Жанр: Боевик
Маленькая барабанщица
...азал Иосиф, что засвидетельствовано в книге
регистрации постояльцев.
- Служащие мотеля, если их припрут расспросами, вспомнят влюбленную пару,
отвечающую нашим приметам. Наш номер был в западном конце комплекса, и к нему
примыкал собственный кусочек сада. В свое время тебя туда доставят, и ты увидишь
все своими глазами.
Большую часть времени они провели в постели, продолжал он, разговаривали о
политике, рассказывали друг другу о своей жизни и занимались любовью. Раза два
совершали поездки за город, но взаимное влечение брало верх над
любознательностью, и они быстро возвращались в мотель.
- А мы что, не могли заняться любовью в машине? - спросила она, пытаясь его
расшевелить. - Я люблю неожиданные приключения.
- Могу преклониться перед твоим вкусом, но. к сожалению, Мишель застенчив и
предпочитает уединенность номера любви под открытым небом.
- А что он представляет собой как любовник? - поинтересовалась она.
У Иосифа был готов ответ и на это:
- Согласно весьма достоверным источникам, он не слишком изобретателен, зато
наделен безграничным пылом и весьма силен.
- Спасибо, - сухо сказала она.
В тот понедельник, продолжал он, Мишель рано утром вернулся в Лондон, а
Чарли, у которой репетиция предполагалась только во второй половине дня,
осталась с разбитым сердцем в мотеле. Иосиф наспех набросал картину ее
страданий.
- День мрачный, как похороны. По-прежнему льет дождь. Запомни погоду.
Сначала ты так рыдаешь, что не в состоянии стоять на ногах. Ты валишься в еще
теплую после него постель и выплакиваешь свое горе. Он обещал тебе на следующей
неделе приехать в Йорк, но ты уверена, что никогда в жизни больше его не
увидишь. Итак, что же ты делаешь? - И, не давая ей времени на ответ, продолжал:
- Ты сидишь перед зеркалом у заставленного всякой ерундой туалетного
столика, смотришь на следы, которые его руки оставили на твоем теле, на слезы,
которые бегут по твоему лицу. Открываешь ящик и достаешь папку с почтовыми
принадлежностями и шариковой ручкой, какими обычно снабжает своих постояльцев
любой мотель. И пишешь ему. Рассказываешь про свое состояние. Исповедуешься в
своих сокровенных мыслях. На пяти страницах. Первое из многих, многих писем,
которые ты ему пошлешь. Написала бы? От отчаяния? Ты же любишь писать письма.
- Если бы я знала его адрес, написала бы.
- Он оставил тебе парижский адрес. - Иосиф вручил ей листок: табачная лавка
на Монпарнасе. Для Мишеля - просьба передать. Фамилия не указана, да она и не
нужна.
- В ту же ночь ты снова пишешь ему о своем горе из гостиницы "Звездная".
Утром, не успев проснуться, опять пишешь. На самой разной бумаге, даже на
обрывках. Пишешь на репетициях, в перерывах, в самое неподходящее время, пишешь
страстно, бездумно, до конца откровенно. - Он взглянул на нее. - Ты это
сделаешь? - переспросил он. - Ты действительно напишешь ему такие письма?
"Ну сколько раз можно заверять в одном и том же?" - подумала она. Но он уже
пошел дальше.
Несмотря на все ее дурные предчувствия - о, радость из радостей! - Мишель
приехал не только в Йорк, но и в Бристоль и более того - в Лондон, где они
провели восхитительную ночь у Чарли в Кэмден-Тауне.
- И именно там, - со вздохом удовлетворения заключает Иосиф, словно
завершая объяснение сложной математической проблемы, - в твоей квартире, на
твоей кровати, среди клятв в вечной любви мы с тобой решили поехать отдохнуть в
Грецию...
Они долго молчали, она вела машину и думала: "Вот мы и здесь. За какойнибудь
час езды перебрались из Ноттингема в Грецию!"
- Чтобы снова быть с Мишелем после Миконоса, - иронически заметила она.
- А почему бы и нет?
- После Миконоса, где был Ал и вся бражка, сменить декорацию, встретиться с
Мишелем в Афинах, уехать с ним?
- Правильно.
- Ал исключается, - заявила она наконец. - Если бы у меня был ты, я бы не
взяла Ала на Миконос. Я бы дала ему от ворот поворот. Спонсоры ведь его не
приглашали. Он просто приклеился. К тому же сразу с двумя я никогда не шилась.
Он тут же отбросил ее возражения.
- Мишель верности себе никогда не требовал: он сам не такой, и такого ни от
кого не ждет. Он - солдат, воюющий против твоего общества, человек, которого в
любой момент могут арестовать. Между вашими свиданиями может пройти неделя, а
может - и полгода. Ты что же, считаешь, он хочет, чтобы ты жила как монахиня?
Вздыхала бы, устраивала истерики, делилась тайнами с подружками? Глупости все
это. Ты бы спала с целой армией, если б он тебе велел.
Они проехали мимо часовни.
- Сбавь скорость, - приказал Иосиф и снова углубился в карту.
Вот так. Сбавь скорость. Стоп. Вылезай.
Он ускорил шаг. Они прошли мимо каких-то полуразрушенных сараев к
заброшенной каменоломне на вершине холма, похожей на вулканический кратер. У
входа в каменоломню стояла пустая банка из-под масла. Не говоря ни слова, Иосиф
бросил в нее пригоршню мелких камушков, а Чарли смотрела и ничего не понимала.
Потом он снял свой красный пиджак с металлическими пуговицами, свернул его и
положил на землю. На талии у него в кожаной кобуре, пристегнутой к поясу, висел
пистолет - рукоятка под правой подмышкой чуть перетягивала вниз. На левом плече
висела вторая кобура, но пустая. Схватив Чарли за руку, он дернул ее вниз, и она
села, скрестив ноги по-арабски, рядом с ним.
- Продолжаем. Итак, Ноттингем, и Йорк, и Бристоль, и Лондон остались
позади. Сегодня - это сегодня, третий день нашего медового месяца в Греции; мы с
тобой здесь, мы всю ночь предавались любви в нашей гостинице в Дельфах, рано
встали, и Мишель просветил тебя, прочитав еще одну лекцию о колыбели твоей
цивилизации. Ты вела машину, и я лишний раз убедился в том, о чем ты не раз
говорила мне, а ты говорила, что любишь водить машину и для женщины водишь
хорошо. И вот я привез тебя сюда, на вершину холма, но зачем, ты не знаешь. Я,
как ты заметила, ушел в себя. Я о чем-то мрачно думаю - возможно, принимаю
ответственное решение. Твои попытки узнать, о чем я думаю, меня только
раздражают. Что происходит? - недоумеваешь ты. Наш роман развивается? Или ты
вызвала чем-то мое раздражение? Я сажаю тебя здесь, рядом с собой, и вдруг
вытаскиваю пистолет.
Она, будто зачарованная, смотрела, как он ловким движением вынул пистолет
из кобуры, и тот стал словно продолжением его руки.
- Оказывая тебе великую и особую честь, я намерен познакомить тебя с
историей этого пистолета и впервые, - он заговорил медленнее, подчеркивая каждое
слово, - упомяну о моем брате, само существование которого - военная тайна,
известная лишь немногим из самых преданных людей. Я делаю это потому, что люблю
тебя, и потому... - Он умолк.
"И потому, что Мишель любит говорить про тайны", - подумала она, но
промолчала, не желая ни за что на свете портить ему спектакль.
- ...потому, что сегодня хочу обратить тебя в нашу веру, завербовать в нашу
подпольную организацию. Как часто - в своих многочисленных письмах и в минуты
любви - ты умоляла дать тебе возможность доказать свою верность на деле! Сегодня
мы делаем первый шаг на этом пути.
Она снова увидела, как легко, похоже, безо всяких усилий он превращается в
араба. И она. словно завороженная. стала слушать его по-арабски витиеватую речь.
- На протяжении всей моей кочевой жизни, - а я вынужден был кочевать, став
жертвой сионистских узурпаторов, - мой великий старший брат был для меня
путеводной звездой. И за рекой Иордан, в нашем первом лагере, где я учился в
школе, которая помещалась в сбитой из жести и полной блох лачуге. И в Сирии,
куда мы бежали от иорданских солдат, преследовавших нас на танках. И в Ливане,
где сионисты обстреливали нас с моря и бомбили с воздуха, а шииты помогали им.
Среди всех выпавших на мою долю бедствий я всегда помнил о моем брате, великом
герое, и больше всего на свете жаждал следовать его подвигам, о которых мне
шепотом рассказывала моя любимая сестра Фатьма.
Теперь Иосиф уже не спрашивал, слушает ли она его.
- Я редко его вижу, а если вижу, то в большой тайне. Иногда в Дамаске.
Иногда в Аммане. Он зовет: приезжай! И я провожу ночь возле него, впивая его
слова, загипнотизированный благородством его души, ясностью мысли вождя, его
доблестью. Однажды он вызвал меня в Бейрут. Он как раз вернулся с очень опасного
задания, о котором мне известно только, что оно завершилось полной победой над
фашистами. И предлагает мне пойти с ним послушать одного крупного политического
деятеля из Ливии, человека поразительных ораторских способностей и умения
убеждать. Такого красноречия я никогда в жизни не слыхал. Я и по сей день помню
его речь. Всем угнетенным народам нашей планеты следовало бы послушать этого
великого ливийца. - Пистолет лежал на его ладони. Иосиф протягивал его Чарли,
хотел,' чтобы она попросила - дай подержать. - С сильно бьющимся сердцем мы
вышли на рассвете из тайного убежища, где была лекция, и стали пробираться назад
по Бейруту. Рука об руку, как обычно ходят арабы. У меня на глазах были слезы.
Брат вдруг остановился и обнял меня - мы так и застыли на тротуаре. Я и сейчас
чувствую касание его щеки. Он вынимает из кармана этот пистолет и вкладывает мне
в руку. Вот так. - И, схватив Чарли за руку, Иосиф вложил в нее пистолет, но
руки не выпустил и направил дуло на стену каменоломни. - "Подарок, - сказал он.
- Чтобы мстить. Чтоб помочь освобождению нашего народа. Подарок бойца бойцу. С
этим пистолетом я дал клятву на могиле нашего отца". Я просто дара слова
лишился.
Прохладные пальцы Иосифа продолжали держать ее руку, и Чарли почувствовала,
как задрожала ее рука. точно существовала сама по себе.
- Чарли, этот пистолет для меня священен. Я говорю тебе это, потому что
люблю брата, люблю отца и люблю тебя. Через минуту я буду учить тебя стрелять,
но сначала я хочу, чтобы ты поцеловала это оружие.
Она посмотрела на Иосифа, потом на пистолет. Его возбужденное лицо
приказывало: "Ну же!" Обняв ее другой рукой за плечи, он заставил ее подняться.
- Мы любим друг друга, ты не забыла? Мы товарищи, мы служим революции. Наш
дух и наше тело едины. Я истинный араб и люблю громкие слова и картинные жесты.
Поцелуй пистолет.
- Не могу, Осси.
Она назвала его Осси, то есть Иосифом, и Иосиф ответил ей:
- Ты что, считаешь это английским чаепитием, Чарли? Думаешь, если Мишель -
красивый мальчишка, значит, он играет в игрушки? Да откуда ему научиться играть,
когда пистолет - это то, что делает его мужчиной!
Не сводя глаз с пистолета, она отрицательно покачала головой. Но ее
сопротивление не вызвало у него злости.
- Послушай, Чарли, вчера вечером в постели ты спросила меня: "Мишель, а где
идет война?" И помнишь, что я сделал? Я положил тебе руку на сердце и сказал:
"Мы ведем джихад, и война идет здесь". Я твой учитель. Ты никогда еще не была до
такой степени готова выполнить миссию. Знаешь, что такое джихад?
Она мотнула головой.
- Джихад - это те, чего ты искала, пока не встретила меня. Джихад - это
священная война. Свой первый выстрел ты совершишь в нашем джихаде. Поцелуй
пистолет.
Не сразу, но она прикоснулась губами к вороненой стали дула.
- Вот так, - сказал он и тотчас отступил от нее. - Отныне это оружие
принадлежит нам обоим. Оно - наша честь, наше знамя. Ты в это веришь?
Да, Осси, верю. Да, Мишель, верю. Но только никогда больше не заставляй
меня это делать. Она невольно провела запястьем по губам, словно они были в
крови. Она ненавидела себя, ненавидела его, ей казалось, что она немного
свихнулась.
- "Вальтер-ППК", - дошли до ее слуха слова Иосифа. - Не тяжелый. Запомни:
любое ручное оружие должно отвечать трем требованиям - чтобы его легко было
спрятать, нетрудно носить и легко стрелять. Это говорит тебе Мишель. Собственно,
он лишь повторяет то, что говорил ему брат.
Став у Чарли за спиной, Иосиф развернул ее так, чтобы она оказалась перед
целью. Потом обхватил ее кисть пальцами и, не давая согнуть руку, направил дуло
пистолета между ее широко расставленных ног.
- Левая рука висит свободно. Вот так. - Он приподнял и отпустил ее левую
руку. - Глаза открыты. Медленно поднимаешь пистолет, пока он не окажется на
одном уровне с целью. Руку с пистолетом держишь прямо. Вот так. Когда я
скомандую "огонь", выстрелишь дважды. А пока опусти руку, жди.
Она покорно опустила руку с пистолетом, дулом в землю. Он скомандовал
"огонь", она вскинула руку, как он велел, нажала на курок, но ничего не
произошло.
- Еще раз, - сказал он и снял защелку с предохранителя.
Она проделала все так же, как и в первый раз, и пистолет дернулся у нее в
руке, будто в него самого попала пуля. Она выстрелила вторично, и сердце ее
забилось от возбуждения, схожего с тем, какое она чувствовала, когда впервые
преодолела на лошади барьер или плавала нагишом в море. Она опустила пистолет;
Иосиф снова отдал приказ, она гораздо быстрее вскинула руку и выстрелила дважды,
быстро, один выстрел за другим. Потом стала стрелять уже без команды и стреляла,
пока не израсходовала всех патронов, а тогда застыла, опустив пистолет,
чувствуя, как бьется сердце, и вдыхая запахи тмина и пороха.
- Ну как? - спросила она, повернувшись к нему.
- Посмотри сама.
Она подбежала к банке из-под масла. И уставилась на нее неверящими глазами,
потому что в банке не было ни единого отверстия.
- Почему так получилось? - возмутилась она.
- Прежде всего тебе не следовало держать пистолет одной рукой. Для женщины
весом в сто десять фунтов, да еще с тонюсенькими запястьями, это - непосильная
тяжесть.
- Тогда почему же ты не сказал мне, чтобы я держала пистолет двумя руками?
- Потому что, если тебя учит Мишель, ты должна стрелять, как он. А он
держит пистолет одной рукой. Так стреляет и его брат. Ты что, хочешь, чтобы на
тебе стояло клеймо "Сделано в Израиле"?
- Но почему же он не знает, как надо стрелять? - рассердилась она и
схватила его за руку, - Почему он этого не знает? Почему никто не научил его?
- Я же сказал тебе: его учил брат.
- Тогда почему брат не научил его как надо?
Она требовала ответа. Она была унижена и готова устроить сцену, -
почувствовав это, он капитулировал.
- Он говорит: "Господь повелел, чтобы Халиль стрелял одной рукой".
- Почему?
Иосиф пожал плечами, оставив ее вопрос без ответа. Они вернулись к машине.
- Брата зовут Халиль?
- Да.
- Значит, Халиль, - сказала она.
- Халиль, - подтвердил он. - Запомни. Как и то, в какой момент его имя было
названо. Потому что Мишель любит тебя. Потому что он любит своего брата. Потому
что ты поцеловала пистолет его брата и тем самым породнилась с ним.
Они стали спускаться с холма - машину вел Иосиф. Она ничего не понимала.
Грохот собственных выстрелов все еще звучал в ее ушах. Она чувствовала на губах
вкус стали, и когда он указал ей на Олимп, она увидела лишь черно-белые тучи,
похожие на атомное облако. Озабоченный не меньше ее, но преследуя свою цель,
Иосиф продолжал свой рассказ, нагромождая детали.
Она старалась не спать - ради него, но это оказалось выше ее сил. Тогда она
положила голову ему на плечо и на какое-то время забылась.
Отель в Салониках был допотопной громадой в стиле короля Эдуарда. Их номер
с альковом для детей, ванной в двадцать квадратных футов и обшарпанной мебелью
двадцатых годов - совсем как у нее дома - находился на самом верхнем этаже.
Чарли включила свет, но Иосиф велел его выключить. Им принесли заказанную еду,
однако они к ней не притронулись. Он стоял у окна эркера и смотрел на лужайку
перед отелем и залитую лунным светом набережную за ней. Чарли сидела на кровати.
С улицы время от времени доносилась греческая музыка.
- Итак, Чарли...
- Итак, Чарли, - тихо повторила она в ожидании продолжения, которое
неминуемо должно было последовать.
- Ты дала клятву принять .участие в моей борьбе. Но в какой борьбе? Как она
ведется? Где? Я уже объяснил тебе, во имя чего мы боремся, объяснил тактику; я
сказал: мы верим и потому действуем. Я сказал, что террор - это театр и что
порой надо потянуть мир за уши, чтобы он услышал голос справедливости.
Чарли беспокойно заерзала.
- Несколько раз в своих письмах, в наших долгих беседах я обещал дать тебе
возможность принять участие в наших действиях. Но я не спешил. Я медлил. До
сегодняшнего дня. Быть может, я тебе не доверяю. А может быть. полюбил тебя так,
что не хочу выдвигать на передовую. Истинной причины ты не знаешь, а потому иной
раз обижаешься на меня. О чем свидетельствуют твои письма.
Письма, вспомнила она, опять эти письма.
- Каким же образом ты на практике становишься одним из моих маленьких
бойцов? Это нам и предстоит обсудить сегодня. Здесь. На той самой постели, на
которой ты сидишь. В последнюю ночь нашего медового месяца в Греции. Возможно,
это вообще наша последняя ночь, потому что ты никогда не знаешь, суждено ли тебе
снова увидеть меня.
Он повернулся к ней - не спеша. Такое было впечатление, что он взнуздал
свое тело так же, как и голос.
- Ты часто плачешь, - продолжал он. - По-моему, ты и сегодня плачешь.
Обнимая меня. Обещая всегда быть моей. Так? Ты плачешь, а я говорю: "Пора!"
Завтра тебе будет дан шанс проявить себя. Завтра утром ты выполнишь клятву,
которую дала, поцеловав пистолет великого Халиля. Я приказываю тебе, я прошу
тебя, - неторопливо, чуть ли не величественно он вернулся к окну, - пересечь на
"мерседесе" югославскую границу, взять курс на север и ехать в Австрию. Там у
тебя примут машину. Поедешь одна. Сумеешь? Отвечай!
Казалось, она не испытывала ничего - старалась держаться, как он, не
выказывая никаких чувств. Ни страха, ни чувства опасности, ни удивления - она
выключилась, словно захлопнула дверь. "Вот ты и в деле, Чарли, - думала она. -
Должна вести машину. Ты уезжаешь". Она смотрела на него, стиснув зубы, как
смотрела на людей, которым лгала.
- Ну... что же ты ему ответишь? - чуть насмешливо спросил он. И повторил:
- Поедешь одна. Расстояние, знаешь ли, немалое. Восемьсот миль по Югославии
- это не так просто для первого задания. Что ты на это скажешь?
- А что меня там ждет? - спросила она.
Умышленно или нет, но он решил сделать вид, будто не понял ее.
- Деньги. За дебют в театре жизни. Все, что обещал тебе Марти. - Она не
могла прочесть его мысли, как, возможно, не мог прочесть их и он сам. Он говорил
резко, с оттенком осуждения.
- Я спрашиваю: какой груз ждет меня в "мерседесе"?
Прошло целых три минуты, прежде чем он снова заговорил - теперь уже
назидательным тоном:
- Какое имеет значение, что в машине? Может, военное донесение. Документы.
Ты что, считаешь, что с первого же дня должна быть посвящена во все тайны нашей
великой борьбы? - Пауза, но Чарли молчала. - Поведешь ты машину или нет? Это
сейчас главное.
Она хотела слышать не ответ Мишеля. А ответ его, Иосифа.
- А почему он сам не поведет машину?
- Чарли, ты же новобранец, ты не имеешь права задавать вопросы.
Естественно, если ты боишься... - Кто он сейчас? Она чувствовала, что маска
спадает, но не знала которая. - Если вдруг ты начнешь подозревать - в рамках
легенды, - что этот человек... несмотря на все его восхищение тобой, все
заверения в вечной любви и его обаяние... пытается использовать тебя в личных
целях... - Ей снова показалось, что он теряет почву под ногами. Хочется ли ей
так думать или же можно предположить, что некое чувство незаметно вползло в него
в полутьме, - чувство, которое он предпочел бы не впускать в себя? - Я хочу
только сказать, что на этой стадии, - голос его снова окреп, - если пелена
почему-то спадет с твоих глаз или тебе изменит мужество, ты. естественно, должна
сказать "нет".
- Я задала тебе вопрос. Почему ты сам не хочешь вести машину - ты, Мишель?
Он быстро отвернулся к окну, чтобы, как почудилось Чарли, многое в себе
подавить, прежде чем ответить.
- Мишель говорит тебе только это, - начал он с вынужденной терпеливостью. -
Что бы ни было в машине... - А из окна ему виден был "мерседес", стоявший на
площади под охраной "фольксвагена". - ...Это крайне необходимо для нашей великой
борьбы, но в то же время очень опасно. Если водителя задержат в любой точке
этого восьмисотмильного пути, везет ли он подрывную литературу или какой-либо
другой материал, например какие-то обращения, - улики будут изобличающими. И
ничто - ни нажим по дипломатическим каналам, ни первоклассные адвокаты - не
спасет его от весьма тяжких последствий. Так что если тебя заботит собственная
шкура, ты должна это учесть. - И добавил голосом, совсем не похожим на голос
Мишеля:
- У тебя ведь своя жизнь, Чарли. Ты - это не мы.
Именно это отсутствие твердости в его тоне - пусть еле заметное - придало
ей решимости, которой она до сих пор при нем не чувствовала.
- Я спросила, почему он сам не поведет машину. И все еще жду ответа.
- Чарли! - Он снова вошел в роль, быть может даже чуть пережимая. - Я
палестинский активист. Я известен как борец за наше правое дело. Я разъезжаю с
чужим паспортом, что может быть в любую минуту обнаружено. А ты - англичанка,
привлекательная, остроумная, обаятельная, на тебя нет досье в полиции, -
естественно, ты вне опасности. Теперь-то уж тебе все ясно!
- Ты же только что сказал, что это опасно.
- Чепуха. Мишель уверяет тебя, что никакой опасности нет. Для него,
пожалуй, есть. Для тебя - никакой. "Сделай это ради меня, - говорю я. - Сделай,
и тебе будет чем гордиться. Сделай это во имя нашей любви и ради революции.
Сделай ради всего того, в чем мы поклялись друг другу. Сделай ради моего
великого брата. Разве клятва для тебя ничего не значит? Неужели ты по-западному
лицемерила, когда называла себя революционеркой?" - Он снова помолчал. - Сделай
это, иначе твоя жизнь станет еще более пустой, чем в ту пору, когда я подцепил
тебя на пляже.
- Ты хочешь сказать - в театре, - поправила она его.
Он почти не обращал на нее внимания. Он продолжал стоять к ней спиной, попрежнему
глядя на "мерседес". Он был снова Иосифом, Иосифом, проглатывавшим
гласные, старательно строившим фразы и посвятившим себя миссии, которая спасет
жизнь невинным людям.
- Словом, здесь твой Рубикон. Знаешь, что это значит? Перейти Рубикон?
Ладно, отправляйся домой, возьми немного денег, забудь про революцию, про
Палестину, про Мишеля.
- Или?
- Садись за руль. Сделай свой первый вклад в правое дело. Одна. Восемьсот
миль. Что ты решаешь?
- А где будешь ты?
Его спокойствия было не поколебать - он снова укрылся за маской Мишеля.
- Мысленно с тобой, но помочь тебе я не смогу. Никто не сможет тебе помочь.
Ты должна действовать одна, совершить преступный акт в интересах тех, кого мир
называет "бандой террористов". - И продолжал, уже став Иосифом:
- Тебя будут сопровождать наши ребята, но в случае беды они ничего не
смогут сделать, только сообщат об этом Марти и мне. Югославия не такой уж
большой друг Израиля.
Чарли не сдавалась. Инстинкт выживания подсказывал ей это. Она увидела, что
он снова повернулся и смотрит на нее, и она встретила его взгляд, зная, что он
видит ее лицо, а она его - нет. "С кем ты сражаешься? - думала она. - С собой
или со мной? Почему в обоих лагерях - ты враг?"
- Мы еще не довели до конца нашу сцену, - напомнила она. - Я спрашиваю тебя
- вас обоих, - что в машине? Ты, или он, или вы оба, а еще и кто-то вместе с
вами хотите, чтобы я вела машину... Мне нужно знать, что в ней. Сейчас.
Она считала, что ей придется дожидаться ответа. Будет одно трехминутное
предупреждение после того, как он мысленно прокрутит варианты и его принтер
выдаст ответ. Но она ошиблась.
- Взрывчатка, - самым безразличным тоном произнес он. - Двести фунтов
взрывчатки, брусками по полфунта. Отличное новое изобретение, каждый брусок
хорошо упакован, взрывчатка жаро-и морозоустойчива и весьма эффективна при любой
температуре.
- Искренне рада, что все хорошо упаковано, - съязвила Чарли, борясь с
подступившей к горлу тошнотой. - И где же запрятаны эти брусочки?
- Под обшивкой, в бамперах, в сиденьях. Поскольку это "мерседес" старого
образца, в машине есть пустоты под дверцами и в раме.
- Для чего она - эта взрывчатка?
- Для нашей борьбы.
- Но зачем было тащиться ради этого добра в Грецию? Что, нельзя достать это
в Европе?
- Мой брат следует определенным правилам секретности, и я обязан
неукоснительно их соблюдать. Круг людей, которым он доверяет, чрезвычайно узок,
и расширять его он не собирается. По сути, он не доверяет никому - ни арабам, ни
европейцам. Когда действуешь в одиночку, никто, кроме тебя самого, и не предаст.
- И в чем же в данном случае будет заключаться наша борьба? - все тем же
беспечным тоном осведомилась Чарли.
- Истребление евреев, где бы они ни находились, - без запинки ответил он. -
Они изгнали нас из Палестины, и мы должны мстить, привлекая тем самым внимание
всего мира к нашему бедственному положению. А кроме того, мы пробуждаем таким
путем классовое сознание пролетариата, - добавил он уже менее уверенно, - Что ж,
в этом, пожалуй, есть резон.
- Спасибо.
- И вы с Марти подумали, что будет очень мило, если я в качестве одолжения
доставлю все это им в Австрию? - Слегка вздохнув, она встала и подошла к окну. -
Обними меня, пожалуйста. Осей. Я не распутная девка. Просто мне почему-то стало
вдруг очень одиноко.
Его рука обвилась вокруг ее плеч, и она вздрогнула. Прислонившись к нему,
она повернулась, обхватила его руками, прижала к себе и обрадовалась,
почувствовав, что и он смягчается, отвечает ей. Мысль ее отчаянно работала - так
глаз пытается охватить неожиданно открывшуюся широкую панораму. Но яснее всего
она вдруг увидела простиравшийся перед нею конечный отрезок пути, а вдоль дороги
- безликих бойцов той армии, к которой она вот-вот присоединится. "Чего он хочет
- послать меня с заданием, - думала она, - или попытаться удержать? Наверное, он
и сам не знает. Он словно бы пробуждается и одновременно убаюкивает себя". Его
руки, по-прежнему крепко обнимавшие ее, придали ей мужества. До сих пор - под
влиянием его упорного целомудрия - она считала, что ее тело, жаждущее ласки, не
для него. Сейчас же по непонятной причине это чувство отвращения к себе
...Закладка в соц.сетях
