Жанр: Боевик
Близнецы- соперники
...доверить кому-то
тайну в Шамполюке, то лишь старику
Капомонти - он был надежен как скала".
Эндрю отложил листки и взял карту. Он снова проследил линию Церматтской
железнодорожной ветки и снова
забеспокоился. Из всех вырубок, которые назвал отец, осталось только четыре, но
в названиях ни одной из них не упоминался
ястреб.
Картина, висевшая в кабинете в Кампо-ди-Фьори, оказалась не совсем такой,
какой ее запомнил отец. Там не было птиц,
выпорхнувших из кустов. Там были охотники на поросшем высокой травой лугу, их
взгляды и ружья были устремлены
вперед, а высоко в небе лениво парили ястребы: иронический комментарий художника
к неудачной охоте.
Отец говорил, что вырубки назывались "Пик Орла", "Воронья сторожка" и
"Гнездо кондора". Должна быть еще одна
вырубка, в названии которой фигурирует "ястреб". Но если она когда-то и
существовала, то теперь исчезла. Прошло полвека,
и несколько заброшенных вырубок вдоль железнодорожного полотна в Альпах, конечно
же, давно уже никого не интересуют.
Кто, в самом деле, может вспомнить, где на такой-то улице тридцать лет назад
была остановка трамвая, если и рельсы давно
уже заасфальтированы! Он отложил карту и снова взялся за ксерокопию. Ключ скрыт
где-то здесь, в этом тексте...
"...Мы остановились в центре городка, чтобы то ли пообедать, то ли попить
чаю - забыл. Савароне вышел из кафе и
отправился на почту проверить, нет ли для него телеграммы, - это я точно помню.
Он вернулся очень расстроенный, и я даже
испугался, что наше путешествие в горы не состоится. Однако, пока мы сидели в
кафе, посыльный принес отцу какое-то
сообщение, которое его весьма обрадовало. Больше о возвращении в Кампо-ди-Фьори
он уже не говорил. Ужасный для
семнадцатилетнего мальчишки миг разочарования счастливо миновал. Из кафе мы
зашли в магазинчик. У его хозяина было
немецкое по звучанию имя, не итальянское и не французское. Мой отец обыкновенно
покупал у него провизию и
снаряжение, потому что жалел его. Хозяин был еврей, а для Савароне, который
резко осуждал погромы в царской России и
лично был знаком с Ротшильдами, доброе отношение к представителям гонимой нации
было естественным. Я смутно
припоминаю малоприятный эпизод в магазине в тот день. Я уже и не помню, что
именно произошло, но что-то серьезное, что
вызвало у отца тихий, но решительный гнев. Гнев и печаль, если мне не изменяет
память. Мне сейчас мерещится, что тогда
он утаил от семнадцатилетнего мальчика подробности происшествия, но после
стольких лет, возможно, это мне только
мерещится.
Мы покинули магазин и отправились к дому Гольдони в конной повозке. Помню,
как я рассматривал свой новенький
рюкзак с канатами, альпенштоком, лопаткой и крюками. Я ужасно гордился этим
снаряжением, потому что в моих глазах оно
символизировало мое превращение в мужчину. Опять-таки мне смутно кажется, что,
пока мы находились у Гольдони, в доме
стояла какая-то печальная атмосфера. Не могу сказать, почему даже после стольких
лет это ощущение не покидает меня, но я
соотношу его с тем фактом, что мне никак не удавалось привлечь внимание мужчин в
доме Гольдони к моему рюкзаку. И
отец, и дядья, я конечно же взрослые сыновья, похоже, были заняты чем-то другим.
Было условлено, что один, из сыновей
Гольдони на следующее утро поведет нас в горы. Мы пробыли у них еще несколько
часов, а потом продолжили путь в повозке
до "Локандо" Капомонти. Помню, что, когда мы отправились в путь, уже стемнело, а
поскольку дело было летом, то, значит,
было уже половина восьмого или восемь".
Итак, таковы факты, думал Эндрю. Мужчина с сыном приезжают в городок,
обедают, покупают кое-что в лавке у еврея,
которого недолюбливают в округе, потом нанимают проводников, а избалованный
подросток обижен тем, что взрослые не
уделили должного внимания его новенькому альпинистскому снаряжению. Вся
информация сводится к одному имени -
Гольдони.
Эндрю допил кофе и навинтил пластиковый стаканчик на термос. Солнце светило
вовсю. Пора двигаться. Он сгорал от
нетерпения. Многие годы тренировок и участия в боевых операциях подготовили его
к предстоящим нескольким дням
поисков. Где-то глубоко в горах зарыт ларец, и он его непременно найдет!
"Корпус наблюдения" будет отомщен сполна. Майор повернул ключ зажигания,
мотор взревел. Надо купить одежду,
снаряжение и оружие. И увидеться с мужчиной по фамилии Гольдони. Или с женщиной
по фамилии Гольдони. Скоро он это
узнает.
Адриан сидел за рулем припаркованного к обочине автомобиля и вытирал
платком рот. Он не мог избавиться от запаха и
привкуса блевотины, как не мог отогнать видения двух истерзанных человеческих
тел, обнаруженных им в темном доме. Как
не мог забыть смрад смерти.
По. лицу его градом катился пот. Такого нервного напряжения он никогда в
жизни не испытывал, никогда еще не ощущал
такого смертельного страха.
Его снова затошнило. Он подавил тошноту, несколько раз глубоко вдохнув.
Надо обрести спокойствие и хладнокровие,
надо действовать. Нельзя просто вот так сидеть в машине. Надо перебороть шок и
обрести ясность мысли. Все, что ему
остается, - это способность трезво мыслить.
Безотчетным движением он вытащил из кармана листки с ксерокопированым
текстом отцовских воспоминаний и.
включил фонарик. Слова всегда выручали его - он умеет анализировать слова,
оттенки их значений, тонкие нюансы смысла,
простоту и сложность.
Адриан разложил странички и стал неторопливо их перечитывать. Итак, мальчик
с отцом приехали в город Шамполюк.
Мальчик сразу почувствовал: что-то неладно, возможно, даже не просто неладно,
"...он вернулся очень расстроенный... Я даже
испугался, что наше путешествие..." Магазин, принадлежащий еврею, гнев отца. "Я
уже и не помню, что именно произошло,
но что-то серьезное, оно вызвало у отца... гнев". И печаль. "Гнев и печаль, если
мне не изменяет память". Потом их сменило
неясное чувство обиды и растерянности: подростку не уделяли должного внимания
те, чье внимание он пытался завоевать. "И
отец, и дядья, и конечно же взрослые сыновья были заняты чем-то другим". Их
внимание отвлекло иное - то, что вызвало
гнев отца? Печаль? А неотчетливые воспоминания, в свою очередь, сменялись
рассказом о царившей в доме доброй
атмосфере и о пансионате на северной окраине городка, о "теплом приеме". Но за
мирной интерлюдией очень скоро следовала
смутная печаль и тревога: "Про пансионат Капомонти я мало что помню, разве
только теплый прием, как много раз прежде.
Но одно осталось в памяти: впервые за все время путешествий в горы у меня была
отдельная комната, которую я занимал без
младшего брата. Это было очень существенным шагом вперед - я наконец-то
почувствовал себя по-настоящему взрослым.
Потом был ужин, за которым отец и старик Капомонти изрядно выпили. Я помню это,
потому что отправился спать, думая о
предстоящем походе в горы, долго слышал их громкие, возбужденные голоса,
доносившиеся снизу, и думал, как они не
боятся разбудить постояльцев. В то время это был крошечный пансионат, и, кроме
нас, в доме было еще, наверное, три или
четыре человека. Странно, что это меня тогда заботило, но я никогда не видел
отца пьяным. Я до сих пор толком не знаю, был
ли он тогда пьян, но шумел вовсю. Ведь для молодого паренька, который в день
своего семнадцатилетия ожидал
драгоценного подарка, мечты всей его жизни - восхождения на настоящую гору в
окрестностях Шамполюка, - даже мысль о
том, что наутро отец встанет ослабевшим и злым, была нестерпима.
Однако ничего подобного не произошли. Утром приехал проводник Гольдони с
провизией, позавтракал с нами, и мы
тронулись в путь.
Сын Капомонти - а может быть, это был молодой Лефрак - немного подвез нас
троих в повозке. Мы распрощались с ним и
договорились, что он будет ждать нас на том же месте вечером следующего дня. Два
дня в горах и ночевка со взрослыми!
Меня переполняла радость, потому что я знал, что мы разобьем лагерь в горах
выше, чем обычно поднимались с младшими
братьями".
Адриан положил листки на сиденье. В последних абзацах описывались
запомнившиеся отцу горы, тропы и виды.
Путешествие в горы началось.
Необходимая информация, очень возможно, заключена именно в этих сбивчивых
описаниях. Надо выявить отдельные
вехи их путешествия - тогда можно восстановить весь маршрут. Но какие вехи?
Какой маршрут?
О Боже! Картина на стене! Ведь картина у Эндрю!
Адриан подавил внезапную тревогу. Картина, унесенная из кабинета Савароне,
может существенно сузить площадь
поисков, но что дальше? Прошло пятьдесят лет. Полвека снегопадов, обледенении,
весенних паводков, естественных
природных процессов в почве...
Картина на стене, может быть, и представляет собой важный ключ к разгадке,
возможно, самый главный. Но Адриан
чувствовал, что есть и другие ключи, не менее существенные, чем эта картина. Они
таятся в словах отцовских воспоминаний.
Воспоминаний, которые не померкли за пятьдесят лет насыщенной событиями жизни.
Пятьдесят лет назад там что-то случилось, и это не имело отношения к
путешествию отца с сыном в горы.
Он снова обрел способность мыслить. Потрясение и ужас еще владели им, но
впереди уже вновь забрезжил свет разума.
"...Имейте в виду, содержимое этого ларца представляет смертельную
опасность для всего цивилизованного мира..."
Надо добраться до тайника, найти ларец. Остановить убийцу из "Корпуса
наблюдения".
Глава 30
Эндрю припарковал "лендровер" у забора, огораживающего поле. Дом Гольдони
находился в двухстах ярдах ниже по
дороге, поле было частью их земельных угодий. Вдалеке трактор пахал землю, и
сидящий в нем человек то и дело
оборачивался назад, глядя на результаты своего труда. Больше вокруг не было ни
домов, ни людей. Эндрю решил
переговорить с трактористом.
Было начало шестого. Он провел этот день, объезжая окрестности Шамполюка,
закупая одежду, провизию и снаряжение, в
том числе и отличный альпийский рюкзак. Там сейчас лежало все, что требуется для
покорения горных вершин. И еще то, что
не требуется. "Магнум" калибра 0, 357. Все это он купил в большом магазине,
выросшем на месте маленького, который
упоминал отец в своих записках. Владельца звали Ляйнкраус; к косяку двери была
прикреплена мезуза. Продавец горделиво
сообщил ему, что Ляйнкраусы с 1913 года продают лучшее в итальянских Альпах
снаряжение. В настоящее время, его
магазины открыты в Люцерне и Нёшателе.
Эндрю вылез из "лендровера", подошел к забору и стал махать рукой,
привлекая внимание пахаря. Это был низкорослый
итало-швейцарец, здоровяк с взъерошенными каштановыми волосами над темными
бровями, с грубыми чертами лица
типичного обитателя Северного Средиземноморья. Лет на десять старше Фонтина. На
лице у него было опасливое выражение,
точно он не привык и не любил встречать незнакомцев.
- Вы говорите по-английски? - спросил Эндрю.
- Сносно, синьор, - ответил тот.
- Я ищу Альфредо Гольдони. Мне сказали, чтобы я ехал по этой дороге.
- Вам правильно указали, - ответил итало-швейцарец на более чем сносном
английском. - Гольдони мой дядя. Я для него
пашу. Сам он уже не может обрабатывать землю. - Пахарь замолчал, ничего больше
не объясняя.
- Где я могу найти его?
- Там, где обычно. В дальней спальне дома. Тетя проведет вас к нему. Он
любит гостей.
- Спасибо. - Эндрю зашагал к "лендроверу".
- Вы американец? - спросил пахарь.
- Нет, канадец, - ответил Эндрю, решив на всякий случай обеспечить себе
"крышу". Он забрался на сиденье и взглянул на
пахаря. - Мы говорим одинаково.
- И выглядите одинаково, и одеваетесь одинаково, - ответил фермер спокойно,
рассматривая его отороченную мехом
альпийскую куртку. - Одежда-то новая, - добавил он.
- Зато ваш английский нет, - усмехнулся Фонтин и повернул ключ зажигания.
Жена Гольдони оказалась тощей, аскетичного вида женщиной. Ее прямые седые
волосы были туго затянуты и уложены
вокруг головы венцом самоотречения. Она провела незнакомца через две или три
опрятные, скудно обставленные комнатки к
двери в спальню. Собственно, это был просто дверной проем. Там, где некогда был
порожек, доски выкорчевали и заложили
ямку дощечкой вровень с полом. Фонтин вошел в спальню. Альфредо Гольдони сидел в
инвалидной коляске у окна,
выходящего на поля у подножия горы.
У него не было ног. На обрубки его некогда сильных бедер были натянуты
штаны, а штанины приколоты английскими
булавками к поясу. Тело и лицо у него были большие и неловкие. Возраст и увечье
сделали их никчемными.
Старик Гольдони приветствовал незнакомца с деланным радушием. Жалкий
калека, благодарный за каждый визит, боялся
отпугнуть нового гостя.
Представившись и коротко рассказав, как он его нашел, Фонтин сел напротив
инвалидного кресла. Угрюмая жена
Гольдони принесла вина. Культяпки безногого старика были совсем рядом. У Эндрю
на языке вертелось словечко "уродец".
Он терпеть не мог человеческого уродства и не трудился эту неприязнь скрывать.
- Имя Фонтин вам что-нибудь говорит?
- Нет, сэр. Это что-то французское? Но ведь вы американец?
- А фамилия Фонтини-Кристи вам знакома? Взгляд Гольдони изменился. В нем
вспыхнула давно позабытая тревога.
- Да, конечно, я знаю эту фамилию, - ответил безногий. Его голос тоже
изменился. - Фонтин - Фонтини-Кристи. Значит,
итальянец стал французом, а носит эту фамилию американец. Вы - Фонтини-Кристи?
- Да. Савароне мой дед.
- Богатый синьор из северных провинций. Помню, помню. Уже смутно, конечно.
В конце двадцатых он останавливался у
нас по пути в Шамполюк.
- Гольдони были его проводниками в горах. Он приезжал с сыновьями.
- Мы были проводниками у всех путешественников.
- А вы когда-нибудь были в проводниках у моего деда?
- Возможно. Я, знаете, с ранней юности работал в горах.
- Вы можете припомнить поточнее?
- Знаете, в свое время я проводил по Альпам тысячи людей.
- Но вы только что сказали, что помните его.
- Не очень хорошо. И скорее имя, чем его самого. А что вас интересует?
- Информация. О путешествии в горы, которое пятьдесят лет назад предпринял
мой дед со своим старшим сыном.
- Вы шутите!
- Нет, отчего же. Мой отец Виктор... Витторио Фонтини-Кристи послал меня из
Америки за этой информацией. Мне это
совсем некстати. У меня очень мало времени, поэтому мне нужна ваша помощь.
- Я бы рад вам помочь, да не знаю чем. Путешествие в горы пятьдесят лет
назад! Разве такое можно упомнить?
- Меня интересует человек, который их вел. Проводник. Отец утверждает, что
это был сын Гольдони. Дата - четырнадцатое
июля тысяча девятьсот двадцатого года.
Фонтин не мог сказать с полной уверенностью - возможно, этот инвалид-урод
просто превозмог приступ боли или
пошевелился в раздумье, - но он отозвался! На дату. Он вспомнил дату. И тут же,
пытаясь скрыть волнение, торопливо
заговорил:
- Июль двадцатого... Два поколения назад. Нет, невозможно. У вас нет ничего
- как это по-английски? - более
определенного, что бы помогло мне вспомнить?
- Проводник. Гольдони.
- Это не я. Мне тогда было чуть больше пятнадцати. Я, конечно, уходил в
горы в довольно юном возрасте, но не в
пятнадцать лет. И не как основной проводник.
Эндрю внимательно посмотрел инвалиду в глаза. Гольдони нервничал: ему не
понравился взгляд гостя, и он отвел глаза.
Фонтин подался вперед.
- Но ведь что-то вы помните? - спросил он спокойно, не в силах скрыть холод
в голосе.
- Нет, синьор Фонтини-Кристи. Ничего.
- Но несколько секунд назад я назвал вам дату - четырнадцатое июля тысяча
девятьсот двадцатого года. Вы вспомнили эту
дату!
- Я только подумал, что это было слишком давно, чтобы я мог вспомнить.
- Должен вам заметить, я военный. Солдат. Я допрашивал сотни людей. Очень
немногим удавалось меня одурачить.
- У меня и в мыслях этого нет, синьор. Зачем? Я же хочу вам помочь.
Эндрю не спускал с него глаз.
- Много лет назад вдоль железнодорожного полотна к югу от Церматта были
вырубки.
- Некоторые и до сих пор целы, - закивал Гольдони. - Их осталось совсем
немного. Они ведь теперь никому не нужны.
- Скажите мне вот что. В названии каждой фигурировало имя птицы...
- Только в названиях некоторых, - прервал его альпиец. - Не у всех.
- Не было ли там "ястреба"? "Ястребиное..." что-то?
- Ястреб? Почему ястреб? - Теперь безногий смотрел на гостя прямо, не
мигая.
- Ну так отвечайте: была ли когда-нибудь вырубка, в названии которой
упоминалось слово "ястреб"? Гольдони некоторое
время молчал.
- Нет, - сказал он наконец. Эндрю откинулся на спинку стула.
- Вы были самым старшим сыном в семье Гольдони?
- Нет. Скорее всего, пятьдесят лет назад они наняли проводником в горах
одного из моих старших братьев.
Фонтин начал понимать. Альфредо Гольдони получил в наследство дом, потому
что лишился обеих ног.
- А где ваши братья? Мне надо поговорить с ними.
- И вновь я вынужден спросить, синьор, не шутите ли вы? Они давно умерли,
все это знают. Мои братья, дядя, два
двоюродных брата. Все умерли. Больше в Шамполюке не осталось проводников
Гольдони.
У Эндрю перехватило дыхание. Он осмыслил услышанное и глубоко вздохнул.
Надежды на короткий путь были развеяны
одной фразой.
- В это трудно поверить, - сказал он холодно. - Все они мертвы? Что же было
тому причиной?
- Лавина, синьор. В шестьдесят восьмом одну деревню накрыло лавиной с гор.
Близ Вальтурнанша. Спасательные группы
были посланы из Церматта и из Шамполюка. Спасателей вели Гольдони. Три
государства удостоили нас высших наград.
Только мертвым эти награды ни к чему. А мне дали небольшую пенсию. Я ведь тогда
ноги потерял. - И он постучал по
культяпкам.
- И вам ничего не известно о том путешествии в горы четырнадцатого июля
двадцатого года?
- Откуда же? Тем более что у вас нет никаких конкретных деталей.
- У меня есть описание, составленное моим отцом. - Фонтин вытащил из
кармана ксерокопию.
- Отлично! Что же вы раньше не сказали? Прочитайте.
Эндрю прочел. Описания были бессвязными, детали, о которых вспоминал
умирающий, противоречивыми. Рассказчик
путался во времени, и ориентиры на местности, казалось, тоже смешались в его
памяти.
Гольдони внимательно слушал. Он то и дело смыкал морщинистые веки и
поворачивал голову, словно пытаясь
восстановить перед мысленным взором далекие картины. Когда Фонтин закончил, он
отрицательно, помотал головой:
- Извините, синьор. То, что здесь описывается, можно встретить на десятках
самых разных троп. А многое даже и не
встречается в наших местах. Простите, но мне кажется, что ваш отец перепутал
наши горы с теми, что на западе, ближе к
Вале. Их легко спутать.
- И вам ничего не показалось знакомым?
- Напротив. Все! И ничего. Описание годится для территории в сотни
квадратных миль. Увы. Тут ничего не разберешь.
Эндрю был озадачен. Хотя он по-прежнему нутром чувствовал, что старый
альпиец лжет. Оставался еще один ход, прежде
чем он приступит к более жестокому допросу. Если и это не сработает, он вернется
и применит иную тактику.
"Если окажется, что Альфредо не самый старший ребенок в семье, ищите
сестру..."
- Вы самый старый член семьи из ныне живущих?
- Нет. У меня две старшие сестры. Одна еще жива.
- Где она живет?
- В Шамполюке. На виа Сестина. Ее сын - фермер.
- Как ее фамилия? По мужу?
- Капомонти.
- Капомонти? Но ведь это люди, которые владеют пансионатом!
- Да, синьор, она вышла замуж за одного из них. Фонтин встал и положил
листки ксерокопии в карман. Дойдя до двери, он
обернулся:
- Возможно, я еще вернусь!
- Буду рад вас увидеть снова!
Фонтин сел в "лендровер" и запустил мотор. Далеко в поле племянник-фермер
неподвижно сидел в кабине трактора и
смотрел на гостя. Трактор тихо урчал. И снова дало себя знать внутреннее чутье;
на лице у фермера словно было написано:
"Давай-давай уезжай, мне надо побежать к хозяину и выяснить, о чем вы там с ним
говорили".
Эндрю нажал на газ. Он выехал на шоссе, развернулся и помчался обратно в
городок.
И вдруг он заметил самый обычный в мире вид. Он выругался. Вид был
настолько привычный, что не бросался в глаза.
Вдоль дороги высились столбы телефонной связи. Бесполезно искать старуху на
виа Сестина - ее там не окажется. Майор
придумал новый стратегический план. Похоже, на этот раз ему повезет.
- Жена! - закричал Гольдони. - Быстро! Помоги мне! Телефон!
Жена Гольдони поспешно вошла в спальню и схватилась за спинку креслаколяски.
- Может быть, я позвоню? - спросила она, подкатывая его к аппарату.
- Нет, я сам. - Он набрал номер. - Лефрак? Ты меня слышишь? Он приехал.
Столько лет прошло! Фонтини-Кристи. Но он
не сказал тех слов. Он ищет вырубку, в названии которой упоминается "ястреб".
Больше он мне ничего не сказал, а это просто
чушь. Я ему не верю. Мне надо поговорить с сестрой. Собери остальных. Встретимся
через час... Не здесь! В пансионате!
Эндрю лежал плашмя в поле напротив дома. Он переводил бинокль то на дверь,
то на окна. Солнце на западе опускалось за
Альпы. Скоро стемнеет. В доме зажгли свет. За окнами маячили тени. Там царило
оживление.
С задворков выехала машина и остановилась справа от дома. Из нее вылез
племянник-фермер и побежал к двери. Дверь
открылась.
На пороге показался Гольдони в кресле-коляске. Кресло толкала жена.
Племянник сменил ее и покатил безногого через
лужайку к тихо урчащему автомобилю.
Гольдони что-то сжимал в руках. Эндрю навел фокус.
Это была большая книга. И даже не книга, а толстенный тяжелый фолиант.
Регистрационный журнал!
Жена раскрыла дверцу автомобиля и держала ее, пока племянник, подхватив
безногого под мышки, втаскивал его внутрь.
Гольдони заерзал и задвигался; жена перекинула ему через грудь ремень
безопасности и пристегнула к сиденью.
Эндрю отчетливо видел профиль бывшего альпийского проводника. Он снова
навел бинокль на регистрационный журнал.
Гольдони сжимал его в руках, точно J сокровище, с которым не мог расстаться ни
на секунду. Потом Эндрю понял, что в
руках у Гольдони есть что-то еще - очень знакомое и привычное глазу военного.
Между переплетом книги и грудью альпийца
поблескивал металлический предмет. Это был ствол небольшого, но мощного обреза -
таким обычно пользуются враждующие
итальянские кланы на юге страны. В Сицилии. Его называют "lupo" - "волк".
С расстояния больше двадцати ярдов он бил не очень точно, но с близкого
расстояния мог уложить человека наповал, да
еще отбросить тело футов на десять.
Гольдони оберегал свои фолиант с помощью оружия куда более эффективного,
чем спрятанный в рюкзаке Эндрю
"магнум". Эндрю перевел бинокль на племянника Гольдони. У того в одежде
появилась новая деталь: пояс с пристегнутой к
нему кобурой, из которой торчала рукоятка пистолета. Судя по рукоятке пистолет
был крупного калибра.
Так вот как оба альпийца охраняют свой журнал! Никто бы не смог
приблизиться к нему. Что же это значит?
Господи! Фонтин вдруг все понял. Записи! Записи путешествий в горы. Ничего
другого и быть не может. Ему никогда в
голову не приходило - и отцу тоже! - спросить, велись ли подобные записи.
Особенно после стольких лет. Боже, ведь полвека
миновало!
Но отец - и его отец - говорил, что Гольдони были лучшими проводниками в
Альпах. Профессионалы с такой репутацией,
конечно, должны были вести записи! Это самое естественное дело. Записи всех
совершенных ими походов в горы за многие
десятилетия.
Итак, Гольдони солгал. Сведения, необходимые Фонтину, были у него. Но
Гольдони не сообщил их своему гостю.
Эндрю продолжал наблюдение. Племянник сложил кресло, открыл багажник,
бросил туда кресло и побежал к левой
передней дверце. Он сел за руль, а жена Гольдони захлопнула правую переднюю
дверцу.
Машина выехала на шоссе и помчалась в Шамполюк. Жена Гольдони вернулась в
дом.
Майор продолжал лежать в траве. Обдумывая, что делать дальше, он медленно
положил бинокль в футляр и застегнул
кнопки. Можно броситься к спрятанному "лендроверу" и поспешить вдогонку за
Гольдони, но зачем? К тому же риск очень
велик. Альпиец, конечно, калека, но "lupo" в его старческих руках может с лихвой
компенсировать увечность. Да и мрачный
племянник не задумываясь пустит в ход свой пистолет.
Если этот регистрационный журнал и есть тот самый ключ к разгадке, который
ищет Эндрю, то они его увозят, чтобы
спрятать. Но не уничтожить - никто не станет уничтожать столь ценные записи.
Надо убедиться. И только тогда действовать.
Забавно. Эндрю не предполагал, что Гольдони самолично пустится в путь, - он
думал, что приедут к нему. То, что
Гольдони сорвался с места, означает, что началась паника. Безногий старик,
который целыми днями сидит дома, не стал бы
вдруг, с риском для себя, вылезать из своей берлоги, не имея на то достаточно
серьезного повода.
И майор решился. Обстоятельства благоприятствовали - жена Гольдони осталась
в доме одна. Прежде всего, он выяснит,
является ли этот гроссбух именно тем, что он ищет, а потом узнает, куда
отправился Гольдони.
Тогда и решит: преследовать их или оставаться здесь и ждать.
Эндрю поднялся. Нет смысла терять время. Он направился к дому.
- Здесь никого нет, синьор, - сказала старуха, испуганно и изумленно глядя
на него. - Мой муж уехал с племянником. Они
поехали играть в карты в городок.
Эндрю молча оттолкнул старуху. Он прошел прямо в спальню Гольдони. Там
ничего не было, кроме журналов и старых
итальянских газет. Он обыскал стенной шкаф, нелепый и трогательный. Штаны с
приколотыми к поясу штанинами. Ни книг,
ни регистрационных журналов, похожих на тот, что увез с собой старый альпийский
проводник.
Он вернулся в гостиную. Перепуганная старуха стояла у телефона и
трясущимися пальцами коротко постукивала по
рычагу.
- Провод перерезан, - подойдя к ней, спокойно сказал он.
- Нет, - прошептала старуха. - Чего вы хотите? У меня ничего нет. У нас
ничего нет!
- Думаю, что есть! - ответил Фонтин, оттолкнув ее к стене и приблизив к ней
перекошенное от злости лицо. - Твой муж
мне наврал. Он сказал, что ему нечего мне сообщить, а сам уехал и увез какую-то
очень большую книгу. Это журнал записей,
верно? Старый регистрационный журнал, в котором описан подъем в горы пятьдесят
лет назад. Журналы! Покажи мне
журналы!
- Я не пони
...Закладка в соц.сетях
