Жанр: Боевик
Шпион, вернувшийся с холода
...ет материал?
В голосе Лимаса послышались угрожающие нотки, и на мгновенье, всего на
мгновенье, по гладкому лицу Кифера пробежала тень уважительного признания.
- Клиенты международного ранга. У меня есть компаньон в Париже, который
размещает большую часть моего материала. Часто я сам не знаю, кто именно
публикует. Признаться, - добавил он с обезоруживающей улыбкой, - мне на это
наплевать. Они платят и просят приносить еще. Это, Лимас, люди, не привыкшие
мелочиться, они платят щедро, они, например, готовы переводить деньги на
счета в иностранные банки, где никого не заботят такие пустяки, как
подоходный налог.
Лимас ничего не ответил. Он сидел, держа обеими руками бокал и уставясь в
него.
"О Господи, - думал он, - они нарушают собственные правила, это уже ни в
какие ворота не лезет". Ему пришла в голову дурацкая шутка, бытующая на
танцульках: подобное предложение порядочная девушка не может принять до тех
пор, пока не поймет, сколько ей заплатят. Тактически, решил он, они
действуют совершенно правильно: я сижу в полном дерьме, только что из
тюрьмы, сильнейшее неприятие окружающего. Святую невинность я из себя
строить не стану и не стану говорить, будто они оскорбили во мне чувства
британского джентльмена и патриота.
С другой стороны, они не могут не считаться с практическими препятствиями
и затруднениями. Они понимают, что ему, конечно, страшно, ибо британская
разведка преследует предателей и перебежчиков, как Господь Бог Каина. И
вообще, во всем этом деле есть немалый риск. Они должны учитывать то, что
непоследовательность, свойственная человеческой природе, может свести на нет
наилучшим образом спланированную операцию; что мошенники, лжецы и
преступники способны порой устоять перед любым давлением, тогда как
респектабельного джентльмена можно при случае склонить к государственной
измене за понюшку табаку".
- Здорово же им приходится платить, - пробормотал он наконец.
Кифер подлил ему виски.
- Они предлагают единовременную выплату в размере пятнадцати тысяч
фунтов. Деньги уже переведены на счет Кантонального банка в Берне. Предъявив
удостоверяющие личность документы, которыми мои друзья снабдят вас, вы
сможете снять деньги со счета. Мои клиенты оставляют за собой право в
течение года обратиться к вам за дополнительной информацией за
дополнительную плату в пять тысяч фунтов. Они также готовы помочь вам решить
любые проблемы по... ну, скажем, по перемене места жительства, если
возникнет необходимость.
- Когда вы хотите получить ответ?
- Немедленно. Вам незачем фиксировать все ваши воспоминания на бумаге. Вы
встретитесь с моим клиентом, и он устроит так, что предоставленный вами
материал обработают... литературные "негры".
- Где я должен с ним встретиться?
- Мы полагаем, что для всех будет удобнее встретиться за пределами
Соединенного Королевства. Мой клиент предлагает Голландию.
- Но у меня нет заграничного паспорта, - мрачно сказал Лимас.
- Я позволил себе позаботиться об этом, - учтиво заметил Кифер. Ни в его
голосе, ни в манере держаться не было и намека на то, что заключается нечто
иное, чем обычное деловое соглашение. - Мы летим в Гаагу завтра утром в
9.45. Не поехать ли нам ко мне, чтобы обстоятельно обсудить все детали?
Кифер расплатился, они взяли такси и поехали во вполне приличный район
неподалеку от Сент-Джеймс-парка.
Квартира Кифера была дорогой и шикарной, но ее обстановка почему-то
наводила на мысль, что все приобретено в крайней спешке. Есть, говорят, в
Лондоне такие лавки, где вам продадут книги под цвет обоев и обои под цвет
книг. Лимас, не будучи особенно чувствительным к тонкостям такого рода, все
же с трудом поверил, что находится на частной квартире, а не в гостиничном
номере. Когда Кифер провел его в отведенную комнату (окна которой, кстати,
выходили в темный внутренний двор, а не на улицу), Лимас спросил:
- И давно вы тут живете?
- Ах, недавно, - небрежно бросил Кифер. - Всего несколько месяцев.
- Обошлось, верно, недешево. Впрочем, вы, думаю, таких денег стоите.
- Благодарю вас.
В комнате Лимаса на посеребренном подносе стояла бутылка виски и сифон с
содовой. Занавешенная дверь в дальнем конце комнаты вела в ванную и клозет.
- Недурное гнездышко. И за все это платит великое государство трудящихся?
- Ну-ка заткнитесь, - рявкнул Кифер и тут же добавил: - Если я
понадоблюсь, вот внутренний телефон. Я ложиться не буду.
- Спасибо, ширинку я и сам расстегнуть сумею, - ответил Лимас.
- Что ж, доброй ночи, - бросил Кифер и вышел.
"Он ведь тоже на пределе", - подумал Лимас.
Лимаса разбудил звонок телефона на ночном столике. Звонил Кифер.
- Шесть утра. Завтрак в половине седьмого.
- Ладно, - буркнул Лимас и повесил трубку. С похмелья у него трещала
голова.
Кифер, должно быть, вызвал такси по телефону, потому что ровно в семь в
дверь позвонили.
- Вы собрались? - спросил Кифер.
- У меня нет вещей, только зубная щетка и бритва.
- Об этом уже позаботились. А в остальном вы готовы?
- Думаю, что да, - пожал плечами Лимас. - У вас нет сигарет?
- Нет, - ответил Кифер. - Они найдутся в самолете. Поглядите-ка лучше вот
на это.
И он протянул Лимасу британский паспорт. Он был выписан на имя Лимаса с
его фотографией и проштемпелеван в углу печатью министерства иностранных
дел. Паспорт был не новым, но и не слишком потрепанным; Лимас был
охарактеризован в нем как клерк, по семейному положению холостой. Взяв его в
руки, Лимас впервые чуть занервничал. Это ведь все равно что жениться: как
бы дело ни повернулось, назад дороги уже нет.
- А как насчет денег?
- Они вам не понадобятся. Все предусмотрено.
8. Мираж
Утро было холодным, легкий туман, липкий и серый, покусывал кожу.
Аэропорт напомнил Лимасу дни войны: едва различимые в пелене самолеты
терпеливо поджидали свои экипажи, гулкие голоса, внезапный окрик и
неуместный тут стук девичьих каблучков по бетону, рев двигателя прямо у тебя
над ухом. И повсюду та заговорщицкая атмосфера, которая окутывает людей,
поднявшихся до зари, - некое чувство превосходства над всеми остальными, не
замечающими, как уходит ночь и наступает утро. Экипаж, несущий на себе
печать раннего вставания и утреннего холода, обращался с пассажирами с
равнодушием солдат, только что вернувшихся с фронта: презренные смертные -
это утро не для них.
Кифер снабдил Лимаса багажом, что было очень предусмотрительно, и Лимас
оценил это. Пассажиры без багажа бросаются в глаза, что вовсе не входило в
планы Кифера. Они отметились у стойки и направились по указателю к
паспортному контролю. Но тут случилась нелепая заминка: они пошли не в том
направлении, и Кифер наорал на носильщика. Лимас решил, что Кифер нервничает
из-за паспорта - и совершенно напрасно, потому что, на его взгляд, паспорт
был в полном порядке.
Паспорта проверял сравнительно молодой плюгавый мужчина в галстуке, какие
носят в разведывательных войсках, и с каким-то загадочным значком на
лацкане. У него были рыжие усики и областной говор, наверняка причинявший
ему неимоверные страдания.
- Надолго едете, сэр? - спросил он Лимаса.
- На пару недель.
- Будьте внимательны, сэр. Ваш паспорт действителен только до тридцать
первого.
- Знаю, - сказал Лимас.
Они вместе прошли в зал ожидания. По дороге Лимас заметил:
- А вам, Кифер, палец в рот не клади.
Тот улыбнулся.
- Мы же не можем позволить, чтобы вы пустились во все тяжкие. Это не
входит в условия контракта.
Предстояло ждать еще двадцать минут. Они сели за столик и заказали кофе.
- И приберите-ка здесь, - сказал Кифер официанту, указав на грязные чашки
и пепельницы на столе.
- Это сделает уборщица, - ответил официант.
- Я сказал, приберите, - сердито повторил Кифер. - Какая гадость, как
можно оставлять на столе грязную посуду!
Официант отвернулся и пошел прочь. Но не к стойке и вовсе не затем, чтобы
принести кофе. Кифер побелел от гнева.
- Ради Бога, - пробормотал Лимас, - не стоит так расстраиваться. Жизнь
коротка.
- Наглый ублюдок, вот он кто! - бросил Кифер.
- Ладно, ладно, устройте скандал. Момент самый подходящий - они запомнят
нас на всю жизнь.
Необходимые формальности в гаагском аэропорту оказались очень просты.
Кифер вроде бы снова обрел прежнее хладнокровие. Он выглядел очень
оживленным и весело болтал, пока они шли от самолета к таможне. Молодой
голландский таможенник небрежно осмотрел их багаж и паспорта и сказал на
чудовищном гортанном английском:
- Желаю вам хорошо провести время в Нидерландах.
- Спасибо, - ответил Кифер с излишним подобострастием. - Большое спасибо.
Из таможни они прошли по коридору в зал прилета на другом конце
аэровокзала. Кифер направился к главному выходу мимо небольших группок
туристов, разглядывающих витрины киосков с духами, фотоаппаратами и
фруктами. Когда они прошли через стеклянную вертушку, Лимас позволил себе
обернуться. У газетного киоска, углубившись в чтение "Континентал дейли
мейл" стоял маленький, похожий на лягушку человечек в очках, вид у него был
очень серьезный и озабоченный. Он смахивал на чиновника. Или на кого-то в
этом роде.
Машина ожидала их на стоянке. "Фольксваген" с нидерландским номером. За
рулем сидела женщина, не обратившая на них никакого внимания. Она вела
машину очень медленно, неизменно останавливаясь на желтый свет, и Лимас
предположил, что таков был приказ и что за ними следует машина
сопровождения. Он посмотрел в боковое зеркальце, пытаясь ее высмотреть, но
безуспешно. Правда, он заметил черный "пежо" с номером SD, но после поворота
за ними следовал только мебельный фургон. Он неплохо знал Гаагу еще со
времен войны и сейчас пытался определить, куда они держат путь. Куда-то,
решил он, на северо-запад по направлению к Схевенингу. Вскоре остались
позади и городские окраины, и они очутились в каком-то пригороде,
застроенном виллами, тянущимися вдоль прибрежных дюн.
Здесь они и остановились. Женщина вышла, оставив их в машине, и позвонила
в колокольчик у дверей небольшого кремового цвета бунгало. На железной
вывеске у входа бледно-голубой готической вязью было выведено: "Мираж". В
окошке белело объявление, что свободных мест нет.
Дверь открыла добродушная толстая женщина, сразу же переведшая взор с
женщины-водителя на машину. И тотчас же направилась им навстречу, улыбаясь и
лучась радостью. Глядя на нее, Лимас вспомнил свою старую тетушку, которая
поколачивала его в детстве за разорванные шнурки.
- Как хорошо, что вы приехали! - воскликнула она. - Мы так рады, так
рады!
Она прошла следом за ними в бунгало, впереди шел Кифер, за ним Лимас.
Лимас оглянулся на дорогу: метрах в трехстах от них припарковался черный
автомобиль, не то "фиат", не то "пежо". Из машины вышел мужчина в плаще.
В холле женщина дружески пожала ему руку.
- Добро пожаловать. Добро пожаловать в "Мираж"! Надеюсь, вы хорошо
доехали?
- Превосходно, - ответил Лимас.
- Добирались самолетом или пароходом?
- Мы летели, - сказал Кифер. - На редкость удачный рейс.
Он говорил как владелец авиакомпании.
- Я приготовлю вам завтрак, - сказала женщина. - Отменный завтрак по
такому случаю. Чего бы вам хотелось?
- Ах, да ради Бога... - вполголоса сказал Лимас, и в этот миг зазвонил
колокольчик.
Женщина быстро удалилась в кухню, а Кифер пошел открывать дверь.
Он был в плаще с кожаными пуговицами. Ростом не выше Лимаса, но, пожалуй,
постарше. Лимас решил, что ему лет пятьдесят пять. Лицо жесткое, сероватого
оттенка, с глубокими морщинами; вероятно, он был военным. Он протянул руку.
- Меня зовут Петерс. - Пальцы были тонкие с ухоженными ногтями. - Хорошо
добрались?
- Да, - поспешно ответил Кифер. - Без всяких осложнений.
- Нам с мистером Лимасом нужно многое обсудить. Не думаю, Сэм, что нам
понадобится ваша помощь. Вы можете вернуться в город на "фольксвагене".
Кифер улыбнулся. Лимас заметил, что улыбнулся он с облегчением.
- До свидания, Лимас, - сказал Кифер чуть шутливо. - Удачи вам, старина.
Лимас кивнул, игнорируя протянутую ему на прощание руку.
- До свидания, - повторил Кифер и спокойно вышел из дома.
Лимас пошел вслед за Петерсом в комнаты. На окнах висели тяжелые
кружевные гардины, причудливо драпированные. Подоконники были уставлены
цветочными горшками с большими кактусами, душистым табаком и каким-то
любопытным деревцем с широкими, словно резиновыми листьями. Громоздкая
мебель в псевдостаринном стиле. В центре комнаты стоял стол, покрытый
ржавого цвета скатертью, больше похожей на ковер, возле стола - два резных
кресла. Перед каждым из кресел на столе лежала стопка бумаги и карандаш.
Сбоку стояли виски и содовая. Петерс смешал им обоим по стаканчику.
- Послушайте, - внезапно сказал Лимас, - теперь мы можем обходиться без
лишних церемоний. Понимаете? Мы оба знаем, о чем идет речь, мы оба
профессионалы. Вы получили перебежчика по корыстным мотивам - вам повезло.
Только, ради Бога, не делайте вид, будто прониклись ко мне внезапной
симпатией.
Он, казалось, был на грани нервного срыва и сомневался, сможет ли на ней
удержаться.
Петерс кивнул.
- Кифер сказал мне, что вы человек гордый, - бесстрастно заметил Петерс.
А потом без улыбки добавил: - В конце концов, с чего бы иначе вы стали
бросаться на бакалейщика?
Лимасу показалось, что Петерс русский, хотя он не мог бы дать
стопроцентной гарантии. Его английский был почти безупречен, ему были
присущи спокойствие и манеры человека, давно привыкшего к цивилизованному
обращению.
Они сели за стол.
- Кифер сообщил вам, сколько я намерен заплатить?
- Да. Пятнадцать тысяч фунтов в Бернском банке.
- Совершенно верно.
- Он сказал, что у вас могут быть дополнительные вопросы в течение года,
- сказал Лимас. - И тогда, если я окажусь под рукой, вы заплатите еще пять
тысяч.
Петерс кивнул.
- Я не согласен на такие условия, - продолжал Лимас. - Вы не хуже меня
понимаете, что так дело не пойдет. Я хочу получить пятнадцать тысяч и
смыться. Ваши молодчики не больно-то церемонятся с перебежчиками - наши
тоже. Я не намерен просиживать штаны в Швейцарии, пока вы будете вылавливать
одну мою сеть за другой. У нас тоже не дураки работают, они мигом сообразят,
с кого за это спросить. Насколько мы с вами можем судить, они уже взяли нас
на заметку.
Петерс кивнул.
- Вы могли бы, конечно, перебраться в какое-нибудь место понадежнее.
- За "железный занавес"?
- Да.
Лимас лишь покачал головой и продолжал:
- Я полагаю, вам понадобятся дня три на предварительное дознание. А затем
вы вернетесь и потребуете более детального отчета.
- В этом нет необходимости.
Лимас с интересом взглянул на Петерса.
- Ага, понятно. Вы специалист. Значит, в игру вступил московский центр?
Петерс молчал и только смотрел на Лимаса, пристально вглядываясь в него.
Наконец он взял карандаш и сказал:
- Начнем с вашей работы во время войны.
- Как прикажете, - пожал плечами Лимас.
- Значит, начнем с войны. Рассказывайте.
- Я был призван в инженерные войска в 1939 году. И уже прошел
спецподготовку, когда поступило извещение о приглашении людей со знанием
иностранного языка на особую службу за границей. Я знал немецкий и
голландский и неплохо говорил по-французски. Солдатчиной я был сыт по горло
- и я записался. Я хорошо знал Голландию: у моего отца было агентство по
продаже станков в Лейдене, я прожил там девять лет. Для начала я прошел
обычную проверку, а потом меня определили в школу в окрестностях Оксфорда,
где обучили всей нашей рутине.
- Кто заведовал школой?
- Тогда я и сам этого не знал. Потом познакомился со Стид-Эспри и
оксфордским профессором по фамилии Филдинг. Они-то и заведовали. В сорок
первом меня забросили в Голландию, и я пробыл там почти два года. В те дни
мы теряли агентов раньше, чем успевали завербовать новых, - это была просто
мясорубка. Голландия - поганая страна для такого рода работы, тут
практически нет малонаселенной сельской местности, негде устроить лежбище и
разместить радиопередатчик. Вечно в пути, вечно в бегах. Это жутко
выматывало. Я выбрался отсюда в сорок третьем и провел пару месяцев в
Англии, потом меня перекинули в Норвегию, по сравнению с Голландией это было
просто загородной прогулкой. В сорок пятом меня уволили в запас, и я
вернулся в Голландию, чтобы попытаться возобновить отцовское дело. Ничего
путного из этого не вышло, поэтому я вступил в долю к одному старинному
приятелю, державшему в Бристоле бюро путешествий. Через восемнадцать месяцев
мы обанкротились. И тут совершенно неожиданно я получаю письмо из
департамента с вопросом, не угодно ли мне вернуться на службу. Тогда мне
казалось, что с меня довольно, и я ответил, что должен подумать, а сам снял
коттедж на Анди Айленд. Там я просидел с год, потом мне и это обрыдло, и я
написал им, что согласен. Осенью сорок девятого я вернулся на службу.
Конечно, стаж у меня был прерван - урезанная пенсия и всякая такая
чертовщина. Вы успеваете записывать?
- Пока успеваю, - ответил Петерс и налил себе еще виски. - Разумеется,
впоследствии мы обсудим все более детально с именами и датами.
В дверь постучали, и женщина принесла им завтрак - огромное количество
холодного мяса, хлеб и суп. Петерс отложил в сторону записи, и они
позавтракали в молчании. Дознание началось.
Остатки завтрака были убраны из комнаты.
- Итак, вы вернулись в Цирк, - сказал Петерс.
- Да. Какое-то время я сидел на канцелярской работе, составлял отчеты,
давал предполагаемую оценку военной мощи стран Востока, прослеживал цепочки
связей и всякое такое.
- В каком отделе?
- Сателлиты-Четыре. Я был там с февраля пятидесятого по май пятьдесят
первого.
- С кем вы работали?
- С Петером Гийомом, Брайаном де Греем и Джорджем Смайли. Смайли ушел от
нас в начале пятьдесят первого и перешел в контрразведку. В мае пятьдесят
первого меня направили в Берлин в качестве ЗИР - заместителя инспектора
района. Это означало, что ко мне перешла вся оперативная работа. - Кто был у
вас под началом?
Петерс быстро записывал. Лимас решил, что тот владеет какой-то
разновидностью стенографии.
- Хэккет, Сарроу и Де Йонг. Де Йонг погиб в дорожной катастрофе в
пятьдесят девятом. Мы предполагали, что это было убийство, но доказать
ничего не могли. У каждого была своя агентурная сеть, а я был начальником
над всеми. Вам нужны детали? - сухо спросил он.
- Разумеется, но позже. Продолжайте.
- В конце пятьдесят четвертого нам удалось на конец подцепить на крючок в
Берлине крупную рыбу: Фрица Фегера, второе лицо в министерстве обороны ГДР.
До той поры нам нечем было похвастаться, но с ноября пятьдесят четвертого у
нас появился Фриц. Он продержался почти два года, а затем вдруг исчез, и
больше мы о нем ничего не слышали. Вроде бы умер в тюрьме. Прошло еще целых
три года, прежде чем нам удалось подыскать ему достойную замену. В пятьдесят
девятом появился Карл Римек. Карл был в президиуме СЕПГ. Он был лучшим из
всех агентов, с какими мне когда-либо доводилось работать.
- Его уже нет в живых, - отметил Петерс.
По лицу Лимаса пробежала тень стыда.
- Я был там, когда его застрелили, - пробормотал он. - У него была
любовница, перебежавшая на Запад как раз перед его гибелью. Он рассказывал
ей все, она знала всю его агентуру. Ничего удивительного, что он провалился.
- К берлинским делам мы вернемся позже. Скажите-ка мне вот что. После
смерти Карла вы улетели в Лондон. Вы там и оставались, пока вас не уволили.
- Ну, это было совсем недолго. Да, там и оставался.
- А что за работу вам дали в Лондоне?
- Расчетный отдел: надзор за выплатой жалования агентам, заграничные
выплаты на оперативные цели. С этим мог бы управиться и ребенок. Мы получали
указания и подписывали бланки. Иногда устраивали проверку надежности.
- Вы были связаны с агентами напрямую?
- Нет, каким образом? Резидент в какой-либо конкретной стране требовал
денег. Вышестоящая инстанция ставила на его запросе свое "добро" и
передавала его нам, чтобы мы осуществили платеж. В большинстве случаев мы
переводили деньги в соответствующий банк, где резидент мог бы получить их и
передать агенту.
- Как проходили в документах агенты? Под кличками?
- Под цифровыми обозначениями. В Цирке их называют комбинациями. Каждой
агентурной сети дается своя комбинация, каждый агент обозначался подстрочным
индексом. Комбинация Карла была 8-А дробь 1.
Лимас покрылся потом. Петерс хладнокровно разглядывал его, прикидывая его
силу - силу профессионального игрока. На сколько тянет Лимас? Что способно
сломить его, а что - привлечь или напугать? Что он ненавидит, а главное -
что знает? Не придержит ли он свой главный козырь, стремясь продать его
подороже? Это Петерс считал маловероятным: Лимас слишком был выбит из
равновесия, чтобы блефовать или жульничать. Он поставил на карту самого
себя: свою судьбу, убеждения - и, поставив, предал их. Петерс сталкивался с
этим и раньше. Он сталкивался с этим дажа в таких людях, которые
претерпевали полный идеологический перелом, которые в часы ночных
размышлений сумели выковать для себя новую веру и в полном одиночестве,
опираясь лишь на внутреннюю силу своих новых убеждений, предавали свое
призвание, свою семью и свою родину. И даже они, исполненные новых надежд и
видящие перед собой новую цель, с трудом выносили клеймо предательства, даже
они боролись с почти физической боязнью рассказать то, о чем, как их учили,
нельзя говорить ни при каких условиях. Подобно вероотступникам, которым все
равно страшно сжигать крест, они метались между подсознанием и сознанием, и
Петерс, зараженный такой же полярностью, должен был даровать им утешение и
обуздать их гордыню. Смысл этой ситуации отлично понимали они оба, а потому
Лимас изо всех сил противился установлению чисто человеческого контакта с
Петерсом, ибо этого не допускала его гордость. Петерс понимал, что именно по
этой причине Лимас может и солгать. Солгать скорей всего по оплошности, но
солгать и из-за собственной гордыни, от подспудной враждебности или
извращенной сущности самого шпионского ремесла. И Петерсу предстоит
разоблачить его ложь. Он знал также, что сам профессионализм Лимаса может
сработать против его собственных интересов, потому что он станет отбирать и
подбирать факты там, где Петерсу не нужны ни отбор, ни подбор. Лимас
попытается предугадать тот тип дознания, который нужен Петерсу, и, поступая
так, возможно, упустит из виду какую-нибудь крупицу информации, которая, не
исключено, окажется жизненно важной для Петерса. А вдобавок ко всему Лимас
выказывал признаки капризного тщеславия, свойственного забулдыгам.
- Пожалуй, - сказал Петерс, - мы сейчас более детально займемся вашей
работой в Берлине. Итак, с мая пятьдесят первого по март шестьдесят первого.
Налейте себе еще.
Лимас смотрел, как Петерс достает сигарету из пачки на столе и
закуривает. Он отметил две вещи: во-первых, Петерс был левшой, и, во-вторых,
он снова зажег сигарету с того конца, где была марка, чтобы та поскорее
сгорела. Этот жест понравился Лимасу: он свидетельствовал о том, что Петерс,
как и он сам, бывал в переделках.
У Петерса было странное лицо: невыразительное и серое. Краска сошла с его
щек, должно быть, давным-давно - возможно, в какой-нибудь тюрьме первых
послереволюционных лет, - и затем черты лица застыли и определились: таким,
как сейчас. Петерс останется до самой смерти. Только седоватая щетина на
голове побелеет, а лицо не изменится. Лимас подумал о том, как же Петерса
зовут на самом деле и женат ли он. Во всем его облике было нечто весьма
традиционное, и Лимасу это нравилось. То была традиционность силы,
традиционность уверенности. Если Петерсу и придется солгать, это будет
осмысленной ложью, ложью продуманной и необходимой, не идущей ни в какое
сравнение с мелким враньем Эша.
Эш, Кифер, Петерс - с появлением каждого из них нарастало качество,
нарастали полномочия, что для Лимаса было аксиомой разведывательной
иерархии. И, как ему казалось, нарастала идейная убежденность его
контрагентов. Эш - мелкий наемник, Кифер - попутчик, и вот, наконец, Петерс,
цели и средства которого соответствовали друг другу.
Лимас начал рассказывать о Берлине. Петерс редко прерывал его, редко
задавал вопросы или делал замечания, но когда это случалось, демонстрировал
профессиональную заинтересованность и квалификацию, полностью отвечающую
темпераменту самого Лимаса. Лимас, казалось, даже упивался бесстрастным
профессионализмом своего инквизитора - теми же качествами обладал и он сам.
Потребовалось немало времени, чтобы, сидя в Западном Берлине, создать
приличную агентурную сеть в Восточной зоне, объяснил Лимас. В прежние годы
город кишмя кишел второсортными агентами: разведка не внушала доверия и
настолько рассматривалась как часть повседневной жизни, что вы могли
завербовать агента на вечеринке с коктейлями, дать ему задание за обедом и
потерять его к завтраку. Для профессионалов это было сущим кошмаром: десятки
агентурных сетей, в половине которых работали двойные агенты, тысячи
зацепок, слишком много намеков, слишком мало надежн
...Поділитися у соцмережах
