Жанр: Боевик
Маленькая барабанщица
...кому и во
всем, только бы ощутить себя полезным следствию. Нет, какие были на ней туфли,
он не помнил, насчет губной помады, духов, туши на ресницах тоже ничего не мог
сказать и были ли ее волосы крашеными или это был парик, также не знал. Да и как
можно было ожидать от него, экономиста по образованию, хорошего семьянина,
человека робкого и чувствительного, чьим единственным интересом, помимо
интересов семьи и родного Израиля, был интерес к Брамсу, как можно было ожидать,
что он станет разбираться в дамских красках для волос?
Вот красивые ноги он запомнил, запомнил и шею, очень белую. Да, рукава у
платья были длинные, не то он обратил бы внимание на ее руки. Со всех немецких
складов одежды ему присылали всевозможные платья синего цвета, но как ни тщился,
он не мог припомнить, были ли у нее на платье воротничок и манжеты другого
цвета, и сколько он ни терзал себе душу, память не улучшалась. Чем больше его
расспрашивали, тем больше он забывал. Случайные свидетели подтверждали отдельные
детали его рассказа, но добавить что-либо существенное не могли. Лимузин или
такси был то ли "опелем", то ли "фордом". Серый; не очень чистый; не старый, но
и не новый. Номер боннский, нет, зигбургский. Да. на крыше был опознавательный
знак такси. Нет, крыша была гладкая, как стеклышко, и кто-то слышал, что из
машины доносилась музыка, какая программа - неизвестно. Да, это было радио. Нет,
радио не было. За рулем был мужчина кавказского типа. но может быть, это был
турок. Да, конечно, турки это все устроили! Он был бритый, с темной бородой.
Нет. светлый. Хрупкого телосложения, мог быть переодетой женщиной. Кто-то
уверял. что на заднем стекле болталась фигурка трубочиста. Или же это могла быть
наклейка. Да, конечно же, наклейка. Кто-то приметил, что на шофере была куртка с
капюшоном. А может быть, свитер.
На этой мертвой точке израильская команда словно впала в коллективную кому.
Ее охватила летаргия. Израильтяне приезжали поздно и уезжали рано, проводя много
времени в посольстве, где их, видимо, снабжали свежими инструкциями. Так
проходили дни, и Алексис решил, что они чего-то ждут. На третий день к их
команде присоединился широколицый мужчина постарше, представившийся Шульманом;
его сопровождал какой-то заморыш чуть ли не вдвое моложе его. Алексис подумал,
что они похожи на еврейских Цезаря и Кассия.
Прибытие Шульмана и его помощника принесло облегчение совестливому
Алексису, которого утомляла необходимость сдерживать раздражение оттого, что
расследование застопорилось и надо было мириться с постоянным и утомительным
присутствием силезца-полицейского, судя по всему, метившего не столько в его
помощники, сколько в преемники. Первое, на что он обратил внимание: приезд
Шульмана явно подогрел израильтян. До него им словно чего-то не хватало. Они
были вежливы, не употребляли спиртного и терпеливо расставляли свои сети,
постоянно сохраняя загадочную спайку восточного боевого отряда. Их самообладание
у всех, кому это качество присуще не было, вызывало даже какое-то чувство
неловкости, и когда, например, во время короткого перерыва на обед нудный
силезец решил поиронизировать над кошерной пищей и, снисходительно одобрив
красоты израильской природы, вдруг походя пренебрежительно отозвался об
израильском вине, они восприняли его слова с благодушием, которое, как
почувствовал Алексис, дорого им стоило. И даже когда силезец, пустившись
рассуждать о возрождении в Германии еврейской культуры, упомянул о евреяхнуворишах,
хитро загнавших в угол франкфуртских и берлинских дельцов, они
предпочли промолчать, хотя финансовые выкрутасы здешних евреев, не внявших зову
родной земли, вызывали в них брезгливость не меньшую, чем толстокожесть
колбасников-немцев. Но с приездом Шульмана все изменилось и прояснилось. Он и
был тем лидером, которого они так ждали, этот Шульман из Иерусалима, о прибытии
которого всего за несколько часов их оповестили телефонным звонком из Центра в
Кельне, где тоже были озадачены его появлением.
- Они шлют еще одного специалиста. Он доберется сам.
- Специалиста в какой области? - осведомился Алексис, отличавшийся странной
для немца неприязнью к профессионалам.
Неизвестно. Но вот он перед ним, как показалось Алексису, на вид никакой не
специалист, а крутолобый энергичный ветеран всех битв со времен Фермопил,
возраста неопределенного - от сорока до девяноста, коренастый, крепкий, по
внешности скорее славянин, чем еврей. широкогрудый, с решительной походкой
борца, а рядом этот энтузиаст-помощник, о котором вообще никто не предупреждал.
Может быть, он и не Кассий вовсе, а скорее студент из романов Достоевского -
истощенный, обуреваемый демоническими страстями. Шульман улыбнулся, и морщины -
глубокие рытвины, прочерченные водой, столетиями стекавшей по одному и тому же
каменному руслу, - обозначились резче, а глаза сузились, превратившись в щелки,
как у китайца. Потом, вслед за ним, но не сразу, улыбнулся и его помощник, как
эхо отзываясь на какую-то потаенную и мудреную мысль. Во время рукопожатия
правая рука Шульмана захватывала вас каким-то молниеносным крабьим движением и
если инстинктивно этому не воспротивиться, казалось, уже и не спастись. Зато
руки помощника висели как плети, словно он им не доверял. В разговоре Шульман
так и сыпал парадоксами, затем делал паузу. словно прислушиваясь, какой из
выстрелов в этой канонаде дошел по назначению, а какой бумерангом вернулся к
нему. Голос помощника следовал за ним, как команда санитаров с носилками, тихо
подбирающая трупы убитых наповал.
- Я - Шульман, рад с вами познакомиться, доктор Алексис, - сказал Шульман
по-английски, совершенно не стесняясь своего акцента.
Просто Шульман.
Ни имени, ни звания, ни ученой степени, ни профессии или где служит. А
помощник его и вовсе не представился; если и было у него имя, то не для немцев.
Так называемому специалисту нужен был отдельный кабинет, и он незамедлительно
получил его, о чем позаботился его заморыш-помощник. Вскоре за закрытыми дверьми
уже неумолчно раздавался голос Шульмана - точь-в-точь заезжий судейский
чиновник, инспектирующий и оценивающий результаты следствия, проведенного до
него. "Ловкач". - подумал Алексис, хотя и сам был не промах. Когда он замолк,
Алексис удивился: интересно, что могло заставить его закрыть рот? Может, они
молятся, если вообще молятся? Или теперь настал черед заморыша, в таком случае
понятно, почему не доносится ни звука: в компании немцев его голос был так же
неприметен, как неприметно тело.
Но самой замечательной чертой Шульмана, как показалось Алексису, была его
целеустремленность. Таким, по крайней мере, представлялся он Алексису, и это
было, в общем, похоже на истину. Истину эту прочитывал он в пристальных
вопрошающих взглядах, какие бросали на Шульмана его подчиненные; не детали
интересовали их, а самое главное: как идет дело, продвигает ли их тот или иной
шаг к конечному результату. Тот же смысл виделся Алексису и в жесте, каким
Шульман вздергивал рукав пиджака и. ухватив свое толстое левое запястье,
выкручивал его, словно чужое, чтобы поглядеть на циферблат стареньких часов в
металлическом корпусе. Значит, и Шульману тоже положен предел, думал Алексис,
часовой механизм в бомбе тикает и для него, помощник носит ее в своем портфеле.
Отношения между этими двумя людьми крайне занимали Алексиса и служили
хорошим отвлечением от напряженной работы. Когда Шульман отправлялся на
Дроссель-штрассе и разгуливал среди руин дома. где взорвалась бомба, или бушевал
там, убеждая кого-то, поминутно поглядывая на часы с видом таким возмущенным,
будто взорвали его собственный дом, заморыш-помощник маячил рядом, точно его
совесть, и, упорно не поднимая прилипших к бокам тощих скелетоподобных рук, чтото
горячо нашептывал шефу. А когда Шульман вызвал к себе для последней
конфиденциальной беседы атташе но связи с профсоюзами и голоса их за стеной,
поднявшись до крика, упали затем до доверительного исповедального шепота, именно
заморыш вывел из кабинета сломленного свидетеля, после чего препоручил его
заботам земляков в посольстве, укрепив тем самым Алексиса в мысли, которую он
лелеял с самого начала, но которую Кельн напрочь запретит ему додумывать до
конца.
Все наталкивало его на эту мысль. Отстраненность жены, поглощенной лишь
мечтаниями с Святой земле; неумеренное раскаяние атташе: нелепое, ни с чем не
сообразное гостеприимство, оказанное им Катрин - уж не братом ли Эльке в ее
отсутствие он хотел выглядеть? - странное утверждение, что он сам в комнату
Эльке входил, а жена и порога бы не переступила. Алексису, находившемуся некогда
в подобных обстоятельствах, да и сейчас еще в них пребывавшему, чьи нервы,
издерганные от coзнания вины, чутко отзывались на всякое мимолетное сексуальное
дуновение, эти приметы казались совершенно однозначными, и втайне ему польстило,
что Шульман расценил их точно так же.
О некоторых из предпринятых Шульманом шагов Алексис узнал, лишь когда
израильская команда отбыла на родину. Так он открыл, случайно или почти
случайно, что Шульман и его помощник, независимо от немецких коллег, отыскали
Эльке и глубокой ночью убедили ее отложить отъезд в Швецию с тем, чтобы они
втроем могли насладиться совершенно доверительной и добровольной беседой, за
которую ей очень хорошо заплатили. Следующий день они провели, интервьюируя ее в
номере отеля, после чего - в разрез с их привычкой к экономии - радостно
покатили с ней в аэропорт на такси. И все это, как догадывался Алексис, - чтобы
выяснить, кто ее настоящие друзья и с кем проводила она время, когда дружок ее
благополучно возвращался в казарму. И где покупала марихуану и другие наркотики,
которые обнаружили они среди развалин, там, где находилась ее комната. Или же,
вернее сказать, кто снабжал ее ими, и в чьей постели, разомлев и расслабившись,
она любила рассказывать о себе и своих хозяевах. Алексис вывел все это, отчасти
исходя из секретного доклада об Эльке, представленного ему к тому времени его
собственными агентами: вопросы, которые он приписал Шульману, были теми, что
задал бы и он, если б Бонн с криком "руки прочь!" не окоротил его.
"Не надо грязи, - твердили они. - Пусть сначала все быльем порастет".
Алексис, почувствовавший, что на карту теперь поставлена его карьера, понял
намек и заткнулся, потому что с каждым днем положение силезца укреплялось,
ухудшая тем самым его собственное.
И все же он дорого бы дал за те ответы, которые Шульман в неистовой и
безжалостной целеустремленности своей, то и дело поглядывая на допотопные часы,
мог всеми правдами и не правдами выудить из девицы. Много времени спустя, когда
это уже не имело практического значения, Алексис через шведских агентов
безопасности, в свою очередь заинтересовавшихся личной жизнью Эльке, выяснил.
как глубокой ночью, когда все спали. Шульман с помощником предъявили ей набор
фотографий вероятных кандидатов на ее благосклонность. Из них она выбрала одну -
якобы, киприота, которого она знала лишь по имени - "Мариус". Она произносила
это имя, как он требовал, на французский лад. Алексису стало известно и о
сделанном ею весьма небрежном заявлении: "Да, это тот самый Мариус, с которым я
спала", - заявлении, которое, как они дали ей понять, было важно для Иерусалима.
Обязательное заключительное совещание под председательством нудного силезца
проходило в зале, где было более трехсот мест, но большинство их них пустовало.
Две группы - немцы и израильтяне - сидели по сторонам прохода, как родные жениха
и невесты во время венчания. Собравшихся к одиннадцати утра участников совещания
ожидал стол под белой скатертью, на которой, подобно результатам археологических
раскопок, разложены были красноречивые вещественные доказательства взрыва,
каждое с надписью, выполненной компьютером, как на музейной табличке. На стене
красовался стенд с фотографиями ужасных подробностей взрыва; фотографии для
пущего реализма были цветными. В дверях хорошенькая, чересчур любезно
улыбавшаяся девица раздавала пластиковые папки с материалами дела. Если бы она
раздавала конфеты или мороженое, Алексис ничуть не удивился. Немецкая часть
аудитории болтала и вертела головами, глазея на все, в том числе и на
израильтян, которые хранили угрюмую и молчаливую неподвижность мучеников,
скорбящих о каждой минуте даром потраченного времени. И лишь один Алексис - он
был в этом уверен - понимал и разделял эти страдания, откуда бы они ни
проистекали.
Еще за час до начала он надеялся выступить на совещании. Он предвкушал н
даже втайне готовил выступление - хлесткий образчик своего лапидарного стиля,
краткую речь по-английски. А в конце: "Благодарю вас, джентльмены" - и все.
Надежда оказалась тщетной. Бароны уже все решили и предпочли силезца на завтрак,
обед и ужин. Алексиса они не пожелали даже на сладкое. Ему оставалось лишь
изображать безразличие, маяча в задних рядах с демонстративно сложенными на
груди руками, в то время как на самом деле в нем бурлило сострадание к евреям.
Когда все, кроме Алексиса, сидели па местах, в зал вошел силезец. Он шел,
выставив вперед живот, походка, как подсказывал Алексису опыт, весьма
характерная для определенного типа немцев. когда они идут к трибуне. За ним шел
напуганный молодой человек в белом пиджаке и с дубликатом ставшего теперь
знаменитым серого чемодана с наклейками скандинавских авиакомпаний.
Силезец говорил по-английски, "исходя из интересов наших израильских
друзей". А кроме того, как подозревал Алексис, и исходя из интересов группы его
болельщиков, пришедших поддержать своего чемпиона. Силезец прошел обязательный
курс контрподрывной подготовки в Вашингтоне и говорил на исковерканном языке
астронавтов. В качестве вступления силезец сообщил, что преступление это - дело
рук "левых радикалов", и упомянул вскользь социалистов, "развращающих
современную молодежь", что вызвало в публике гул одобрения. "Ну прямо наш
дорогой фюрер", - подумал Алексис, внешне сохраняя полнейшую безмятежность.
"Взрывная волна в подобного рода постройках распространяется вверх, - говорил
силезец, обращаясь к чертежу, развернутому позади него ассистентом. - В данном
случае она нарушила целостность постройки в ее срединной части, включая второй
этаж вместе с комнатой мальчика". "В общем, здорово рвануло, - угрюмо подумал
Алексис, - почему бы так не сказать и не заткнуться наконец?" Но это было бы не
в характере силезца. Эксперты пришли к выводу, что вес заложенной взрывчатки
равнялся пяти килограммам. Мать выжила лишь потому, что находилась на кухне.
"Пусть в следующем моем воплощении я стану евреем. испанцем, эскимосом или
каким-нибудь отчаянным анархистом, - решил Алексис, - лишь бы не родиться снова
немцем, отмучился разок - и довольно. Ведь только немец способен превратить
гибель еврейского мальчика в материал для своей тронной речи".
Затем силезец перешел к чемодану. Дешевый и скверный. из тех, какими
пользуется вся эта шушера: временные рабочие и турки. "И социалисты", казалось,
вертелись у него на языке. Желающие могли свериться с материалом в своих папках
или же изучить уцелевшие кусочки металлического каркаса чемодана на столе. Или
же посчитать, как давным-давно посчитал и Алексис, что и бомба и чемодан не
сулят никаких отгадок. Но ухитриться не слышать силезца они не могли, потому что
это был его день и выступление это знаменовало его победу над поверженным
противником либералом.
Начав с внешних примет, он углубился теперь в содержимое чемодана.
"Устройство, господа, было завернуто в два слоя обертки, - говорил он. - Первый
слой - старые газеты; как показала экспертиза, газеты шестимесячной давности, по
происхождению боннские, концерна Шпрингера". "Весьма разумное применение", -
подумал Алексис. "Второй слой - лоскутья армейского одеяла, в точности такого,
какое продемонстрирует сейчас мой коллега, господин такой-то из государственной
специальной лаборатории". Пока напуганный ассистент разворачивал для всеобщего
обозрения серое одеяло, силезец горделиво докладывал собравшимся результаты
своих блистательных исследований-Алексис устало слушал знакомые слова:
расщепленный кончик детонатора... микроскопические неразорвавшиеся частицы...
подтвердилось, что это русский пластик, известный американцам как "Си четыре", а
англичанам как "Пи", израильтяне же называют его обычно... механизм, взятый из
дешевых наручных часов... обгорелая, но все-таки различимая пружина, в качестве
которой выступила обыкновенная бельевая прищепка. "В общем, - заключил Алексис,
- классическое, совершенно как из учебника, устройство".
Бесцеремонно отстранив ассистента, силезец порылся в чемодане и с важностью
извлек оттуда дощечку с собранным на ней макетом устройства, напоминающим
игрушечный автотрек. Сделан он был из покрытой изоляционным слоем проволоки и
оканчивался пластиковым ежом из десяти сероватых трубочек. К толпе профанов,
теснившихся возле стола, чтобы получше все рассмотреть, теперь, к удивлению
Алексиса, направился Шульман. Не вынимая рук из карманов, он поднялся с места и
неспешной походкой двинулся к экспонатам. "Зачем?" - мысленно спрашивал его
Алексис, беззастенчиво не сводя с него глаз. И откуда вдруг этот праздный вид,
когда еще вчера тебе и на допотопные часы-то твои посмотреть было некогда.
Оставив все попытки изобразить безразличие, Алексис проскользнул туда же, где
находился Шульман. "Если ты воспитан на традиционных методах и хочешь, чтобы
евреи взлетали на воздух, - развивал свою теорию силезец, - то бомбу ты готовишь
так. Покупаешь дешевые часы, вроде этих, красть их не надо, лучше купить в
большом универмаге в то время, когда покупателей там больше всего, купив к ним в
придачу две-три другие вещицы по соседству, чтобы продавцу сложнее было потом
все вспомнить. Потом ты удаляешь часовую стрелку. Просверливаешь в стекле дырку,
вставляешь в нее кнопку, с помощью хорошего клея прикрепляешь к ней провод.
Теперь очередь батарейки. Стрелку ты ставишь по своему желанию - поближе или
подальше от кнопки. Но, как правило, дело лучше не затягивать, чтобы бомбу не
обнаружили и не обезвредили. Заводишь часы. Проверяешь, в порядке ли минутная
стрелка. В порядке. Тогда, помолившись тому, кого почитаешь своим создателем,
вставляешь детонатор. В то мгновение, когда минутная стрелка коснется кнопки,
цепь замкнется и, если Господь к тебе милостив, произойдет взрыв".
Чтобы наглядно продемонстрировать это чудо, силезец удалил обезвреженный
детонатор и десять палочек взрывчатки, поместив вместо них крошечную лампочку -
из тех, что используются в электрических фонариках.
- Теперь вы увидите, как действует это устройство! - воскликнул силезец.
Никто не сомневался, что оно действует, многие знали его как свои пять
пальцев, и все же. когда лампочка, давая сигнал, весело мигнула, Алексису
показалось, что все невольно вздрогнули. Один Шульман сохранял полнейшую
невозмутимость. Алексис решил, что тот и впрямь, наверное, немало повидал на
своем веку.
Какой-то субъект, желая отличиться, задал вопрос, почему бомба взорвалась с
опозданием.
- Бомба находилась в доме четырнадцать часов, - заметил он на своем
безукоризненном английском. - Минутная стрелка рассчитана на час оборота.
Часовая - на двенадцать. Как можно объяснить подобный факт, учитывая, что
часовой механизм бомбы рассчитан максимум на двенадцать часов?
В ответ на каждый вопрос у силезца была заготовлена целая лекция. И сейчас
он пустился в разъяснения, тогда как Шулъман со снисходительной улыбкой
осторожно ощупывал своими толстыми пальцами макет, словно уронил туда что-то.
- Возможно, отказал механизм, - объяснил силезец. - Возможно, поездка в
автомобиле до Дросселыптрассе что-то в нем нарушила. Возможно, атташе как-нибудь
невзначай тряхнул устройство, когда укладывал чемодан на постель Эльке.
Возможно, плохонькие часы остановились, а затем вновь пошли.
"Словом, возможностям нет числа", - подумал Алексис с невольным
раздражением.
Но Шульман предложил другое, более остроумное объяснение.
- А возможно, этот террорист неаккуратно счистил краску со стрелки часов, -
рассеянно сказал он. - Наверное, террорист был не так вышколен, как ваши
специалисты в лабораториях. Не так ловок, не так тщателен в своей работе.
"Но это же девушка, - тут же мысленно возразил ему Алексис. - Почему это
вдруг Шульман говорит "он", когда мы должны представлять себе хорошенькую
девушку в синем платье?" Видимо, сам того не ведая, Шульман подпортил силезцу
его триумф, после чего занялся самодельной бомбой, вделанной в крышку чемодана,
тихонько потянул за проволоку, вшитую в подкладку и прикрепленную к бельевой
прищепке.
- Вы нашли что-то интересное, господин Шульман? - ангельски сдержанно
осведомился силезец. - Вероятно, обнаружили ключ? Расскажите нам, пожалуйста.
Это интересно.
Шульман взвесил это щедрое приглашение.
- Слишком мало проволоки, - объявил он. - Здесь семьдесят семь сантиметров
проволоки. - Он помахал обгорелым мотком. Проволока была скручена, как моток
шерсти, перетянутый посередине, чтобы держался. - В вашем макете вы используете
максимум двадцать пять сантиметров. Куда делись еще полметра?
Последовала секунда озадаченности и тишины, после чего силезец рассмеялся
громко и снисходительно.
- Но, господин Шульман, это ведь лишняя проволока, - объяснил он, словно
урезонивая ребенка. - Для цепи она лишняя. Когда террорист налаживал устройство,
у него, по-видимому, часть проволоки оказалась лишней, поэтому он или она и
бросил остаток в чемодан. Ведь проволока эта была лишняя, - повторил он. -
Ubrig. Для технической стороны значения не имеющая. Sag ihm doch ubrig.
- Остаток, - неизвестно зачем перевел кто-то из присутствующих. - Он не
важен, мистер Шульман, это остаток.
Момент пролетел, зияющую дыру залатали, после чего Алексис отвлекся, а
когда опять взглянул на Шульмана, то увидел, что тот уже стоит у двери и
собирается потихоньку уйти: голова повернута к Алексису, а рука с часами
приподнята, но так, будто он не столько на часы смотрит, сколько прислушивается
к себе, достаточно ли он голоден, чтобы пообедать. На Алексиса он не глядел, но
тот был уверен, что Шульман ждет его. предлагает уйти вместе. Силезец все еще
бубнил свое в окружении слушателей, бесцельно топтавшихся вокруг, как группа
пассажиров только что приземлившегося лайнера. Выбравшись из этой толпы, Алексис
на цыпочках быстро покинул зал, догоняя Шульмана. В коридоре гот ласково ухватил
его за руку в неожиданном изъявлении дружеской приязни. Выйдя на залитую солнцем
улицу. оба сняли пиджаки, причем - Алексис потом явственно припомнил это - пока
он ловил такси и называл адрес итальянского ресторанчика на холме, на окраине
Бад-Годесберга, Шульман аккуратно свернул свой пиджак наподобие солдатской
походной скатки. Раньше Алексису случалось возить в этот ресторанчик женщин, но
в мужской компании он там не бывал никогда и, как истинный сластолюбец, остро
ощущал новизну этого события.
По дороге они почти не разговаривали. Шульман любовался красотой пейзажа,
озираясь вокруг с видом спокойным и довольным, как человек, заслуживший
субботний отдых, хотя на самом-то деле до субботы было еще далеко. Алексис
вспомнил, что Шульман улетает из Кельна вечером. Словно отпущенный из школы
мальчишка, он считал остававшиеся им часы, почему-то полагая само собой
разумеющимся, что других встреч Шульман на это время не планирует. Предположение
смешное, но приятное. В ресторанчике на вершине холма Святой Цецилии итальянец
padrone, как и следовало ожидать, засуетился вокруг Алексиса, однако было
совершенно ясно, что впечатление на него произвел именно Шульман, и это
справедливо. Он называл его "господин профессор" и настоял, чтобы они заняли
большой стол на шестерых у окна. Отсюда открывался вид на старый город внизу и
дальше - на Рейн. петляющий между бурых холмов, увенчанных остроконечными
башнями замков. Алексису пейзаж этот был привычен, но в этот день, увиденный
глазами нового приятеля, по-новому восхищал его. Он заказал два виски. Шульман
не возражал.
Одобрительно поглядывая вокруг в ожидании виски. Шульман наконец
проговорил:
- Может быть, если б Вагнер оставил в покое этого парня Зигфрида, мир, в
конечном счете, был бы лучше.
Алексис не сразу понял, в чем дело. День до этого был такой сумбурный, он
был голоден и плохо соображал. Шульман говорил по-немецки! С густым акцентом
судейских немцев, звучавшим непривычно, как скрип заржавевшей в бездействии
машины. Более того, с извиняющейся улыбкой, доверительной и в то же время
заговорщической. Алексис хихикнул, Шульман тоже засмеялся. Подали виски, и они
выпили за здоровье друг друга.
- Слыхал я, что вы получаете скоро новое назначение в Висбаден, - заметил
Шульман, по-прежнему по-немецки, когда с традицией дружеских возлияний было
покончено. - Канцелярская работа. Понижение под видом повышения, как мне
сказали. Объясняют это тем, что в вас слишком много человечности. Зная теперь
вас и их, я ничуть не удивлен.
Алексис тоже постарался не выказать удивления. О деталях нового назначения
еще и речи не было. Поговаривали лишь, что оно последует вскоре. Даже замена его
силезцем пока что держалась в тайне. Сам Алексис не успел еще никому об этом
рассказать, даже своей молоденькой приятельнице, с которой по несколько раз на
дню вел довольно беспредметные телефонные беседы.
- Так вот оно и происходит, правда? - философски заметил Шульмап, обращаясь
не то к реке внизу, не то к Алексису. - И в Иерусалиме, поверьте, то же. что и
здесь: вверх - вниз.
Он заказал pasta и ел, как изголодавшийся арестант - вовсю наворачивал
ложкой и вилкой, действуя совершенно автоматически и даже не глядя на еду.
Алексис, боясь ему помешать, был тих, как мышка.
- Несколько лет назад у нас там объявилась шайка палестинцев, - задумчиво
начал Шульман. - И никакой управы на них не было. Обычно этим занимаются люди
малообразованные. Крестьянские парни, лезущие в герои. Перебираются через
гр
...Закладка в соц.сетях
