмитрий. Савва мгновенно поднял
голову, оглянулся, улыбнулся и сказал:
- Я готов. Встречаемся на той стороне. Там после моста начинается крутой
подъем. Как только он кончится, будет перекресток. На этом перекрестке нас
уже ждут. Я тоже подойду к вам там.
- Вы что же, бывали здесь? - удивился Дубинин. - А уверяли, что ничего не
помните.
- Нет, мне кажется, я здесь не был. Просто я вижу то, что впереди.
Правда, на небольшое расстояние. Дальше все как бы уходит в туман.
- Но мы же не видим этого! У вас что - особое зрение? Глаз-алмаз? Или,
правильней, перископ?
- Глаза только мешают, - смущенно объяснил Савва. - Я их даже закрываю. А
вижу как-то иначе.
- Интересно! Очень интересно! - проговорил Дубинин. И, когда Савва, выйдя
из машины, двинулся вперед, добавил:
- А знаете, я ему верю! Его способности безусловно основаны на чем-то
вполне материальном, просто наука до этого пока не добралась.
- Минут через десять и проверим вашу веру, - засмеялась Мила. - Поехали,
- сказала она водителю.
Однако Дубинин попросил остановить машину на обочине и достал небольшой
бинокль.
- Интересно же понаблюдать, как он это делает!
Савва в это время как раз миновал небольшую очередь и вошел в небольшое
помещение, где помещалась российская таможня.
Все по очереди стали наблюдать в бинокль за его действиями. Однако ничего
особенного он и не делал.
- Нашу границу он миновал, - честь сообщить об этом досталась Дмитрию, -
идет по мосту. Подходит к эстонцам.
Через несколько минут они убедились, что Савва без паспорта и каких-либо
виз шагнул на свободную землю демократической Эстонии.
- Поехали! - скомандовал Дубинин. - Черт знает что! Вот если его взять к
нам на службу, это будет такое... такая ценность! Да его можно где угодно
использовать.
- Вася, не мечтай. Эта птица не по нашей клетке. Для вольного полета.
И все-таки, интересно было бы расспросить пограничников, что они
чувствовали, когда он шел мимо?
- Боюсь, что в результате мы сами окажемся неизвестно где, - откликнулся
Дмитрий, - а нас, как сказал Савва, уже ждут.
- Пусть ждут. Мы не опаздываем, - проговорила Мила.
- Ты чего-то чересчур жестко, Мила, - дружески укорил ее Дубинин. - Тем
более, дружба с Андресом тебе тоже пригодится.
Савве и не нужно было производить каких-то особенных действий. Он прошел
лишь несколько преображений. Так, минуя жидкий ручеек, состоявший из местных
жителей, ежедневно курсирующих туда и обратно, он преобразился в веселого
пограничника - и все расступались перед ним, давая дорогу.
Войдя в таможенную зону, он превратился в русскоязычного жителя Нарвы.
А вместо паспорта с необходимыми отметками протягивал чистый тетрадный
листок. Этот же листок он показал на эстонском посту.
Только и всего.
Спиной он чувствовал за собой наблюдение, и это немного сковывало его, но
не настолько, чтобы мешать преображениям.
Поднявшись наверх, он увидел поджидавшую кого-то "вольво" и понял, что в
машине находится тот самый Андрес, о котором говорили накануне вечером.
Справа от моста была устроена смотровая таможенная площадка для
автомобилей. К ней вела небольшая очередь. Но у них было предписание. Все
они, как было в нем напечатано, исполняли служебное задание - ехали для
обмена опытом и совместных тренировочных мероприятий. Андрей Кириллович
вписал сюда даже не имеющего отношения к "Добрыне" Самарина Эта бумага, а
также служебные удостоверения давали им право проехать, минуя очередь.
Однако все же выходить из микроавтобуса пришлось. Такое правило не
относилось разве что к президенту.
Спустя пять минут они уже были на мосту и подъехали к эстонскому посту.
- Ну что, спросить у них, что говорил им человек без документов? - весело
полюбопытствовала Мила.
- Не смей! - испугался Дубинин. - Задержат на глазах у всей Эстонии.
- Да я пошутила, не до такой уж степени я безумна.
Операция была назначена на пять утра.
- Лучшее время для нападения, - прокомментировал "горячий эстонский
парень" Андрес.
Был он высок, плечист и своей основательностью и внешностью слегка
напоминал Андрея Кирилловича.
В первую минуту встречи они с Дубининым обнялись и обменялись несколькими
хлопками по плечам, из чего Дмитрий заключил, что когда-то они вместе
служили.
- Сейчас поедем в гостиницу, там поужинаем, немного отдохнете - и в
четыре подъем, - сообщил он всем, предварительно пожав руки. - От гостиницы
до объекта двадцать минут езды.
- Это Савва - наш консультант по нестандартным явлениям, - представил
Дубинин, стоящего чуть в стороне Савву.
И Дмитрий понял, что странная черная шляпа на Андреса произвела почти
такое же впечатление, как когда-то на них. Однако воспитанный европеец
удивления не проявил.
Андрес сказал водителю "вольво" несколько слов по-эстонски, пересел в их
микроавтобус, и обе машины, проехав по улицам Нарвы, двинулись по шоссе в
сторону населенного пункта, который назывался Нарва-Йисуу, а по-русски
упрощался до Усть-Нарвы.
По дороге они еще раз обсудили план операции. На предложение пропустить
вперед безоружного Савву Андрес отреагировал спокойно, возможно, он в своей
приграничной зоне видел и не такое.
К объекту они подъезжали в полной темноте. Впереди двигалась машина
Андреса, затем два автобуса с эстонским оцеплением, а между ними -
микроавтобус. Машины довольно скоро съехали с шоссе и свернули на узкую
асфальтированную дорогу в лес.
Перед этим поворотом Савва неожиданно забеспокоился.
- Дмитрий Евгеньевич, - позвал он взволнованным шепотом. - Я не знаю что,
но там что-то происходит.
"Вот тебе и специалист по нестандартным ситуациям, - подумал Самарин.
- Пока были далеко - храбрился, а как дело дошло до дела, так и
перетрусил". Он даже чуть не врубил по-мужски: "Ничего там не происходит,
милый вы мой. Это у вас происходит".
Свежачок, так сказать. Впервые каждый боится по-своему.
Кто без устали хохочет, а у кого колени трясутся. Потом все привыкают.
Хотя легкое волнение остается: никогда не знаешь, как все сложится.
Однако минут через пять Андрес остановил колонну и, когда они вышли,
услышали едва различимые беспорядочные короткие автоматные очереди.
- Похоже, нас опередили, - предположил Дубинин.
Люди из оцепления по-прежнему дисциплинированно сидели в автобусах,
несколько человек стояло в небольшом пространстве, освещенном фарами. Их
окружал абсолютно темный беззвучный лес.
Выстрелы стихли, но раздался утробный то ли волчий, то ли собачий вой.
- Это воет пес. Мальчик называл его кличку, - проговорил Дмитрий. - Вроде
бы Упырь.
- Мне кажется, я даже знаю, что там происходит, - сказал Савва. - Нам
лучше ехать быстрее, быть может, удастся предотвратить беду...
Андрес коротко кивнул, все быстро сели в машины, а проехав еще минут
пять, увидели, что узкая лесная дорога упирается в высокую глухую стену с
массивными воротами.
Офицер, сидевший в первом автобусе рядом с водителем, дал короткую
команду и бойцы из оцепления, один за другим соскочив на дорогу, длинной
цепью стали огибать забор.
- Я должен идти, - проговорил Савва.
"Молоток, - подумал Дмитрий, - не дрожит". А вслух сказал другое:
- Может, лучше сразу по второму варианту: подорвем ворота и вперед?
- Нет, сначала я один. Только... попросите людей из оцепления, чтобы мне
помогли перелезть через ограду.
Андрес окликнул несколько человек. Они также молча вернулись в автобус,
вынесли перископическую лестницу и прислонили ее к стене. Савва довольно
быстро поднялся на стену. Не прозвучало ни одного выстрела. Он спрыгнул
вниз, а остальным осталось напряженно ожидать с внешней стороны.
- Даже если он всех нейтрализует, сумеет ли справиться с системой ворот?
- проговорила Мила. - Техника - не человек, ей зубы не заговоришь.
- Справится, я в него верю, - ответил Дубинин.
- Еще пять минут - и будем подрывать ворота, - предложил Андрес. -
Возьмите в машине оружие.
Словно подтверждая слова Дубинина, створки ворот дрогнули и начали
медленно разъезжаться.
В пространстве, освещаемом яркими лампами, маячила длинная тощая фигура
Саввы. Он поддерживал, полуобняв, человека, похожего на доктора Айболита,
только что спасенного из лап разбойника Бармалея.
- Олег Глебович, - назвал его имя Дмитрий. - Ветеринар.
- Там живы только животные, - проговорил Савва, - все люди мертвы. И я,
кажется, знаю, кто это сделал.
В эстонском автобусе сидел врач. Он засуетился вокруг спасенного, отвел
его в автобус, о чем-то спросил и объявил всем:
- Он не ел несколько дней.
- Вас били? - спросил Дмитрий.
- Ни в коем случае, - гордо произнес врач, но эта гордость выглядела
скорее жалкой. - Я отказался с ними работать, объявил голодовку, и сегодня
утром они должны были меня казнить... стравить собакам. Если бы не вы...
Быстро достав ампулу и шприц, эстонский доктор сказал, словно спрашивая
разрешения у Андреса:
- В первую очередь нужно сделать глюкозу. Он очень слаб.
- Делайте все, что сочтете нужным, - ответил Андрес.
Дубинин, Мила и Самарин, прихватив "Калашниковы", лежавшие на заднем
сидении "вольво", двинулись через проем в питомник. Андрес на всякий случай
оцепления не снимал.
- Даю команду на вход только в случае перестрелки, - напомнил он. - В
рукопашный бой не вступайте.
Савва, отказавшись от предложенного оружия, отправился вместе со своими
"коллегами". Теперь он выступал в качестве своего рода экскурсовода -
показывал убитых.
Первый труп лежал рядом с воротами, уткнувшись в бетонное покрытие.
Похоже, он собирался бежать. Куделин перевернул его ногой, нагнулся,
чтобы понять, как он был убит, и присвистнул:
- Голова болтается, как на ниточке! Перелом шейных позвонков. И ни одной
пули в теле!
У второго была неестественно согнута рука - переломана, словно палка.
И тоже перебиты шейные позвонки. Рядом на земле валялся автомат. Дубинин
осторожно вытащил уже загнанный патрон, отсоединил рожок.
- Идиот, палил в молоко, а он его сзади, в прыжке.
- Он их что, всех одним манером? - поразился Дмитрий, когда они осмотрели
третьего, лежавшего с автоматом в руках.
- Знакомый почерк! - многозначительно проговорил Куделин, повернувшись к
Миле.
Дмитрий решил не задавать лишних вопросов.
В вольерах, тихо поскуливая, сидели собаки разных пород, мастей и
размеров.
- Я их успокоил, но ведь они все натренированы на убийство людей. - И
Савва скорбно вздохнул - Кто теперь ими займется?
- Хорошо бы сейчас сюда въехал какой-нибудь шеф, и мы бы взяли его с
поличным, - проговорил Дмитрий.
- Размечтался! Шефы сюда не ездят, так, шестерка какая-нибудь. - Мила
даже тут не теряла своей язвительности. - Похоже, кроме пяти трупов, больше
никого нет.
- Мне кажется, откуда-то доносится не запах, нет - дуновение человеческой
боли. И страха, - сказал вдруг Савва. - Может быть, из-под земли.
- Подождите! - Дмитрий даже остановился. - Ведь мальчик рассказывал про
бомжа, на которого натравливали собаку! Ну, подонки! Они его где-то
спрятали.
Они осмотрели небольшой кирпичный дом, где были три жилые комнаты, кухня
с газовой плитой, на которой стояли большие котлы, - в них, судя по всему,
варилась еда для собак. Потом подошли к железобетонным гаражам с
распахнутыми воротами.
- Это здесь, - твердо сказал Савва. - Я думаю, в среднем. Все гаражи были
пусты. Лишь в одном к стене был прислонен мотоцикл. у - Эй, здесь есть кто
живой?! - громко спросил Дмитрий, встав у входа в гараж. На полу виднелся
металлический круг, запертый железным стержнем.
- Есть! Мы тут сидим! - послышался глухой отклик снизу.
Дмитрий поднял валявшийся на полу ломик, выбил стержень и поддел тяжелую
крышку люка.
В отверстии сразу показались руки. И дохнуло ужасающей вонью.
- Зиндан - прямо, как в Афгане или Чечне! - проговорил Осаф Дубинин. -
Вот уж не думал, что в Эстонии..
- Это, Вася не Эстония, это - Россия, - заметила Мила. - И, как известно,
подонки не имеют национальности...
Из люка вылезли три бородатых мужика. Вид их был ужасающим. Пожалуй,
питерские бомжи выглядели бы рядом с ними стерильными существами.
- Наши пришли! - радостно завопил первый. - Спасители!
Он полез целоваться к тому, кто стоял ближе. А ближе всех оказалась Мила.
- Только не ко мне! - брезгливо отстранилась она. - Обнимайте, целуйте
друг друга, сколько влезет, а нас - не нужно.
И все же это были люди. Их вывели из гаража на белый свет.
- Больше никого нет? - спросил Дмитрий. - Как вы сюда попали?
- Так заманили, - стал оправдываться мужик, который бросился было
целоваться. - Объявления в Кингисеппе висели: нетрудная работа в иностранном
государстве, ежедневное кормление и теплый кров, оплата в валюте.
Свидетельства об образовании не требуется. Ну, мы и соблазнились. А они
завезли - и в яму. Чтоб с собаками драться. Петьке не повезло, его вчера
загрызли. Мы уж тут неделю как сидим.
- Стало быть, из Кингисеппа, российские граждане? - переспросил Дмитрий.
- А то кто же?
- Придурки вы, вот кто! - не выдержал Дмитрий. - В стране работы до
черта, а они - теплый кров, ежедневное кормление. I - Дима, им бы.
санобработку сделать, короче, вымыть. И переодеть, - вмешалась Мила. - Есть
тут у вас баня какая-нибудь?
- Нам-то откуда знать? Нас в баню не водили.
- Я заметил в доме газовый водогрей, - пусть пока отмываются, а я схожу
за Андресом. Нужно все это запротоколировать, - предложил Осаф Дубинин. -
Надеюсь, после этого ему вряд ли кто учинит политический скандал.
Скоро пришел Андрес. Ему показали яму, где держали людей, все те же
трупы.
- Примерно так я и думал, - повторил он несколько раз. - Это даже хорошо,
если кто-нибудь из России пришлет протест. Но думаю, таких дураков не будет.
Кому хочется засветиться?
И все же протокол был составлен им очень политкорректно. Он начинался
приблизительно так:
"Во время проведения совместных с представителями РФ учебно-тренировочных
мероприятий в квадрате У-8 была услышана автоматная стрельба. Так как
означенный квадрат арендован гражданином России, на его территорию вошли
только представители Российской Федерации".
Дальше перечислялись имена и фамилии. Имя Саввы было взято в кавычки,
словно псевдоним.
- Мы сегодня ночью проверили документы аренды, передали их вашим.
Андрей недавно позвонил, сказал, что арендатор уже пять лет, как значится
мертвым. То есть кто-то с его паспортом приехал к нам и оформил все
документы.
- Обыкновенная история, - прокомментировал Дмитрий, - мы на это
наталкиваемся постоянно. Хоть гонца на тот свет имей для выяснения
обстоятельств.
- Этих троих мы допросим и отправим в Кингисепп, не волнуйтесь. Может
быть, они знают, как выглядел тот, который казнил охранников.
- Это было бы неплохо, - согласилась Мила. - У нас есть только
предположения...
Савва подумал, что знает это в точности один только он.
- Савва Тимофеевич, вроде бы вы сказали, что знакомы с этой личностью?
- повернулся к нему Дмитрий.
- Это было предположение, но я ошибся. Это явно совсем не тот человек, о
котором я подумал, - ответил чересчур поспешно Савва.
И все поняли, что знать-то он, скорее всего, знает, но держит тайну при
себе.
А тот, о ком шла речь, в это время поднимался по трапу самолета, который
минут через двадцать улетал в Хельсинки. Пограничному контролю он предъявил
эстонский паспорт на имя Петрова Николая Алексеевича, русского по
национальности, но гражданина Эстонии. В Хельсинки он предполагал получить
другой паспорт, чтобы в тот же вечер улететь в Сан-Франциско. А уж оттуда на
других самолетах летать туда, куда звали его дела.
Вечером накануне переезда по маршруту Петербург-Нарва и далее он отправил
одну емелю - так молодые юзеры, читай, пользователи, все чаще стали называть
электронные послания, e-mail.
"Уважаемый Координатор!
Простите меня за то, что без Вашего ведома с помощью некоторых друзей мне
удалось выяснить подробности кончины, а также место захоронения Вашего отца.
Он умер в день своего исчезновения от остановки сердца. Простите также и за
то, что, не испросив у Вас на то разрешения, я от Вашего имени самовольно
установил там, куда был помещен его прах, вместо стандартной плиты с
регистрационным номером другую, на которую нанесены все положенные
достойному человеку данные. Ее изображение - в аттачменте.
Думаю, нет нужды говорить о том, что эта информация еще более приватна,
чем вся остальная".
Не нужно было профессиональному киллеру мирового уровня углубляться в
подробности жизни Координатора. К добру это не приводит. Но Николай иначе не
мог, потому и отправил это письмо.
Почта почти сразу сообщила о пришедшем ответе. Вряд ли Платон мог так
быстро получить и набрать свой ответ. Скорей всего, это было очередное
приглашение на чью-нибудь чужую казнь. И поэтому Николай вывел текст со
спокойным интересом.
Ему отвечал тот, кого он называл Аналитиком, и чьими услугами пользовался
не так часто.
"Дорогой друг!
Искомый Вами объект по-прежнему проживает в США вместе с мужем. У них
трое детей - две взрослых дочери, от первого брака мужа, и сын восьми лет.
Насколько удалось выяснить, связей с прежней родиной искомый объект не
поддерживает, особенно после того, как ей было сообщено о смерти первого
мужа и сына-инвалида. С тех пор, будучи полностью погруженной в семейные
заботы, она общается только с друзьями нынешнего мужа. Однако месяц назад
после окончания курсов "технический писатель" принята на работу в фирму
"Трансконтинентальный инжиниринг".
Всегда буду рад Вам помочь своей информацией".
Это послание развеяло последние его сомнения. Жену из узкого круга
подозрений, как он и думал, следовало исключить.
Хирург Николай Иванович Пирогов в молодые годы прославился двумя
действами. Поучившись за границей, он вернулся в родной Юрьевский
университет и при большом стечении народа сделал показательную операцию - за
две минуты вскрыл тело больного, вырезал почечный камень и наложил шов.
Второе действо было менее аппетитным. Перебравшись в Петербург, он стал
замораживать трупы и распиливать их вдоль, поперек, а также под углом. Эта,
на первый взгляд, безумная выдумка сослужила огромную пользу науке. В то
время врачи с трудом узнавали об устройстве человеческих тел. Пирогов не
только распиливал, но и зарисовывал разрезы, а потом создал атласы, по
которым стали учиться студенты.
Барханов вычитал эти сведения, учась на первом курсе, и взял их
немедленно на вооружение. Когда ректор, снизойдя к необычному деревенскому
парню, отправил его на заработки лаборантом в морг, он вряд ли догадывался,
что попал в самую точку. Барханов стал здесь неутомимым последователем
хирурга Пирогова. Нигде больше не было такой практики, как в этом прохладном
помещении, освещаемом тусклыми лампами. Барханов разрезал, изучил и зашил
столько усопших, сколько все остальные студенты его группы вместе взятые.
Тогда же он понял, что пальцы для хирурга - такой же значимый инструмент,
как для балерины стопа. Он отыскал специальные упражнения и без конца
тренировал свои пальцы на гибкость и удлинение. К счастью, ему вовремя
успели рассказать историю, случившуюся с другим таким же любителем
тренировок - композитором Шуманом. Тот, желая достичь высшего совершенства в
игре на фортепиано, додрессировал свои пальцы до состояния, когда они
попросту отказались работать. И в результате гениальные произведения
композитора исполняла его жена, Клара. Барханов как раз подходил к уровню
Шумана, но успел остановиться.
Когда он добрался до четвертого курса, кто-то из молодых профессоров
назвал его "нашим Гэтсби". Писателя Фитцджеральда Барханов не читал, но еще
в деревне прочитал про Мартина Идена. Тогда он настолько впечатлился этим
героем, что несколько раз умолял мать, ездившую в райцентр на педагогические
конференции, привезти для него книги писателя М.Идена. В библиотеке таких
книг не нашли, а потом старая подслеповатая библиотекарша объяснила матери,
что М.Идеи - не писатель, а литературный герой. Это несовпадение жизненной
правды и литературного вымысла очень расстроило Валю Барханова. И все же
Мартин Идеи, несмотря на свой печальный конец, надолго остался его любимым
героем и помогал студенту лепить свою судьбу. На вступительном экзамене по
английскому Барханов сразил всех своим чудовищным произношением. Вернее,
никакого произношения у него не было: он читал, как было написано в учебнике
и, скажем, слово "день" произносил, как "дау".
Весь первый курс он ежедневно выписывал по пятнадцать-двадцать новых
английских слов и всюду носил их с собой. Он замучил девушек из своей
группы, учившихся раньше в английской спецшколе: они по несколько раз
повторяли для него одни и те же созвучия. Узнав, что в городе есть
кинотеатр, где в воскресенье показывают фильмы на языке, он высиживал
несколько сеансов подряд. По ночам ему вперемежку с латинскими названиями
частей человеческого тела снились английские фразы. И все же ко второму
курсу он победил. Особенно всех потрясло, когда он на четвертом курсе с тем
же железобетонным упрямством взялся за немецкий. К этому времени всеми был
забыт нелепый малый - ходячий анекдот, - каким был Барханов-первокурсник.
Теперь он был примером и эталоном, а когда однажды пришел корреспондент
из молодежного журнала в поисках сугубо положительного образа, указали на
студента Барханова.
И возможно, будь у него сын, Барханов затретировал бы мальчика рассказами
о том, как в юности лепил свою судьбу. Но сына у Барханова не было. Зато
появилась Люба.
...Он взял билеты на разные рейсы. Слава Богу, приглашение от Карлоса
пришло давно, а в Петербурге не было мексиканского консульства. Поэтому все
оформление шло через Москву. Тогда он отчаянно из-за этого злился - жалко
было терять время. Теперь же он в который раз убедился, что и дурное может
пойти во благо. Питерским преследователям не догадаться, даже если у них
есть агентура в местных консульствах. Любе Барханов взял билет на ближайший
рейс в Амстердам. Он успокоился только тогда, когда ее самолет благополучно
взлетел. Сам он ближайшим рейсом отправился в Нью-Йорк, всю дорогу опасаясь
слежки. Несколько раз он с внутренним напряжением ждал, что вот-вот к нему
подойдут три-четыре амбала, отпихнут ото всех и, со смешками, упираясь
стволом в бок, выведут из зала аэропорта, впихнут в машину. В небольшой
очереди перед стеной из матовых стекол, за которой уже начиналась зона
таможенного досмотра, к нему-таки, слегка посовещавшись друг с другом и
позвонив кому-то по мобильнику, подошли два быка.
"Все!" - подумал он в тот миг и фраза "сердце его упало" приобрела
физический смысл. Но парни с могучими шеями, затылками и плечами отчего-то
медлили. А он чуть не бросил две свои элегантные сумки, чтобы попробовать,
прорвавшись в служебные помещения, укрыться там.
- Извиняюсь, вы летите в Нью-Йорк? - спросил вдруг, смущаясь,
неуверенным, совсем не бойцовским голосом один из парней.
- Туда, - ответил Барханов, чувствуя, как сердце еще колеблется: стоит ли
ему возвращаться на свое рабочее место.
- Вы партийный билет не перебросите? Вас там мой дед встретит.
- Партийный билет?
- Да, коммунистической партии Советского Союза. Дед просит переслать, ему
партийный стаж нужно подтвердить. - И парень протянул заклеенный почтовый
конверт.
Зачем какому-то деду понадобилось эмигрировать в Нью-Йорк, чтобы
подтверждать партийный стаж в КПСС, думать было уже некогда. И хотя Барханов
знал, что в таких ситуациях ничего нельзя брать от незнакомых людей - а ну
как в конверте вместо партбилета деда зашифрованный "советского завода план"
или еще хуже - пластиковая мина, конверт он принял, ощущая себя свободным и
счастливым.
С ним в руке он и пошел к стойке таможенника.
- Дед будет стоять с табличкой "партийный билет", - крикнул вдогонку
парень. - Вы нас очень выручили!
Конечно, это могла быть хитроумная метка, по которой его бы сразу
вычислили в аэропорту Нью-Йорка. Поэтому, прося извинения у деда и у его
партийного стажа, Барханов при первом же посещении самолетного туалета
разорвал партбилет в клочки и выбросил. Тем более что этим самолетом лететь
в Нью-Йорк он не собирался.
В Хельсинки его самолет делал посадку - добирал пассажиров. В багаж он
ничего не сдавал. Поэтому Валентин, проверяя, чтобы не было слежки,
перерегистрировал билет на другой рейс, в туалете снял куртку и надел
длинное пальто, купленное тут же в зоне свободной торговли. Куртку он
засунул в мусор, а потом долго сидел, прикрывшись газетой и наблюдая за
людьми, которые могли бы показаться опасными. Наконец объявили о посадке
самолета из Амстердама, и он увидел Любу. Отдельно друг от друга - на всякий
случай - они отправились к стойке вылета на Нью-Йорк.
Скорей всего, за ними не следили, тетя Паня была человеком верным и еще
долго должна была водить за нос всех звонящих, однако, как известно,
береженого...
Океан внизу был не виден, тем более что ему досталось кресло вдали от
иллюминатора, и кроме облаков, больше ничего под бортом самолета не
проплывало. Оставалось смотреть на пассажиров и в который раз удивляться
тому, как дорога ему Люба.
Время от времени или он, или она проходили друг мимо друга, направляясь
как бы в туалет. И тогда другой подчеркнуто не спеша поднимался, шел в том
же направлении. Около дверей в туалеты они стояли рядом, словно нечаянные
знакомые, а потом расходились.
Что поделаешь, приходилось спасаться и увозить с собой на"другой
континент самое дорогое, что у него было, - Любу.
Только наивные парни, никогда не вылезавшие дальше убогого Пулкова, могли
подумать, что в грандиозном столпотворении, бурлившем в Нью-Йоркском
аэропорту, можно было их деду и Валентину Барханову обнаружить друг друга.
Потоки спешащих людей направлялись во все стороны, самолеты садились и
взлетали каждую минуту. Это был центр мира, пуп земли, Вавилон.
Но Барханов и Люба быстро сориентировались и часа через два уже улетали в
другой город на берегу Тихого океана, в Мексике.
Еще в аэропорту Кеннеди Люба сказала растерянно:
- Здесь так тепло, а мы - в пальто.
Барханов купил ей в ближайшем магазине легкий плащ нежно-салатного цвета,
а себе - голубую куртку на молнии. Не хватало еще выделяться своей
несуразной одеждой.
Теперь они сидели рядом - слежки, судя по всему, не было. Там, куда они
летели, вряд ли кому придет в голову их искать. Пассажиры были детьми разных
народов мира, и, похоже, никто из них не понимал по-русски.
- Говорят, там отличные пляжи, - сказал Барханов, слегка дотронувшись до
Любиной бледной руки с голубыми прожилками. - Заодно и загоришь.
Девочке, конечно, здорово досталось за эти последние дни.
А с пляжами у него было связано одно хорошее воспоминание.
Люба тогда проработала всего несколько месяцев, и было видно, как она
старается стать хорошей хирургической сестрой. Но для этого одного старания
мало - нужен опыт, чтобы сформировалась интуиция, переходящая в автоматизм.
Сестра, особенно простоявшая несколько лет рядом с одним и тем же
хирургом, ловит каждое его движение и предвосхищает следующее. Хирург еще
только собирается произнести вслух название инструмента, а сестра уже подает
нужное. Это не только экономит секунды, которые складываются в минуты, но
часто спасает жизнь оперируемого. Хорошая сестра и хирург во время операции
становятся единым организмом с общими мыслями и движениями.
Люба очень старалась стать такой, и когда попадала не в такт, Барханов на
нее не кричал, как некоторые, срывая немыслимое напряжение на своих сестрах.
К тому же Барханов когда-то воспитал себя так, чтобы оперировать без
напряга. У актеров, например, есть специальные педагоги, учившие расслаблять
зажатые мышцы. Тот, кто напрягается, никогда не достигнет наивысшего
результата. У хирургов такие учителя стали появляться недавно, а прежде
каждый справлялся с собой сам или вообще не справлялся, потому и орал матом
на несчастных сестер во время операции, благо больной ничего не слышит.
В отделении общей хирургии Института скорой помощи, где работал Валентин
Барханов, плановые операции, к которым врачи и сам больной подолгу
готовились, почти отсутствовали. Каждый день машины доставляли сюда
пациентов с такими травмами, которые требовали от хирурга фантастических
способностей. Что там ежедневные бытовые ранения от ударов вилками и ножами,
пули, застрявшие в мякоти бедра, грязноватая кисть руки, отпиленная
циркулярной пилой, доставленная вместе с больным в прозрачном полиэтиленовом
мешке, или пенис, отрезанный ревнивой женой, - все это Барханов пришивал без
устали, и пришитое почти всегда оживало. Особенно отбирали силы и время
полостные операции, когда приходилось, раздвинув ребра, зашивать отключенное
сердце, ушивать желудки, штопать кишечники.
Люба была с ним рядом, и по выражению ее лица он чувствовал, как она
переживает каждое движение его рук. Это ему, естественно, нравилось. Но не
больше.
Поток операций прерывался, и все расходились по своим местам. Он - в
крохотный убого обставленный кабинет, чтобы за обшарпанным письменным столом
полистать новые медицинские журналы, сестры - прибрать, попить чаю и
прокипятить инструменты, чтобы через полчаса склониться над новым больным.
Иногда он задерживался в операционной, перебрасывался шутками с
анестезиологом и всегда замечал, как быстро, четко и аккуратно готовит
инструменты Люба.
Однажды летом сотрудников больницы отправили в отпуск, чтобы за месяц
перекрасить полы, стены и потолки, а также истребить всяческие стафилококки
и стрептококки. Погода была жаркая, неблагоприятная для хирургии, но зато
располагающая к поездкам на природу. И приятели сманили его на Щучье озеро,
в лес между Комарове и Зеленогорском. Они приехали на "жигулях", поставили
на песчаном мысу среди рослых прямых сосен большую оранжевую палатку,
сложили туда припасы, разложили вокруг надувные матрасы и, наплававшись,
расположились загорать.
Он дремал и сквозь сон временами слышал чьи-то смех и разговоры.
- Смотри, смотри, - вдруг сказал один из приятелей другому, - туда
смотри! Очень хороша!
Барханов слегка приподнялся, чтобы посмотреть, кем они там так
восторгаются, и увидел медсестру Любу. Она только что вышла из воды и, стоя
к ним в пол-оборота, улыбаясь, махала рукой плывущей в озере девушке, как
потом он узнал, родственнице.
- Это моя медсестра, - констатировал он слегка хвастливо.
- Да?! - завистливо откликнулся приятель. - Ради такой стоит жить!
Приятель давно уж забыл о том дне и о купании. А Барханову его слова
словно глаза открыли. На озере к Любе он не подошел, пришлось бы знакомить
ее с приятелями и неизвестно, чем это знакомство кончилось бы. Зато в первый
же день после отпуска он позвал ее на концерт заезжей рок-звезды.
Современной музыкой он не интересовался, да и некогда ему было об этом
думать, но раз уж его одарил билетами благодарный пациент, не
воспользоваться ими было грешно.
После концерта они долго гуляли по городу, и Барханову было легко с ней
разговаривать обо всем разу, она подхватывала каждую его фразу и благодарно
смеялась в ответ на его простенькие шутки. Он проводил ее на такси домой в
поселок Веселый и, прощаясь, поцеловал в подъезде.
Как раз тогда к нему пошли первые большие деньги - не столько за
операции, сколько за молчание о них. А потом случилась эта мерзкая история,
когда Любу вытащили из дома, затолкали, в машину и стали ему угрожать...
Тогда он и почувствовал, что девушка стала ему дороже собственной жизни.
И ради нее он мог пойти на что угодно.
Дмитрий Самарин подъехал к дому на микроавтобусе "Добрыни" за полночь.
Задержка произошла из-за Олега Глебовича.
- У вас есть с собой документы? - спросил Андрес, когда они, передав
бывший питомник новой группе прибывших людей в форме, направились в сторону
Нарвы.
- Никаких, - смущенно отвечал Олег Глебович. - Меня вызвали в соседний
дом, к больной собаке, а там в подъезде скрутили, укололи какой-то гадостью,
затолкали в машину, и больше я ничего не помнил. Очнулся я уже здесь. Я даже
понятия не имел, что нахожусь в Эстонии...
- Тогда придется задержаться на час-полтора. Наши чиновники не лучше
ваших, такие же бюрократы.
Савва было предложил продемонстрировать свои способности, пройдя через
пункты проверки вместе с ветеринаром, но Андрес отнесся к такой идее
отрицательно.
- Если руководство узнает об этом эксперименте, моя песня спета. Лучше
потерять полтора часа, но сделать все по закону.
Час-полтора превратились в три, потом в четыре. И все же к концу рабочего
дня Андрес привез документы, согласно которым Олег Глебович и консультант по
нестандартным явлениям могли пересечь обе границы.
Они отъехали от Кингисеппа довольно далеко, как вдруг водитель резко
затормозил и едва не уперся в мужчину, который стоял на шоссе, широко
расставив руки, рядом со старым "москвичом", косо поставленным на обочину.
- Мужики, жена рожает, помогите! - закричал он так, что в микроавтобусе
услышали все. - Вез в Кингисепп в больницу, и чего-то с машиной стряслось.
- Мы-то чем поможем? У нас акушера нет.
- Я бы, возможно, помог, но у меня с собой ничего нет, - начал было Олег
Глебович.
- Я тоже однажды принимал роды. В Сибири, - предложил свои услуги Савва.
Но тут вмешалась Мила.
- Сидите уж! Родовспомогатели. Воды у нее отошли? - спросила она у
кандидата в отцы.
- Чего отошли? - не понял тот.
- Воды, я спрашиваю отошли?
- Не знаю, а сколько нужно, много воды?
- Все понятно, везти можно, - и Мила повернулась к своим коллегам. -
Ребята, помогите женщине перейти к нам, нужно ее отвезти. Успеем.
Микроавтобус развернулся на шоссе и встал рядом с "москвичом". Оттуда
вышла постанывающая роженица. Живот у нее был чудовищно велик.
- Чего доброго, двоих тебе принесет! - бодро пообещал Куделин парню,
когда она устроилась на освобожденных местах.
- Ага, - весело согласился тот, - ультразвук когда делали, так и сказали
- два сердца, два парня.
В Кингисеппе, когда они вернулись на его улицы снова, стало уже заметно
темнее и более пусто. Ярко горели только огни у бара под названием "Приют
убогого чухонца". Там слышна была музыка, прямо на улице танцевали несколько
парней и девушек.
- Это для нищих, - объяснил парень, - у кого нет денег платить за вход.
Мы с моей тоже сюда ездили. Вот, натанцевали! - похвастал он результатом
своих развлечений.
Оставив роженицу с мужем в приемном покое, снова выехали на шоссе.
- Приключения, конечно веселят, но иногда утомительны, - проговорил
Куделин. - Хорошо бы теперь без них.
Наконец их машина въехала в город, и теперь оставалось развезти всех по
домам. Последним, так уж получилось был адрес Самарина.
Он вышел из микроавтобуса и сразу увидел Штопку. Рядом на поводке скакал
Чак Норрис Второй. Он первым почувствовал присутствие Дмитрия и потянул жену
в его сторону.
- Ну что ты со мной делаешь! - сказала Штопка, она же Елена Штопина. - Ты
хотя бы о нас подумал!
- Я думаю о вас ежесекундно, - радостно проговорил он, обнимая жену.
Какое же это счастье, когда тебя кто-то вечером ждет и переживает из-за
твоих поздних приходов. Даже если тебе приходится за все это услышать потом
кучу упреков.
- Ты скажи, вы его спасли? Спасли доктора? - спросила она торопливо.
- Конечно. Жив, здоров и невредим. Вытащили, можно сказать, из пекла.
- Не буду я тебя ругать на улице, мы и так три часа встречаем. Чак уже
еле ноги таскает, и я насквозь промерзла, - проговорила любящая жена - Чаю
попью, согреюсь, тогда и ругать начну. Пошли быстрее домой.
Первые большие деньги хирург Барханов получил от подполковника милиции.
Во время ночного дежурства в отделение доставили молодого мужчину с двумя
огнестрельными ранениями в область груди. Рядом с каталкой, которую санитар
ввез в операционную, шествовали два парня.
- В коридоре, пожалуйста, - сказал им Валентин, стараясь говорить
построже. И крикнул сестре, дежурившей по отделению:
- Почему пустили в уличной обуви?
- Я им говорила, а они меня... знаете, куда послали? - жалостливо начала
оправдываться сестра.
- Слушай, ты, - и один из парней, от которого во все стороны просто-таки
разлетались волны агрессии, приблизившись вплотную, положил руку на плечо
Барханову, - мы будем сидеть, где хотим и с кем хотим. Понял?
А если его зарежешь, отсюда живым не уйдешь. Хорошо понял?
- Нет, в таких условиях я оперировать не буду, - ответил Барханов.
- Будешь, - парень впечатляюще, хотя и не больно, ребром ладони ударил
его по шее.
И тут неожиданно Люба, с которой он тогда только-только начал
встречаться, подскочила к парню и громко, с яростью скомандовала:
- Марш отсюда! Еще нашего хирурга лапать! Ты на кого поднял руку, дурак!
Да вы все на него молиться будете, когда вас, как этого, продырявят!
Как ни странно, ее слова подействовали на парня, и он снял руку.
- Ну, мы только посидим, - он показал на операционную. - Скажи своим
этим, чтоб притаранили стулья.
- Тогда нужно снять обувь, - взял инициативу в свои руки Валентин,
воспользовавшись ситуацией, - халаты вам принесут.
По крайней мере, благодаря Любе он не почувствовал себя униженным.
Во время операции через стеклянную дверь иногда он поглядывал на них.
Они сидели на стульях, замерев, поджав ноги, и вид у них стал неожиданно
домашним.
Операция была не из самых сложных. Одна пуля прошла, не задев жизненно
важных органов, другая, расколов ребро, застряла в летком. С ней пришлось
повозиться.
Валентин сделал последние стежки и объявил:
- Порядок.
- Теперь так, - сказал все тот же парень, - отдельная палата есть?
- Откуда у нас отдельные палаты? Что у нас - гостиница "люкс"?
- Это твои проблемы. Сделай так, чтоб была.
- Ребята, да вы что, ошалели?! - Барханов возмутился. - У меня во всех
палатах лежат больные. Вон даже в коридоре двое отдыхают. Одному вчера,
кстати, капельницу ставили. И ничего, не жалуется.
- Ты плохо понял. Тебе сказали, это твои проблемы.
Он, конечно, мог перейти в свой кабинет и вызвать оттуда наряд милиции,
но уже знал, что этого не сделает.
Пришлось подчиниться: из палаты, в которой помещались три койки, среди
ночи убрали ничего не понимающего больного, а туда завезли каталку с
раненым. Парни бережно переложили его на койку. Один сел рядом, другой -
расположился у дверей в коридоре. Так сказать, личная охрана. Потом Валентин
видал уже и не такое. Но тогда, в первый раз, это было сильным впечатлением.
А скоро прибыл незнакомый подполковник милиции. Валентин спустился к нему
в приемный покой. Тот показал удостоверение и спросил:
- К вам раненого привезли. Как он?
- Два пулевых ранения? Прооперирован.
- Я спрашиваю, как он себя чувствует.
Валентин решил, что подполковника интересует возможность допроса - такое
иногда бывало и прежде. И злорадно подумал, о том, как пройдет его встреча с
личной охраной бандита.
- Больной пока слаб, можно задать один-два вопроса, не больше.
Говорить ему много нельзя.
Он поднялся вместе с подполковником на лифте. И к его удивлению парень,
сидевший снаружи, не вздрогнул, не вскочил испуганно, а так и остался сидеть
Виноватый вид оказался у подполковника.
- Тебе, мудила, сказали где быть, а ты? - зло спросил его парень.
- Ну ладно, ладно, не шуми. Все ведь обошлось, - стал оправдываться
подполковник, покосившись на Валентина. - Вызвали меня к начальству,
понимаешь. Так получилось.
Дальше Валентин слушать не стал. Понял, что так безопаснее.
Подполковник поговорил полушепотом с парнем еще несколько минут, а потом
подошел к Валентину, который, сидя за сестринским столом, заполнял журнал
назначений.
- Я знаю, вы врач опытный, - милиционер помялся. Видимо, еще не наработал
опыта, как вести себя в подобной ситуации. - Вам положено докладывать о
таких случаях в милицию. Считайте, что доложили.
- Но у меня уже сделаны записи...
- Так вы их уничтожьте. Вырвите страницу, залейте чернилами...
- Чернил у нас давно нет.
- Ну, соляной кислотой. Она обесцвечивает.
Видно, что в школе подполковник химию изучал.
- Я так не могу... Вы же первый потом меня привлечете.
- Никто вас не привлечет, - подполковник устало махнул рукой. - Кому
теперь какое дело. И вот что... - он достал несколько крупных купюр. В сумме
они складывались в две его месячные зарплаты. - Это вам благодарность от
органов милиции. За работу и беспокойство.
Все это повторялось потом не один раз. Причем с каждым разом гонорары его
увеличивались. И Валентин не удивлялся, когда за бандитов ходатайствовали
милиционеры, или, наоборот, привозили офицера милиции, которого заботливо
охраняла братва. Раненых наутро иногда увозили, видимо, в более комфортные
условия. Иногда они долечивались в отделении. Им приносили дорогую еду,
ставили в палату телевизоры.
Спустя месяца два-три после выписки того самого первого раненого, он
зашел осмотреть очередного. В это время по телевизору, стоявшему на
тумбочке, показывали новости. Кого-то опять расстреляли посреди улицы из
автомата. И взглянув на экран, Барханов увидел крупным планом лицо своего
первого раненого, о котором так заботливо спрашивал подполковник милиции.
Теперь бывший раненый стал трупом.
- Куда ты меня везешь? - рассмеялась Люба, когда выяснилось, что из
авиапорта Акапулько им еще пилить и пилить на автобусе. - Тут нас даже КГБ
не отыщет.
Они сразу поняли, что прилетели в весьма жаркое место: теперь плащ и
куртка, купленные на скорую руку в Нью-Йоркском аэропорту, были сильно
некстати. Окружавшая их мужская публика населения носила в основном светлые
шорты.
Акапулько было единственным местом, которое Валентин помнил из географии.
Его знакомый, с которым они общались три дня на конгрессе хирургов в родном
Питере, жил в городе с названием Мазатлан.
- Когда бы вы ко мне ни приехали, для вас всегда найдется гостевая
комната в моем доме, - говорил при прощании Карлос Диего, мексиканский
хирург и ровесник Барханова.
Конгресс проходил полгода назад в белые ночи. Валентин с Любой поводили
его по городу, а потом устроили домашний прием, даже показали операционную.
Карлос так зазывал их в гости, словно его дом на берегу Тихого океана
располагался в получасе пути от квартиры Барханова. Валентин и подумать не
мог, когда, улыбаясь, благодарил за приглашение, что когда-нибудь они этим
приглашением воспользуются. Но то самое "когда-нибудь" наступило очень
быстро.
Барханов успел позвонить Карлосу из Нью-Йорка и даже назвал номер рейса.
Тот сильно оживился, обещал встретить, но среди встречающих они с Любой его
не обнаружили.
- Может, возьмем такси? - неуверенно предложила Люба.
Пока Валентин раздумывал, к ним подошел загорелый парень в шортах, - в
России тянулась зима, а тут стояла настоящее лето, - и спросил:
- Сеньор Валентинос?
- Си! Си! - обрадовался Барханов и перешел на английский. Вы меня
встречаете?
- Я помощник сеньора Диего. Он просит извинения за то, что не смог
встретить лично. Мне поручено отвезти вас в его дом.
А дальше начался праздник. Они сели в большой открытый автомобиль.
Машина проехала по аллее среди цветущих деревьев, а потом понеслась по
шоссе вдоль берега океана - Это сказка! - сказала оттаявшая от невзгод Люба.
- Платное шоссе, здесь можно ездить только быстро, - объяснил,
повернувшись к ним, помощник Карлоса.
- Ой, скажи, пусть он смотрит вперед! - испуганно проговорила Люба.
Помощник понял ее и рассмеялся.
- У нас так водят все. Разве вежливо разговаривать с собеседником,
повернувшись к нему затылком? Вы из России?
- Да! - прокричал Валентин.
- Из какого города?
- Санкт-Петербург!
Название города, видимо, ничего не сказало помощнику, и он переспросил:
- Это Сибирь? Чукотка?
- Нет, это Балтийское море!
- А-а-а, - отозвался помощник. - Скандинавия. Норвегия.
Валентин решил, что будет безопаснее не вдаваться в подробности
географии, потому что помощник разговаривал по-прежнему, развернувшись к ним
лицом. А машина в это время неслась на бешеной скорости.
Теплый ветер упругой волной бил им в лицо. Рядом накатывались на берег
другие волны - океанские. Иногда низко над водой, хищно выставив клювы и
распластав огромные крылья, медленно пролетали белые птицы.
- Я таких огромных птиц никогда не видела! - сообщила Люба. - Смотри,
какие красивые!
- Это альбатросы! - крикнул Барханов. Он и сам их прежде не видел, но
догадался. И даже вспомнил знаменитые стихи Бодлера:
Когда в морском пути тоска грызет матросов,
Они, досужий час желая скоротать,
Беспечных ловят птиц, огромных альбатросов,
Которые суда так любят провожать
Дальше шли строки про два белоснежных крыла, которые волочились по
грязной палубе, про неуклюжесть и жалкость царя воздушных стихий в условиях
низменной жизни. И про несчастного поэта, чья судьба так схожа с судьбой
альбатроса Валентин мог бы добавить, что и их судьбы в родной стране схожи.
Эти стихи он прокричал почти в самое ухо Любе. И она, счастливо
улыбнувшись, дотронулась до его руки.
- Ты так много знаешь!
Машина подкатила к белоснежному трехэтажному зданию, соединившему в себе
современный и колониальный стиль: с колоннами, высокими застекленными
верандами. Дом словно парил над океаном, готовясь улететь вслед за
альбатросами.
- Дом сеньора Карлоса, - все так же гостеприимно улыбнулся помощник и
направил машину в открывшиеся навстречу им ворота.
В этот день чаще всего они пользовались словами "красота" и "потрясающе".
Карлос - веселый, энергичный, в белом легком костюме, поместил их на
третьем этаже в огромной комнате, одна стена которой полностью состояла из
толстого стекла и выходила на океан. К комнате примыкала дверь, за которой
было помещение, где, как говорили в России, "мыли руки". Полы в доме были
мраморными.
- Так прохладнее, - объяснил Карлос.
Едва они пришли в себя после почти суток дороги, он вывел их в патио, где
была кухня и выложенный изразцами небольшой бассейн, в котором плавали
разноцветные рыбки. Пол в патио тоже был изразцовым.
Там Карлос познакомил их со своей семьей - взрослой дочерью и женой,
необычайно юного вида, хотя, как выяснилось, ей было под сорок.
- Рафаэла, она наполовину индианка, училась в Англии в Университете, где
мы с ней и познакомились.
Стол накрыли здесь же, в патио.
Еда была необыкновенно вкусной, хозяева произносили названия, объясняли,
из каких трав сделаны приправы, но Валентин чувствовал, как на него после
красного вина и мясной пищи все сильнее наваливается отупение, и уже с
трудом заставлял себя улыбаться в ответ, что-то отвечать.
- Они же засыпают! - расхохоталась наконец Рафаэла. - Идите скорей
отдыхать У вас в Европе сейчас ночь.
- В первый день после Европы я только и делаю что сплю, - понимающе
сказал Карлос.
На этом они временно простились.
Он проснулся через несколько часов. Их комната была ярко освещена низким,
склоняющимся к горизонту солнцем. Валентин подошел к ванной - там было
пусто. Он вернулся к постели и на низком столике увидел записку: "Ищи меня в
Тихом океане".
Валентин хмыкнул, надел плавки и тоже отправился к океану. Глядя на
людей, несущихся по волнам на винд-серфингах, он спустился по каменным
ступеням к неширокой полосе песка. В это время Люба уже выходила из воды, и
он, в который раз за эти годы, подумал с пронизывающей душу нежностью о том,
как любит эту ее гибкую походку, и неожиданно вспомнил слова одного пожилого
профессора, сказанные полгода назад:
- Вы берегите ее. Такой девушкой можно гордиться!
"Вот я и берегу", - ответил бы он сейчас этому профессору.
- Валя, ты представляешь, я обошла усадьбу - тут все наши цветы, только в
виде деревьев! Одних кактусов - семь пород! - сказала она, подбежав к нему.
- Сбрасывай скорей брюки и иди в океан. Вода - совсем не такая! Боже мой,
кто бы мог подумать, что я буду плавать в Тихом океане!
- Поосторожнее, тут акулы, говорят.
- Мне сказали - мурены.
- Ага, и еще барракуды, такие зубастые рыбины. А пираньи - в речках.
Волна и в самом деле была здесь совсем иная - высокая и ровная, она мерно
наплывала на берег.
- В Черном море, там уж если волны, так они сразу нервные, будто идут в
психическую атаку, - проговорил Валентин.
Через час, когда огромное рыжее солнце почти сравнялось с горизонтом, они
немного прогулялись с Карлосом и Рафаэлей по узкой, выложенной
известняковыми плитами тропе вдоль океана.
- Завтра мы рано уедем на работу, - сказал Карлос. - Я - в клинику, жена
- в свою лабораторию, она нейрохирург, а вы - отдыхайте. Или, если хотите, я
покажу вам свою клинику.
- С удовольствием, - обрадовался Валентин.
- Если можно, я погуляю по городу. У вас ведь есть достопримечательности?
- спросила Люба.
- Мексика вся состоит из достопримечательностей. Вы их увидите на каждом
шагу. Только не покупайте без нас сувениры, вас обязательно обманут.
И крепче держите свой кошелек.
Ночь наступила мгновенно, а крупные звезды на черном высоком небе были
чужими. Большую Медведицу он, например, так и не нашел.
Оставшись вдвоем, они исступленно любили друг друга, и потом, когда в
изнеможении лежали рядом, Люба положив голову ему на плечо, прошептала:
- Спасибо тебе. За все.
С этим он и заснул.
Рано утром Карлос еле слышно постучал в их дверь. Валентин сразу вскочил,
надел приготовленную с вечера Любой одежду и тихо спустился. Они быстро
выпили кофе, Рафаэла выехала в маленькой юркой машине ярко-красного цвета,
они вдвоем сели во вчерашний открытый белый лимузин и отправились в клинику
Карлоса.
- Во-первых, у вас уже есть преимущество в том, что вы белые.
- То есть? - переспросил Барханов.
Они возвращались из клиники Карлоса домой.
- Я не расист, вы это знаете, просто я констатирую факт. У нас, и
особенно в США, белых принято считать как бы лишенными первородного греха.
- Но русский врачебный диплом во многих странах требует подтверждения.
- Если вы хотите получить лицензию. К тому же я знаю русского, который
приехал в Калифорнию. Там он числится пока ассистентом врача, хотя в
действительности уже сейчас работает главным хирургом клиники.
- Но платят ему все же как ассистенту?
- Увы, это так, - Карлос развел руками, оставив руль. - Но я повторяю:
только пока.
Клиника, которую уже несколько дней посещал Барханов, его потрясала.
Причем не тем самым евростандартом - ровно покрашенными стенами, чего
российские маляры почему-то достигают с большими трудами. Нет, она потрясла
уровнем оборудования. О таком оборудовании в Петербурге Валентин и мечтать
не мог.
Когда Карлос делал доклад на конгрессе, сопровождаемый кинокадрами, уже
тогда в перерыве все только об этом и говорили. Он развивал направление,
немыслимое еще лет десять назад, - биопротезирование. И теперь Барханов
видел человека, у которого по привычным меркам не было рук. Но они были! Они
работали от тех нервных токов, которые сохраняет в своей памяти человеческий
мозг, даже когда человек лишается конечностей. Мало того, искусственные руки
было очень трудно отличить от настоящих, так искусно их сделали.
- Потрогайте, поздоровайтесь с больным за руку, - порекомендовал Карлос.
И когда Барханов нерешительно взялся за искусственную кисть, он ощутил
мягкость человеческой кожи и живое тепло.
- Конечно, моей искусственной грудью пока нельзя кормить ребенка, но ею
уже можно привлечь любовника, - с веселой гордостью сказал Карлос. - И что
характерно - она никогда не отвиснет, ей не грозят воспаления.
- Но, как и любой протез, ее тоже можно сломать? Что тогда?
- Чаще ломаются руки и пенисы. Еще чаще - ноги. Грудь, пока не ломалась
ни разу. Хотя при желании можно изуродовать и настоящую грудь.
- В ваших кинокадрах вы демонстрировали и ремонт...
- Да нет ничего проще! Как и любой прибор, их, конечно,! можно
отремонтировать. Пока ремонтных мастерских только; две. Но по мере
надобностей я буду открывать их в каждом> большом городе.
- Валентин вспомнил российские протезы - тяжелые неуклюжие ноги, на
которых, тяжело переваливаясь, ковыляли инвалиды всех войн. Деревянные руки
в коричневых или черных кожаных перчатках.
- К такой руке можно приладить двенадцать инструментов, и каждый из них
способен производить свою операцию! - с гордостью заверяли российские
протезисты.
О том, какие болячки натирали эти деревяшки на культях инвалидов, нечего
было и говорить!
- И сколько же таких чудес вы делаете в год? - поинтересовался Валентин у
Карлоса.
- Несколько десятков.
- Так мало? Или у вас нет инвалидов? В России, например, тысячи людей
ждут годы и месяцы.
- Россия постоянно воюет. А моя клиника выпускает столько, сколько
поступает заказов. Биопротез - вещь дорогая...
- Причем каждый делается индивидуально, так сказать, под человека?
- Да. Каждому инвалиду мы делаем лично его прибор. Но ведь все люди
где-то застрахованы. И за работу нам платят страховые компании.
- То есть сам больной не платит ничего? - продолжал допытываться
Барханов.
Его почему-то это здорово разозлило. В далеко не богатой Мексике людям
дарят новую руку бесплатно, а у нас парни после Афгана и Чечни ждут в жуткой
очереди! А уж если тебе ногу отрезало трамваем или руку оторвал станок, так
ты и вовсе не должен питать иллюзий.
- Если вы миллионер или желаете получить что-то экстравагантное, мы можем
сделать и за ваши деньги. Например, недавно мы сделали одному пациенту
искусственный пенис. Но ему хотелось иметь не просто новый половой член
взамен уставшего. Он желал, чтобы после коитуса его головка принимала вид
распускающейся розы. Таким образом он хотел выражать признательность
партнершам. Понятно, это стоило ему недешево. Мы исполнили даже этот заказ,
и, кстати, у этого бывшего пациента нет отбоя от желающих получить от него
столь экзотическую благодарность. Когда я говорил, что пенис по числу
поломок стоит в одном ряду с ногами и руками, я имел в виду именно его. Нам
приходилось ремонтировать его уже трижды.
- Все, что я у вас видел, я мог бы назвать одним словом - чудо.
- Да нет, просто мы достигли того технического уровня, когда такие
операции стали возможны. И опять же, новейшие синтетические материалы...
Многие фирмы рады предоставить их бесплатно - для них это отличная
реклама.
...А теперь они возвращались обедать, и Карлос заговорил о другом.
- Скажите мне честно, Валентин, вы приехали в Мексику как турист или
предполагаете у нас обосноваться? Хирургу вашего уровня всегда найдется
место. Я не хочу ставить вас в неловкое положение, просто, чтобы вы знали -
я готов взять вас к себе или помочь с трудоустройством в другом месте...
Что Валентин мог ответить? Что за ним, скорее всего, гонится по пятам
какая-то мафия. А какая - он и сам не может сообразить. Структура, взявшаяся
оберегать его от неприятностей в обмен на медицинское обслуживание после их
разборок? Вряд ли. Он был им нужен, как, впрочем, и они ему. В условиях
современной России. Какой-нибудь конкурент? Такое предполагать нелепо. Он
ломал голову все эти дни, вспоминал едва ли не по дням и часам последние
годы жизни - ничто не подсказывало ему автора покушений. Рассказать Карлосу
- он просто не поймет, а то и вовсе заподозрит что-нибудь малоприятное.
Их автомобиль въехал в ворота, потом под дом, и они поднялись в патио.
Ни Рафаэлы, ни Любы не было - иначе бы они вышли навстречу. Дочь Карлоса,
судя по всему, тоже отсутствовала.
- Уж эти женщины! - шутливо проворчал Карлос. - Тысяча причин, лишь бы
удрать от домашних забот.
Вдвоем они поджарили мясо и вымыли овощи. Валентин еще накануне удивился
зеленому цвету помидор.
- Да, в Европе привыкли к томатам красным. А это тропический сорт. Вы же
вчера пробовали их - они спелые.
За едой он стал развивать свою мысль о работе для Валентина. Судя по
всему, он не мог видеть безработного человека, особенно хирурга.
- Я не высказал вам главного предложения. Я ведь помню свое посещение
вашей клиники. Не думайте, что у нас так было, как сейчас, всегда. Каких-то
тридцать - сорок лет назад - это как раз ваш сегодняшний уровень. Оснащение
новой техникой можно произвести быстро, были бы деньги. Но умение
оперировать не купишь. Это дано от Господа.
- И еще ежедневная работа. Как у пианиста.
- Пианистов мы знаем. Они бывают гениальные, хорошие и бездарные То же
самое и с хирургами. Помните, я ведь вам тогда сказал, что, глядя, как вы
оперируете, позавидовал. Думаю, сам я такого уровня не достигну.
- Это старинная русская привычка. Там, где иностранец изобретает
технологию, в России делают просто руками.
- Да-да. Но вернемся к моему предложению... - Он поднял небольшой бокал
красного вина, которое, по примеру хозяина, Валентин тоже разбавил водой. -
Как я понял, вы не стремитесь покинуть Россию. Тогда у меня есть
предложение. Причем, учтите, оно подходит только для вас.
Карлос посерьезнел, Валентин тоже погасил улыбку.
- Я вас очень внимательно слушаю, - проговорил он, чувствуя, как
волнуется.
- Предложение вот какое. Почему бы вам, сеньор Валентин, не стать моим
компаньоном?
- Это слишком неожиданно.
Валентин почувствовал, что голос его перехватило. Предложение было
сверхзаманчивым. Но сначала нужно все-таки разобраться с преследователями.
- Учтите, такого предложения до вас я не делал никому. С одной стороны,
еще год назад и уровень моей клиники не позволил бы. А с другой - у нас
хорошие хирурги и так состоят при своем деле. А связываться с бездарным -
загубить дело.
- Это очень серьезное предложение для меня. И я должен принять
ответственное решение.
- Есть еще третья причина, по которой я предлагаю именно вам. В какой еще
стране, не считая африканских территорий, постоянно воюют? Россия стала бы
громадным рынком для нашего с вами дела. Вы удивились тому, как немного мы
создаем протезов. Но для любой мирной страны это - нормальная цифра. В
России мы бы могли расшириться в десятки раз.
"Как ему объяснить, что сегодня у нас нет страховых фондов? И кто
солдату, потерявшему в Чечне руку, оплатит биопротез? Он за всю жизнь не
получит таких денег, сколько будет стоить это удовольствие!"
- Будем пока играть в детскую игру: "да и нет не говорите", - рассмеялся
Карлос и взглянул на часы. - Что-то наши дамы задерживаются. Мне нужно
съездить в банк, а вам я предлагаю спуститься на пляж. И, на всякий случай,
Валентин, я вас прошу, не заплывайте слишком далеко. Мне так будет
спокойнее.
Валентин отвык отдыхать в одиночестве. А с тех пор как у них с Любой
началась общая жизнь и появилась тайна, он, оставаясь без нее и работы,
сразу чувствовал себя неуютно. Это состояние его удивляло: после дежурства
ему часто нужно было почитать какую-нибудь статью в журнале, а Люба хотела
поговорить, и он обрывал ее. Чтобы ему не мешать, она уходила в свою
квартиру. Но стоило ей закрыть за собой дверь, как он сразу лишался покоя.
И теперь ему хотелось немедленно пойти следом за ней.
Когда-то, когда он без устали резал трупы, - у лаборанта патологоанатома
работа малоаппетитна, - он думал, что теперь-то уж ему не дано никогда
никого полюбить. Любовь - дело сокровенное, таинственное, а для него с
человеческого тела сняты все покровы. Некоторое время так и было - его
девушки приходили и уходили, иногда задерживаясь лишь на ночь, иногда
продлевая общение на неделю-две. Тогда он прощался с ними сам, потому что
они начинали его тяготить. Интим с ними он воспринимал как приятную
гимнастику.
А потом появилась Люба.
Еще до нее в отделение однажды доставили пожилую супружескую пару. Она
была балериной на пенсии, сохранившей изящную стройность, он - известным
искусствоведом, профессором. Они попали в аварию и оба ковыляли по отделению
в гипсе. Муж работал над рукописью в палате, присутствие больных ему не
мешало, загипсованная нога - тоже. А супруга, когда у Валентина было время,
приходила с ним поболтать. Она была умна, иронична и с нею было интересно
разговаривать, тем более что Валентин никогда прежде не вел откровенных
бесед с пожилыми мудрыми дамами. Как-то раз они заговорили о любви в балете.
- То, что вы видите на сцене и что происходит в жизни - день и ночь, где
жизнь - это ночь. На сцене он изображает обожание и любовь, а в жизни, за
сценой, партнерша ему отвратительна, - говорила она с горечью. - Много вы
видели браков между балериной и ее партнером? В балете этого почти не
бывает. И знаете почему?
- Не представляю.
Она помолчала, прикурила сигарету.
- Вам, как врачу, я могу это сказать. Еще в балетной школе он, подросток,
юноша, поднимает на руки партнершу, а она, простите, вся мокрая!
Балет - это же лошадиный труд. Какое после этого может быть обожание!
Балет - страшная драма для артиста. У юношей с детства воспитывается
отвращение и брезгливость к женскому телу. Поэтому они часто находят другие
утехи.
- А девушки?
- Мечта балерины, выйдя на пенсию, - а пенсия у нас рано, встретить
хорошего мужчину. Вы не представляете степень невежества большинства
балерин. Они же с утра до вечера занимаются тяжелейшим физическим трудом!
От дровосека и землекопа вы ждете большого интеллекта?
- Не знаю, землекопы разные бывают... Вы ведь тоже балерина. И ничего...
- У меня - воспитание. А потом муж - умница. Он мне очень много дал.
Это счастье, что он - теоретик балета, а не танцор. Мы же с ним сорок лет
в браке, но детей - ни-ни! Живем друг для друга. И знаете, я вам как доктору
признаюсь, у нас с ним очень сильное либидо. Вы, конечно, понимаете, что это
значит, - балерина посмотрела на него со значением.
Он понял. Попросил перетащить в свой кабинет топчан - другой лишней
мебели у них на отделении тогда не было. А потом, поигрывая ключом, отыскал
балерину в женской палате. Ее муж, соответственно, находился в мужской.
- Я ухожу часа на четыре в операционную, вам наверняка нужно поговорить
со знакомыми по телефону.
Она взяла ключ с легкой улыбкой.
- Спасибо, вы очень милы.
Что они там могли делать с ногами, закованными в гипс, - оставалось
загадкой.
Но когда он вернулся ровно через четыре часа, на его утлом столе стоял
букет роскошных тюльпанов.
Он и думал о себе, примерно, как рассказывала балерина - какое уж для
него может быть очарование в женском теле.
Но вся эта смесь из цинизма, скепсиса и паталогоанатомической практики
мгновенно растаяла, едва начались встречи с Любой. Словно был он юн,
неопытен, словно все у него происходило впервые. А может, так и было...
Люба не возвращалась, и Валентин решил пойти вдоль океана ей навстречу.
Он ушел довольно далеко, и вдруг напротив него затормозил красный "ягуар".
Это была Рафаэла.
- Сеньор Валентин, вы не заблудились? - спросила она, опустив стекло.
- Дом находится в противоположной стороне.
- Я встречаю жену.
- Она разве не вернулась?
- Пока нет.
- Странно. Я видела ее часа два назад, даже помогла выбрать шляпу. Она
собиралась взять такси и ехать домой.
- Дома ее не было.
- Может, она проехала мимо вас на такси, и вы друг друга не заметили?
У вас был такой задумчивый вид. Предлагаю вернуться домой. Даже если ее
нет, она вот-вот должна подъехать.
Путь, который он по жаре прошел за час, они преодолели минут за пять.
Дома по-прежнему никого не было.
Валентин отказался от обеда, выпив лишь бокал прохладного сока, и
поднялся к себе, чтобы не раздражать своим беспокойством хозяйку.
Скоро он услышал шум подъезжающей машины. И даже приготовил слова, с
какими встретит Любу. Что-нибудь типа: "Ты как-то чересчур увлеклась!"
Но это была не Люба. Это вернулся Карлос.
Солнце опускалось все ниже, и, естественно, в голову стали приходить
всевозможные мысли, которые он безуспешно отгонял.
Наконец Карлос пригласил его к ужину, и Валентин понял, что хозяева тоже
обеспокоены.
- У нас в городе красавиц не воруют, - пробовал пошутить Карлос. - Хотя
русская мафия добралась и до Тихого океана.
- Да-да! Эти новые русские скупают у нас самые дорогие поместья! -
поддержала Рафаэла. - Просто ужас!
- Но полиция у вас есть?
Как только Валентин спросил о полиции, раздался телефонный звонок
Валентин напряженно наблюдал, как Карлос взял трубку, послушал несколько
секунд, а потом с недоумением положил на стол.
- Это звонили не нам, - объяснил он. - В полицию я, конечно, позвонил
сразу, как только Рафаэла известила меня о вашем беспокойстве.
Валентин благодарно кивнул.
- Никаких происшествий не было. В горах столкнулись две машины, но ваша
жена вряд ли поедет в горы одна.
Он еще не договорил, как телефон зазвонил снова.
- Похоже, вас, - проговорил с удивлением Карлос, послушав. - У вас в
городе есть знакомые? Какие-то поляки... Или чехи.
Валентин взял трубку, не ожидая ничего хорошего.
- Ты, скот! - услышал он на чистом родном языке. - Думал, убежал?
Бабой решил заслониться? Твоя девочка у нас, понял?
- Да, понял, - медленно и очень спокойно проговорил Валентин. Чего уж
дергаться, когда все свершилось. - Слушаю ваши условия.
На том конце заржали. Судя по всему, говорили двое - по параллельному
телефону.
- Условия такие: мы с тобой забиваем стрелку.
Эти голоса, "стрелка" и традиционный родной мат звучали здесь, на
цветущей земле вдалеке от России особенно чудовищно.
- Ну?
- Баранки гну. Для непонятливых повторяю. Придешь на стрелку один, без
ствола. Будешь не один - красотулю уже не увидишь. У нас и так на нее
прентенденты есть.
Он так и сказал: "пренденденты".
Валентин взглянул на Карлоса. Лица хозяев были напряжены. Видимо, о
чем-то они догадались.
- Поговорите с ними еще, а я позвоню в полицию, чтобы их засекли, -
негромко предложил Карлос, и Рафаэла подала ему трубочку мобильника.
- Ваши условия неприемлемы. Да, неприемлемы. Откуда гарантия, что,
получив меня, вы ее отпустите? Договоримся иначе: как только она
возвращается домой, я еду к назначенному вами месту.
- Ты, хлебало-то закрой! Гарантия ему нужна, - проговорили недовольно на
том конце.
И Валентин услышал, как у них началось своего рода совещание.
- Ладно, отпустим, - согласились они. - Но если ты туфту гонишь, мы тебя
подорвем вместе с домом и хозяевами. Понял? Валентин хотел ответить, но
связь мгновенно оборвалась.
- Нужно снова позвонить в полицию, - предложила Рафаэла. - Пусть они
около ворот поставят полицейского.
"И его изрешетят вместе с воротами", - подумал Валентин, но не сказал.
Хозяева и так были слишком взволнованы.
- Полиции засечь их не удалось, но я думаю, эти люди просто блефуют.
Хотя, если вы хотите, мы с вами можем съездить в полицию. Или я спрячу
вас в своей клинике.
- Обмотаете тело гипсом? Славная перспектива - прилететь в Мексику и
провести все время в гипсе.
- Вы шутите, значит, не так все плохо?
- Если сейчас войдет Люба, то неплохо. Я дал им слово, что направлюсь на
встречу, как только увижу Любу. Это слово я должен сдержать.
Он решил не говорить им об угрозе. И вообще, даже если ему удастся
избавиться от тех, кто его достал и здесь, нужно все равно куда-то
исчезнуть. Не стоит подставлять еще и Карлоса. Не судьба, видимо, создавать
совместное с ним предприятие.
- Машина! - Рафаэла даже вскочила.
И Валентин радостно вздохнул, увидев Любу.
Она была одета, мягко говоря, легкомысленно, если бы, конечно, знала, в
чьи лапы попадет. Здесь так все одевались, но Валентин только сейчас понял,
каким соблазном она была для той самой братвы.
- Все в порядке, - сказала Люба, улыбаясь уже издалека, но он-то знал,
чего стоила эта улыбка.
В этот момент раздался новый звонок телефона.
"За мной!" - понял Валентин.
Он взял трубку и услышал бархатный голос:
- Валентин Петрович, дорогой. Мы тут немного сейчас пошумели, и вас
больше никто теперь не станет беспокоить. Слово даю. Отдыхайте спокойно.
Ваш адрес нам известен, вы будете у нас под охраной. Всего вам доброго,
дорогой!
- Что? - спросила с тревогой Люба.
- Отпущен на свободу. Можно сказать, безымянным благодетелем. Правда, не
знаю, надолго ли...
- Нужно все-таки заявить в полицию, - в голосе Карлоса было
неудовольствие. - Нельзя проходить мимо нарушения закона.
Люба приняла душ, переоделась и спустилась ужинать. О том, что случилось,
все решили не вспоминать, словно сговорившись.
Карлос включил проигрыватель и они ужинали под тихую музыку. Они сидели
довольно долго, настроение постепенно стало налаживаться, а потом Карлос
предложил:
- Кстати, у нас по телевизору можно увидеть и российские передачи. Вы,
наверное, соскучились без своих новостей?
Барханов мог бы сказать, что, наоборот, счастлив без них. И потом, его
личные "новости" уже заявились без спросу сюда в дом. Однако он не стал
казаться невежливым. Посмотрят минут десять - что с ними станется?!
Карлос включил телевизор, на экране замелькали программы. Почти в каждой
кого-нибудь убивали. К счастью, в кино - не в жизни. И вдруг Люба
воскликнула:
- Это они!
- Кто они? - переспросил Валентин, хотя тут же понял, что это могут быть
за люди. Уж слишком они не походили на жителей Мексики, зато были похожи на
российских братков.
- Это наши местные новости, - объяснил серьезный Карлос.
Камера показала какое-то не очень чистое помещение, трех парней, лежавших
в неестественных позах, пулевое ранение в лоб одного из них.
Диктор заговорил по-испански. Потом появился полицейский, тоже говоривший
по-испански.
- Их обнаружили десять минут назад. Позвонил житель соседнего дома: он
услышал подозрительный шум, - перевел Карлос. - Это и есть ваши похитители?
- И он повернулся к Любе. - У них найдены документы: выписаны на имена
сербских граждан. Но полиция все же считает их выходцами из России. Пока
предполагается, что это разборка расползающихся по всему миру новых русских.
На экране были уже другие кадры, про российское телевидение все забыли, и
только Карлос потом проговорил:
- Полагаю, сеньоре Любе нужно забыть об этой неприятности, но завтра
стоит позвонить в полицию и рассказать об этих людях. У нас так поступают
всегда. Возможно, она последняя, кто видел их за несколько минут до
убийства.
- Тогда лучше это сделать сегодня, - отважно согласилась Люба, - прямо
сейчас. Правда, ничего толком я сообщить не могу, я хотела остановить
машину, чтобы вернуться домой, и машина остановилась, кажется, она следовала
за мной и раньше. Меня не спрашивая затолкали на заднее сиденье.
По бокам сели двое парней. Потом привезли в какой-то дом и заперли в
крохотной комнате. Вот и все. А потом вывели, отвезли в машине туда Же,
откуда похищали, высадили и быстро уехали. Меня даже ни о чем не спрашивали.
- Думаю, эти сведения не очень помогут следствию, - проговорил было
Валентин.
Но Карлос все же позвонил комиссару полиции. Они были хорошо знакомы.
И Люба повторила свой рассказ еще раз.
Комиссар поблагодарил русскую сеньору. А дальше прозвучала коронная
фраза:
- Если вы нам понадобитесь, мы вас вызовем.
- По крайней мере, теперь с вас будут сняты подозрения, которые могли бы
случайно возникнуть, - успокоение проговорил Карлос. - Комиссар полиции мой
друг, и все же закон есть закон.
"Нам до таких отношений с законом придется еще очень долго жить", -
подумал Барханов ***
Когда Люба заснула, Валентин сел за ноутбук, который привез с собой.
В последние ночи ему несколько раз звонила тетя Паня, верная
домохранительница. Она продолжала поддерживать эффект его присутствия. Если
бы не опасность, это могло бы показаться веселым розыгрышем - он
разговаривал из Мексики, где была в это время ночь, а делал вид, что сидит в
собственной квартире. Правда, после предыдущей ночи, когда на его питерскую
квартиру устроили налет и чуть не прикончили бедную тетю Паню, комедию можно
было не ломать.
Неужели те, кто пытаются его достать, сумели долететь так быстро до
Мексики, убедившись, что его присутствие в квартире - туфта? Что ж, они на
сверхзвуковом истребителе сюда явились? Скорее всего, здесь - одно из их
многочисленных щупалец. А найти его тут, в принципе, не так трудно - у кого
еще они с Любой могли остановиться? Только у дона Карлоса.
Но кому в таком случае принадлежал тот бархатный голос с мягкими, но
повелительными интонациями? Кто он - сотрудник российского посольства?
Посольство не стало бы отстреливать бандитов. Крестный отец конкурирующей
структуры? Это ему, Валентину, наверняка предстоит узнать очень скоро. Ведь
недаром же дали ему свободу, уничтожив похитителей Любы.
Карлос предложил ему пользоваться Интернетом, но Валентин подсоединил
ноутбук к своему мобильнику. Как и в предыдущие ночи, он перекачал новостные
сайты "ru", решил их почитать, но через минуту вскочил от изумления. Ему
захотелось немедленно разбудить Любу. Вот он - виновник и причина многих их
неприятностей. Он смотрел с экрана на Валентина, и его изображение занимало
едва ли не полстраницы.
Это лицо хирург Барханов никогда не забудет. Люди этого человека выкрали
из квартиры в поселке Веселом Любу. Это он привез чью-то жену, чтобы
Барханов изъял из ее чрева плод. Этот человек придумал изуверское серьезное
предупреждение супружеской паре, которая не могла рассчитаться с ним.
У него и тогда был респектабельный вид руководителя. Ему бы роли
директоров крупных заводов играть, а он подался в мафиози. Хотя, как знать,
быть может, в прежние времена он и был каким-нибудь начальником. И сейчас -
тоже.
Барханов вчитался в его биографию и поразился еще больше. Оказывается,
этот человек был в последние месяцы у них в Питере вице-губернатором. Сам
губернатор взял его к себе на высокую должность. А теперь он публично
отмежевывается от коррумпированного градоначальника и его разворовавшего
городской бюджет аппарата и выставляет свою кандидатуру.
Лихо задумана операция. И жизнь Барханова, стало быть, палка на пути
этого колеса. Да какая там палка - спичка, однако новоиспеченный кандидат и
ее не пожалел. Не дай Бог, Барханов бы его разоблачил.
Стало быть, не зря предупреждал этот смешной прокурорский работник с
чересчур молодым голосом о том, что он, Барханов каким-то неведомым образом
соединен в единую цепочку с убийствами Новосельской и второго - он даже
забыл фамилию: то ли Савченко, то ли Кравченко...
Валентин позвал негромко Любу. Но та, напереживавшись за день, крепко
спала. А ему так хотелось рассказать о своем открытии.
Утром он собрался по обыкновению поехать вместе с Карлосом в его клинику.
В последние два дня он сделал там несколько операций, и персонал теперь стал
раскланиваться с ним с подчеркнутым уважением, признав в неизвестном госте
из сумбурной России профессионала высокого класса. Но едва он спустился
вниз, зазвонил телефон.
- Вы стали известной фигурой в городе, - сказал удивленный Карлос,
протягивая трубку.
- Валентин Петрович, дорогой, - услышал Валентин вчерашний бархатный
голос. - Вы в клинику собрались?
- Да. Вы не ошиблись.
- Не надо вам сегодня туда ездить.
- Не понял... - переспросил Валентин.
- Что ж тут непонятного, я с вами покалякать хочу.
- Когда?
- Да вот когда хозяева разъедутся, тогда и появлюсь. Вы и супружницу
можете отпустить погулять, Любашу. - Человек произнес слово "супружницу" с
едва заметной издевкой, словно давая понять, что он-то знает, что брак их не
зарегистрирован.
- Вы же знаете... - Валентин хотел сказать, что для Любы такая прогулка
опасна.
- Все я знаю, Валентин Петрович. Пока вы под нами, ей здесь ничего не
угрожает. Может гулять спокойно. Или пусть искупается. Скажите, чтобы
слишком далеко не заплывала, а то мало ли чего... Вопрос ясен?
Куда как ясен.
- А после обеда можно и в клинику наведаться, если вас так тянет, -
разрешил бархатный голос.
Вот так. Валентин еще в глаза не видел этого человека, а уже должен
исполнять его указания.
Люба не пошла в город, а спустилась на пляж. Валентин ждал сам не зная
кого, тем более, не зная чего. То, что хорошего эта встреча с бархатным
голосом не обещает, было вполне очевидно.
Наконец засигналил телефон. Но не домашний, стационарный, а сотовый.
Валентин поднес трубку к уху и услышал голос, сначала показавшийся
незнакомым. Обладатель голоса говорил по-русски.
- Это сосед, помните, недавно на лестнице позабавились?
- Допустим. Как вы узнали номер?
- Тут на вас всесторонняя охота...
- Я спрашиваю, как номер узнали?
- К веселым жителям съездил. Их следующие гости чуть не покалечили.
- Понял.
- Номерок запомните на всякий случай, я поблизости буду, если что, так
сразу... Он назвал ряд цифр.
- А вы, извините, чей? - спросил Барханов, записывая его, чтобы туг же
запомнить и разорвать.
- Я-то? Я - свой. И только. Больше ничей.
- "Сразу", похоже, уже рядом. Вот-вот войдет.
- Обложили?
- Еще как!
- Все понял. Постараюсь успеть.
Сосед отключился. Странным оказался у них сосед в петербургском доме.
По виду - ничего особенного, сама неприметность. Барханов вспомнил его
фантастическую реакцию на лестнице. Он Валентина тогда собой заслонил. А швы
у "неприметного соседа" интересные... Сколько ни делай пластических
операций; следы-то остаются, и опытному хирургу они говорят о многом.
Допустим, он просто защитил соседа по-дружески от нападения. Хотя уже
тогда, спускаясь в лифте, намекал на необходимость срочно уехать.
Следовательно, он тоже каким-то боком задействован в этой цепи. Знать бы,
в качестве кого. Похоже, что искреннего защитника. Стоило соседу на лестнице
просто переждать несколько секунд, и хирург Барханов был бы трупом. Но в
последние годы Валентин привык, что даром ничего не делается. Неужели и у
соседа тоже есть свой интерес? Не для развлечения же он съездил к матери
Любы и сейчас ему позвонил. Причем даже не поинтересовался адресом. Неужели
и ему известен дом, в котором они остановились?! Вот уж воистину случай,
когда дом - никакая не крепость.
Валентин уже несколько раз с утра пытался дозвониться по телефону,
который дал ему Самарин. Но натыкался на автоответчик. В конце концов он
решил, что новость, которая открылась, благодаря интернетовскому сайту, так
важна, что можно доверить ее и автоответчику.
Он снова набрал номер "Добрыни", начал говорить, и тут послышался шум
подъезжающей машины, из нее вышел человек. Весьма представительный мужчина.
По бокам его чинно шествовали два амбалистого вида стража.
Шаги гостя звучали уже на лестнице, и Барханову пришлось прервать свой
монолог.
- Зря не договорили, Валентин Петрович, я бы послушал, - доброжелательно
произнес человек вместо приветствия. - Хотя у нас и так все ваши разговоры
сканируются.
- Неужели я для вас такая важная птица? - решил пойти в атаку Барханов. -
О чем будем договариваться? Имейте в виду, я - врач, у меня свое
представление о долге.
- И правильно, - поддержал гость. - Только зря вы сразу погнали лошадей.
Не правильно это. Вы-то для нас, как бокальчик, прозрачны, а вот мы для вас
- нет... И вам полезно помедленней...
- Зачем помедленней? Чтоб на том свете перед Господом перечислить ваши
имена?
- Имя у меня простое - для вас я Иван Иванович.
- А для них? - Барханов кивнул на амбалов, с подчеркнутым безразличием
стоявших у дверей.
- И для них - тоже. А Господу мое имя слышать от вас неинтересно, он его
и так знает - Гость сел в кресло, стоявшее в углу напротив прозрачной стены,
и неожиданно спросил:
- Такой домишко охота купить?
- Не знаю... Это, как я понимаю, вы перешли к содержательной части.
Короче, зачем я вам нужен?
- Хорошо разговаривать с понятливым человеком. А нужны вы мне для
интересного дела, Валентин Петрович. Не подумайте, что это единственное, чем
мы тут займемся, но бизнес будет неплохим.
- Я же хирург, какой из меня бизнесмен?
- Бизнесмен - я. А вы хирург, - уточнил Иван Иванович, словно
пересказывал древний скетч Аркадия Райкина. - Вы правильно сделали, что
убрались из Петербурга. Там сейчас выборы. Зачем вам мутить воду, она и так
мутная. И как только вы уехали, мы сразу изменили способ вашей
нейтрализации. Теперь вашей жизни ничто не угрожает.
- Ничего себе! А вчера?!
- Это - мелкая шваль. Они же боятся трогать местную публику. А соблазнов
много, заработать негде. И вдруг вы - свой, из России, остановился в богатом
доме, живет с красавицей. Они и прибрали красавицу.
Вы же не оставите золотые часы среди улицы? А целое состояние отпустили
гулять по городу. Придумали, умники, - обыкновенный разбой с целью получения
выкупа. Но даже это сделали крайне неумело. На том и припухли.
Зато теперь до всех остальных дошло - девочку, я имею в виду вашу Любу,
трогать нельзя, иначе им будет пиф-паф. Вопросов нет?
- Пока нет.
- Тогда к делу.
- Раз уж вы уехали из страны, зачем возвращаться?
- Это вопрос? - перебил Барханов.
- Констатация. Но постарайтесь больше не перебивать. Я повторяю, незачем
вам в нее возвращаться. Мы вам покупаем гражданство в этой стране, покупаем
такой же дом. И вы, как говорили когда-то, кум королю и сват министру.
Соглашаетесь?
- Допустим Но я ведь вам тоже буду что-то должен за это? Не дарить же вы
мне собрались виллу с гражданством?
- Почти. Вы занимаетесь любимым делом. У вас будет своя клиника, как у
хозяина этого домишки. И вы пришиваете там весь день в свое удовольствие
разным клиентам печенки, селезенки, глазенки...
Сначала Барханову показалось, что он ничего не понимает. Потом до него
стало доходить.
- То есть вы хотите, чтобы я занимался криминальными операциями...
Перешивал органы от одних людей другим? Это невозможно.
- Милый, - проговорил почти по-отцовски Иван Иванович. - Возможно все.
Вопрос только в стоимости. Но вы не правильно поняли. Ясное дело, мы не
будем вам доставлять органы внутри людей. К вам будут поступать люди -
отдельно, а органы - тоже отдельно. Люди - те, которые в том нуждаются и
готовы дать полцарства за свежую здоровую печень. А печень - от того, кто в
ней уже больше не нуждается. Совсем не нуждается. Дошло?
- Это безумие. Вы что же, хотите, чтобы я держал банк органов? Да вы
знаете, как их трудно сохранить в живом виде? А глаза? Они даже при особых
способах сохранения живут несколько часов.
- Мы эту тему проработали. В Европе и Штатах сотни людей ждут
рождественской ночи в надежде получить живой орган. Поясняю: в Рождество
больше случается катастроф на шоссе. Ждут и не дожидаются, как у вас
говорят, уходят.
- Я о том и говорю.
- А я о другом. Россия - исключительный источник органов. У нас любая
ночь покруче рождественской. Одна Чечня могла бы обеспечить весь
американский континент. Причем, заметьте, у кавказцев генетически здоровая
печень и зоркие глаза. Но добыча, доставка - не ваша проблема. У вас своя
работа - вы хирург. Высокого класса. В этом качестве вы нам и нужны. Ну что,
по рукам?
- А потом мне пожизненная мексиканская тюрьма?
- Да бросьте, пришьете орган их президенту...
- Как вам сказать... Не хочется.
- Подумайте, Валентин Петрович. Разрешаю посоветоваться с дамой. Но
больше ни с кем. Выбор у вас небольшой. Практически его у вас нет. Так как
вы прикоснулись к нашим планам, сами понимаете, или вы с нами, или...
- Или - что?
- Догадываетесь? У вас здоровое тело. Станете донором. Не пришьете чью-то
печенку вы, кто-то другой пришьет вашу. Любоньку мы используем сначала в
ином качестве. Такую девушку пускать сразу на органы - расточительно. Сами
знаете достижения нынешней фармакологии: один укольчик - и любая женщина на
столб полезет от хотелки.
- Серьезная перспектива...
- А то! Мы вообще - серьезная структура. Сейчас солидного человека
проводим во власть. Он с вами лично знаком...
"Вот как все соединилось!" - понял наконец Валентин.
- Тогда вы проявили благоразумие...
- Подумать-то я могу?
- Конечно, подумайте. В большое дело без раздумий не суются. Планчик
набросайте, прикиньте смету - не на бумаге, а в голове. Потом мы вас поселим
в домике, там уж сразу на бумаге. Подумайте... От нас вы теперь все равно
никуда не денетесь. Вы - в любом случае наш человек. Или душой, или телом.
- Да. Взяли вы меня...
- Не таких брали. Я-то тут, можно сказать, случайно. Почти что из-за вас.
У меня сейчас в России большие дела. Да еще в Германию надо залететь на
обратном пути. Тоже с человечком покалякать... Короче, недельку я вам даю. А
дальше, - он выложил визитную карточку. - Звоните по номеру.
Спросите Ивана Ивановича.
- А если не позвоню?
- "Если" для вас не существует. Вы же умный человек. К тому же кристально
честный. Не допустите же вы, чтобы с Любашей...
- Понял.
- Тогда расстаемся. Да, за вами тут будут приглядывать. Вы не
расстраивайтесь. Считайте этих людей своей личной охраной Они теперь будут с
вами всегда. И станут действовать только по инструкции. С инструкцией вас
ознакомят.
- Может, не стоит, Иван Иванович?
- Стоит, дорогой, стоит. Это убережет вас от необдуманного шага... Так
что любая отлучка из дома возможна только с их ведома. - он улыбнулся и
нежно, как заботливая мать, добавил:
- Шаг влево, шаг вправо, сами знаете, приравнивается к побегу. Слышали
про такое? Вот и вам я ввожу этот режим. А вы - люди умные, уж
постарайтесь...
Гость также не прощаясь, как и вошел, в сопровождении безмолвных стражей
покинул комнату и стал спускаться по лестнице.
А Валентин еще полчаса сидел молча и выходить никуда ему не хотелось.
Он было набрал по мобильнику телефон соседа, но вовремя вспомнил, что и
эти разговоры тоже прослушиваются.
В волнах плавала Люба. Валентин медленно спустился к ней, изо всех сил
стараясь придать лицу жизнерадостное выражение.
Увидев его, Люба помахала рукой из воды, а потом, преодолев прибой,
направилась к берегу.
- Знаешь, тут так хорошо, так красиво, а почему-то на душе смутно, -
сказала она ему.
Валентин в который раз удивился ее способности мгновенно чувствовать его
состояние. Все-таки любимая женщина, да еще и единомышленница - великое
счастье.
- Если бы не вчерашнее приключение... - попытался обмануть он их обоих.
Но не выдержал. - Нас только что предлагали одарить мексиканским
гражданством.
- Ну и как? Получилось?
- Как сказать... Если не убежим, то получится. Вот уж не думал, что
Мексика - настолько населенный русскими край. Не знаешь, куда и бежать!
- А надо?
- Похоже, да. Но не сейчас.
- А когда?
- Вот это - вопрос вопросов. По крайней мере, когда пассажиры из той
машины, - он показал на красную "тойоту", вставшую неподалеку от их дома как
раз, когда он собрался спуститься на пляж, - когда они отлучатся о-о-чень
надолго.
- Валя, что они тебе предложили?! На тебе лица нет!
- Скажу потом, пока просто подумаю. Короче, попытались ввести в соблазн.
От которого и ты и я - то ли пан, то ли совсем уж пропал...
- Валя, - она дотронулась до его руки, у нее была привычка касаться к
нему в трудные моменты. - все так серьезно?
- Серьезнее некуда. - Он решил все же войти в волны. - Ладно. Дай мне
немного подумать.
Он поднырнул под волну и поплыл брассом, то слегка поднимаясь на волне,
то падая вниз. В принципе, думать тут было не о чем. Надо было
капитулировать или бежать куда глаза глядят. Но перед этим хорошо было бы
обзавестись чужими документами. Хотя все равно они засветятся. С Любой его
вычислят где угодно. Не делать же им пластические операции!
В серьезный тупик они себя загнали.
В политической жизни Петербурга в эти дни происходило нечто
трудновообразимое. Казалось бы, несколько месяцев назад вожди разных
противоположных по направлениям партий жаловались на усталость народа, на
кризис идей. И лишь стоило появиться свежему человеку, как избиратель
проснулся.
Свежим человеком был недавний вице-губернатор, люди которого в последние
минуты сдали его документы на регистрацию в качестве кандидата. В
губернаторы. Несколько предыдущих недель он находился в глубокой тени, зато
теперь поспевал всюду. Причем, по-видимому в штабе главного его конкурента,
недавнего друга, а теперь соперника - самого губернатора, хорошо работала
агентура. Поэтому вице умело действовал на опережение. Несчастный
действующий губернатор как загнанная лошадь метался по заводам, верфям,
церквам. И везде опаздывал. Он приезжал на верфь через пять минут после
того, как вице перерезал ленточку и корабль грузно сползал на воду.
Приезжал на освящение иконы, и ему оставалось лишь приложиться к ней,
освященной. Все, что было, положено ему для создания популярного имиджа,
успевал сделать его конкурент. И хотя многие понимали, что это всего-навсего
вопрос денег, а не энергии, лавры доставались опередившему.
При этом вице, сходив во власть лишь на несколько месяцев, на экранах еще
не мелькал, к тому же не успел ничего прикарманить, по крайней мере не был
пойман с поличным. С другой стороны, этих месяцев ему хватило, чтобы
изучить, как финансовый поток городского бюджета растекается на множество
ручейков, многие из которых не минуют карманы городских чиновников. Теперь
он использовал эти знания, чтобы ежедневно рассказывать по радио и
телевидению о том, сколько благ теряет каждый из жителей города. Он
убедительно расписывал, что именно каждый мог бы иметь при честном
правительстве и что имеет при действующем. Не было дня, чтобы в одной из
массовых газет не появлялась статья с его подписью и броским заголовком.
Придя во власть, он обещал жителям такие блага, от которых захватывало
дух.
Горожане с удовольствием устраивали массовые митинги около тех мест, где
днем заседал действующий губернатор. Союз студентов собирался у Смольного и,
перекрыв проезд его машине, оглушал сквер криками: "Позор!"
Знатоки понимали, что явка каждого студента оплачивается. А
дополнительное вознаграждение дается за написанные лозунги и громкие
выкрики. Но на другой день на месте студентов появлялись инвалиды на
колясках, которых привозили дюжие парни из соседнего интерната, потом
приходили пенсионеры, потом профессора, потом приводили воспитателей детских
садов...
Через все главные улицы города висели огромные полотнища, указывающие
настоящее место действующему и объясняющие, кто должен стать подлинным
губернатором.
Эта гигантская, якобы сумбурная, а на самом деле точно срежиссированная
компания требовала немалых денег.
И как завершающий аккорд прозвучало выступление Тимура Семицветова,
бывшего помощника покойной Старосельской, который неожиданно снял свою
кандидатуру и призвал всех сторонников прогресса России голосовать за
единственного честного человека и крупного организатора городской жизни, все
того же вице-губернатора. Своим поступком он развалил движение, которое
могло конкурировать с новым кандидатом.
Теперь Дмитрий понял, как и почему погибла Новосельская. Он вспомнил
отчеты Треуглова. А ведь прав был Иван Платонович, было в этом нападении
что-то не то. Ведь так и не удалось выяснить, кто вызвал милицию. Теперь
стало понятно, почему помощник не поспешил на помощь. Он стоял и спокойно
ждал. "Сволота", - подумал Самарин, сжимая кулаки в бессильной злобе. И ведь
ничего, ничего не сделаешь...
- Ты говорила, что этого гаденыша надо обязательно охранять, - сказал
Дмитрий Самарин, посмотрев вместе с женой по телевизору вечерний выпуск
новостей. - А Тимур-то оказался вон из какой команды! Мальчик знал, что
делает.
Телевизионные новости из России включал ради своих гостей и Карлос. И
Валентин был вынужден каждый раз лицезреть лицо человека, по команде
которого похищали когда-то Любу. Говоря о новом кандидате, телекомментаторы
намекали, что это - лишь начало: не за горами президентские выборы!
Специалисты, перебивая друг друга, наперебой высказывались, что ему - и
никому другому - можно доверить вывод России из тупика.
Тот, кого называли Константином, Алексеем, Николаем, а также Скунсом,
Тан-Богоразом и прочее и прочее, в этот день летел по паспорту, выданному на
имя Хосе Уэрта де Линарес. В Мексике он должен был выполнить приватное
задание правительства. Задание великолепно оплачивалось, к тому же носило
вполне благородную окраску. На следующий день после его прилета в потайном
месте, куда, казалось, даже чужой таракан не проникнет, должна было
состояться хунта, а по-русски - совет, наркобаронов. Бароны в очередной раз
делили сферы влияния. Правительство Мексики знало лишь, что хунта соберется
на ее территории.
Хосе Уэрта де Линарес ювелирно исполнил поручение, и в результате шесть
из восьми совещавшихся не сумели добраться до своих самолетов и автомобилей.
Все они по разным, но вполне естественным причинам отправились в мир иной,
приостановив хотя бы ненадолго развитие наркорынка.
Вознаграждение безымянному герою было перечислено немедленно в один из
ведущих европейских банков. А сам герой растворился в толпе авиапассажиров и
отбыл в неизвестном направлении. Специалисты, гадая на кофейной гуще,
уверенно называли различные маршруты его пути. На самом деле из Мексики он и
не отбывал, а трюк с аэропортом был одной из его обманок.
Однако сам Хосе Уэрта де Линарес страшно вымотался. Сейчас он чувствовал
себя сродни альпинисту, который, хотя и сумел-таки подняться на неприступную
вершину, вместо сил, необходимых для спуска, испытывал тягучую темную
пустоту. В такую пустоту Николай, он же Хосе Уэрта де Линарес и нырнул, едва
оказавшись в узком самолетном кресле. Самолетик был небольшим - всего на
двенадцать пассажиров и при этом с почти вертикальным взлетом, поэтому
требовал укороченной взлетно-посадочной полосы. Полет занимал лишь сорок
минут, но Николаю этого времени хватило, чтобы раствориться во сне.
Когда-то его долго тренировали управлять сном. Ученые-практики опробовали
на нем самые передовые разработки и кое-чего достигли. По крайней мере
раппорта, то есть обратной связи с реальностью, он не терял и мог мгновенно
перейти из сна в явь, если бы его сигнальная система сообщила об опасности.
Однако в самолете ничего подозрительного Николай не ощущал, а потому, уснув,
оказался в Лондоне поблизости от Гайд-парка.
Эту историю он видел уже многократно, и ничего путного она ему не
обещала, разве что освобождение в финале. За ним по пятам гнались агенты
двух спецслужб - родной, российской, и местной, британской. Николай понимал
во сне, что нужен живым обеим сторонам, но если бы его взяла одна, вторая
немедленно уничтожила и агентов и его самого. Из этой ситуации выхода не
было - точнее, был один, на который надеялись как те, так и другие: он,
измотанный, не спавший третьи сутки, сам осознает тупик, в который его
загнали, и кончит дело своей жизни собственными руками, не доставшись
никому. Но кандидат то ли в пленники, то ли в покойники упрямо продолжал
уходить, чем злил своих многоопытных преследователей.
Всякий раз во сне Николай договаривался сам с собой: вот сейчас он
доберется до восточного входа в Гайд-парк и, если не произойдет чуда - не
появится толпа демонстрантов, то скажет навсегда "прости" этому светлому
солнечному дню и голубому небу. Три дня назад он, отказавшись выполнить
приказ, сохранил чужую жизнь. То был соотечественник, даже не эмигрант, а
молодой российский гений, затесавшийся в чужеземную лабораторию и случайно
набредший на открытие, которое в очередной раз могло перевернуть мир. И, в
зависимости от того, в чьих руках оказывалось открытие, мир мог измениться в
одну или другую сторону. Молодой гений это понимал и не хотел делиться ни с
кем, посему Николай должен был помочь ему выпасть из окна с сорок шестого
этажа. С точки зрения руководителей спецслужб, это был всего-навсего
странноватый молодой хлюпик, слишком много о себе возомнивший. Но к
несчастью для них Николай в свободное время давно и с увлечением читал
статьи по современной биологии и химии, причем на многих языках, и понимал,
сколь величественным было открытие. Не поселись в нем эта слабость - молодой
гений три дня назад превратился бы в кусок мякоти на тротуаре.
Теперь же он был надежно укрыт. Однако внимание спецслужб переключилось
на непослушного киллера, который, по их мнению, стал носителем тайны гения.
И они желали выпотрошить из него эту тайну.
Николай знал: ровно в шестнадцать сорок пять из-за угла должна хлынуть
толпа демонстрантов, но каждый раз боялся, как бы что-нибудь не переменилось
в их планах. Мало ли что могло произойти: достаточно передвинуть начало
митинга - и ему конец. Поразительно, что многоопытные преследователи об этой
демонстрации не догадывались. Да и он узнал случайно, но зато совсем не
случайно уводил их именно сюда.
Две машины: "кадиллак" и "джип" медленно катили следом за ним по Лондону,
меняясь местами. Ни одна из спецслужб не желала действовать первой, ибо тем
самым мгновенно засвечивалась, к тому же превращалась в мишень. Это его и
спасало.
До угла оставалось несколько шагов, открывшееся пространство было почти
пустым, если не считать торговцев картинами у решетки парка да
прогуливающихся среди зелени за решеткой. Он достиг перекрестка и с усталым
отчаянием подумал, что на этот раз чуда не произойдет и, значит, пора с этим
миром прощаться. Но как раз в последний миг на него, почти сбивая с ног, и
хлынула из-за угла огромная очень странная и очень веселая толпа - мужчины в
дамских колготках, девицы в бикини и полу-женщины полу-мужчины в мужских
костюмах, даже в котелках. Они несли размалеванные лозунгами воздушные шары,
портреты знаменитых людей, и Николай узнавал Оскара Уайльда, Чайковского,
писательницу Гертруду Стайн.
Он сначала изумился, приняв их за ряженых, но тут же вспомнил, что это те
самые геи и лесбиянки, которые собрались на митинг едва ли не со всей
Англии, чтобы отметить международный день единства сексуальных меньшинств.
Распевая и пританцовывая, они закружили его в своем потоке, а он, не
испытывая никакой к ним, так сказать, идеологической близости, готов был
целовать всех вместе и по очереди, потому что ощущал сладкую радость
свободы. Он не знал, на сколько они продлили ему жизнь - может, на минуты, а
возможно - на годы, но был рад и этому. Каждая новая минута обещала новый
шанс.
Иногда его сон прерывался на этом месте, иногда продолжался чуть дальше.
Во сне несколько довольно красивых девиц спрашивали у него, к какому
направлению в сексуальной жизни он относится. А Николай в это время подумал
с сожалением по-мужски: "сколько отличных женщин зря пропадает", и может
быть, поэтому отвечал не совсем так, как требовали обстоятельства. "У меня -
собственное направление". Но девицы, похоже, истолковали его слова по-своему
и стали уважительно поддерживать его направление. Одна даже захотела внести
его в список ораторов. Но он быстро скрылся за спинами и от них, потому что
понимал: его счастье свободы мгновенно пресечется, стоит лишь засветиться.
На этой подробности прерывался даже самый долгий из снов. Он так и не
знал, как ему удалось уйти из толпы демонстрантов.
В который раз Николай изумился - в жизни с ним ничего похожего не
происходило. Случалось всякое, но в толпе геев и лесбиянок он не спасался от
преследования ни разу.
Нормальный человека цивилизованной стране отправился бы с подобным сном ж
психоаналитику, однако такая роскошь для Николая была исключена.
Самолет мягко коснулся колесами взлетной полосы через несколько минут
после того, как Николай вернулся в явь. Крутые взлет и посадка оборачивались
резким торможением на земле, от чего внутренние органы готовы были сорваться
со своих мест. Но это неприятное ощущение длилось недолго. А дальше самолет
уже спокойно подрулил к небольшому зданию аэропорта. Отсюда у Николая-Хосе
Уэрта де Линарес начиналось новое дело. Спасение русского врача Барханова.
В эти дни Валентин почти не расставался с Любой. Утром они вместе с
Карлосом уезжали в его клинику. Валентин, освоив новую аппаратуру, неистово
оперировал с утра до вечера, и Люба ему помогала. Посмотреть на работу
"русского чуда" приезжали хирурги из окрестных больниц, и Карлос,
посмеиваясь, рассказывал им о том, как долго он уговаривал Валентина
прилететь к ним, а также о том, как неизвестные хулиганы иностранного
происхождения едва не похитили его красавицу жену.
- Но теперь русские сами взялись охранять свое чудо и, куда бы Валентин
ни ехал, его сопровождает "тойота" со стражниками, которые ведут себя крайне
корректно, - заканчивал свои рассказы Карлос.
Стражники дежурили посменно, и Валентин иногда даже перебрасывался с ними
двумя-тремя фразами. Однако мечты о том, что ему удастся обмануть их или
усыпить бдительность, быстро отпали.
Люба и Валентин, однажды обсудив будущее, больше к этому не возвращались.
К тому же их стражники наверняка не поленились нафаршировать места, где они
чаще бывают, всяческими подслушками.
Они решили не обращаться к малознакомым людям за фальшивыми документами -
это могло оказаться обыкновенной подставой Ивана Ивановича. С другой стороны
- идти на прямой отказ тоже было невозможно. Оставалось дождаться удобного
момента, который обязательно должен случиться. А там - пересечь американскую
границу, проехать на автомобилях весь континент: так их труднее будет
выследить, потому что они записывались бы под любыми фамилиями. Добраться до
Аляски. А оттуда теперь есть постоянные авиарейсы на Чукотку. Этот жуткий
путь они придумали только для того, чтобы отдаться под защиту нового
чукотского губернатора. Он хоть и магнат, но ему-то вряд ли когда придет в
голову мысль о криминальных клиниках. С другой стороны, хороший хирург нужен
и там. Опять же, вряд ли Ивану Ивановичу придет когда в голову светлая мысль
искать их на Чукотке. Скорее, он обыщет всю Калифорнию, а заодно и Австралию
с Новой Зеландией.
Был обдуман и вариант с неудачей. На этот случай Валентин запаял в
маленькие капсулы обыкновенный цианистый калий. Средство не раз
апробированное и мгновенного действия.
Счастливый случай наступил неожиданно и скоро. Карлос с Рафаэлей
отправились на несколько дней навестить родственников в город Куэрнавако,
что переводилось, как "Рог коровы".
- Уверена, вам там очень понравится! - уговаривала Рафаэла гостей
отправиться с ними. - Я там выросла, там живут мои родители, а сам город
стоит на плоскогорье, где не бывает жары.
- Но и русских морозов не бывает тоже, - шутливо добавил Карлос.
- Какие морозы! Там всегда весна и всюду цветы - на земле и деревьях!
Не зря его называют краем вечной весны.
Валентин попытался отпроситься у стражников, но те запретили:
Куэрнавако у них пока еще не было "схвачено".
- С вашего разрешения мы с женой поработаем в клинике, изучим ход
реабилитационного периода, - ответил он на очередное приглашение Карлоса.
Надо же было хоть как-то скрыть унижение, которое Валентин переживал
из-за запрета охранников.
Утром хозяева уехали, их дочь тоже продолжала гостить у подруг, а
Валентин с Любой отправились на машине Рафаэлы в клинику. Как всегда, в
сопровождении красной "тойоты".
Он ехал по знакомой дороге - справа мерно ударяли о берег океанские
волны, слева по встречной полосе мчались автомобили, над ними возвышались
отвесные скалы из слоеного пирога горных отложений. Наверху стояли старинные
виллы с белыми колоннами, кое-где к ним можно было подняться от шоссе на
лифтах. Валентин разговаривал с Любой о чем-то второстепенном, как вдруг она
схватила его за плечо:
- Охрана отстала! Нет охраны!
Видимо, с "тойотой" произошла поломка или просто прокололось колесо.
Инструкция Ивана Ивановича требовала немедленно остановиться и сообщить
по мобильнику место своего нахождения.
- Да пошли они! - проговорил Валентин.
Он был зол на то, что их не пустили в гости к вечной весне и продолжал
вести машину на прежней скорости в сторону клиники.
- Мне еще из-за них на шоссе торчать! Им надо, они пусть и догоняют.
Но... аэропорт был в том же направлении, куда они ехали. Эта мысль обоим
пришла одновременно.
- Если не сейчас, то когда? - спросил Валентин, и Люба согласно кивнула.
Только добавила:
- Машину бы поменять...
- Верно.
Все необходимые документы, деньги и кредитные карты были при них. На пути
как раз находилась заправка с небольшим мотелем и площадкой, где можно было
взять напрокат автомобиль.
Долговязый мулат принял у них машину Рафаэлы и предложил ярко-красный
спортивный "ягуар". По-английски он разговаривал плохо и долго вписывал
фамилию Валентина в свои бумаги. Барханов с трудом сдерживал себя, чтобы не
продемонстрировать нервозность. Преследователи могли обнаружиться в любую
секунду и с позором, словно нашкодивших детей, увезти их отсюда Наконец они
снова выехали на шоссе и, посомневавшись несколько мгновений, свернули в
направлении аэропорта. Километров через сто располагался другой аэропорт, и
можно было улететь оттуда. По крайней мере, там было меньше опасности, что
их перехватят. А еще можно было сесть в большой маршрутный автобус и просто
ехать, куда глаза глядят. Или развернуться и помчаться в противоположную
сторону к американской границе.
Однако шансы, что их перехватят, были одинаковы в любом варианте.
Но они мчались по шоссе, и погони не было видно.
- Какое же это счастье - быть свободными! - сказала, смеясь, Люба. - Уж
посреди аэропорта они нас не будут хватать.
Их перехватили на подъезде к аэропорту. Оставалось всего чуть-чуть - не
больше пятисот метров. И даже Валентин поверил в освобождение. Но именно на
последнем пустынном участке их быстро догнала одна машина, а с обочины,
перегородив путь, выехала другая. Все поняв, Валентин остановился.
Им не дали сказать ни слова в оправдание. Знакомый в лицо охранник
приблизился вплотную и молча, но резко двинул локтем. В то же мгновение
Валентин ощутил жуткий, пронизывающий удар в печень, от которого его
перекорежило. Последнее, что мелькнуло в голове, - мысль о Любе, чтобы ее не
били. Корчащегося от боли Валентина засунули в "джип", в другую машину
затолкали извивающуюся Любу. Видимо, ее все же бить не решились, потому что
он услышал ее крик: "Подонки! Подонки! Он знаменитый хирург!"
Кто-то из охранников сел за руль "ягуара". Валентин уже знал, что русские
старались не раздражать местных жителей там, где оказывались. И "ягуар" они
явно решили доставить на место. Это его успокоило: похоже, по крайней мере,
сразу их убивать не станут. Иначе зачем отмечаться у долговязого мулата?
Николай, он же Хосе Уэрта де Линарес, заготовил паспорта и частный
самолет для спасения Валентина с Любой. Всякий раз, когда его тянуло на
благотворительность, он ругал себя, но отказать в помощи не мог. Тем более,
кроме него никто их спасти не сможет.
У каждого киллера такого уровня на связи работает несколько аналитиков,
им доступны практически любые секреты мира. Поэтому о том, зачем понадобился
хирург Барханов некоей структуре, проводящей своего человека в губернаторы
крупнейшего после Москвы города, Николай представление получил.
А уж узнать о том, как вездесущий Иван Иванович вырос из мелкого
партийного клерка в серые кардиналы этой структуры, большого труда не
представляло. Может быть, эти знания и подвигли мексиканского гражданина
Хосе Уэрта де Линареса искать новых приключений на пляжах Тихого океана.
План у него был простой. Он ликвидирует охрану и вызовет легкий самолет,
который сядет на несколько минут прямо на шоссе. Они вместе перелетают
американскую границу. Дальше по новым документам врач с девушкой порознь
улетают на Аляску и перебираются на Чукотку. И некоторое время отсиживаются
там, пока Хосе Уэрта де Линарес не ликвидирует серого кардинала.
Первый раз Николай-Хосе Уэрта де Линарес оставил машину недалеко от дома
Карлоса в момент, когда парням из охраны взбрело в голову выкупаться в
океане. Парней было двое - один, судя по всему, болтливый, другой, наоборот,
молчун.
- Ей-бо, дома же засмеют: сидел неделю на Тихом океане, а не поплавал, -
повторял болтливый.
Судя по всему, эти разговоры происходили у них каждый день и всегда
кончались одним и тем же - купаньем. Но всякий раз молчун сначала
сопротивлялся.
- Дела! - вдруг оживился болтливый, глядя на людей, катающихся вдалеке
под парусом на волнах. - В инструкции упущение. Смотри, если к объектам с
моря на катере кто подойдет, что делать будешь? Вдогон поплывешь или как?
- Я их всех из калаша положу, - коротко ответил молчун, - чего думать!
- Не-е, я б сначала с этой, с Любонькой потрахался. А потом можно из
калаша. А ты?
- Да иди ты! - отмахнулся молчун.
Погода была жаркая. "Тойота", хоть и стояла в тени, но высидеть в ней
весь день разве что утопленник бы смог. А нормальному человеку это не под
силу. Кондиционер они уже поломали.
Они с завистью смотрели на плавающих Валентина с Любой. День был
выходной, а плановых операций по воскресеньям в клинике Карлоса не делали.
- Объекты вон плавают, а мы что, жертвы Чернобыля? Пошли в океан, -
продолжал уговаривать болтун молчуна. - В инструкции что сказано - не
упускать объект из поля видимости. Пойдем, чтоб не упускать, - более
решительно сказал он.
Наконец, ему и в этот раз удалось уговорить напарника. Машины здесь
закрывать было не принято. Даже ключи они оставили в замке зажигания и пошли
вниз.
- Уж если не потрахаться, так хоть понюхать, как баба пахнет! Неделю на
просушке, - продолжал болтать все тот же разговорчивый стражник, мечтательно
разглядывая издалека гибкое тело Любы. - Ты баб каких любишь? Я люблю, чтоб
когда бабу берешь, у нее мясо трещало! Слышь, ты много их отымел?
- Ладно, ты не очень-то! - осадил его молчаливый коллега, внимательно
озирая окрестности, чтобы убедиться, что ничего подозрительного поблизости
нет.
Так они и спустились.
Пожалуй, ситуация сама подсказывала решение. Под картер стоило поставить
магнитную мину, которая должна была взорваться в момент запуска двигателя.
Это - на случай, если одному стражнику удастся добежать до машины. Но еще
лучше утопить их обоих в океане, окутать тонкой капроновой нитью тела,
привязать на дне к скалам, чтоб и следов не осталось.
Когда-то после изматывающих тренировок на выживание в пустыне, в группе у
Николая начались еще более изнурительные занятия по подводному плаванию. Под
конец многим стало казаться, что они, оттолкнувшись от французского берега,
способны вынырнуть на берегу английском, - столько им приходилось проплывать
на тех занятиях. Это было совсем в другой жизни, когда он, как и остальные
его друзья, являли собой зеленых салаг.
Эту операцию Николай наметил на следующий день. Оставалось лишь уточнить
детали. Однако все смешала неожиданность: утром, едва отъехали мексиканские
хозяева, спасаемые самостоятельно ударились в бега. Сделали они это
неквалифицированно, а потому и были схвачены у аэропорта.
- Оклемался, мудила? - спросил Валентина стражник, который бил его в
печень. Он вел машину назад и спросил без злобы, а потом стал выговаривать:
- Мы с тобой, как с человеком, а ты - как пацан глупый. Чего добился-то?
У нас прям другого дела нет, как тебя мочить.
- Так чего, на море кончать их будем? - спросил другой стражник, сидевший
тоже впереди.
- Не, надо инструкцию получить.
Они выехали к океану и остановились около небольшой косы, у ржавых
рыболовных судов, выброшенных наполовину на берег.
- Во, это теперь твой дом, - сказал старший стражник и прикрикнул:
- Вылезай, падла! Сим пойдешь или тебя за ручку отвести? - И он указал на
три хлипкие доски, перекинутые с берега на грязную палубу.
- Сам, - отозвался Валентин, с трудом передвигая ноги и оглядываясь в
поисках второй машины.
Резкая боль теперь растеклась по телу. Желудок был полон желчи, отчего
казалось, что жгучая отвратительная горечь вот-вот разорвет пищевод.
- Не хотел жить во дворце, будешь тут, - сказал старший стражник. -
Вонища там!
По металлическим ступеням он спустил Валентина вниз судна, откуда бил в
нос запах разлагающихся то ли птиц, то ли животных, а может быть, и людей.
- Ладно, от вони еще никто не сдыхал.
Его втолкнули в рубку с задраенным наглухо иллюминатором, где, судя по
всему, раньше работал радист. Потом старший стражник проявил заботу: не
закрывая дверь, сходил к машине и вернулся с двухлитровой бутылкой воды.
- Чтоб ты сразу не окочурился, пока инструкцию не получим, - заботливо
сообщил он - И не дури, понял? Не то также пахнуть станешь.
- Где моя жена? - выговорил Валентин.
- Ну ты даешь! - рассмеялся стражник. - Жену захотел. Обойдешься пока.
- Я спрашиваю, где она?
- Где надо, там и будет Мне что. прикажут, вместе с тобой сделаем
утопленницей. А нет - так назад отвезем.
Он захлопнул дверь, в камере сразу стало абсолютно темно, Валентин лишь
услышал, как стражник протопал наверх.
Судно жило своей жизнью: скрипело, шуршало, тихо постукивало. Валентин
осторожно нащупал место, где можно было сесть, закрыл глаза и впал в
полузабытье.
Он не знал, сколько прошло времени, пока не раздались новые шаги.
"За мной", - подумал он и поднялся. Но звуки скоро затихли. Потом
возобновились вновь. Кто-то явно спускался вниз. Мгновение Валентин
колебался: подавать голос или нет. Потом решил, что хуже, чем теперь, ему
уже не будет и громко позвал в темноту:
- Эй!
- Я те крикну! - пообещал кто-то.
Но сразу его перебил голос Любы:
- Подонки! Что вы с ним сделали?!
- Люба, я тут!
- Заткнитесь оба! - скомандовал кто-то. - А ты - и этот кто-то пнул ногой
дверь, - еще вякнешь, на свет выволоку и так отметелю!
По удалявшимся шагам Валентин понял, что Любу уводят на другой конец
судна. И все же ему стало легче. По крайней мере он знал, что она где-то
рядом.
Когда шаги стали приближаться вновь, он замолотил в дверь и крикнул:
- Вы, там! Я хочу говорить с вашим боссом! С Иваном Ивановичем!
- Поговоришь, скоро поговоришь, - пообещал проходящий мимо. - И с боссом
и с Богом, со всеми поговоришь...
Капсула с цианистым калием, словно в старинных шпионских фильмах, была
при нем. Даже две. Люба их вшила в воротники всех его рубашек. Но пока еще
оставалась надежда, что они не понадобятся.
Он пробовал кричать, но Люба, похоже, не слышала его голоса или,
наоборот, до него не долетал ее отклик.
Потом он снова сидел в странной полудреме до тех пор, пока не заслышал
шаги.
Спускались сразу несколько человек. Они открыли дверь и выволокли его на
палубу. После темноты по глазам больно ударил солнечный свет, так что
Валентин даже сел на грязный ящик и прикрыл их руками.
- Чего сел? - грубо спросил один из стражников, слегка пнув его ногой, -
щас лампочку стряхнем, тогда сядешь.
Валентин поднялся и, зажмурившись, приоткрыл глаза, а потом снова закрыл
их. На этот раз от изумления и от нереальности ситуации. Перед ним стоял тот
самый киллер, который стрелял в него в петербургском подъезде, когда они
вместе с соседом вышли из лифта.
- Узнал, сволота! - обрадовался киллер и, едва Валентин поднялся, ударил
его кулаком в лицо. - Я к тебе тогда зачем пришел? А ты - спину себе нашел?
Валентин получил еще один удар, на этот раз по уже отбитой печени,
пригнулся и снова сел, теперь уже на палубу.
- Это тебе за тот раз! - проговорил с ненавистью киллер и носок его
ботинка врубился Валентину в левое подреберье.
- Кончай напрягаться, в натуре, - остановил его другой парень, стоявший
рядом. - Сказано же, без инструкции не мочить.
- Да болт я положил на твою инструкцию! Я за эту сволоту унитаз лизал,
понял! И он мне щас заплатит. За все заплатит! А ну вставай! - крикнул он
визгливо. - И снова больно пнул Валентина. - Беги, тебе говорят! Парни, во,
учитесь стрелять: щас ему пуля в затылок войдет и точно между глаз выйдет!
- Слушай, он же обширялся! - негромко сказал другой парень своему соседу
- У него точно шифер съехал. Я сам видел, как он наркоту вкалывал.
- Беги, говорят! - продолжал визгливо кричать киллер по-прежнему сидящему
на палубе Валентину.
- Все! Кончай базар! - проговорил старший из парней. - Вечером придет
инструкция - замочим. - И он обрадовался получившемуся каламбуру. - Замочим
в Тихом океане. Во, падла, смеху, кому сказать!
- А эту, мочалку? - спросил второй.
- У тебя что, органайзер на нее чешется?
- А то!
- Инструкция будет, откупоришь. Ладно, я его сам отведу, а ты за этим
ширанутым следи.
Валентин с трудом спустился в сумрак нижнего коридора, и, когда стражник
закрыл за ним дверь камеры-рубки, он встретил навалившуюся тьму, как
избавление. Хотя бы временное. Примерно таким он и видел конец в случае
неудачи. Хотя братва говорила о какой-то инструкции, но было понятно, что
эта инструкция должна лишь растолковать им вариант его убийства.
Он привалился спиной к стене, закрыл глаза, посидел немного и неожиданно
услышал глухой грохот, а через мгновение ощутил, как затряслось,
подброшенное какой-то могучей силой все судно. Валентину даже показалось,
что перед глазами мелькнула вспышка. Хотя какая вспышка в темноте?
Однако что-то явно произошло. Так, как тряхнуло судно, дрожали только
дома во время землетрясения. Было бы смешно, если бы в добавление ко всему
здесь прямо сейчас случился какой-нибудь катаклизм.
Спустя минуту-две он услышал чьи-то быстрые шаги.
"Ага, засуетились!" - злорадно подумал Валентин и нащупал ампулу в
воротнике. Глупо, конечно, что так по-идиотски заканчивается жизнь. Так
сказать, продолжение родных российских реалий, дотянувшееся даже сюда.
- Эй, доктор, отзовись! - услышал он голос, показавшийся знакомым.
Видимо, в спешке послали очередного бандита и плохо ему объяснили, где
дверь рубки.
"Буду я тебе отзываться! - с тем же отчаянным весельем подумал Валентин.
- Сам ищи".
- Любовь Егоровна, доктор Барханов! Быстренько! Времени у нас секунды!
Голос был явно не бандитским, и Валентин, еще не веря вспыхнувшей своей
догадке, негромко стукнул по двери.
- Здесь, что ли? - спросил самого себя голос. - Тут есть кто-нибудь?
Отзывайтесь быстрее!
- Есть! Здесь я.
- Открываю. Сами подняться наверх сможете?
Дверь приоткрылась, Валентин шагнул в коридор, где, как теперь казалось,
было светло, и увидел соседа. Того самого который в далекой петербургской
жизни заслонил его на лестнице, а потом Валентин вынимал из него пулю.
"Интересная компания собралась", - мелькнула сторонняя мысль.
- Да я это, я! - подтвердил сосед. - Говорил же, что выручу, ну вот...
Люба ваша где?
- Где-то дальше. Надо ее найти...
- Поднимайтесь, я - за ней. Только быстро!
- Без нее я подниматься не буду, - твердо проговорил Барханов.
- Тьфу ты, Господи! - весело возмутился сосед. - Вот связался на свою
голову. Ладно, следуйте за мной.
Люба оказалась запертой в конце коридора за двумя дверями.
- Быстрей, быстрей, - стал торопить сосед, едва она показалась из-за
двери.
Но она успела подойти к Барханову и, дотронувшись до его руки, тихо
спросила:
- Как ты?!
- Держимся, - ответил он и показал глазами на их спасителя.
Валентин поднялся на палубу первым и уже заранее прикрыл глаза. А когда
смог смотреть, то увидел догорающие невдалеке остатки автомобиля.
- Та самая "тойота"! - объяснил сосед.
Здесь же на палубе лежал в неестественной позе, но с открытыми глазами
один из стражников - тот, который при последнем разговоре интересовался
Любой.
- А там, - сосед показал на горящую машину - ваш стрелок. Второй раз не
повезло парню. Да... Третьего у него, пожалуй, не будет - Мы что же.
свободны? - недоверчиво спросил Валентин.
- Как вам сказать? Пока нет. Через пять минут сюда доедет полиция. А
через десять - другая часть вашей шайки.
- Эта шайка никакого отношения к нам не имеет! - проговорила Люба,
касаясь плеча Валентина.
В отличие от него она на соседа смотрела с подозрением, совершенно не
представляя, откуда этот человек мог здесь взяться. А потому скомандовала:
- Помогите, вы видите, ему не спуститься по доскам!
Валентин и в самом деле держался с трудом. Когда-то, посмотрев по
телевизору боевик, он сказал Любе, что после одного лишь такого удара,
которыми осыпают в кино героев, нормальный человек на месяц попадает в
больницу, а не вскакивает, как ванька-встанька. Теперь он подтверждал
собственные слова на практике.
Сосед помог ему и Любе спуститься на берег, а потом быстро поднялся на
палубу, ухватил едва заметную нейлоновую нить, вытянул наверх канат и с его
помощью зачем-то вывел из-под борта плавающую на мелководье кучу хлама.
- Еще минута-две, - сообщил он, быстро подойдя по воде к колыхающейся
куче и сбрасывая хлам, под которым оказался небольшой надувной катамаран с
мотором. - Быстрей сюда!
Втянув их обоих на кильюн, он мгновенно завел мотор и приказал:
- Одежду долой! Мы с вами - просто катаемся вдоль берега. Так сказать,
культурно отдыхаем.
Они отплыли совсем немного и услышали, как по шоссе с ревом пронеслась
полицейская машина.
- Минуты на полторы опоздали, голубчики, - радостно отметил сосед. -
теперь слушайте внимательно, - сказал он, посерьезнев.
- Мы слушаем, - ответила присмиревшая Люба.
- Сейчас заплываем за тот мыс. Там на несколько секунд приземлится
самолет. Держите новые паспорта, - и он протянул конверт. - Кредитки у вас
есть?
- Есть, - проговорил Валентин, пытаясь вытащить их из нагрудного кармана
перепачканной рубашки.
- Стоп! - остановил его сосед. - Показывать не надо. Перелетите в США
вместе. Там обязательно двигаетесь порознь. Документы у вас хорошие.
Поняли?
- Ясно, - ответил за двоих Валентин. - Знать бы только, куда теперь
двигаться?
- Лететь надо в направлении Аляски, город Джуно. Маленький городишко, но
уютный, их столица. И лететь как можно быстрей. Там соединитесь.
- Интересные дела. Мы как раз думали бежать на Аляску.
- Там в отеле "Серебряный морж" я вас дней через десять найду. Город
запомнили - Джуно?
- А вы? - робко спросила Люба.
- Я? - И сосед рассмеялся, показывая удивительно чистые перламутровые
зубы. - Я пока тут. Да, вашим хозяевам прямо сейчас пошлите дезу: так, мол,
и так, тетя заболела, фановая труба лопнула, потому пришлось срочно домой...
Сосед вынул крохотную трубочку, над которой трудился не один десяток
умельцев в хотя и подпольной, но лучшей лаборатории мира. Это был последний
образец их продукции.
Валентин набрал номер, соединился с мобильником Карлоса и, вежливо
поблагодарив его за все, сообщил, что вынужден срочно возвращаться в
Петербург.
- Ноутбук ваш я попробую вам доставить, но это уж как карты лягут, -
сказал сосед, подав радиосигнал пилоту, ожидавшему на взлетном поле
километрах в десяти от мыса.
Они причалили к берегу, и в ту же минуту показался небольшой самолет.
Сосед еще несколько раз нажал кнопку небольшого радиопульта, наконец
пилот разглядел их и, почти касаясь деревьев выпущенными шасси, приземлился
на шоссе, лихо остановившись рядом с ними, не выключая двигателя.
- Честное слово, не знаю, что в таком случае говорят, - торопливо начал
Валентин, - но наша благодарность...
- Город Джуно! - перебил сосед, подсаживая сначала Любу, а потом и его
самого в кабину.
Пилот, пожилой мексиканец, поднял вверх сжатый кулак, сосед ответил ему с
обочины тем же жестом, и самолет, стартуя, с минуту мчался по шоссе, а потом
резко стал набирать высоту.
Николай, или, как его еще называли, Алексей, Константин, Тан-Богораз,
Скунс и Хосе Уэрта де Линарес, пройдя паспортный контроль в аэропорту
Мехико, улетал в Европу.
Несколько часов назад на экране своего ноутбука он прочитал довольно
странное электронное письмецо:
"Дорогой друг!
Сообщаю Вам, что в репертуаре, которым Вы интересовались, произошла
внезапная замена. Вместо Гамлета будут играть Ифигению. Срочно нужна
Артемида.
Спасибо за Ваше внимание ко мне.
Координатор"
Что-то там происходило очень нехорошее в жизни человека, который, в
отличие от получателя послания, носил единственное, причем собственное имя -
Платон и разъезжал по квартире в коляске. Если Николай правильно прочитал
раскодированное ноутбуком письмо, это был сигнал SOS, вопль о немедленной
помощи.
Никаким репертуаром Николай не интересовался. Но как еще мог объясниться
сын знатока античности? Гамлет - мститель за отца. Ифигения - героиня
греческой мифологии, которую хотели умертвить. Однако в последнюю минуту
богиня Артемида спасла ее и даже перенесла в иную страну.
Похоже, вездесущий Иван Иванович вмешался и тут, дознавшись, что Платон
выяснил кое-какие подробности о смерти своего отца.
В любом случае, понятно, что мальчишку надо спасать. Если, конечно он,
Николай, не опоздает.
Странный в его жизни наступил период. Он все чаще занимался
благотворительными акциями. Не успел переправить хирурга, как нужно думать о
том, куда прятать мальчишку.
С другой стороны, редкий мужчина не мечтает иметь сына. Николай был лишен
возможности даже лелеять подобную мечту. Но, похоже, что несчастный
юноша-мальчик в каком-то краешке его души заполнил то самое место, которое в
обыкновенной жизни было бы отдано сыну. Это Николай ощущал. И еще поэтому,
едва получив электронное сообщение, помчался в Европу.
Закладка в соц.сетях
