Тропа барса. Время Барса.

Петр Катериничев
Тропа Барса.
Время Барса.
Петр Катериничев.
Тропа Барса.

---

Часть первая
НАЕЗД

Глава 1

Коля Воронов отзывался на погоняло Ворон. И специальность у него была
самая что ни на есть уважаемая: карманник. Коле было тридцать семь, за
спиной - две ходки, но оба срока он хватал как водится: первый - по
молодости, второй - по глупости. Первый раз, еще в восьмидесятом, закатали
двести шестую, пьяную хулиганку, с прицепчиком; второй, в девяносто первом,
- хранение и употребление. А по основной специальности его подловить кишка
тонка у мусорков.
Но поменялось все. Раньше пощипать любого лоха - и сотка, а то и две, как
здрасьте! Времена те прошли. Государство своим работягам деньги вовсе
платить перестало, так и ворам не жизнь. Думать головой надо, если она
голова, а не футбольный мяч.
Жаль, не вышел Коля ни ростом, ни сложением, про таких говорят: шибзик. А
он шибзик и был. И даже если по фирме прикинуться - все одно не проканает.
Среди богатых таким не потусуешься. Нет, кое-что на жизнь он добирал, на
всяких выставках-продажах, где публика слоняется, разинув хлебальники... На
булку с маслом добыть вполне можно.
Коля и добывал. Аккуратно платил долю в общак, прижился у одинокой
бабенки в Вишневом - до Княжинска рукой подать, ездил каждый день, как на
работу; был он тих, по-своему трудолюбив, и бабенка, Оксана, была им очень
даже довольна: пил в самую меру, на приносимые деньги дом расстраивался
постепенно. Все как у людей, Вообще-то щипачи работали бригадами, так
сподручнее и риску меньше: передал "взятку" пареньку на подхвате - и уже нет
статьи, и не докажешь! Но Воронин любил работать сам, один. Интереснее ему
так было, что ли? Он бы и объяснить не смог.
Правда, порой тоска брала. Не чтобы с чего-то особого, а так, по жизни;
ударялся Ворон по кабакам, просаживал денег немерено, пил, кутевал с
прошмандовками... Это был у него вроде как отпуск. А потом опять к той же
размеренной и неторопливой жизни. Да и чего еще надо человеку? Иметь на хлеб
с маслом, теплую да незлобивую бабу под боком да несильно борзеть, чтобы
опять небо в клеточку не высветилось да баланда в алюминиевой миске перед
рожей не замаячила. Нет, жизнью своей Коля Воронин был доволен. Почти.
А "почти" заключалось вот в чем. Была у него мечта. Верил Коля в свой
воровской фарт, искренне верил, по-серьезному, как игрок. И тихо порой
шептал что-то, как молился на везенье, и ждал то особое ощущение, когда
знаешь - сейчас, сейчас попрет карта, и готов был все и вся запродать за
такой вот момент и забывал, на том он свете или на этом... И вообще, работа
у него была такая, что... Нет, кто не испытывал, никогда не поймет! Когда
возвращался домой, да взбирался на бабу, да та стонала под ним как
заведенная... Как оглядывала потом Оксана его хлипкую "хвактуру" да
говаривала: "И откуда что берется? Доходяга доходягой, а жрешь за троих и
"паришь" за семерых". Он отвечал просто: "Маленькая блоха больнее кусается",
а сам-то знал: после пережитого волнения, азарта, когда вот, могли за руку
схватить, и вообще... После этого разрядка нужна. И он ее имел.
Но мечта есть мечта. Это почти святое. Ворону хотелось фарта, настоящего
фарта, чтобы уши торчком. И еще - хотелось славы. Нет, он не завидовал ни
этим качалам, "мясу", торпедам, живущим так удало и так недолго, ни
авторитетам крутым из воров - сам понимал, до таких верхов и тронов у него и
характеру маловато, и умишко не сфурычит. Сейчас такая крутизна пошла, что
умища иметь нужно пуд. Это тебе не царем или там президентом, тут если где
прокололся, косяк запорол, так и налетел на пулю. Да и много всего нужно,
чтобы сошлось так вот по судьбе, у него не сложилось и уже не сложится.
Но...
Ему хотелось сорвать Куш. С большой буквы. И пусть после выплат в общак,
после кутежа останется чуть-чуть, зато пойдет о нем. Вороне, слава:
фартовый! А ежели куш будет велик круто, братва и через пять лет, и через
двадцать, и через сто о нем попомнит: дескать, был такой Ворон, фартовый
вор, и жил по понятиям.
Нет, никакого преступления века вроде ограбления банка, музея или там
выставки исторических драгоценностей он не замысливал, но в фарт верил:
должно же и ему когда-то повезти. В какой-то книжке он читал про одного
вора: жил себе тихо, еще в советское время, держал ребят на "железке" близ
ювелирной скупки, и один из тех его парнишечек сторговал у старушенции брошь
за четыреста рублей тогдашними деньгами, считай, как за одну оправу рыжую;
ни старушонка цены не знала, ни этот лох-мальчонка, а в броши той каменюка
был, алмаз с голубиное яйцо в цену немереную! Дальше писатель уже наврал:
пошел, дескать, тот вор, сдал эту реликвию историческую то ли в музей, то ли
еще в какую контору, да еще и срок за нее потянул - решил честным стать и на
свободу после отсидки с чистой совестью выйти! Тьфу! Чем такое вкручивать,
лучше бы в альфонсы тот писака подался, бабам арапа заправлять: бабы, они
любят, когда врут складно да красиво!

Так и жил Коля Воронин да ждал: должна ведь удача ему хоть раз так-то,
по-крупному улыбнуться, а?! А уж он тогда эту синюю птичку за хвост и в
клетку - не упустит!
Осень приносила оживление в его профессиональную жизнь. Начинали работать
театры и выставки, показы и презентации... И хотя люди в карманах не носили
пачки баксов или бриллиантовые колье, на жизнь нащипать можно было с
верхушечкой, с пенками.
Фестиваль "Альта-мода" обещал быть урожайным. Четыре бригады воров
готовились к событию. Тут было что пощипать. "Новые" с супругами, подругами
и чадами... Да ладно супруги, сами фазаны были птичками жирными: "котлы" по
десять штук "зелени", заколки для галстука с бриллиантами, ручки от
"Картье", самые недорогие - по три штуки... Есть где разгуляться! Пацаны
работали в прикиде полных альфонсов: костюмы с иголочки, прически - волосок
к волоску... Нет, не перевелись еще спецы!
А Коля Ворон, как всегда, пошел по индивидуальному "графику".
Естественно, тупорылую охрану он проскочил так, словно их и не было:
кургузый мужичок в пристойном рабочем халате и с большой потертой сумкой,
полной каких-то проводов, плоскогубцев, зажимов, с маленькой металлической
лесенкой... И бодигарды не обратили на него внимания. Ведь работяга для
"вратарей" при дверях - часть пейзажа. А тут еще такой вавилон! Была бы
охрана хоть немного профессиональная, а то так: отметится, что мероприятие
под контролем, и известное на весь город агентство "Армард" отрабатывает
свои денежки как положено - тупо и не суетясь.
Ворон еще с утра чувствовал азартное возбуждение. Он собирался работать
по девчонкам: особого навара это занятие не приносило никогда, но многие из
этих краль были подружками очень значительных задниц, а потому в сумочках
вполне могли оказаться и баксы сотенными бумажками, и часики от Картье или
"Ролекс", и другие дорогие цацки. Что-то попадется сегодня? Ум Ворона был
ясен; он пытался было всякими доводами угомонить разыгравшееся
воображение... Но... Душа чуяла скорый фарт. Крупный. Сначала Коля взялся
вычислять, кто будет этим "фазаном", потом плюнул: фортуна не любит
рассуждений. Ты ей или веришь, или... Или всю жизнь пашешь мужиком за
твердую пайку. Третьего не дано.
Загодя он отомкнул махонькую каптерку электрика: сам электрик его
стараниями запил вглухую; нет, Ворон с ним не пил, просто зарядил ребят, что
выпивали в забегаловке рядом, а те уже загрузили Толика-электрика по самую
маковку. По опыту Ворон знал: после такого принятия на грудь даже сама мысль
о выходе на работу противна; ну а чтобы она была совершенно потусторонней,
сунул Толяну в карман несколько крупных купюр, чтобы тому было чем занять
себя, когда проспится. Сумку и халат он позаимствовал, как и ключи от
каптерок и подсобок, причем не навсегда - следующим вечером собирался найти
способ вернуть. Ибо четко знал: после сегодняшних краж начнется шум, завтра
мероприятие будет наводнено шестерками, и ладно бы только ментовскими - под
началом многих терпил, которых сегодня общипают, бывшие волки розыска, а
сейчас - не раньше, просто загрузят в машину да так потолкуют, что отдашь
то, чего не только не брал, но чего и в свете никогда не было!
А шорох начался куда раньше. Неужели умыкнули что-то этакое? Или у такой
персоны, что она обиделась и высочайше повелела устроить показательный
шмон?! Такое было в прошлом году: то ли в поезде, то ли на вокзале у
замминистра самых внутренних дел подломили портмоне. Так этот терпила закрыл
вокзал на неделю! Еноту понятно, доходы попадали: воры, кидалы, билетчики,
проститутки, квартирники недополучали с пассажиров, менты вокзальные
недополучали с них всех, но тут уж ничего не попишешь: стихия. Да и министры
не каждый раз ездят.
Не-ет. В коридорах проскакивало множество людей, вроде бы бесцельно, но
Ворон опытным глазом отметил их целенаправленное ничегонеделание. Он уже
подумывал, как бы отыскать себе достойное электрика занятьице, чтобы не
маячить и прикинуть ситуацию, когда к нему обратились:
- Ну вот, наконец-то! - Красивая, стильная дама лет тридцати взяла его за
рукав халата. - Пойдемте! Там задохнуться можно!
Она устремилась вперед, Ворон шел за ней, присматриваясь. Девчонок было
множество, все они свалили шмотки - сумочки, сумки, пакеты в малом зале;
кто-то из красоток за вещичками бдил, но бдение это было таким, что стащить
половину "изобилия" мог бы даже ленивый! Ну да это потом. Ворон верил своему
чутью, а чутье подсказывало: не суетись!
- Вы только посмотрите! Здесь задохнуться можно! В маленькой гримерной
набилось человек пятнадцать - двадцать девчонок. Здесь же работали стилисты.
От сушилок, электрощипцов да и от дыхания набившихся в комнату людей духота
действительно была страшная.

- Я уже двадцать минут пытаюсь связаться с кем-нибудь из вашего
начальства! Девчонки скоро в обморок начнут падать!
- Ну, это совсем лишнее...
- И по всей этой линии не работает ни один кондиционер. Напротив во всех
гримерных работают, а здесь - нет.
- Разберемся, - авторитетно пробурчал Ворон, щелкнул для порядка
тумблером. - Это на щите смотреть надо. И по другим гримерным, если
последовательное соединение...
- Да смотрите где хотите, только исправьте! У меня уже здесь голова
раскалывается, а всего минуту стоим! - Она обратилась к девушкам: - Оля,
Лена и Оксана, вы готовы? Быстренько, в пятый блок, посмотрите расписание.
Олег хочет по этой коллекции хотя бы один прогончик устроить полностью, а
то... - Она снова посмотрела на Ворона: - Сумасшедший дом! Ничего не
успеваем! - И выпорхнула.
Ворон прошелся по гримерным, засветился. Теперь у него было полное право
слоняться везде. Он снова пересек малый зал, где девочки складывали вещи под
надзором то одной, то другой не слишком внимательной красавицы, прошел в
коридорчик, нашел в закутке распределительный щит: почему бы не сделать
доброе дело и действительно не исправить систему вентиляции? На щите должна
быть схема. Он открыл гвоздиком смешной замочек, а когда увидел того
лощеного лоха, словно кто шепнул ему: сейчас.
Мужчина с "дипломатом" шел скоро. По краю зала. Когда он почти
приблизился к коридорчику, то сделал неуловимое движение и подхватил из кучи
вещей сумку - кожаный рюкзачок. Это движение его осталось не замеченным
никем, кроме Ворона. Сам он поспешил уткнуться в щит, причем открыл дверцу
так, чтобы у незнакомца даже сомнения не возникло, что он мог видеть.
Молодой человек скоро прошел мимо Ворона и скрылся в туалете для
сотрудников. Обратно он появился через пять минут с той же сумкой и с
"дипломатом", только "дипломат" был заметно полегчавшим, а рюкзачок -
заметно потяжелевшим.
Возвращался в другой коридор мужчина тоже через малый зал, и Ворон успел
приметить, что бросил он рюкзачок совсем не в ту кучку, из которой взял.
Причем обратно его он нес ни от кого не таясь, вроде подруга попросила
доставить; подошел к куче вещей, отпустил комплимент девчонке-"стражнице",
видно, пошутил или поприкалывался и положил модную сумку среди других вещей:
дескать, Оля передала, сама срочно побежала краситься.
Сердце Коли Воронина билось азартно и скоро: это фарт. Он не заспешил, не
поленился пройти за молодым человеком и заметил: того пасли. Причем два
хвоста - пареньки в джинсовках, сидевшие в служебном кафе с насквозь
прозрачными стенками, - чуть ли не вздохнули облегченно, когда "объект"
объявился, преспокойно сел за столик и заказал чашку кофе с коньяком: судя
по всему, они потеряли его несколько минут назад вчистую, но суетиться,
бегать и искать в наглую по каким-то своим причинам опасались.
Один из хвостов проговорил нечто в переговорную рацию, лежавшую на столе,
в чем тоже не было ничего необычного - почти у всех здесь были такие:
главный режиссер действа командовал с пульта настоящей армией ассистентов,
костюмеров, художников по свету, девушек-менеджеров агентств, каждая из
которых, в свою очередь, своей стайкой длинноногих моделей.
Права была красивая дама: сумасшедший дом. Но то, что в мутной воде легче
рыбку ловить, - факт. И, судя по всему, в этом "пруду" рыбачил не он один.
Ворон вернулся в маленький зал. Одни девушки переодевались к показу,
другие носились взад-вперед по ведомым им делам. Рюкзачок лежал там, где его
оставили. Заметил Коля и девчонку: молоденькая, лет семнадцати, русоволосая,
она порылась в груде вещей, спросила что-то у стоявшей рядом девушки - та
только плечами пожала; видно было по лицу, что она расстроена. Потом к ней
подошла та самая красивая дама, что-то сказала; девочка глянула на часы и
направилась в служебное кафе.
На сцене грохотала музыка. Девчонки прибегали, убегали. Рюкзачок никого
не волновал. Коля Воронин закрыл распределительный щит, дождался, когда
вокруг кучи с ве' щами никого не окажется. Вышел из своего закутка
озабоченно, деловой походкой. Проходя мимо кучи вещей, уронил лесенку.
Наклонился поднять. На него не обратили особого внимания. Движение было
скорым, отработанным: рюкзачок исчез в объемистой рабочей сумке Ворона.
Он прошел коридор, еще один. Проскочил по кругу еще пяток коридоров,
убедился: никто за ним не следил. Через пять минут оказался в каптерке,
закрыл за собой дверь на хлипкий шпингалет, перевел дух. Сердце стучало
гулко и часто: будет смешно и глупо, если он потянул пустышку и все эти
штучки - просто игра воображения. Закурил, перевел дух и только потом
расстегнул рюкзачок, развязал. Увидел, как чуть-чуть подрагивают руки.

Запустил их внутрь и выудил обычный целлофановый пакет. Всего восемь
увесистых, вглухую запаянных пакетов из толстого целлофана, в каждом - белый
порошок. Мужчина улыбнулся одними губами: в том, что это не мука, он был
уверен точно.
Ворон почувствовал, как колотится сердце и пот заливает глаза. Уходить, и
немедленно!
Автоматически он затолкал все обратно в рюкзачок, сам рюкзак уложил в
свою объемистую сумку на самое дно: бросать его в каптерке - это как себе в
суп плюнуть! Если рюкзачок найдут-таки здесь, то его очень скоро вычислят,
выдернут и вывернут наизнанку. В прямом смысле.
Сверху он уложил кусок дерюги, мотки проволоки, инструменты, стараясь,
чтобы какой колюше-режущий инструмент не продрал ненароком рюкзачок. Хотя
кожу продрать и непросто, береженого Бог бережет, а небереженого конвой
стережет. А то и похуже.
Теперь нужно было чисто уйти.
Не торопясь, Коля выкурил половинку "Примы", вытащил из внутреннего
кармана кургузого пиджачишка загодя припрятанную фляжку с водкой, сделал
крохотный глоточек, прополоскал рот, чуть-чуть плеснул на пиджак. Загасил
пальцами бычок, приклеил к нижней губе. Из каптерки объявился с самым
деловым видом, но пошел не через служебный выход, а за кулисы. Полюбовался
представлением, дождался, пока музыка дошла до заключительных аккордов и
девушки начали спускаться с подиума, пробурчал нечто, шмыгнул в темный зал.
Его глаза привыкли к темноте, и потому он уверенно шел по проходу до двери,
над которой зеленым горело: "Выход".

Глава 2

После тьмы зала вестибюль сиял, Ворон прищурился, окидывая все единым
взглядом, и тут же опустил глаза. Давешний молодой человек шел в
сопровождении двух других не менее подтянутых, но куда более накачанных и
деловых; притом держался он достаточно беззаботно и свой пустой "дипломат"
нес уверенно. Итак, хлопчика повязали, и он веселится, что "приземлят" его
чистеньким, как голубя из Ноева ковчега. Хм... Надо думать, он уже нашел или
еще найдет способ поделиться со товарищи, где уже заныкал драгоценный белый
порошочек, и вот тут их всех ожидает разочарование. Очень крупное
разочарование. Головы полетят или мозги из этих голов - в пол, в потолок, на
мостовые...
Он вышел почти вслед за молодым человеком и сопровождающими, заметил, как
того усадили в "Волгу", успел сделать вывод: комитетчики. Хотя здесь они
назывались и по-другому, ну да комитетчик, он комитетчик и есть, его хоть
горшком назови, хоть корытом - по повадке видать.
Коля шел не спеша, запрыгнул в кстати подошедший троллейбус, снял халат и
спрятал сверху в сумку, проехал пару остановок, выскочил, нырнул в метро,
два раза поменял линию, вышел наконец на нужной остановке и уже спокойно и
не дергаясь добрался до станции. Электричкой до Вишневого было минут
пятнадцать.
Дома он оказался в половине двенадцатого. Оксана ждала, в доме вкусно
пахло варениками. Коля отомкнул дверь ключом, вошел на кухню. Женщина
возилась над раковиной. Ворон уронил сумку, одним махом задрал ей подол и
спустил трусы.
- Ой! - вздрогнула Оксана вроде от неожиданности, зашептала
скороговоркой: - Погоди, налетный...
Но когда он вошел в нее, она оказалась влажной и готовой: она ждала,
заметила, что он подходит, и ждала, повернувшись спиной, выпятив сдобную
задницу так, как ему всегда нравилось... Они повалились на пол, женщина
кончила раз, другой, третий, а он знай гонял, зверея и возбуждаясь. Его
"парень" был как каменный, он снова развернул женщину спиной, вытащил и с
маху вогнал его, влажного, в другую щелочку. Она напряглась сначала, но
снова стала постанывать, а он двигал животом, словно неутомимая машина, пока
не зарычал, перехватив руками ее спину...
- Ну вот, теперь синяки опять будут, - ласково прошептала женщина,
оглаживая его продолжающее стоять "орудие". - То-то ты как бешеный бык...
Просто бык, и все... - Она поцеловала его, а Колян лежал на спине и
чувствовал спокойствие и блаженство; казалось, сейчас какая-то фраза "Я тебя
люблю" - и он заплачет, разрыдается, будто маленький ребятенок, уткнувшись
Оксанке в грудь... Но такой глупости она не говорила никогда. И не скажет. А
он и подавно. А жаль.
Ворон встал, заглянул в умывальник, подхватил оставленную в прихожей
сумку.
- Ты чего, есть не будешь?
- Пока не буду.
- Я и вареники приготовила, с поджарками, как ты любишь.
- Не, Ксюха, потом. Утром. Сейчас устал как зверь.
- В "скворечнике" ляжешь?
- Угу. Там воздух свежее.
- А то ко мне бы под бок.
- Завтра.

- Ну завтра так завтра.
Николай поднялся по скрипучей лесенке в крохотную пристройку, которую
называл "скворечником", плотно задернул шторы. Вытянул из сумки пакет, из
него - плотный увесистый пакетик. Чувствовал, как дыхание снова стало
неровным. Когда-то он баловался кайфом и знал, что... Подстелил на столик
чистую белую бумажку, достал бритвенное лезвие и, разом решившись, полоснул
по плотно набитому пакету. Немного порошка просыпалось на газету, он
послюнявил палец, окунул в липкую массу, положил на кончик языка. Героин.
Исключительной очистки.
Ворон откинулся на койку, ощущая во рту специфический привкус. Пошарил на
столике, вытащил из пачки сигарету, взял зажигалку, чиркнул кремнем.
Прикурил. Долго смотрел на язычок пламени. Захлопнул крышку, огонек погас.
Он лежал и смотрел в потолок. Восемь пакетов. В каждом, если прикинуть,
граммов четыреста. Вернее, четыреста граммов. Этот товар любит точный счет.
Значит, три килограмма двести граммов. Качество отменное. Ну а общую сумму
он может сосчитать и без калькулятора, если грамм этой "дури" на рынке стоит
двести пятьдесят долларов. Если он, Ворон, ошибся, то только в сторону
уменьшения.
Пожевал губами, стараясь явственнее ощутить привкус на кончике языка...
Удивительной очистки "дерьмо". Сработали из азиатского сырья где-нибудь в
здешнем НИИ хорошие лаборанты. Такой очистки на шаромыжку не добиться. Снова
пожевал губами. От общей суммы кружилась голова и без всякого кайфа.
Сегодня был фарт. Вернее, Фарт! С заглавной буквы! То, что находится в
этих пакетиках... Это будет... Николай снова пожевал губами, и как он ни
старался, сосчитать не мог. Выругался, спустился вниз, взял старый
задроченный калькулятор, с каким Оксанка приторговывала всяким тряпьем на
рынке, вернулся и нажал поистертые кнопочки...
Как он ни был готов, цифра его поразила.
Восемьсот тысяч долларов! Восемьсот тысяч! Долларов! Лежат на полу в
"скворечнике"! Сейчас, когда любой отморозок за пару штук "зелени" кончает
молотком престарелую старушку, будто она и человеком никогда не была!
Восемьсот тысяч долларов!
Это был Фарт!
Ворон снова стал тискать истертые клавиши счетной машинки. Даже если
взять самую низкую, даже оптовую цену куда более грязного "дерьма", чем это,
цена улетает за полмиллиона долларов. Влегкую.
Ворон почувствовал, как устал. Он был не фраер и не лох, чтобы решить,
что такую партию "дури" он сможет спихнуть легко и без потерь, минуя,
скажем, Кондрата или Беню-одессита. Хотя... И Украина велика, а Россия - и
подавно. К тому же он, хоть и не часто, катался по кайфу, все хаты и всех
сбытчиков знал. Такой "дури" в Княжинске не было. Никогда. А за каким рогом
она оказалась в "Юбилейном"? Тоже понятно и еноту: титулованных гостей
съехалось, как грязи. Ясно, что Карден вряд ли потащит наркоту в сумчаре
через бугор, а вот кто-то из педерастических мальчиков или плоских анемичных
девочек в этом безразмерном ворохе одежек-без-застежек - вполне. Коллекция
Кардена Houte Couture - это звучит. Ни один поганец не решится детально
шмонать выставочную одежонку от маэстро, не рискуя налететь на звиздюлину от
своего же начальства: все-таки впервые почетный гость в независимой Украине!
А Княжинск - тот же Париж, как любят заявлять батьки из Верховной Рады!
Кто-то продумал все кардинально. И это кто-то не Кондрат и не Беня: у
этих даже на двоих думалка так кучеряво не сработает. Получить "дурь" от
черных дрянной очистки, запустить по городу и окрест - это они мастера, а
вот сработать через высокую моду - кишка тонка! Так к кому же обратиться? К
самому Автархану? Повод? Повод ох какой значимый: кто-то гонит наркоту на
Запад мимо него, да в таких количествах, да такого качества! А в Западной
той Европе эта "дурь" - ишь, даже язычок радуется, очищена - суши весла! -
улетит в цене к четыреста за граммулечку! Даже если по низшей цифре, это...
Мужчина снова потискал пимпочки калькулятора... Миллион двести восемьдесят
тысяч! Долларов! Уф! Ворон перевел дыхание, чувствуя незнакомое прежде
напряжение и какую-то тяжелую, тревожную усталость. Хорошо, хоть Ксанке
успел заправить: сейчас не то что "гонять дурака" не хочется, а и не
шевельнешь его ни краном, ни домкратом, хоть всех этих подиумных красотулек
нагишом перед ним построй! Да и не любил он худых. Баба, она в теле должна
быть, чтобы дышало все... Хм... Понятно, чего эти банкиры хреновы, по
слухам, импотенты все: им бабу трахать надо, а у них сплошная цифирь в башке
крутится, да немаленькая, да мыслишки гонят не догонят одна другую: как бы
не налететь так, чтобы голова на плечах осталась в неприкосновенности. Да и
опять же трахать этим банкирам кого? Тех же таранок худосочных, мода теперь
такая, хошь не хошь; может, их с пивком и хорошо употребить, а ему, Коляну,
нравились сдобные, как пышки, и горячие. И снаружи, и внутри.

Фарт... Нужно теперь помыслить, как этот фарт обернуть в деньги... В
хорошие деньги. Да чтоб голова на плечах задержалась. Он ведь не банкир
какой-нибудь, чтобы башку не жалеть. Своя, не чужая. А спешить ему покуда
некуда.
Чтобы как-то отвлечься от тревожных и непривычных мыслей, Колян вытряхнул
все из сумки на пол. Ага. Косметичка со всякими бабскими причиндалами,
проездной, читательский билет с фотокарточкой. Красивая девчушка, только
маленькая еще. А глаза - просто обалдеть можно. То ли досталось ей уже на
коротком веку, то ли... Нет, точно досталось, Ворон повидал этаких глаз.
Глебова Елена Игоревна. М-да... Не повезло сегодня Глебовой Елене Игоревне:
сумчару умыкнули. А может, наоборот, повезло: забери комитетчики, или как их
там, этот рюкзачок, ей бы отмываться до костей, и все одно - не отмыться. А
сумка, подумаешь, - погорюет и плюнет, а впредь умнее станет. Это уж точно.
Еще в сумке оказался мишка. Забавный такой плюшевый медведик, довольно
тяжеленький: внутри был механизм. Надо думать, механизм тот сломался давно;
плюш на шкурке пообтерся совсем, один глаз - свой, другой - перламутровая
бусинка пришита, но пришита крепко, видать, давно медведика чинили, может,
лет десять тому; а у девчонки той или детство еще не отыграло, или друг это
ее... Вот и таскает везде.
- Ну что, Потапыч, не ведал, что ко мне попадешь? Погляди, как живет
фартовый Ворон, позавистничай. Все одно - не скажешь никому, а потому от
тебя никакого вреда. Правда, и пользы немного, а, косолапый?
Колян поставил медведика на широкий подоконник, щелкнул ногтем по голове,
и она закачалась плавно из стороны в сторону.
- Не соглашаешься? То-то, что не соглашаешься... Может, видывал ты в
своих лесах игрушечных куда поболее всего, что людишки знают, а, Потапыч?
Молчишь? Ну молчи, молчи... Молчание - золото.
Ворон взял еще сигарету. Хватит попусту языком молотить. Думать надо. И
решать. А то ежели чего, узнает кто из братвы, так они и решат:
скрысятничать вздумал Ворон-падаль, куш утаить! Вот тогда и будет о-го-го.
По всей форме. Так что как ни крути, а надо к Автархану... Больше не к кому.
Пятьдесят кусков ему, Коле Ворону, уж точно обломится, и слава среди братвы
- это уже навсегда. Сначала тишком пойдет, шепотком, а все ж...
Ворон чиркнул кремнем, поглядел долгим взглядом на огонек... А все ж...
Вот именно: не попробовать этой "дури" - ну никак нельзя. Получится, что он
как пес какой: сцапал добычу, поднес хозяину, и сиди голодный, облизывайся,
пока косточку дадут. Не, не попробовать нельзя. Нужно даже попробовать,
обязательно! А то вдруг не так вкусна сметана, как бела? Аккуратно заклеил
скотчем отверстие в пакете, оставив только то, что просыпалось на бумажку, -
граммулечку. Остальное загрузил обратно в рюкзачок, а его сунул в шкаф, в
самый низ, да прикрыл сверху хламом. Вот бабы! У Оксанки этих платьев -
груды, а никакой тряпки спроста не бросит: жалко. Грузит куда можно и куда
нельзя - баба!
Колян глянул на часы. Четверть второго. Время есть: отлетай, сколько душа
пожелает, Оксана никогда его не будит, если он в "скворечнике" залег; да и к
"дури" она относилась спокойно - конченым он вроде не был, а что соломку
вываривал... А кто в Вишневом не вываривал? Наоборот, порой он сварит себе
дозу, уколется да такое в постели устроит, что... "Болт" как каменный, по
три часа соколом летает! Сама Оксанка, правда, ни-ни. "Дури" не терпит,
считает баловством зряшным. Вот то ли дело горилки, да на зверобой-траве,
выпить, да закусить богато, да песен попеть. Это она охоча.
За размышлениями спустился Колян по скрипучей лестнице; починил бы давно,
да такая ему и была нужна: никто втихаря не подберется. А у него там, в
шкафчике, "тулка" да патроны с жаканом да картечью: и криминала никакого, а
так пропишешь кому незваному, если что, - никакой "Макаров" таких дырок не
понакрутит.
На кухне зачерпнул Колян водички из ведра, выпил, чувствуя, как зубы
стучат о железо кружки: уже подперло. Не, он не конченый, но уж очень "дурь"
хороша, и удерживаться нет ни охоты, ни резона. Да и заслужил он сегодня,
точно заслужил. Зачерпнул еще кружку, бросил туда ложку столовую, поднялся в
"скворечник". Осторожно подхватил сухой бумажкой щепоть порошка, ссыпал в
ложку, аккуратно, на пальчиках, по капле, наносил в нее воды. Откинул крышку
зажигалки, чиркнул кремнем, подставил ложку под огонек, с удовольствием
наблюдая, как пузырится по краям жидкость, прежде чем сделаться однородной.
Подержал, пока остынет, аккуратно, по капле, слил в приготовленный пузырек
темного стекла.
"Боян" он тоже приготовил загодя. Не какой-нибудь одноразовый стручок,
как у всякой там нечесаной швали: фирмовая машинка, своя. Аккуратно наполнил
шприц, чуть притравил, пока не показалась на кончике иглы крохотная капля,
согнул руку в локте.

Он не конченый и даже не наркоман; так, случается у него, конечно,
раз-два в месяц, но это баловство, не больше. Вот и "дорожка" тут как тут,
даже и жгута не нужно. Ловко и ласково он проткнул вену, подождал полсекунды
и мягко надавил на поршень, давил, пока не опорожнил шприц. Горячая волна
мгновенно прошла по телу, стало тепло, голова закружилась, но едва-едва...
Ворон извлек шприц, положил на столик, прикрыл полотенцем. Откинулся на
подушку.
- Ну что, Потапыч, поехали? - щелкнул он плюшевого медведика и откинулся
на постель, прикрыл глаза, ожидая, чувствуя уже первый, самый сладкий
"приход".
Мишка укоризненно качал головой.
- Не одобряешь, косолапый? - приоткрыл на мгновение веки Ворон. - Ну и
дурак. Вам, медведям, кайфа не догнать. Так и живете сиротами.
Ворон снова упал на подушку, но не ощущал уже ничего. Тело стало легким,
как пух, а легкий, ласковый ветерок поднимал его и готов был мчать к
невиданным красотам и невыразимым наслаждениям...
Медведик стоял на подоконнике и косил укоризненно лиловым глазом. Голова
его продолжала покачиваться из стороны в сторону, и блики света, играющие в
темном зрачке, делали этот взгляд осмысленным, печальным и мудрым.

Глава 3

Хуже всего, когда тебя предают.
Алена смотрела в окно, в последний дождливый день осени и завидовала ему.
Осень еще не разучилась плакать. А она сама...
Мысли метались обрывками, и ей казалось, что похожи они на мусор.
Вернее... В голове крутились обрывки каких-то песен, мелодий, стихов...
Девушка посмотрела в окно. Темень. И капли стекают по стеклу... Как слезы...
Какая тишина и в доме, и за окнами, В ушах шуршаньем ночь.
И улицы блестят проталинами мокрыми.
Не спится, чем помочь?
Ноябрь перед закрытием слезливо и дурашливо Расплакался дождем, Сливая
все события, и важные, и бражные, Под сетчатым плашом.
Последний месяц осени дождем в окошко просится: Прими и обогрей.
Впусти. Котенком ласковым ноябрь свернется сказкою У теплых батарей.
Сказка... Сказки пропали все... Давно. Они остались в той жизни, которую
она не помнит. Совсем.
И еще она, словно наяву, слышала мелодию песни, популярной лет десять -
пятнадцать назад, когда была совсем маленькой... "Куда уехал цирк, он был
еще вчера, и ветер не успел со стен сорвать афиши..." Афиши тоже уже все
сорваны, и ветер безразлично метет обрывки чьей-то недавней славы, успеха,
восторга... И все бы это тоже ничего... Хуже всего было... Хуже всего, когда
тебя предают...
Телефон прозвонил трижды, сработал автоответчик. Девушка осталась сидеть
все в той же отрешенной позе на узенькой софе, прикурила новую сигарету от
истлевшей до фильтра, глотнула из стоящей на полу большой бутылки, глубоко
затянулась дымом...
- Глебова, возьми трубку, это я, Настя! - прозвучало из динамика.
Та только равнодушно глянула на аппарат и безучастно отвернулась к окну.
- Алька, возьми трубку! Если не возьмешь, я не знаю, что я сделаю! Пойду
к Кузьмичу, и мы выломаем дверь, возьми немедленно!
Горькая полуулыбка мелькнула на губах девушки, она подняла трубку: -
Да?..
- Уф... Значит, жива...
- А чего со мной сделается?..
- Голос у тебя какой-то странный...
- Уж какой есть.
- Глебова, ты чего? С позавчера - ни слуху ни духу... Ведь договорились
же! Я тебе уже обзвонилась. И в дверь вчера ломилась. Ты где была-то?
- Дома, - меланхолично ответила девушка.
- А что вообще с тобой случилось?
- Ничего.
- Ага, "ничего". А то я тебя не знаю. И голос хриплый. У тебя что,
простуда?
- По жизни.
- Слушай, да ты напилась!
- Да...
- Что случилось, Алька?
- Ни-че-го. Ровным счетом.
- Ты одна?
- Я всегда одна...
- Я сейчас спущусь. Поняла?
- Хм...
- И не хмыкай! Если не откроешь - дойду до Кузьмича и сделаю как сказала!
Выставлю дверь к чертовой бабушке! Поняла? Ты меня знаешь.
Девушка положила трубку на рычаг. Снова взяла бутылку и основательно
приложилась. Смотрела на стекло в дожде, пока мелодично не пропел дверной
звонок. Поднялась с постели, отомкнула защелку, повернулась и побрела в
комнату. Настя вошла в прихожую: - Глебова, ты чего нагишом слоняешься? На
девушке действительно не было надето ничего, кроме белых носочков. На вопрос
она никак не отреагировала - возможно, она его даже не услышала. Молча
вернулась в комнату и рухнула на кровать.

Настя, крупная энергичная шатенка лет двадцати семи, двинулась следом,
села в кресло перед низким столиком, взяла бутылку, понюхала: - Сладкие вина
- сладкие грезы... Чего пьешь-то, а?
- Мускат.
- Я не о том.
- А-а-а... - апатично отозвалась девушка. - Будешь? Настя сморщила чистый
лоб... И пить ей в такую рань не хотелось... Но девке надо помочь.
- Буду. А чего попроще есть?
- Смотри сама.
Настя подошла к открытому бару.
- Да тут уже и смотреть нечего. - В баре оставалась бутылка лимонной
водки и квадратная емкость с шотландским виски - в этой плескалось на
донышке, едва-едва.
Настя окинула быстрым взглядом комнату. Нет, мужчин здесь не было, бар
Алька расфурычила сама. Сколько же она выпила, мама дорогая!
- Глебова, ты чего, в "синеглазки" решила заделаться по ускоренной
программе?
Девушка лежала, завернувшись в простыню, лицом к стене.
- Так и будешь бревном лежать?
Молчание.
Настя передохнула. Это что же должно было случиться, чтобы девку так
развезло? И не от спиртного - по жизни? Вот блин!
- Ладно, хочешь лежать - лежи. Но с подругой-то за компанию выпьешь? -
решила она переменить тактику.
Настя ловко откупорила маникюрным ножичком бутылку водки, прошла на
кухню, вытащила из морозильника простую эмалированную кружку, полную
полупрозрачного льда, одним ударом выкрошила два огромных куска, бросила в
толстостенные бокалы, плеснула водки, едва-едва, воровато оглянулась на
дверь, долила водой прямо из-под крана, вернулась в комнату.
- Кушать подано. Дерябни с дорогой подругой, - протянула девушке стакан.
Та выпила равнодушно. Поставила стакан у кровати. Он неловкого движения
подушка упала на пол. На простыне лежал пистолет.
- Ото! - Настя одним махом опорожнила стакан, успев пожалеть, что
плеснула себе слишком мало водки, взяла оружие за ствол, посмотрела, чуть
сморщив носик, брезгливо, словно продавщица бутика "Валентине", обнаружившая
в фирменном белье лежащую там промасленную шестеренку трактора "Кировец". -
"Возьмем винтовки новые, на штык флажки и с песнею в стрелковые пойдем
кружки..." - пропела она хрипло. - У тебя чего, детство заиграло?
Ленка подобрала подушку, накрыла "мелкаш", легла на спину, глядя в
потолок остановившимся взглядом.
- Глебова, да прекратишь ты молчать?! Пьешь как ломовая лошадь, ствол под
подушку заныкала... Не, я никогда не разделяла твоих спортивных увлечений,
приличной девушке совсем не обязательно уметь стрелять, ей нужно иметь
мужчину, который просто исключит всякую возможность баловства с оружием,
будь оно по делу или без... - Настя замолчала на секунду, потом произнесла
серьезно: - Ты кого отстреливать собралась, а? Что случилось?
Глаза девушки наполнились слезами, она закусила губу, но не произнесла ни
слова.
- Вот что, девка! Если...
- Погоди, Настя... Лучше... Лучше, если ты уйдешь.
- Почему это?
- Они могут прийти когда угодно.
- Кто - они?! Колись давай! Я тебе боевая подруга или где?
- Ты все шутишь... А тут что-то очень серьезное. Боюсь, и твой Женька нам
не поможет. Да и... Никому не нужны чужие проблемы.
- Это мне решать: поможет, не поможет. А проблемы... Если мы перестанем
помогать друг дружке, то вымрем. Как стадо дебильных мамонтов.
Настя налила себе водки, сморщила нос, выдохнула и выпила по-мужски,
махом, запила теплой кока-колой, вытянула из пачки сигарету.
- Можно хуже, но некуда. Никакого сервиса в ваших апартаментах, девушка.
- Закурила, выдохнула дым. - Рассказывай. И никуда я не уйду, ты меня
знаешь!
Аля не замечала, как слезы катятся по щекам. Настя поглядела на подругу
внимательно, вздохнула... Надо же, как девку припекло!
А Лена смотрела в потолок и не думала ни о чем. С Настей Сергеевой ей
вдруг стало совсем спокойно. Была она совершенным исключением из всех и
всяческих правил женской дружбы: независтлива, незлословна... Может быть,
потому, что, будучи старше на целых десять лет, восприняла когда-то Лену
так, как взрослая кошка воспринимает отданного под ее опеку котенка.
...Глебовой было четырнадцать, когда три года назад она поселилась у
бабушки Веры, и первое, что она сделала, - это подралась во дворе. Попросту
разбила носы двум рослым стриженым пацанам, хотя и ей тоже досталось. Они
вмиг почувствовали, что явление русоволосой, стремительной и улыбчивой
пацанки может стать прямой угрозой их безусловному лидерству в этом
старинном, затененном тополями дворе.

В тот день Ленка вышла во двор, заспешила с ведром к мусорным бакам...
Путь ее проходил в аккурат мимо лавочки, где в мирной летней тени лениво
припухали три паренька и Валька Кукушкина с Надей Гадалкиной - в дворовом
лексиконе их давно переименовали в Несушкину и Давалкину.
Несушкина, кою природа к шестнадцати годам щедро одарила безразмерной
грудью, густыми рыжими волосами и простоватым, усыпанным веснушками лицом,
колыхнула под майкой могучими прелестями, брезгливо сморщила покрытый
тройным слоем тон-крема купеческий носик-пуговку и произнесла: -
Плоскодонка... И корма - хоть доски стругай... - Она отвернулась, всем своим
видом показывая свое отношение к этой ошибке природы: "ни сиськи, ни письки,
и попка - с кулачок".
Но ребята, похоже, так не считали. Худенькая, длинноногая, стремительная
девчонка словно летела над землей, чисто промытые льняные волосы струились в
теплом ветерке, и ребята на нее просто загляделись. Да и новизна: Несушкина
и Давалкина стали давно вроде как дежурно-безотказным вариантом, и "новье"
было воспринято как надо. Надька Давалкина первой заметила этот взгляд,
покраснела от злой досады: как раз вчера она сумела-таки заарканить Мишку
Бодухина, по кличке Бодун, и претендовала в отличие от многомерной товарки
на "постоянку"... Появление этой новенькой могло поломать все так славно
ложащиеся расклады.
- Вот это ножки... - восхищенно процедил Витька Корзун, когда Лена
приподнялась на носочки и чуть наклонилась, вытряхивая ведро, Надькина
досада разом превратилась в глухую, тяжелую ненависть. Ее собственные ноги
были попросту кривыми; в занятиях сексом такой недостаток был
несущественным, но позволить себе надеть такую вот юбчонку она не могла, а
потому парилась в джинсах.
- Чего за девка? - повернул стриженую шишковатую голову Бодун.
- Детдомовская. Бабка Вера, Николаева, ее привезла откуда-то.
- Ни-колаева, ни-двораева... Родственница, .что ли?
- А хрен ее знает...
Лена возвращалась, Бодун коротко свистнул, та даже ухом не повела.
- Эй, доска гладильная, далеко припустила? - звонко крикнула Несушкина. -
Подойди, поздоровайся с людьми... Или вас, выблядков детдомовских, манерам
не учили?
Девчонка повернула потемневшее от обиды лицо, на глазах заблестели слезы,
она хотела ответить что-то резкое, но поняла, что не получится, что
расплачется просто-напросто перед этой раскормленной клушей, закусила губу и
пошла прочь.
- Да не торопись, киска, жужжи сюда мухой, чего сладкого дадим! - хрипло
выкрикнул Корзун, по кличке Муха, был он мальчиком на посылках, бегал за
водочкой и сигаретами для Бодуна и приговаривал постоянно: "Мухой слетаю".
За что и стал Мухой.
Лена замерла, развернулась, выдохнула резко: - Соси сам, недомерок... - и
пошла дальше, легкая, стремительная, будто недоступная ни их пониманию, ни
их похоти.
Компания на миг оцепенела от такой наглости. Муха вопросительно глянул на
Бодухина: - Бодун, за такую борзоту пусть ответит.
Тот безотрывно смотрел на стройные загорелые ноги, лакомо причмокнул
толстыми, как у негра, губами... Был он уже крученный жизнью парниша, только
две недели, как перестали таскать по следователям: так же, втроем, трахнули
они малолетку-скрипачку из соседнего двора. Он бы и сел, и потянул с
пацанами групповуху, если бы нутро оказалось похлипше, а так: девка та
вышла-таки без мамашки то ли в магазин, то ли еще куда, Корзун с Гнутым
давно ее припасали, взяли в "коробочку"; Бодун спокойно подошел, вынул из
сумки дешевую китайскую Барби, пузырек, вытащил притертую пробку и, не
торопясь, вылил соляную кислоту кукле на голову. Девочка с ужасом смотрела,
как плавятся волосы, как морщится и чернеет разрисованное личико, а тот
произнес только, едва разлепляя толстые губы: "Если мамашка твоя заяву не
заберет из ментовки, то... - Протянул девочке изуродованную куклу. - А это
тебе. На долгую добрую память".
Дело было прекращено. Никакие заверения ментов в том, что и дочь, и ее
саму защитят, не помогли: мамашка успела смотаться в дурдом, добыла какую-то
справку и написала, что ее дочь больна и все ей просто привиделось.
Сожженная кислотой кукла произвела на нее впечатление...
Так что раздумывал Бодун недолго: за эту детдомовскую и заявку подать
некому, а еще - девку надо будет во всех позах на "Кодак" отщелкать да бабке
Вере фотки с чистосердечным нашим почтением поднести, пока она эту сучку
прописать не успела: на бабкину квартирку уже давно люди имели виды; сама
бабка - сердечница, глядишь, и копыта откинет пошустрее. Наследников у нее
нет, квартирка без всякого мошенства отойдет городу, а там чинуша уже давно
поимела на лапу и ордерок выпишет Гуне Старшему... Ему, Мише Бодухину, как
раз капнет штука "зелени"... Да и авторитет это дельце среди братанков
подымет - дело не последнее.

Все эти мысли промелькнули в шишковатой и еще не вполне отошедшей от
вчерашнего жрача Мишкиной голове разом, за секунду, но решили все не они:
Бодун не отрывал глаз от упругой попки, едва прикрытой коротенькой юбкой...
Волна желания горячо прихлынула в пах, потом - в голову.,.
Девки тоже искательно смотрели на вожака. Эта сиротская дура сама
напросилась: как только ее пустят в подвале "на хор", станет она просто
общей давалкой, рангом куда пониже их обеих, а то бросят ее пацаны вовсе
"под колеса" - обслуживать водителей-дальнобойщиков да зарабатывать пацанам
на пивко с водочкою...
- Твое слово, Гнутый, - спросил для проформы Бодухин долговязого сутулого
парня, лениво жующего фильтр сигареты длинными и желтыми, как у лошади,
зубами.
- А чего тут базлать зря... Править надо биксу, а то...
- Бодун, уходит! Должна ответить! - снова подвыл Муха.
- Ответит... - хрипло выдохнул вожак. - Давайте су-чонку в подвал, там и
потолкуем...
- А ну артачиться начнет? - загоношился тот.
- По почкам - и под белы руки. Двое парней скорой рысью сорвались с
лавки, предвкушая развлечение.
- Ты чего так завелся на эту? - ревниво протянула Надька, положив руку на
взбухшую "мужскую гордость" кавалера. - Разве она сможет так, как я? - И
облизала пухлый округлый рот.
- Не болтай, - разлепил Бодун губы-пельмени. - Идите с Несушкой пацанам
пособите, а то меня обездвижило, блин. Ну да сердцу не прикажешь, - довольно
гыгыкнул он, кинув взгляд на штаны. Сейчас, сейчас эту длинноногую сучонку
затащат в подвальчик, распнут нагишом на матах, нужно только решить, как
лучше попервоначалу, на спинку или на животик... Что и говорить, девка
хороша, как нездешняя... Бодун звякнул ключами и, прихрамывая от
образовавшегося неудобства, побрел отмыкать ржавый висячий замок подвала,
еще два года назад приспособленный им для сходняков и увеселений...
Двое догнали Лену у подъезда, Муха перекрыл двери, Гнутый стал сзади.
- Не спеши, па-а-адруга, - протянул Муха. - Говорливая ты больно, а за
база-ар ответить надо.
Гнутый, оказавшись чуть ниже стоявшей на ступеньках девочки, одной рукой
приподнял ей юбку, ладонью другой провел по бедрам: - А ножки гладенькие...
Наседкина с Давалкиной шли не спеша, предвкушая длинное и забавное
представление.
Удар локтем был молниеносен, послышалось противное чавканье, Гнутый
опрокинулся навзничь, на спину... Маленький, ростом ниже Али, Корзун даже не
понял, что произошло, увидел только, как напарник кувыркнулся спиной в пыль,
и дальше не видел уже ничего: удар растопыренной пятерней пришелся по
глазам, резанула резкая боль, он зажмурился, и тут жуткая боль в паху
перехватила до самого горла - девчонка просто двинула коленкой вперед и
вверх, снизу, со ступеньки, врезав перегородившему дорогу парню точно и
резко. Тот кулем завалился на бок и засучил ногами.
Алька резко обернулась, в руке ее тускло блеснуло тонкое бритвенное
лезвие.
- Ну что, клипсы пудреные, кто первая хочет стать буратиной?
Девки замерли. Алька сделала шаг со ступеньки. Девки обе разом бросились
прочь, Давалкина заверещала тонко: - Боду-у-ун! Она нас порежет!
Услышав испуганный визг, Бодун выскочил из подвальчика, разом оценил
"картину битвы" и с неожиданной для такого увальня скоростью и проворством
ринулся к девчонке.
Аля тоже разом поняла, что против этого мамонта она - как мотылек против
танка. Глаза у парня были жесткие, туповато-свинячьи... Девочка знала такой
взгляд. Он будет ее бить тяжелыми тупорылыми полувоенными ботинками на
шнуровке, пока не изломает. Совсем.
Девочка метнулась по лестнице вверх, перепрыгивая через три ступеньки,
нажимая на все звонки. Они звучали в пустых квартирах гулко и обреченно.
Все, ей теперь никто не поможет! Сзади уже слышался грохот подкованных
металлическими набойками "гадов". Он отставал всего на этаж... На пролет...
На полпролета...
Выскочила на площадку последнего, четвертого этажа, с маху влетела в
тяжелую железную дверь, мертво уцепилась за ручку и нажала звонок.
- Вот так, сука! - Бодун настиг, одним движением намотал волосы на руку.
Она зажмурилась, ожидая удара.
И - дверь открылась. На пороге появилась молодая женщина в длинном
халате, очень красивая, спокойная, плавная.
- Что происходит, Бодухин? - спросила она, приподняв тонкие брови.
Парень молчал. Глаза его, мутные, блеклые, казалось, не видели ничего.
Аля испугалась, что сейчас он ударит и эту женщину, ударит страшно, на
излом. Но... Глаза его чуть изменились, словно сработал переключатель, стали
вдруг не то чтобы испуганными, но какими-то заискивающими.
- Да вот, с подружкой разбираюсь.
Волосы девочки он отпустил, но схватил за шиворот платьица так, что оно
едва не треснуло, и выпускать не собирался.

- Странная у тебя любовь... - насмешливо произнесла женщина.
- А чего она... - гыгыкнул Миша. - Ладно, мы пойдем.
Ждать Аля не стала. Ребром сандалика быстро ударила парня по голени,
хватка ослабла, она рванулась, платьице треснуло; кусок остался в руке
увальня, а девчонка нырнула под руку женщины, в проем растворенной двери.
- Ах ты...
Парень озверел от боли, метнулся следом, но женщина перегородила собой
проход: - А тебе, Бодухин, туда нельзя. У меня ребенок маленький...
- Да она!..
- Нельзя. Карантин. Ты понял? - Женщина произнесла еще раз раздельно, по
складам: - Ка-ран-тин. Лицо Бодуна побелело, рот ощерился.
- Ну ладно, Сергеева... Когда-нибудь ответишь. Не все твоему крутому
резвиться... Как-нибудь и мы порезвимся...
- Что? - жестко и коротко спросила женщина, снова чуть приподняв тонкие
брови. - Что передать Евгению Владимировичу?
- Ничего. Это я так. - Парень развернулся и загрохотал ботинками вниз по
лестнице. Дверь закрылась.
- Чего, Настька обломала? - встретил его внизу Гнутый.
Огромный сбитый кулак со стремительностью пущенного из катапульты
булыжника раздробил Гнутому лицо; тот влетел спиной в стену, сполз на пол и
затих.
- Пасть разевать он будет... - в сердцах произнес Бодун. Крикнул: - Муха!
Корзун, старавшийся слиться со стенкой, дабы самому не попасть под
горячую руку, объявился мигом и застыл в выжидающем и смиренном молчании.
- Смотайся за водярой, принеси пару пузырей. Пошел!
- Я мигом! - отозвался парниша и, чуть согнувшись, потрусил к магазину.
Перечить Бодуну, когда его обломали, нельзя. Он и так-то бешеный, а
сейчас... Хорошо полтинник в заначке есть, на пару пузырей хватит. И на
закусь останется.
Бодухин вышел из подъезда. Обе девки сидели на лавочке тише воды, ниже
травы.
- В подвал обе, живо! - велел парень.
Сейчас он оттянется с этими, а русоволосая... Ее он еще достанет. Ох как
достанет! Обеих, эту кралю рыжую тоже! Карантин у нее! Он ей покажет
карантин! Дайте срок!
Бодун глубоко вдохнул чуть спертый, пахнущий мокрой кожей воздух подвала.
Щелкнул выключателем, зажглась тусклая лампочка, освещая шведскую стенку,
два истертых мата, дощатый стол, промятый до пружин диван. Прикрыл за собой
дверь. Девки глядели на него приниженно и преданно.
- Ну что стали?! На колени обе! И - ползком ко мне! - велел Бодун, уселся
в продавленное кресло, прикрыл глаза, ожидая, когда ловкие девичьи руки
расстегнут брюки и освободят ставшую горячей и упругой плоть...
...А Глебова проскочила комнату стремглав, ничего не видя перед собой.
Остановилась лишь в самой дальней, в детской, словно вдруг налетела на
невидимую стену, вдохнув запах молока и еще чего-то, что называется уютом и
домом, что, она помнила, у нее тоже было когда-то... Ноги разом ослабли,
девочка села на пушистый коврик, сжалась в комочек, закусив руку, чтобы
рыданиями не потревожить спящего в кроватке малыша...
Настя Сергеева подошла и села рядом. Погладила девочку по голове, та
разревелась пуще. Настя только вздохнула. Она была далека от философических
обобщений о жестокости мира, просто дала девчонке выплакаться, гладила по
худеньким плечам и приговаривала тихо: "Ничего, ничего, все пройдет..." А
Аля повторяла и проторяла, поскуливая: "Все равно, все равно я никому не
нужна... Никому в целом свете..."
Потом Настя поила ее чаем с малиновым вареньем...

Глава 4

Лена открыла глаза, посмотрела вокруг. Настя сидела в кресле и читала
журнал. Подняла голову, уловив движение: - С добрым утром, дорогуша. Ты ушла
в сон, а будить я тебя не стала.
- Никто не звонил?
- Не-а. Я телефон выключила.
- И в дверь тоже не звонили?
- И в дверь тоже.
Лена села на диванчике, мотнула головой. Внезапно лицо ее потемнело,
словно она вспомнила что-то очень неприятное, плечи опустились, губы
сложились в скорбную гримаску... Настя подумала: какая же Алька все-таки еще
пацанка, но вслух произнесла: - Не киснуть! А ну под душ!
- Под душ?
- Живо!
Настя быстро схватила подругу за руки, сдернула с кровати, подтолкнула в
сторону ванной. Девушка включила воду, сжалась в комочек: горячую по эту
пору всегда выключали. Потом привыкла, подставила лицо под струи...
- Будет! - скомандовала Сергеева, появляясь с жестким вафельным
полотенцем. - А то ангину заработаешь! Вытираться, быстро! И приоденься, это
тебе не подиум - нагишом шастать.

- А там никто так и не шастает.
- Тем лучше.
Когда Лена появилась в толстом махровом халате, в комнате стоял густой
аромат только что сваренного кофе. Две чашки дымились на маленьком столике.
- Роскошно... - Лена глотнула, обожглась, стала пить медленнее.
Настя прихлебывала свой, внимательно наблюдая за девушкой. Терпеливо
ждала, пока та прикончит чашку, сходила на кухню, долила из джезвы до краев.
Лена взяла сигарету, закурила.
- Что случилось, Аленка? - спросила Настя. Взгляд девушки снова потух,
выражение лица стало жалобным, но губ она не разомкнула, продолжая молчать.
- Глебова, ты же знаешь, я не отвяжусь, я настырная! С моей лучшей
подругой происходит черт-те что, она пьет как последний извозчик, и ты
думаешь, я стану такт проявлять? Алька, что случилось?
- Самое плохое.
- Да?
- Сашка меня предал.
Настя постаралась сделать лицо безразличным, посмотрела в окно: - Что, к
какой-то еще девчонке в койку залез? Или в свою затащил? Нашла из-за чего
переживать! У мужиков это бывает куда чаще, чем мы можем даже себе
представить. - Помолчала, добавила: - Да и с нами такой грех нет-нет да и
случается. Если бы лишь это... Тогда что?
Он меня выставил, - хрипло произнесла Лена. В смысле - решил расстаться и
сделал это... таким "джентльменским" образом? Вот коз-зел!
- Да нет... Я пришла к нему... Я пришла к нему отсидеться, сказала, меня
преследуют...
- Преследуют?!
- Да. А он... Побледнел сначала. Потом взялся меня ободрять... А потом -
убеждать, что все мне привиделось... Сказал, что нужно обратиться к
психиатру... И смотрел так, словно я сумасшедшая. Дура! Зачем я рассказывала
ему о психбольнице и вообще все?! Просто... Просто мне казалось, что ему
можно рассказать все, понимаешь, Настька, мне казалось, что я могу
рассказать все кому-то, кроме тебя... Мне хотелось, чтобы был мужчина,
который... Ты же понимаешь!..
- Ага.
- Ну вот. А потом... Потом приехала та машина, я ее в окно разглядела...
Он снова стал белый как полотно... Да и я не ожидала, что они найдут...
Наверное, у кого-то из девчонок узнали... Подошли, звонили в дверь, но света
мы не зажигали, сидели тихо, как мыши... А дверь у него металлическая...
- Погоди, Алька! Кто тебя преследует?! И когда это было?! Начни сначала!
- Сначала?.. - повторила девушка вопрос, кажется не вполне понимая его
смысл. - Сначала... Вчера вечером...
- Ты же работала на показе, в "Юбилейном"... откуда все остальное-то
взялось?!
- Дверь они ломать, конечно, не стали, да и не смогли бы... - Алена
произносила фразы медленно, и Настя сообразила, что подруга ее вопроса даже
не услышала, ей нужно было выговориться. - Вечер был уже поздний, любой из
соседей, затей они скандал, милицию мог бы вызвать, а я так поняла, никаких
скандалов с милицией им не нужно...
- Кому - им? - попыталась все же Настя уточнить.
- ...поэтому они стали звонить. По телефону. Знаешь, это жутко, когда
пять звонков, десять, двадцать, сорок... Телефон мы сразу не выключили, а
потом Саша сказал, что делать этого нельзя: вдруг кто-то стоит за дверью и
слушает звонки... И если они поймут, что мы дома, то... А так - у них не
будет уверенности... А потом телефон звонить перестал. И гудеть перестал:
видно, они провод выдернули, чтобы, если мы все же дома, никуда сами
прозвониться не смогли, в милицию или там еще куда...
Лена потянулась за сигаретой, прищурившись, вынула из коробки спичку, по
чирку попала только с третьего раза, сосредоточившись, откинулась
обессиленно на подушку кресла. Выдохнула дым.
- А потом он меня выгнал. Выставил. С ним началось что-то вроде
истерики... Он стал говорить, что мои разборки его не касаются, и нечего к
нему на хвосте водить бандитов, и что я сама во что-то влезла, но свои
проблемы каждый должен решать сам... Я пыталась ему объяснить, что сама не
понимаю, что происходит, но он... Я даже не рассказывала ему, как все
страшно было на самом деле, пожалела... Настька, я ему совершенно не нужна,
понимаешь, совершенно... Так, кукла для постели... Но... Но ведь он был
такой хороший, он такие слова говорил... Раньше... И еще... Насть, что,
мужики все такие трусы? Ведь твой Женька совсем не трус, хотя с виду вовсе
не герой...
- Лен, я тебе говорила, эти спортсмены - все самовлюбленные кретины. Но
ты разве слушать что-то хотела? Чуть с тобой не поругались тогда насовсем! Я
и замолкла тогда, чего усугублять, а подумала себе: жизнь сама покажет, who
is who...
- Он меня выставил. Ночью. Так разнюнился, что... Все выглядывал из-за
тюлевой занавески: машина стояла... Он даже допытываться не стал, в чем
дело, да я сама и до сих пор не знаю, но он даже не попытался узнать...

Испугался, что я скажу что-то, стал меня убеждать, что мне лучше уйти... Что
и сам он тоже смоется к приятелю, живущему в том же доме... Ха... Думаю, он
с перепугу вообще рванул куда-нибудь за тридевять земель! А меня выставил в
пустой черный подъезд и закрыл за мной свою массивную дверь. У него там три
замка и засов, все сварное, танком не проедешь... А я присела на корточки у
мусоропровода и плакала... Знаешь, было желание выйти и сдаться... Если бы
они должны были меня просто убить, я бы так и сделала... Выстрел - и тебя
нет. А зачем жить, если ты никому не нужна?.. Настька, ты понимаешь, он меня
предал! Я... Я бы никогда его не предала, честно, а он...
- Не горюй, Глебова. Просто ты приняла этого Сашеньку за другого.
- За какого другого?
- Когда встретишь - поймешь.
- Встретишь... Насть, жить, когда никому не нужна, незачем... Вовсе... Ну
скажи, ну почему так?! Была баба Вера, добрая была, хорошая, и умерла... Еще
я бабу Маню любила, еще давно, до детдома... Она тоже умерла... Насть...
Почему добрые умирают, а злые живут?! И бьют друг друга, и стреляют, а не
переводятся... Знаешь, я из детства своего помню какие-то картинки: дом
деревенский, и квартиру помню, и маму с папой помню, вот только не лица, а
руки... А лица не помню... Словно огонь их заслоняет... Почему, Насть?.. Я
же в дом ребенка когда попала, мне десять лет было... Сначала я и не
говорила ничего, молчала. Невропатологи разные меня смотрели, это еще когда
баба Маня была жива, она все заботилась да и по врачам меня таскала... А
потом, как умерла она, меня никто никуда не водил... Росла себе, как
трава... "Сахарная тростиночка, кто тебя в бездну столкнет..." Ты знаешь,
эту песню я тоже помню из самого раннего детства, из которого не помню почти
ничего... Песни какие-то помню, голоса, стихи... Считалочку вот помню:
"Ехала машина темным лесом за каким-то интересом..." Знать бы еще, за
каким?..
Девушка уронила истлевшую до фильтра сигарету в пепельницу, замолчала.
Отхлебнула черной, уже остывшей жидкости: - Бр-р-р... Гадость какая.
- Кофе надо пить или горячим, или холодным. А вино детям - вредно.
- Да ладно тебе... Понимаешь, такое чувство после всего, что улитка
скользкая в горле застряла... А спиртное ее смывает... А вообще... От такой
жизни... Мне кажется, мне не восемнадцать скоро, а восемьдесят...
- Так кто за тобой гонится? И почему? И как ты от них смылась?
- Смылась просто: дом, в котором Сашка живет, имеет такие балкончики на
лестницах, там ведь лифт, по лестницам люди только ночами ходят, когда лифт
отключен... И еще балкончики по торцам в коридорах... Спустилась я тихонько,
как мышка, на третий этаж - на второй побоялась, вдруг они там стоят, окошко
открыла, спрыгнула...
- С третьего этажа?
- А там крыша магазина... Потом на землю... Потом рванула, пробежала с
квартал. Машину боялась ловить сначала... Ну не пешком же идти... На
каком-то "жигуленке" сюда доехала, вернее, не доехала, остановить попросила
метрах в ста, на Житомирской, домой прошла дворами, закрылась... открыла бар
и... Да и не придет им в голову меня дома искать: решат, что таких дур уже
нет. Вот, одна осталась, перед тобой сидит.
- Алька, ты можешь сосредоточиться хоть на минуту?! Кто - они? И что им
от тебя нужно?! Если бы я была медичкой, но тут же бы набрала 02 и отправила
тебя, дурку: деллириум трерум.
- Чего?
- Белая горячка. На почве систематического отравления алкоголем молодого
неокрепшего органона. Кстати, ты давно пьешь?
- Вчера весь день, ночью, когда просыпалась...
- Ну ты даешь! Ни один козел не стоит того, чтобы так убиваться.
- Да я не из-за... Просто плохо, когда тебя предают. Совсем плохо.
- Кто бы спорил. Знаешь, Алька... Я в журнале каком-то читала.
Эксперимент такой проводили то ли с мышами, то ли с крысами... Клетку, где
эти крысы сидели, делили на две части. Под полом одной части проводили
электрический ток, там же оставляли еду. Крыса пошла кушать, а тут ток. Ну,
не убойный, но неприятный достаточно. Сначала животные визжали, а потом
привыкли. Тащили еду на "хорошую" половину и там отдыхали. А ученые взяли и
поменяли условия. После первой, совершенно такой же безобидной дозы тока на
"хорошей" половине крысы орали благим матом на своем крысячьем языке, словно
их режут! Две сразу откинули лапы, остальные были в нешуточном возбуждении
несколько дней: метались, жрать отказывались. Когда тех, дохлых, вскрыли,
оказалось, что они скончались от инфаркта! Померли не от тока, а от стресса,
ты поняла?! От возмущения, что та территория, которую они считали безопасной
и защищенной, их "ударила"! Вот и у тебя получилось то же самое... Ну и
конечно... Просто ты долго одна росла, ни любви, ни ласки особой, вот и
запала на первого попавшегося, который тебе принцем сказочным показался...

Ладно, стресс для тебя не смертельный, а впредь умнее будешь.
- Насть... Но ведь люди - не крысы...
- Не-а. Многие - куда хуже, - Хуже... Да и... Знаешь, как не хочется
порой быть умнее?
- Знаю. Уж поверь мне, знаю. Я пока Женьку своего нашла, всякого
нахлебалась. Все по той же бабьей дури. А он пусть и не идеал, и наорать
сгоряча может, и собак спустить - я не обижаюсь. На самом деле он добрый и
очень сильный. По характеру. За ним - как за железным занавесом. В хорошем
смысле этого слова. Вот у меня подружка есть, еще со школы. Галька Высоцкая,
гуляет от мужа как заведенная. "Почему?" - спрашиваю. А она отвечает:
"Скучно". А я вот тебе скажу: просто не любит она своего Андрея, да и мужа
держит за мешок с деньгами и за ширму одновременно. Со школы такая была:
чтобы все внешне было тип-топ, а за "ширмочкой" этой - твори что хочешь! А
он ее любит. Такие дела. Сергеева закурила, выдохнула.
- Ладно, что-то я тебя завоспитывала, как старая свекровь "любимую"
невестку! Глебова, а ты чего по телефону не отвечала?! Я же тебе названивала
незнамо сколько! Отозвалась бы, а то пропала девка, и все тут.
- Да я только сегодня догадалась на автоответчик переключить и на громкую
связь.
- Слушай, а виски и мускат ты так в одиночку и приговорила?
- Ну.
- Сильна.
- Да я и сама не пойму... Пила, думала: должна от такой дозы давно
срубиться, а... Потом даже не засыпала, а словно в яму проваливалась.
- Погоди, Глебова. Давай разберемся. Так кто же тебя все-таки преследует?
- Не зна-ю! - раздельно, по складам произнесла девушка. - Наверное,
бандиты.
- А почему?
- Им нужна моя сумка.
- Сумка? Какая сумка?
- Ну, рюкзачок, помнишь?
- Помню. А зачем?
- Не знаю.
- Так отдала бы! У тебя что там, акций "Газпрома" на сто миллиардов?
- Я не знаю, что в этой сумке и где она вообще, ты понимаешь?! Не знаю!
- Прекрати орать.
- Да не ору я. Просто нервы.
- Понятно.
- Сумка пропала.
- Когда?
- Да в "Юбилейном", во время показа. Там же тусовка какая, ты подумай!
Только из нашего агентства тридцать человек девчонок, а всего, наверное, под
сотню. Если не больше. Два каких-то детских театра, жонглеры с клоунами,
какие-то администраторы бешеные, менеджеры из разных агентств, охрана,
продюсеры, да еще и хрен знает кто, кого только не было; Меня девчонки
предупреждали: не отходи от кучи, кто-то должен за вещами смотреть, а там
разве уследишь? Сумочки пропадают, туфли, платья, сотовые телефоны. На таких
мероприятиях всегда столько воришек орудует, да и девчонки, наверное, есть,
которые крадут. Вот кто-то сумочку и умыкнул, пока я на подиуме была занята.
- В этой сумке точно ничего не было такого?
- Да точно.
- Так. Рассказывай дальше. Как все было.
- А как? Просто. Пришла я с показа, посмотрела, у меня до следующего
выхода, в другой коллекции, еще час, пойду, думаю, в буфет кофейку выпью.
Стала сумку смотреть - нету! Побежала в буфет, Наташку Сегейкову там
встретила, так и так, говорю, сумка пропала. А она пожала только плечами:
девки вообще на взводе, у кого туфли умыкнули, у кого - просто деньги. Наша
Оксанка к администрации: дескать, так, мол, и так, бригада воров работает, а
те только: смотреть, барышни, за вещами надо! Как будто тут усмотришь!
Короче, ко всей свистопляске добавились еще какие-то мужички, видно, из того
агентства, что взялось этот performance охранять, да еще другие, то ли из
милиции, то ли хрен знает откуда! Впрочем, сначала я не особо переживала,
думала еще, найдется сумка, просто взял кто-то из девчонок зачем-нибудь -
помадой там попользоваться или... Да мало ли! Ну, попила кофе, пошла еще
один показ отработала, думаю, класс - отдыхать. Никакой мой рюкзачок так и
не нашелся, хотя больше у девчонок из нашей группы ничего и не пропало;
конечно, сначала было жалко, все-таки двести баксов стоит, ну да ты меня
знаешь - если обо всем жалеть, жалелки не хватит! Решила: нищей я от этой
потери не стала, да и вообще добро - дело наживное. Будут деньги - еще
куплю. Куда больше было жалко мишку. Помнишь, такой маленький, плюшевый, он
еще заводился ключиком, на спине, сзади...
- Ну да. Он у тебя в шкафу всегда стоял. - Вот его больше всего и жалко.
Я, дура, мишку с собой как талисман взяла: это же первый мой большой показ.
И вот что вышло. Даже не знаю как жалко! Ведь это у меня единственное, что
осталось от детства. Которого я не помню. Совсем.

- Не грусти, Алька. Может, когда-нибудь...
- Ага, не грусти... Я сама так раньше думала: ну должна же когда-нибудь я
все вспомнить! Фигушки!
- Ничего. Как только исполнится восемнадцать, возьмем у моего Женьки
денег и махнем к какому-нибудь светиле-профессору.
- В Москву?
- Да куда надо, туда и махнем! В Москву, в Рим, в Копенгаген! Должен же
быть человек, который разберется, что у тебя произошло в детстве! И ты все
вспомнишь! Может, и родители тебя ждут не дождутся...
- Настя... не надо... пожалуйста... - Девушка закрыла лицо руками. - Я же
уже не ребенок маленький, чтобы ты меня кормила сказками про родителей.
- Извини. Да я и не кормлю. Все же-а вдруг?
- Были бы... Короче, если они живы, давно нашли бы. А если не нашли,
значит, не нужна я им. И Саше не нужна. Ни-ко-му.
- А ну, прекрати хныкать! Мне нужна, поняла! И Женьке моему! И Олежеку
маленькому больше всех нужна, ты же от его кроватки не отходила, он тебя
чуть не второй мамой считает, а уж сестрой - подавно! И бабе Вере была
нужна, и бабе Мане! Ну же, Ленка, прекрати!
Девушка смахнула слезы: - Извини, Насть... Это я так. Больше не буду.
- Будешь, еще так будешь! Но давай как-нибудь потом похнычем, на пару,
ладно?
- Ладно.
- Так что такое там все-таки произошло?
- В "Юбилейном"? - Ну да.
- Произошло. - Аля наморщила лоб, вздохнула, повторила тихо: - Еще как
произошло.

Глава 5

- Отошла я от девчонок, показ закончился, еще в буфете кофе чашку выпила,
поболтала. А уже вечер, домой пора... Тут подходит парниша, вежливый такой,
прикинутый по фирме, дорого, но видно сразу: слуга. Вообще-то красивый
парниша, только... Красивый как зверь, как животное... И еще - от него
словно опасность какая-то непонятная исходит, словно... Ну ты понимаешь...
- Ага. Навидалась.
- Вот и я навидалась. Но многие девки как раз от таких и тащатся больше
всего. Ладно. Короче, подходит и вежливо так сообщает: со мною поговорить
хотят. Знаешь, подиум место такое: кто только не крутится, одни - дела
делают, другие - девчонок в подруги зовут; у "новых" классная подруга -
такой же атрибут, как галстук или представительская машина, никак иначе
нельзя, престиж. Ну я и подумала: какой-нибудь пан ясновельможный решил в
"куклы" пригласить. Почти у всех девчонок кто-то такой имеется. И тут тоже
искусство: не хочешь - не соглашайся, но откажи так, чтобы человек не
обиделся. Проще всего сказать: "Занято". Тогда и вопросов не возникает. Не
всегда, конечно, но как правило. Если не жлоб полный или не лох из породы
"задниц": эти ни фига не понимают, ну да их не так много. Хотя и не так
мало.
- Задниц?
- Ну да. Есть такая порода. Это чьи-нибудь дети или родственники. Зятья,
к примеру. Их на какое место посадили, на том они и сидят. И не рыпаются.
Те, которым местечко скверное досталось, - то есть когда-то, когда папашка
сажал, очень клевое было местечко, ученым секретарем или просто
умником-кандидатом в институте каком-нибудь научно-завернутом. И делать ни
фига не нужно, и съезды-выезды, и булка с хорошим куском масла, а то и с
икрой сверху. Но времена изменились, и остались эти задницы не при делах и
злы на всех, особливо на родителей, которые их не на то место усадили. И
делать ничего органически не способны, а жаба ест: их ровесники кем-то
стали, а он все сидит ученит да на папашкином "жигуленке" семьдесят второго
года выпуска на дачку с грехом пополам ездит...
- Чего у него там пополам?
- Не вяжись к словам.
- Ленка, тебе сколько лет? - удивленно приподняла брови Настя.
- Восемнадцать скоро, а то не знаешь.
- Вот я и думаю...
- Да нет, не сама я такая разумница, я же в агентстве третий год кручусь,
а девки разные, чего только не наслушаешься. Та с этим живет, та-с тем...
Интересно же.
- Погоди, но научные работники - это оч-чень давно.
- Ну. Лет десять назад. А то и двенадцать. Но у нас и ветераны есть:
одной двадцать восемь, а она дефилирует - упасть не встать!
- Алька!
- Чего?
- ЕСЛИ бы не выкармливала тебя с соски, как щас врезала бы!
- За что? - искренне удивилась Лена.
- Ве-те-ра-ны... - сымитировала Настя.
- А... - Девушка покраснела, прыснула в ладони, подняла лицо. - Ну я же в
другом смысле.

- Двадцать восемь - это, по-твоему, старушка?
- Нет, просто... Насть, ты чудо как хороша, я всегда хотела быть на тебя
похожей.
- Ладно, не подлизывайся. Еще попомнишь. Если бы одни люди старели, а
другие нет, это было бы очень обидно. А так...
- Насть, я правда не хотела...
- Ладно. Давай дальше.
- АО чем я говорила?
- Ну да. Память-то девичья. О "задницах".
- Нет, ты меня не сбивай...
- Подошел к тебе кто-то.
- Ага. Подошел. Вежливый, приятный, корректный. Правда, морда тупая, как
у носорога. И глазки такие же, свинячьи.
- И много ты носорогов видела?
- Да ладно тебе. Это я чтоб понятнее было. Ну вот. Этот говорит: дескать,
некий внимательный господин пообщаться желают. Думаю себе: пойду пообщаюсь,
от меня не убудет. Лощеный самец провожает меня к люксу, - знаешь, эти
костюмерные в "Юбилейном" еще с тех времен остались, там всякие народные
артисты гримировались, а когда торжественные заседания проводились, разные
крутые перцы водочку, надо полагать, кушали... а когда концерты - там . и
Алла Пугачева, и мужчинка ее, "махонький Филиппок", короче, звезды одни
прихорашиваются или отдыхают, - тут у меня, дуры, и сердечко забилось:
думаю, вдруг сам Пьер Карден заметил, какая я умница, красавица,
рукодельница...
- И писаешь чистым апельсиновым соком.
- Ананасовым. И решил включить в какую-то свой постоянную группу.
- Карден? А его каким ветром к нам занесло?
- Не шаришь ты в вопросах высокой моды, Сергеева.
- Да уж чем богаты...
- Там же в рамках фестиваля "Альт-мода" еще и конкурс молодых дизайнеров
проводился; Кардена пригласили председателем жюри. У них там давно в тираж
вышел, вот его к нам и таскают.
- Ущучила. "Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил..."
- хмыкнула Настя.
- А чего ты от меня хочешь?! Что, скажешь, не так?! Да спроси любую
девчонку из тех, что на кастингах тусуются. Каждая верит, что когда-то
придет час, и ей скажет кто-нибудь - Карден, Валентине или хоть Стивен
Спилберг: милая девушка, только вас у нас и не хватало!
- Угу, или: "Сударыня, не вы ли хрустальный башмачок обронили? Давайте-ка
примерим!.."
- Или так. Почему нет? Сказка, а в сказки хочешь верить! Ведь не зря же
их столько! Без них, наверное, не выжить. Совсем. Знаешь, в детдоме про
своих родителей целые истории сочиняют! И ждут, ждут... Даже если точно
помнят и мать-пьяницу, и отца, умершего с перепоя, а все равно сочиняют и
верят в это и с теми, кто не хочет играть в эту игру, дерутся насмерть!
Потому что без сказки не выжить ни там, ни здесь!
- Не заводись, убедила.
- Еще бы! Короче, подводит меня этот служка к двери, приоткрывает
галантно и в спину - толк! Вот, думаю, дебил! И испугалась сразу: вдруг,
думаю, какой-нибудь маньяк? Тем более никто особенно из знакомых и не видел,
как он меня увел, да и увидели бы - кому какое дело! И времени уже
одиннадцатый час... Не по себе мне стало, чего объяснять!
А этот - дверь за мной закрыл, стал рядом с нею, как грум, ручки сложил и
в какую-то ведомую ему точку на стене уставился: прямо монумент, только
одеколоном зачем-то опрысканный. Огляделась: кресло, маленький столик, в
кресле - мужик, грузный слегка, но здоровый, а лица его особо и не
разглядишь: свет был сзади, это он мое хорошо видел. Да и свет боковой, были
включены только бра, верхний не горел.
В комнате люкса, кроме меня, этого мужчины и парня у меня за спиной,
"монумента", никого не было. Но была дверь, ведущая в другую комнату или в
ванную, я не знаю: в первый раз я была в таких апартаментах и, если честно,
больше не хочу. Ну а дальше - вообще жуть какая-то началась...
"Как вас зовут, милая девушка?" - произнес этот, за столом. Голос у него
был странный для такого крупного мужчины: вкрадчивый, ласковый, как у певца
из тех, что романсы поют. Но и неприятный чем-то, чем, я сказать не могу,
неприятный, и все. Сиплый, вот. "Что вам нужно?" - спросила я, уже поняв,
что ни в какой Париж меня приглашать не собираются. Хотя спокойно так
спросила. "Это вместо "здравствуйте"? Деловой подход". - "Нормальный", -
отвечаю я, а самой все же страшно. Пацанка сопливая, дура безмозглая -
поперлась на ночь глядя с Карденом почирикать! Запихнут, думаю, сейчас в
мешок, потом в машину и - привет родителям. Тем более, что и родителей-то
никаких нет.
- Воображение разыгралось.
- Ну разыгралось, а что? Знаешь, когда за спиной какой-то жлоб маячит, а
перед тобой сидит мен с голосом кастрата или сифилитика и фигурой ожиревшего
молотобойца... Заволнуешься тут.

"У нас проблема, - заговорил он снова. - Мы потеряли одну вещь. Она в
вашем рюкзачке. Эта вещь нам нужна". - "У меня тоже проблема, - ответила я
ему в тон. - Рюкзачок мой потерялся. Вместе с вашей вещью. - Помолчала и
добавила: - Которая вам нужна".
Мужчина ничего сначала не ответил, опешил, что ли, от такой наглости?
Только склонил голову по-птичьи набок и произнес высоким голосом, будто
сорока: "Вот как?" - "Ага".
Настька, наверное, я дура! Не нужно было так отвечать! Даже не знаю, что
меня завело: нет чтобы сказать просто: украли сумку какие-то козлы!
Повыпендривалась! Хотя понятно: уж очень противно, когда... Короче, когда
настраиваешься на что-то хорошее...
- На Кардена, например...
- Например. А вместо этого тебя просто строят, как буратину какую: ты
нам, кукла, не нужна, нам нужна твоя сумка, мы там вещички свои сложили.
Выдай-ка нам их и вали отсюда, и радуйся, что отпустили, а не в печке
спалили, как полено... Вот и сорвалась. Короче, он мне не поверил.
- Не поверил?
- Угу. Не знаю, что там за ценность они уложили и зачем в мою сумку, а
только... Голос у него стал на полтона ниже, вообще превратился в шипение
какое-то: "Потерялся, значит? Вместе с нашей вещью?"
А я снова, как дура, нет чтобы честно покивать: украли, ребята, и знать
не знаю, что за вещь ваша там, говорю: "Ага. И с моей". - "Что же у вас там
было ценного?" - "Медвежонок". - "Медвежонок?" - "Ага. Плюшевый такой. Он
еще головой качает, если ему чего не нравится". - "Плюшевый медвежонок
качает головой... - задумчиво так произнес он снова своим шипящим голоском,
потом снова: - Плюшевый медвежонок качает головой..."
Думаю, дурдом какой-то, говорю, стараясь, чтобы вышло развязно; знаешь, я
в раннем отрочестве в разные истории попадала и поняла одно: порой чем
наглее, тем лучше.
"Ну я пойду, мальчики. Найдется сумочка, подошлю, это без балды", -
разворачиваюсь и... утыкаюсь в грудь этому мастодонту. Тот меня схватил,
развернул, свел сзади локти так, что больно стало, а этот, в кресле, все
повторяет, да еще голос мой пытаясь имитировать, отчего его собственный
становится еще противнее: "Медвежонок... Плюшевый такой... Он еще головой
качает..."
Вот тут мне стало по-настоящему страшно: ну, думаю, маньяки сумасшедшие!
Может, нарочно сумку стибрили, нашли какой-нибудь платок носовой да дрочили
на пару, а тут - хозяйку платочка захотелось. Нет, ты не думай, я же в дурке
два месяца прокантовалась, помнишь, я тебе рассказывала... Отличить психа от
имитатора на раз сумею. Так вот, этот, сипатый, точно псих! Натуральный! Ну
а дальше вообще жуть была. Сидел он, сидел, потом позвал, будто собаку:
"Дина!"
Вышла Дина из той самой маленькой дверцы, но не собака, а девчонка. Лет,
наверное, как мне, по виду - модель, вся в черном... И волосы черные. А
взгляд... Слушай, она наркоты, по глазам видать, такую запредельную дозу
приняла, что ничего не соображала, абсолютно... И мурлыкала, мяукала, шеей
крутила, как настоящая кошка...
"Киска ты моя черненькая... Сядь на своего котика..." - просипел этот.
Девка, мурлыча, подняла юбку-эластик до пояса, трусиков на ней не
оказалось, села перед креслом на пол, расстегнула мужчине брюки, долго там
мусолила... Потом уселась ему на "палку" и давай раскачиваться и орать, как
кошки на вязке орут... Потом слезла, снова села у кресла, лизать начала...
А я думаю: точно влетела. И этот, сзади, крепко держал, у меня синяки на
запястьях, можешь посмотреть, и главное, невозмутимый как удав. Молчу - а
что делать-то? Орать? Эта "киска" уж так орала, что мертвый бы расслышал! Но
ведь это артистическая гримерная для самых-самых, здесь стены
звукопоглощающим материалом уделаны, двери двойные, да еще и с прокладкой
поролоновой - склеп. Тоскливо так стало, что и сказать нельзя!.. И чего,
думаю, я такая "везучая"?..
А этот, в кресле, вдруг говорит своей ширнутой подружке: "Ты теперь не
киска, ты теперь мишка плюшевый... Мягкий такой мишка... Плюшевый...
повтори..." - "Я мишка мягкий, плюшевый..." - покорно произнесла та. "Он еще
головой качает туда-сюда, туда-сюда..." Мужчина взял ее крепко за волосы и
давай ртом нанизывать... Затих, застонал, видно кончил, спросил меня тихо,
еле слышно: "Так твой мишка головой качал? И ты так хочешь?"
А я губы кусаю, чтобы не зареветь в голос!
И вдруг...
Одним движением он повернул ей голову как-то набок, послышался неприятный
треск, девчонка засучила ногами по ковру и замерла... Он убил ее, ты
понимаешь?! Убил! Одним движением! Словно эта девочка и не человек была, а
так, зверушка никому не нужная... Голова ее безжизненно упала на грудь,
словно у куклы, а он взял за волосы, помотал из стороны в сторону: "Или
так?!"
Я заорала, заметалась, парень этот, сзади, заткнул мне рот. Ноги
подкосились, но он удержал, я не упала.

Сиплый наклонился вперед, его лицо попало в полоску света.
Ну и урод же он! Вернее, даже не знаю, как объяснить...
Глаза шальные, но не безумные, и взгляд такой, словно он в тебя
раскаленный прут втыкает! И еще... Вроде все в лице нормально - если можно
считать нормальным такого параноика, - но оно... Оно как бы сделано из двух
разных лиц, из двух кусков! Когда-то, видно, это был уродливый шрам, но
хирурги-пластики потрудились на совесть; может, ему вообще лицо изменили, но
остался, шрам не шрам, какая-то красная полоса... Словно трещина на зеркале!
И мне стало совсем жутко.
А Сиплый сказал: "Мишка плюшевый... Нам не нужны ни ты, ни мишка...
Рюкзачок здесь?"
Не знаю почему, но я кивнула или моргнула, во всяком случае, он понял
так, что я ответила утвердительно.
"Вот и умничка. Это тебе урок: не пожелай чужого добра. И не играйся со
взрослыми дядями в вымогательство. А то шустрая сейчас молодежь вызрела, а,
Шалам? - обратился он к мордовороту, что стоял сзади. Не дожидаясь его
ответа, спросил у меня: - Так где рюкзак?"
Я уже боялась им сказать, что не знаю. Почему-то казалось, что, пока они
считают, что сумку я где-то припрятала, меня не тронут. Там было что-то
ценное для них, очень ценное...
"Я... Я не могу объяснить... Я в этом дворце всего во второй раз... Я
показать могу..." - "Ну что ж... Значит, так: проводишь Шалама к рюкзачку, и
вместе вернетесь. Ты там ничего не трогала?"
Наверное, я мотнула головой, но не помню даже, ничего точно я не помню,
кроме его лица...
"И не вздумай привлекать к себе внимание: документы у него, - он кивнул
на моего сопровождающего, - в полном порядке, если что, просто скрутим и
увезем, как наркоманку... И смерть этой плюшевой киски тебе покажется скорой
и легкой, как поцелуй, ты поняла?"
"Я поняла".
"Ну вот и умничка. А за эту кошечку не переживай особо: конченая была.
столько марафета на себя изводила, что... Конченая. Хотя и заводная. А ты
заводная, а? И не волнуйся, маленькая шлюшка: свою дозу ты получишь,
ха-а-аро-шую дозу, я умею быть благодарным... Если ты будешь послушной... -
Он снова засмеялся, на этот раз меленько, кашляюще, словно какой-то
механический человечек. Приказал этому парню, Шаламу: - Пойди осмотрись".
Он отпустил меня, отомкнул замок, вышел. Вернулся, распахнул приглашающе
дверь, протянул руку, чтобы взять меня за запястье... Я стояла вроде ветоши,
дышала впол-вздоха, а тут - сорвалась! Знаешь, как-то разом накатило: терять
мне было нечего, и еще я поняла, что, как только он меня схватит, из этой
железной лапы мне уже никогда не вырваться! И от них - тоже!
Но все это я даже не думала, просто врезала ему мыском в пах, резко
разогнув ногу в колене, - в детдоме это у меня был коронный удар, если с
пацанами дралась! Я попала. Не ожидая, пока он согнется и рухнет, пнула его
в голень, и этот Шалам упал на бок, как столб, а глаза - абсолютно белые от
боли. Сиплый, видно, опешил от такой борзой прыти, вряд ли даже из кресла
успел встать, да я на это не смотрела - летела по коридору со всех ног.
Через выходы, ни через главный, ни через служебный, я не побежала: Сиплый
мог вполне расставить там своих людей и связаться с ними по "говорильнику".
Это я рассказываю долго, я соображалка у меня на полном автомате работала,
со скоростью пули!
Выбралась я через второй этаж, там, где кабинеты администрации, выбила
ногой замок в одном, они там хлипкие, запирать-то нечего; вбежала, затаилась
на секунду, посмотрела из окошка через жалюзи: никого. Всего ведь секунд
сорок прошло, как я подорвала, может, "вратарей" этот Сиплый и оповестил, а
вот оцепить здание не успел, или у него людей столько не было, но какие-то
люди, наверное, все же были! Так что медлить - ну никак!
Пошарила взглядом по полкам, схватила какое-то полотенце парадное,
рушник, из-под портрета Тараса Шевченко, обмотала кулак, одним ударом
выставила стекло: оно там "цельноскроенное" было, под кондиционер, ни одной
"открывашки", без звона было не обойтись. Кое-как выдрала осколки и
выпрыгнула во двор "Юбилейного".
На звон кто-то уже бежал. Я юркнула под машину, под ближнюю. Несколько
пар ног протопали мимо. Вся территория двора была огорожена забором железным
типа фигурного такого частокола, но в плюще, не видать: лезет кто, не
лезет... Они, видно, побежали к дальнему концу, а я выскочила и стремглав -
к воротам. Выбегаю - у двери два охранника о чем-то базарят, меня не видят,
вернее, внимания не обращают. А я... Два раза выдохнула, промчалась по
затененной территории, затаилась и дальше пошла как на подиуме: плавно,
спокойно, хоть и чуть пружинисто. Ни дать ни взять подгулявшая девка домой
идет не спеша... Если они и срисовали меня, то среагировали не сразу; а я,
как только дошла до угла первого же дома, рванула так, что ветер в ушах
засвистел! В прямом смысле! Хорошо еще, сообразила сразу после показа туфли
снять и кроссовки надеть... Хм... Кроссовки-то у меня обыкновенные,
румынские, на них никто не позарился... А рюкзачок - сплыл... И с чем-то
таким сплыл, за что шею сворачивают даже не по делу, а показательно!

Знаешь, сдуреть можно, сколько я пробежала! Это дворами-то и переходами!
Потом... Словно ступор какой наступил: почувствовала, что задыхаюсь, упала
на землю, и меня вывернуло... Таких судорог у меня в жизни никогда не быдо!
Лежала где-то на траве и корчилась, как червяк! Наверное, еще и рыдала, не
помню... Одно знаю точно: не орала. Горло словно обручем схватило, и никак
этот обруч не сглотнуть... Наверное, сколько-то лежала в полном
оцепенении... Потом... Потом оклемалась, выбралась на дорогу... Уже ночь
была... Или вечер совсем поздний... Шла по улице, какие-то машины
притормаживали, приглашали, а я такая, видно, отмороженная была, что они
снова по газам - и уезжали: кому дура ненормальная нужна? Ты знаешь, я брела
и все повторяла какую-то дурацкую детскую считалочку: "Ехала машина темным
лесом за каким-то интересом... Инте-инте-интерес, выходи на букву "С".
Странно... У меня такое чувство, что это со мной уже было... В других
обстоятельствах, в другое время, когда-то, но было... Или... Или я
действительно ненормальная и схожу потихоньку с ума?..
Так я и добрела до Сашки, пешком. Побыла у него. А потом... Потом машина
приехала. Наверное, ихняя. Часа в три ночи. Потом... Потом он меня выгнал.
Настька, а ведь я ему даже не говорила, что на самом деле произошло, сказала
только, пьяные какие-то на машине привязались, а я им стекло выбила. В
джипе. И все равно он меня выдал. Предал. Хуже всего, когда тебя предают...
Алена замолчала, перевела дыхание, закурила, спалив в одну затяжку
полсигареты.
- Потом, когда домой пришла, напилась, как баобаб в тропический ливень.
Залезла в ванну и там заснула. Как на кровать перебралась, не помню -
автопилот. Потом снова прикладывалась, ночью.
Девушка опять замолчала.
- Может, тебе выпить налить? - тихо спросила Настя.
- Нет. Хватит; То просто я сдурела малость. От переживаний. Напьюсь - тут
меня тепленькую и возьмут. Хватит. Я хочу жить, я это точно знаю. Это
сначала плохо совсем было, из-за Сашки. Насть...
- Да?
- Ведь будет же у меня в жизни еще что-то хорошее? Ради чего стоит жить,
правда?
- Обязательно. Иначе и быть не может.
- Вот и я верю.
Девушка помолчала, задумчиво поводила по полировке стола пальцем.
- А знаешь, что я себе думаю, Насть? Все было там жутко и страшно, но...
Больше всего меня напугало... его лицо. Этого Сиплого. Словно... Словно я
видела его уже, в каком-то давнем ночном кошмаре... Или в жизни?.. В той
жизни? И еще - мне кажется, я знаю его имя: Карачун.
- Кто-кто?
- Что-то непонятное у меня в башке вертится... "Ехала машина темным лесом
за каким-то интересом..." Карачун - это злой колдун, который хотел погубить
девочку и плюшевого мишку Потапа... Насть, если бы знать, что же все-таки
случилось в той жизни! Я ведь в интернат попала, как глухонемая была: ничего
не говорила, ничего не слышала... Потом только на имя стала отзываться.
Живут же люди: и имя есть, и фамилия, и дом... И вместо того, чтобы быть
счастливыми... Ладно, это все лирика.
Длинный звонок разорвал установившуюся на миг тишину.
- Я же выключила телефон, - вскинулась Настя.
- Это не телефон, - разом посеревшими губами произнесла Аля. - Это
дверной.
Спокойно встала, вынула пистолет из-под подушки, быстро оглядела,
щелкнула предохранителем, взвела курок, произнесла тихо и абсолютно
спокойно: - Можно открывать.
- Можно открывать, - повторила Аля тем же лишенным всякого выражения
голосом. И добавила: - Но нужно ли?
- Алька, может быть... - Настя смотрела на подругу как-то по-новому: та
подобралась и изменилась разом, словно превратившись из девочки, жалующейся
старшей сестренке на детские обиды, во взрослую девушку, которую несчетно
раз обижали на ее коротком веку и которая умеет давать сдачи.
- Не может. - Девушка свела губы резко и жестко. - Все просто: я застрелю
любого, кто посмеет... Настя, это не люди. У них другие правила. Но пусть не
думают, что я не смогу по ним сыграть. - Она подошла к двери, спросила
резко: - Кто?, - Аля была уверена: стрелять через дверь не будут. И еще
металась мысль: почему они звонят? Конечно, эту дверь одним ударом не
собьешь, дом сталинский, дверь и замки - тех же времен, а лишнего шума им не
нужно, и все же...
- Елена Игоревна Глебова здесь живет? - спросили за дверью.
- Что надо?
- Пожалуйста, включите телефон. С вами хотят поговорить.
- И все?
- Все, - ответили из-за двери. Потом она услышала шаги человека,
спускающегося по лестнице.
- И все, - повторила Аля обессиленно. Вернулась в комнату. Вставила
штекер в розетку.

Звонок раздался незамедлительно. Она сняла трубку и услышала голос, от
которого все ее тело от омерзения покрылось мурашками: - Вы меня не забыли,
девушка? Глебова Елена Игоревна?
- Нет, - ответила она коротко и услышала свой голос словно со стороны -
грубый и резкий.
- Вот и славно... - сипло забулькало в трубке. - Оставим в стороне
романтические перипетии нашего вынужденного знакомства, перейдем сразу к
делу.
- Я слушаю вас, - быстро ответила Аля.
- Вы забрали чужое. Вы что, собираетесь бегать всю жизнь? Всю жизнь не
пробегаешь, особенно такую молодую, как ваша...
- Я слушаю вас, - еще жестче повторила девушка и сама удивилась
собственному самообладанию: что-то подсказывало ей, что вести себя следует
именно так.
На том конце провода возникла пауза. Она продолжалась десять секунд,
пятнадцать, но нарушать ее Аля не собиралась. Ей почему-то казалось, что
скажи она, что у нее нет того, что они ищут, и она не доживет даже до
сегодняшнего вечера. Вряд ли у этого Сиплого было желание расшифровывать
свою персону в связи с тем, что находилось в ее рюкзачке, а он уже сделал
это... Сейчас главное было выиграть время. И дозвониться Жене, Настиному
мужу. Когда у тебя за спиной сила, подкрепленная стволами и деньгами,
чувствуешь себя куда увереннее.
- Ну что ж... - проговорил Сиплый. - Значит, будем играть на деньги.
- Будем, - подтвердила Аля.
- Вы нам наврали вчера - мои люди обыскали весь дворец, но вашего
рюкзачка там не было.
- Да? - удивленно отреагировала девушка, и это удивление было вполне
искренним. И еще - у нее возникла полная уверенность, что разговор она
строит правильно.
- Но вы должны отдавать себе отчет в том, что дом блокирован, телефон
прослушивается, этаж блокирован также и покинуть свою квартиру вы не
сможете. И это означает, что мы сможем встретиться с вами, даже если вы
этого не захотите.
- Да? И что?
- В смысле?..
- Чего вы этим добьетесь? Того, что вы ищете, у меня здесь нет, и где
это, я вам не скажу...
На мгновение Але самой стало смешно: "Доктор, у меня это..." Но только на
мгновение... Что же это за вещь все-таки, если из-за нее убивают? Какой-то
страшный государственный секрет? Но как тогда он попал в ее сумку? Ветром
занесло? Вот ведь везет как утопленнику!
- Есть разные способы воздействия... - просипело на том конце провода. -
И после некоторых из них никто не назовет вас не только очаровательной, но и
девочкой даже. Вы превратитесь в старую покалеченную каргу... - Голос был
монотонен и равнодушен, и у Али не было никаких сомнений, что это не пустые
угрозы.
Девушка покраснела разом; страх, ужас помимо ее воли парализовал, спазм
сковал горло; она прикрыла трубку ладонью, глазами указала Насте на стакан.
Та поняла все мгновенно, моментально смоталась на кухню. Так же, прикрывая
трубку ладонью, Аля сделала глоток, судорога отпустила.
- Чушь, - произнесла она веско и неожиданно даже для самой себя. - Чушь.
Тогда вы не получите то, что вам нужно, никогда.
- Да?
- Именно. Я не знаю, где сейчас мой рюкзачок.
- Не знаете? - Совсем.
- А что же случилось?
- Да ничего особенного...
Аля лихорадочно пыталась сообразить, что же ответить. Может быть, сказать
правду? Сумку украл неизвестно кто... И тогда... Тогда весь этот кошмар
прекратится разом...
Нет. Не прекратится. И если бы она тогда, в комнате, сказала это, ей
просто бы свернули голову, как мороженому цыпленку... Думай, думай! Ведь он
почему-то совершенно уверен был сразу, что она знает, что в сумке, и просто
не хочет отдавать. Что-то ценное, но не деньги. И не документы. Что?!
Драгоценности? Или...
- Вы же сами понимаете, - произнесла она тихо, чуть дыша, осторожно, - я
не сумею реализовать...
- Я рад, что вы это оценили...
- ...и не хочу, чтобы мне свернули шею...
- И это правильно...
- Но... - Аля сделала паузу, передохнула. Конечно, что еще могли
запихнуть в ее сумку, кроме... Она вспомнила девочку Дину, ее шальные глаза,
ее мяуканье... Вспомнила сиплый голос: "За эту кошечку не переживай особо:
конченая была, столько марафета на себя изводила, что... А ты заводная, а? И
не волнуйся, маленькая шлюшка: свою дозу ты получишь, ха-а-арошую дозу..."
Этот Сиплый, конечно, псих, и по нем плачет и спецбольница, и плаха, но...

Он сразу решил, что она наркоманка и именно поэтому не отдала то, что в
сумке... Нар-ко-ти-ки. Какая сволочь?! Какая сволочь подставила ее в такую
гнусную бодягу?! Какая сволочь?! Ладно, потом. Надо выпутываться.
- Я вас внимательно слушаю... - почти вкрадчиво напомнил голос.
Аля облизала пересохшие разом губы. Сколько же "дури" могли запихнуть в
ее рюкзачок? По самым скромным прикидкам - на пол-лимона баксов... Кто,
зачем - это вопросы второстепенные. Нужно придумать, как выпутаться
быстро... Ведь если этот Сиплый нагрелся на такую сумму, то он не только сам
нагрелся, но и подставил кого-то... Наркотики - бизнес коллективный. А если
так, то положение Сиплого немногим лучше ее собственного... Думай, девчонка,
думай!
- Я отдала рюкзачок...
- Да? И кому же?
- Одному человеку. Он не станет интересоваться, что там.
- Зато мы сразу поинтересуемся: кто он, где живет, чем занимается...
- Это немолодой человек. И дорожит мной.
- Хм...
- Где он живет, я не знаю.
- Девочка, не вешай лапшу на уши взрослым!
- Я не вешаю. Я объясню. Сами понимаете, мне не нужен целый мешок
"дури"...
- Пожалуйста, без комментариев. Давай назовем это... спички.
- Спички так спички. Мне не нужен мешок спичек. Совсем не нужен. Но мне
нужны деньги на жизнь.
- Жить стоит хорошо.
- Стоит. Я подстраховалась. Короче, если этот человек не позвонит мне
через определенное время, товар...
- Э-э-э...
- Ваши спички сгорят. Синим пламенем. Безвозвратно.
- Барышня, вы отдаете себе отчет...
- Отдаю, - оборвала его Аля. Снова наступила пауза.
- Хорошо. Сколько вы хотите?
- Сущую безделицу. Двадцать тысяч.
- Это хорошие деньги.
- Еще бы.
Трубка помолчала, потом сиплый голос произнес: - Согласен. Это ваш фарт,
за него нужно платить. Давайте обговорим условия. И не по телефону.
- Подождите. Вот что. Я хочу, чтобы вы поняли одно, дядечка...
- Да?
- Я действительно не знаю, где... спички. Вы можете полить меня кислотой
и обколоть наркотиками, но сказать этого я вам не смогу. Потому что не знаю.
Вы поняли? Это и есть моя страховка.
Трубка помолчала. Потом оттуда послышалось: - Разумно.
- Я старалась.
- А вам не страшно, барышня? - Страшно. Но хорошие деньги без риска не
бывают. Без серьезного риска. Не так?
- М-да... Какая молодежь выросла... Я хочу спросить...
- Да?
- Девочка... Ты балуешься... со спичками?
- Разве по разговору не ясно, что нет?
- Значит, я ошибся. Старею.
"Да ты полный псих и кретин, по тебе дурдом давно слезами умылся, тебя,
козла, вязать нужно к койке накрепко, а еще лучше - шею свернуть, чтобы уж
насовсем..." - промелькнуло у Али, но вслух она произнесла: - Старость - не
радость, - и с удивлением подумала, что вышло у нее достаточно насмешливо.
- До старости еще дожить нужно, - жестко просипело в трубке. - Дожить. -
Голос стал деловым и жестким. - Итак, как теперь выражаются, забиваем
стрелку?
Не гнать! Думай, девочка, думай! Нужно выиграть время! Ну да, ду-май...
- Мне нужно подумать.
- Как долго?
- Пятнадцать - двадцать минут.
- Хорошо. Я перезвоню через пятнадцать.
- Через двадцать.
- Через двадцать. Да, барышня... Мне жаль, что я вас принял за...
Действительно, жаль.
- Жалость - сестра любви, - неожиданно вырвалось у Али.
Трубка забулькала сиплым смехом, потом послышались гудки отбоя.
- Уф. - Аля перевела дыхание. - Налей еще воды. А лучше... лучше... Лучше
пойдем в ванную...
- Зачем?
- Затем.
Девушка запустила душ, подхватила несколько капель на ладонь, плеснула
себе в лицо.
- Ну как, Настя?

- Сильна!
- Что, правда?
- Я вообще удивлена сверх всякой меры... Знаешь, это гены.
- Гены?
- Ну да. Характер.
- Жизнь у меня была спартанская, вот и характер.
- Нет, Алька. Понимаешь... Ты на агрессию отвечаешь еще большей
агрессией...
- Да ты что? На самом деле я чуть со страху не уписалась. Это звонил тот
дегенерат, что девчонке шею свернул за просто так!
- Ладно. Вот выберемся из этой бодяги, и твоим прошлым я займусь сама, -
резюмировала Настя.
- Вот именно. Если выберемся.
- В душ забрались - опасаешься прослушки?
- Ну да.
- А откуда ты...
- Да брось! Каждое второе кино про шпионов, а каждое первое - про
бандитов. Тут и дура просечет. - Так они же в квартире не были...
- Ну и что? Я как-то видела - направляют такой лучик на стекло...
- Алька... Мой Женька разбирается в аппаратуре - работа такая; то, о чем
ты говоришь, - лазерный луч, считывающий колебания оконных стекол. Это очень
дорогая аппаратура. Очень.
- А у этих бандитов денег, я думаю, немерено. Я догадалась, что было в
рюкзачке.
- Вы что-то говорили о спичках...
- Ну. Это он так наркотики решил обозвать.
- Погоди-погоди... То есть он сразу предложил назвать одно другим?
- Ну. Мало ли кто подключится к линии...
- Слушай... А ведь это называется - залегендировать.
- Как?
- Кагэбист этот твой псих со шрамом. Они все, работавшие на контору,
малость того: легендируют все, что нужно и не нужно. От греха. Школа.
- А ты-то это откуда знаешь?
- Да у Женьки моего на фирме отдел собственной безопасности из них и
состоит. - Настя поморщила лоб. - А в ванную пошли правильно. Лазер они вряд
ли уже приспособили, но все может быть. А скорее всего... Карташев, он у
Жени работает, говорил как-то, что любой телефон, даже если в него никакие
прибамбасы не установлены, может работать как подслушивающее устройство: там
ведь мембрана есть, нужно только подключиться через узел... А я - дура. Надо
было сотовый из дому захватить. Только... Кто ж знал, что такая бодяга
завернется...
- Ладно, Насть. У нас есть пятнадцать минут, нужно решить, что делать.
- Женьке звонить.
- Если у них такие деньги - а в сумку, по самым скромным прикидкам,
героина влезет на пол-лимона, а если кокаин - так и вообще на лимон... Если
у них такие деньги, то и возможности - о-го-го. Не дадут они нам
прозвониться. И из квартиры выйти не дадут. Только... Только я одно поняла:
этот Сиплый прокололся, крупно прокололся, и вряд ли кому-то из тех, кто над
ним, это понравится...
- А может, он - главный.
- Может. Только если у него и нет шефа, то есть партнер или партнеры,
которые такую ошибку могут не простить. Поэтому он будет действовать сам,
через людей, которые подчиняются лично ему и больше никому. Значит, есть
шанс.
- Какой?
- Прорваться. Здесь мы в капкане, Сиплый не соврал. Нам нужно убираться
из этой квартиры.
- Выходить на оперативный простор? - Ну да. Хотя бы до ближайшего
телефона, а лучше - до конторы твоего мужа. Настька, ты же умница, ну
придумай что-нибудь! У меня уже бестолковка совсем не работает на отдачу!
- Голова, дорогая подруга, дана женщине для того, чтобы на ней причесон
делать. А мы все время используем ее не по назначению.
- Жизнь такая.
- Ну тогда -давай думать.
Ворон оклемался полностью только через день. К обеду. Он лежал на
диванчике расслабленно, чувствуя на сомкнутых ресницах любое движение
воздуха, словно заново переживая рожденные белым порошком грезы. Если бы...
Если бы можно было не возвращаться в этот мир и жить там... Но там жить
нельзя, там можно только подыхать. Обманка. Этим хорошо оттянуться, но
увлекаться нельзя: постепенно превратишься в скрюченного трясущегося
доходягу, которого бросает в жар и холод при одной мысли о ширеве...
Колян приподнялся на диванчике, вдохнул всей грудью. Тело было еще в
сонной истоме, и мысли шевелились лениво, но Ворон лишь хмыкнул: этой лени
предаются только недоноски; ему, Ворону, нравилось жить, жить в этом мире,
пусть он и жесток, и несправедлив... А потому... Он теперь уже резко
вдохнул, выдохнул, встал с постели. Главное, ничего не откладывать. Решил -
делай, и никак иначе!

Быстро оделся, спустился в кухню. Ксанки не было, и немудрено, третий
час. Выпил подряд три стакана крепчайшего чифиря, перевел дух - хорошо.
Вышел к станции, на электричке добрался до города. Теперь позвонить.
Набрал номер. Прослушал три длинных гудка, положил трубку, набрал снова.
После трех гудков в мембране зазвучал приятный женский голос: - Вы
дозвонились по телефону... Оставьте свое сообщение после короткого
сигнала...
- Николай Воронов хочет встретиться с Николаем Порфирьевичем, - произнес
в трубку Ворон и нажал отбой.
Вышел в скверик, не торопясь выкурил сигарету, другую. Пятнадцать минут
прошло. Вернулся к автомату, снова покрутил диск, набирая на этот раз другой
номер. Трубку сняли.
- Да? - ответил приятный женский голос.
- Ворон, - произнес он.
- В восемнадцать десять ждите у памятника, - ответили ему.
- Дело срочное, - не удержался Колян.
- В восемнадцать десять.
В трубке зазвучали гудки отбоя.
Странно. Судя по всему, Автархан залег. А чего ему было залегать? Вроде
спокойно все, все поделено, все работает. Деньги в общак идут, братва
довольна, зоны греются... Ладно, не его это, Ворона, дело. Ему свое сделать,
и хорошо. И ладно.
До шести время было. Ворон зашел в небольшой ресторан, заказал себе
двести водки и полбутылки сухого красного: начинал томить легкий кумар, и
перебить его алкоголем было самое время.
Мужчина со шрамом энергично растирал себе щеки ладонями.
- Вот стерва, а, Шалам! Хар-р-рошая стер-р-р-ва! Сколько ей лет?
- Восемнадцать скоро.
- С ума сойти - детки пошли! Все просчитала. Жаль такую соску просто в
расход запустить, я бы с ней поигрался... в кошки-мышки. - Мужчина чиркнул
спичкой, закурил: - Перемотай-ка запись. Прослушаем.
Помощник щелкнул клавишей мини-диктофона.
Человек со шрамом сидел сосредоточенно. Какая неприятность! А ведь все
катилось так хорошо! Или слишком хорошо?
Пробная партия наркоты прошла на ура. Очистка идеальная: две лаборатории
НИИ с мощнейшей, поставленной еще в те годы аппаратурой справлялись с
очисткой и переработкой даже значительной партии сырья в два-три дня.
Поставка самого сырья - лучше и желать нельзя. Канал транспортировки
отлажен. В городе "дурь" продавать не собирались: все поделено и расписано,
и высунуться - никакого дохода, одни убытки по разборкам. Время пока не
пришло.
Перспективы богатейшие. Черт! Сколько труда положено, чтобы какая-то
глупая случайность...
Или не случайность! И его сейчас просто используют жертвенной фигурой в
неведомой ему комбинации?
Черт!
Сначала он принес этих полудурков из службы безопасности. Шпионов они,
козлы, ловят! Корень поступил правильно: забросил весь товар в случайную
сумку, а то бы здешние служивые порадовались - ловили карася, а поймали
щуку! Вот бы разошлась пресса: "Белая смерть идет из России". Козлы! Шпионов
они ловят... А то, что героин, а в ближайшем будущем крэк будет призводиться
у них под носом... Трижды козлы!
Корень поступил правильно. И пасти товар было нельзя, это могло привлечь
внимание. Кто мог знать, что у каких-то нелегалов на этой модной тусовке
назначен контакт и местным спецам дана жестокая накрутка: контакт этот
отловить и пойманных показательно высечь! Политика.
Вместо этого спецы повязали Коренева. М-да... Это случай. Просчитать его
было невозможно. И кто бы мог подумать, что эта целка-пигалица, заглянув в
свой рюкзачок, мгновенно оценит значимость находки, ее ценность, и теперь
это грозит поставить всю комбинацию раком! Вернее, раком поставят именно
его, Краса! Всегда кто-то должен стать крайним. Ошибок Лир не прощает. Это
принцип.
И лишних людей задействовать нельзя. Пока там считают, что проходит
штатный вариант с малым коэффициентом сложности... Нужно спешить.
Мужчина чувствовал себя прескверно. Ему казалось, что шрам налился кровью
и теперь уродует его лицо. Шрам... Если бы можно было... Нет. В этой жизни
никто ничего не может изменить. Каждый тащит свой воз. И всем гнить в земле.
Тогда лучше не менять свою природу. Живешь - живи, подыхаешь - подыхай. Сам
он собирался еще пожить. А вот девчонке этой, Елене Игоревне Глебовой, такой
шанс уже не выпадет. Теперь быстренько прослушать запись и решить, блефует
она или нет. В любом случае девка отчаянная: поставить осознанно на карту
свою голову против денег - на это не каждый мужик способен! Но в такие игры
безнаказанно не играет никто.
Хорошо бы... Крас облизал губы, почувствовав, как запульсировала на виске
жилка... Хорошо бы подарить ей... сильные ощущения перед кончиной... Он
представил ее нагую, связанную, распятую перед ним, сглотнул... Нет. Нельзя.

Нельзя так рисковать. Девку придется просто убить. Без всяких изысков.
Побыстрее.
- Готово, шеф, - сообщил Шалам. - Включать?
- Включай.
Он сосредоточился, с легким сожалением проводив мысль, что с девкой
нельзя будет позабавиться. Ничего. Шлюшку он себе отыщет, как только
разберется с этим. В момент отыщет. Времена хорошие: деньги куда дороже
людей. Впрочем... Других времен это стадо, называемое человечеством, никогда
и не знало.
Ворон вышел из ресторанчика в прекрасном расположении духа. Не спеша
направился через скверик к памятнику Чкалова - месту встречи. До
назначенного времени был еще час. Хорошо бы подойти ровно в шесть десять,
чтобы братаны не маячили на крутой машине. Маленькая площадь "У Валерика"
вовсе не была предназначена для стрелок; так, подхватить человечка,
наоборот, высадить. В скверике гуляли мамашки с колясками, сидели бабульки.
Внезапно радужное настроение у Коляна улетучилось, как сплыло. Он и сам
не мог понять почему. Будто заноза засела где-то глубоко, в самой душе. И не
выковырнуть ее оттуда ничем. Словно...
Ну да. Взгляд этой девчушки, с фотографии... Видать, пацанка еще совсем,
дите - ишь, мишку плюшевого с собой таскала... И глаза дитячьи, как озерки.
Вот только... Горя эти глаза видели немало, в этом Ворон разбирался -
повидал.
У него могла бы быть такая дочка. В аккурат бы ей сейчас полных
семнадцать было. Ну да, могла бы. И Олька как раз забеременела в
восьмидесятом. Олимпиада еще была. Если бы все ладно складывалось, в ноябре
- декабре и родила бы... Потом все полетело наперекосяк, хоть не вспоминай.
А тогда - только из армии дембельнулся, гулевал; ну, известное дело, что
дембель, что дебил - разница небольшая. Благо водки тогда и бормотухи всякой
было море разливанное, а шоферить на базе стройматериалов - такая работа,
что хошь не хошь, а не уворовать чего просто грех, все одно пропадет, как в
прорву. Да и начальство пример подавало, только крали те начальнички доски
не кубометрами, а вагонами и составами. И параши никогда не нюхали. Вот и
думай, кто есть главная мухобель в этой жизни. А с трибун орать были мастера
и тогда, и теперь. Не люди - порожняки, мать их! Как неслись, так и несутся
по жизни, громыхая на стыках, а после них только шпалы покореженные
остаются. Вернее вместо шпал - судьбы людские.
Ладно, мутота все эти мысли, а чтой-то гложут они его... Ну да, глаза
этой девчушки... Такие могли бы быть у его, Коляна Воронова, дочки. Вот и
задело...
Тогда Олька его из пьянок и вытянула. А пьянки те бесконечные были:
пиломатериалы шли направо-налево, и влететь бы ему по восемьдесят седьмой,
за хищение госимущества в особо крупных, если бы не Олька.
Умная она была уже тогда баба, жизнью битая. И мужиком своим битая не
раз. Двадцать пять ей было, на пяток годков старше, а муж ее непутевый то в
запое, то в загуле, то неизвестно где. Ну и зажил у нее Колян. И не просто
зажил... Теперь он знает: счастье это было. Как домой с работы приходил,
жена, хоть и нерасписанная, а наоборот, по паспорту - чужая, встречала таким
взглядом распахнутым, что он ее глаза до сих пор живые видит. А муж ее,
Сашка, запропал куда-то с полгода как; соседи говорили, на заработки
подался, а Олька, да и сам он только ждали, когда объявится, чтобы заявление
им, значит, подать. С Сашкой на развод, с ним, Колькой, на регистрацию.
И еще - очень она ребеночка хотела. Дочку. С Сашкой не получалось ничего:
у него от пьянок тех постоянных что-то с железками случилось или триппер
когда нелеченый носил, а только не было от него детей, и все. А у них все
так заладилось тогда...
И Олька, как забеременела, вся аж засветилась. И берег он ее, и
фрукты-овощи сетками приносил. И даже проигрыватель дорогой купил,
импортный: вычитал в газете "Труд" на перекуре в каптерке, что беременным,
им полезно музыку классическую всякую слушать, Баха там или Моцарта, - тогда
детки рождаются умные, спокойные и пригожие. Берег он ее. Да не уберег.
"Благоверный" возвернулся из какой-то тьмутарака-ни, а Олюня - на шестом
месяце была, всем уже видать. И слова ей сказать не дал: в живот пнул,
сначала кулаком, потом сапогами... Убил ребенка, падаль. Уже потом врач, что
саму Олюню спасал, сказал ему, Коляну: девочка была. И сама Оля говорила,
что девочка, что она слышит, как та техается, нежно и тихонечко...
А Сашок этот напакостил - и пропал. Колян искал его везде. Нашел бы -
убил гниду сразу, на месте, руками бы придушил, хотя и меньше был чуть не
вдвое. Не нашел.
Напился вусмерть. Три дня так пил. Доктор тот сказал, что деток у Олюни
больше не будет теперь. Колян пил и плакал. А тут - прознал, что этот козел
драный у какой-то бабенки в Лопатине хоронится; завел самосвал - и ходу.

Менты вроде тоже его искали, да, видно, не шибко: Сашок этот, до того как
зашибать крепко начал, в мусарне-то и служил. Да и молва какая? Наказал-де
мужик гулящую свою бабу. Малость погорячился, да с кем не бывает.
Наехал Колян в это Лопатино вечером. В клубе еще веселье шло полным
ходом: в честь Олимпиады, что ли, или студенты-стройотрядовцы устроили танцы
- теперь уже не вспомнить, да и не важно это. Водяру глушил как проклятый.
Тогда он в клуб тот чуть не на самовале и въехал: ктой-то по дороге
подсказал ему, что Сашок в аккурат там пляшет-развлекается. Потом... Потом,
как записали в протоколах, монтировкой нанес телесные повреждения средней
тяжести тому-то и тому-то, мирным сельским обывателям... Короче, статью
навесили.
Вот тут начальнички с базы и раззадорились: ревизия на них какая-то
пришла, а под такое дело чего ж свои грехи на безответного не списать?
Закрутилась машина...
Пока суд да дело, Олька, хоть самой тяжко, за него переживала. Хлопотала,
по начальникам всяким ходила. Без пользы. Срок навесили. План ведь, он и в
суде был план.
Олюня ждать обещалась.
Одно сложилось: Сашка этого все же приземлили. Уж очень ему условно
вытягивали кореша, да все бабы на поселке взбеленились, пришли чуть не
демонстрацией к суду. Дали трешник. Смешно... Ему, Коляну, за два поломанных
носа - трешник, и этому гниде за убийство девчонки неродившейся да за бабу
насмерть покалеченную - тоже. Аффект, как там адвокатишка выражался.
Состояние сильного душевного волнения.
Ну да он, Колюня, тоже не в слабом волнении остался. На всю жизнь. Не
досидел тот Сашок свой трешник.
Уперся Колям, на работу болт забил, рогом на всех вертухаев пер, как
чумной, - все затем, чтоб в братву прописаться. Крутым стал. Еще срок
прицепом взял. Бился, а через два годика на ту зону, где Сашок стружку гнал,
перевелся.
Разбирался сам, без свидетелей. Вспоминать не хочется. Почуял тот Сашок,
что баба чувствует, когда ей живот уродуют. Ой как почуял! Потом он этого
козла тряпичного под пресс уложил. Записали: несчастный случай. На зоне, там
тоже свои показатели были и свой план.
Вот такая вот история.
Олюня его так и не дождалась. Угасла, как ему написали, от недуга
какого-то женского. Но он-то знал: от тоски она умерла. Как прознала, что
деток у нее больше не будет, так тоска ее и съела...
...Ворон тряхнул головой. Обнаружил, что на лавке сидит, щеки в слезах, и
прохожие быстро семенят мимо: пьяный. Лишь одна бабулька притормозила,
справилась: - Что, сынок, плохо тебе?
- Плохо, мать. Плохо.
Сорвался он с лавки, побежал. Девчонку эту, Ленку, у которой глаза как
озерки, выручить надо немедля! Сейчас! Получается, подставил он ее! Не по
злобе пусть, по глупости, а подставил! Вот ведь мать-перемать! В жизни
никого не продавал и не подставлял, а тут - "дурь" попутала, марафет драный!
Колян рванул через дорогу. Теперь он думал только об этой девчонке. Имя,
фамилия есть - адрес узнают мигом. Только бы успеть!..
Тяжелый самосвал тащился едва-едва. Колян прибавил ходу, обходя машину
спереди.
Легковушка вынырнула невесть откуда, на скорости, наподдала под ребра.
Ворона подняло в воздух, он полетел спиной вперед, нелепо двигая руками...
Увидел лицо девчонки, совсем рядом, будто живое, а не на фотографии... Глаза
смотрели ласково и внимательно: что же ты, Колюша... Ну да, Олюня так его
называла: Колюша. Больше никто. Никто.
Мужчина замер, ткнувшись затылком в жесткий каменный бордюр тротуара,
успев прошептать одними губами: - Оля... Непоняток Автархан не любил. Как и
все. Все непонятное таило опасность. Николай Порфирьевич посмотрел на часы.
Четверть восьмого. Ворон так и не объявился.
Ворон был правильный вор. Пусть и без полета, но правильный. Жил по
понятиям, не рвач, не пустомеля. Если он просил о встрече, значит, что-то
случилось.
Может быть, у самого Ворона, а может...
На встречу он не пришел. Братки прождали на машине почти час, потом
отвалили. Приехали к Автархану в Заречное, доложились: не было. Пропал.
Автархан не любил, когда его люди пропадают даже сами по себе, но
особенно не любил, если пропадают они после того, как назначалась встреча.
На которой человек хотел сказать важное. Такой, как Ворон, попусту базлать
не станет.
Автархан нажал кнопку звонка. Появился молодой мужчина в костюме с
иголочки, лицо умное и волевое, глаза спокойные и внимательные. Новое время
требует новых людей. Если ты в него не вписываешься, то оно само тебя
спишет. Со всех счетов. Автархан прекрасно знал, что не может обладать
многими талантами и достоинствами; у него был другой талант: подбирать людей
по способностям и оплачивать по труду. А потому его теневая империя работала
как военный завод двадцать лет назад, без сбоев и накладок. Если трудности и
случались, их устраняли. Вместе с теми, кто эти трудности создавал по
глупости, жадности или недомыслию. Иначе было не выжить. Стая должна
освобождаться от тупых, неповоротливых и слабых - или погибнут все. Волки
живут по законам волков, овцы - по законам овец. Выбирай и живи.

- Присаживайся, Сергей.
- Спасибо.
- Я хочу, чтобы ты нашел Ворона.
- Воронова Николая Павловича?
- Да.
- Он пропал?
- Он просил о встрече. Ему было назначено "У Валерика" в восемнадцать
десять. На встречу он не пришел.
- Я понял. Разрешите выполнять?
- Ворон не будет звонить или суетиться попусту. Меня не было в стране, я
прилетел час назад, иначе встретился бы с ним незамедлительно. Меня
беспокоит этот звонок.
- Я понял, Николай Порфирьевич.
- Две возможности. Первая: что-то или кто-то угрожает самому Ворону. Но
это маловероятно. По такой мелочи он не стал бы обращаться. Ворон крут.
Разобрался бы сам. Я бы давно его поднял на другой уровень, но ему нравится
та жизнь, которой он живет. Он вор и не хочет жить иначе. Вторая
возможность: что-то или кто-то угрожает нам. Это может быть серьезно. Разыщи
его в кратчайшие сроки. Узнай, что произошло. В средствах ты не ограничен. В
людях тоже. Возьми Бутика с бригадой и привлекай всех, кого сочтешь нужным.
Результат, любой результат, сообщай немедленно. Мне лично. По мобильному. В
любое время. Я жду твоего звонка. Удачи, Сергей.
Молодой человек встал и вышел. Автархан откинулся кресле. Приказ отдан.
Теперь оставалось ждать.

Глава 8

Мужчина со шрамом сидел в "вольво" рядом с водителем и курил сигарету за
сигаретой. Посмотрел на себя в зеркало. Нет, все это нервы. Эмоции. Хирурги
постарались на совесть. Если и можно заметить в лице какую-то асимметрию, то
только внимательно присмотревшись. Мужчина остался доволен.
Итак, кто у нас будет? Фефочка. Фефочка Леночка. Из поколения, выбравшего
пепси и денежные знаки. Запрятавшая куда-то рюкзачок с порошком на три
четверти миллиона долларов. И грозящая своей куцей активностью развалить
построенные цепочки.
Мужчина чувствовал себя связанным по рукам и ногам. Когда-то... Когда-то
он мог использовать всю мощь подчиненных ему и не только ему структур, чтобы
выполнить задание. Теперь... Хотя он привык. Он привык принимать решения и
нести за них полную ответственность. Тем более в мутном отстойнике,
образовавшемся на территории СССР и обзываемом теперь аббревиатурой,
заканчивающейся на "гэ", можно было наловить разного. В любом случае сам он
стал много богаче и не стеснял себя в средствах. Как в средствах чего-то
добиться, так и в средствах на что прожить. Хорошо прожить.
Никакой шумовой вариант недопустим, в подчинении у него всего восемь
человек и весьма посредственная техника. Естественно, заяви он о возникших
сложностях, найдутся и техника, и люди - дело даже не в стоимости товара,
хотя сумма сама по себе очень хорошая, дело в отлаженных тропах...
Предположим, девка не соврала и действительно передала порошочек какому-то
своему престарелому почитателю, у которого встает раз в квартал и только на
нее. Тот послушно отзвонится, или не отзвонится, или, к примеру, не получит
условный сигнал и простенько и без затей сунет все эти мешочки в
мусоропровод. Будет удачей, если они перекочуют на свалку, где и сгинут под
отходами. Пока не докопается какой-нибудь бомжара... Денежные потери
придется списать. Хотя это плохой вариант.
Но есть еще очень плохой.
Если вышеозначенный старый пердун-меланхолик, хм... надо бы его
залегендировать, пусть будет Старый, как-то разбирается в наркоте. Когда-то
сам баловался или еще что... И по жадности и недомыслию решит он наварить
деньжат и с одним пакетиком податься к мелкому сбытчику... Скажем, к тому, у
которого покупал когда-то... Что будет в этом случае? Сбытчик поднимет
волну, "телега" поползет наверх, и "папы" скоро узнают, что в их городе
кто-то без них, самостоятельно, наваривает серьезные деньги. Через какое-то
время информация просочится через агентуру или двойничков и к местным
правоохоронцам, и к здешним чекистам. Да. Это очень плохой вариант.
Но есть еще очень-очень плохой.
Предположим, Старый труслив, законопослушен и неглуп. Тогда,
поковырявшись в пакетиках, проинструктированный этой пепси-целкой на случай
ее безвременной кончины или пропажи, попрется прямиком в Службу безопасности
и выложит там всю известную ему правду-матку. Чекисты начнут активную
разработку; опять же через некоторое время, причем гораздо более короткое,
чем при втором варианте, будут информированы и "крестные".
Все это будет означать только одно: вся построенная на Запад цепочка, вся
цепочка поставки сырья сюда с Востока, лаборатория, люди, все будет
провалено целиком и окончательно.
Его самого в этом случае ждет очень долгая и экзотическая смерть. Лир
любит такие фокусы. Как он сам выражается, они имеют воспитательное значение
для "личного состава".

Сука! Сука эта Глебова Елена Игоревна, без малого восемнадцати лет...
Стерва!
Есть и еще вариант. Этакий вариант "2". Вся эта завязавшаяся бодяга -
вовсе и совсем не цепь случайностей, а хорошо организованная неким
неизвестным противником закономерность. Ее цель не ясна, да и выяснить это
вряд ли возможно на данном этапе разработки. Ну а саму пепси-целку водят
втемную на неизвестной длины поводке некие дяди, как наживку. И даже не для
него, Краса. И даже не для Лира. Дьявол!
Шалам тупо смотрит на приборную доску. С ним нельзя посоветоваться: его
ментальное развитие не перешагнуло рубеж двенадцатилетнего учащегося из
школы для умственно отсталых. Но никаких задач, кроме "осмотрись",
"принеси", "убей", перед Шаламом и не ставилось. С ними он справлялся очень
хорошо: недостаток мозгов в лобной доле сполна компенсировался великолепным
звериным чутьем. Чутьем на опасность. Чутьем на затаившегося вблизи хищника,
может быть, более извращенного и дерзкого, чем он сам. Чутьем на смерть.
С ним нельзя посоветоваться, но сверить его реакцию со своей стоит.
- Что скажешь, Шалам?
- А чего тут говорить, босс? Сучка заныкала порошок, конечно, не дома.
Где-то рядом с конюшней, где эти кобылки жопами вертели. Вернулась. И
уписалась со страху, когда вы Динке хребет поломали. Сейчас с очка не
слезает. Хорошенько потрясти - и расколется, это как пить дать!
- Что там от Кривого?
- Слушает. Она никому не звонила, да он бы и не дал. Ей тоже никто не
звонил. Насвистела она насчет этого поклонника, вот что я думаю.
- А если нет?
- Вы - босс, вам решать.
- Погоди, Шалам. Ты скажи, как тебе разговор показался ?
- Показался?
- Да фонит что-то. Не знаю что, но фонит. Пойти по-простому и разобраться
на месте, что и как.
- По-простому, говоришь...
- Ну.
- Вот и у меня - фонит.
- А я что говорю... Эта сучка...
- Замолкни, - резко оборвал он подручного. - фонит. Это может означать и
действительно самый простой вариант: девчонка испугалась и вульгарно лжет.
Тогда второй и третий отпадают сами собой. А может... А может, и...
четвертый. Полную непонятку. Вариант "2". Но...
Но ведь не это его действительно беспокоит, не это! А что?
Мужчина откинулся на сиденье автомобиля, постарался полностью
расслабиться... То, что он ощущает, должно всплыть... Само собой... Это была
даже не мысль... Какая-то неуловимая, тончайшая, ускользающая нить, тень
мысли... Он легонечко пытался ухватить это невесомое, как паутинка,
ощущение... Ну же... Ну... Да!
- Дьявол!.. - выругался он облегченно. - Дьявол! Знаешь, Шалам, что
больше всего меня беспокоит во всем этом на самом деле?
Парень вопросительно посмотрел на шефа. Но тот не шевелился. Продолжал
сидеть, глядя в одну точку. Словно укачивая, лелея, повязывая к другим
только что явившуюся ему мысль. Достаточно вздорную, чтобы быть истинной.
- Я не могу отделаться от чувства, что эту девчонку я когда-то видел...
Или знаю. Или знал другую, похожую на нее... Или... Вчера, как только ее
рассмотрел как следует...
Шалам вежливо пожал плечами. И делал вид, что слушает. То, что у босса
крыша не на месте, особенно по бабскому вопросу, - без балды. Но к его
сексуальным заворотам он относится достаточно равнодушно. Даже к смертельно
опасным для его вынужденных партнерш. Девки для того и сделаны, чтобы их
трахать. А зачем еще? И если боссу для расслабухи нужно не просто завалить
телку, а еще и порвать ее на куски или придушить, что кошку, - так у него
работа нервная. Тем более шлюх как грязи. Непереводно. Одной больше, одной
меньше - кому это интересно? Уж ему, Шаламу, точно вразбубон. В полный.
Сейчас босс просто метет пургу. Полную лажу. Очередной заскок. И Шалама
это не сильно заботило. Его заботило другое: к боссу он подвязан накрепко.
Насмерть. И если чего, то его башка ляжет рядом с башкой босса. Нет, всех
когда-нибудь кончат. Жизнь вообще ничем хорошим не кончается. Только
смертью. Ну да это бредни. Он, Шалам, еще хочет пожить. И баб поиметь. И
водчоночки да коньячку попить всласть. Вдоволь. А там - хоть трава не расти.
Босс закончил излияния. Молчит. Полоску на харе рассматривает. Интересно
все же, кто его так разукрасил? Хотя - не его это собачье дело. Меньше
знаешь - легче спишь. Особенно в их стае.
А хозяин в это время еще раз прокачивал варианты. Как ни кинь, а этот
дебил подсказал сейчас единственно правильное действие. Чтобы разобраться,
что и как, необходимо обострить ситуацию. Если есть какие-то серьезные
противники, они непременно проявятся. Так или иначе проявятся. Нужно только
наблюдать. Внимательно наблюдать. И грамотно подстраховаться.
Мужчина поднес к губам рацию: - Я - первый, вызываю второго и третьего.

- Второй слушает первого.
- Третий слушает первого.
- Усильте внимание. Продолжайте контролировать этажи. В случае любого
изменения ситуации - вы поняли, любого: "скорая помощь" к бабульке приехала,
пьяный вышел на лестницу побуянить, - немедленно информировать. Немедленно!
- Есть.
- И ничего не предпринимать без приказа.
- Есть. , - Конец связи.
Мужчина поменял частоту рации.
- Я - первый, вызываю четвертого.
- Четвертый слушает первого.
- Что нового?
- Никаких контактов объекта не зафиксировано.
- У нее не может быть сотового телефона?
- Почему не может? Вполне. Только она им не пользовалась.
- Вы уверены?
- Аппаратура бы среагировала.
- Вы уверены?! - Мужчина повысил голос.
- Виноват. Да. Я уверен.
- Приказываю: усилить блокировку объекта. Ваша аппаратура сможет
перехватить сигнал по любому каналу связи?
- Перехватить - нет, зафиксировать, что сигнал был, - да.
- Вы контролируете весь дом?
- Такой задачи не ставилось. Да и... Все-таки шестьдесят четыре
квартиры...
- Теперь ставлю. Но конкретизирую: ловить только спецсвязь.
- А телефонную - нереально.
- Четвертый!
- Виноват.
- Вы поняли задачу?
- Так точно.
- Вы хорошо поняли задачу?
- Да.
- Выполняйте. Как только вы зафиксируете любой сигнал, проинформируйте
немедля. Вы поняли? Не-ме-для.
- Есть.
Мужчина перевел дыхание, снова поменял частоту: - Я - первый, вызываю
пятого и шестого.
- Пятый слушает первого.
- Шестой слушает первого.
- Двор и дом в зоне уверенного контроля?
- Так точно. С обеих сторон. Хотя не идеально, но контролируем вполне.
Не идеально... Мужчина и сам знал, что не идеально; ну да за неимением
гербовой пишут на простой.
- Приказываю: в случае появления подозрительных объектов докладывать
сразу и быть в готовности открыть огонь. На уничтожение.
- Есть.
- Огонь по основному объекту - только на поражение. И только по моему
приказу.
- Есть.
- Вопросы?
- Вопросов нет.
- Выполняйте.
- Есть.
Мужчина перевел дух. Еще один человек. Он занят тем, что ему поручено.
Осталось... осталось только задействовать Шалама.
Тот смотрел на босса с обожанием. Шалам всегда чувствовал невидимую
дистанцию, которая отделяет его от этого человека. Дистанцию
непосредственной власти. И его охватывало так похожее на восторг чувство
сопричастности этой власти, пусть не такой, как раньше, но все же мощной,
сильной, способной отдавать приказы и добиваться их исполнения. Он ждал,
когда отдадут приказ ему. Тогда он тоже станет работающим звеном прекрасно
отлаженной машины, созданной этим человеком со шрамом, сидящим рядом на
сиденье автомобиля. Человеком, которым он сейчас восхищался и которому готов
был простить любую слабость за ту силу, какая от него исходит.
Мужчина закурил, сделал несколько затяжек, выдохнул: - Ты прав, Шалам.
Эта сучка что-то крутит. Ты пойдешь и потрясешь ее как следует.
Подручный расцвел. Его идея, его! И босс ее принял!
- Есть, - ответил он, едва сдерживая радость. Хозяин хмыкнул про себя:
дебил, он и есть дебил. Как бы не перестарался. Поэтому добавил: - У тебя
после позавчерашнего с девкой личные счеты...
- Да я...
- Можешь засунуть ей в задницу каленую кочергу, но... Чтобы осталась
целой и невредимой! Понял?!
Шалам беспомощно лупал на шефа белесыми ресницами.

- Поясняю: надави на эту девку как следует, но никакого вреда не
причиняй. Напугай, можешь придушить слегка или палец сломать. Чтобы было
очень-очень больно, но безвредно.
- Совсем безвредно?
- Ты понял меня? - повысил голос мужчина.
- Извините, босс. Я понял.
- Не куражься. Слушай связь. Возможно, подойдет спец. Если для того,
чтобы ее разговорить, понадобятся препараты.
- Да на хрена нам спец, босс?! Эта сука безо всяких медицинских штучек
зачирикает у меня, как птенчик по весне! Все выложит, что знает и что не
знает, прямиком на блюдечко!
- С голубой каемочкой...
- Чего?
- Ничего. Выложит - хорошо, но "потрошитель" подойдет все равно. Такой
порядок.
- Понимаю.
- Вот и славно, что понимаешь. Готов?
- Всегда готов, - гыгыкнул Шалам, вскинув руку в пионерском приветствии.
- С замками справишься?
- А чего с ними справляться? Квартира не сейф. Шалам открыл бардачок,
извлек оттуда остро отточенный нож, моток скотча, металлическую коробочку
из-под шприцев: там он держал какие-то ножнички, щипчики, которые
использовал так умело, что жертвы жалели, что вообще родились на этот свет.
- Пошел! Да, рацию поставь на передачу, послушаю вашу беседу.
- Ага. - Глаза Шалама блестели, он радостно открыл дверцу и не спеша,
вразвалочку, словно пытаясь растянуть предвкушение предстоящего
удовольствия, двинулся к двери подъезда.
Крас поднес к губам рацию: - Первый всем: начало операции.
Эту фразу он произнес трижды, последовательно меняя частоту. Закурил.
Замер, откинувшись на спинку сиденья.
Он еще раз прокачивал принятое решение. Все правильно. Если за девкой
кто-то стоит, этот кто-то так или иначе проявится. Вот тогда можно будет с
легким серд--цем доложиться Лиру: так, мол, и так, против нас работают
профи. Для него. Краса, это было бы лучше всего: в играх профессионалов он
чувствовал себя как карась в пруду. Лир и подавно. Ну а если девка блефует
или действует на свой страх, то Шалам выдавит из нее все, что она знает.
Было в Шаламе... было в нем что-то бесконтрольно-звериное; когда он чуял
близкую кровь, ноздри его трепетали, лицо приобретало какую-то
отрешенность... Жертвы чувствовали это кожей, выражение лица Шалама пугало
их даже больше, чем предстоящая боль. А уж он-то, Крас, знал: настоящая боль
развязывает любые языки.
Пожалуй, мужчина боялся бы своего слугу, ведь зверь способен на все.
Боялся бы, если... в себе он чувствовал зверя, рядом с которым Шалам был
просто беспородной дворовой шавкой. Зверя, опаснее, беспощаднее которого
нет.
Он снова прикрыл глаза. И будто наяву, увидел девчонку - нагую,
связанную, распятую, беззащитную перед его желанием. Перед его любым
желанием. Сглотнул слюну, притронулся к лицу, чувствуя, как наливается
кровью, пульсирует шрам.
Все люди - звери. А это означает только одно: чтобы выжить, нужно быть
самым безжалостным из них.

Глава 9

- Капкан. Капкан. - Аля смотрела в одну точку. - Не знаю я способа
прорваться. Никакого. Кроме этого. - Она ласково притронулась к оружию.
- Хороши игрушки... - прокомментировала Настя.
- Ты знаешь, а мне нравится.
- Хм... Откуда у тебя к этим железкам такая нежность?
- Не знаю. Я же рассказывала, с двенадцати лет стрельбой занимаюсь, еще
до переезда сюда. С детдома. А в шестнадцать стала мастером.
- Слушай, а ствол-то этот у тебя откуда?
- От верблюда. Классная штука, скажи?
- Ты что его, из тира, где тренировалась, заныкала?
- Вот еще... Мне его подарили.
- Кто?
- Давно. Константин Петрович Фадеев. Он в нашем детдоме
дворником-сторожем работал. У него еще протез был вместо ноги, деревяшка. Он
как раз стрелковый кружок и вел.
- Ему что, разрешили?
- А кому какое дело? Там, кстати, одни ребята были, только я - пацанка. Я
у него в сторожке подолгу сидела, а когда он заболел - ухаживала. Насть...
долгая это история. Просто как баба Вера меня к себе решила взять, дядя
Костя мне "марголин" и подарил. На память. Он умер потом через неделю.
Совсем уже старенький был.
- От чего умер-то?
- Наверное, как все. Жить устал.

- А чего ты раньше не говорила, что у тебя пистолет есть?
- А зачем кому говорить? Чтобы отобрали?
- Даже мне?
- Насть... Это теперь я тебя знаю, а как приехала... Ну тетка, ну
добрая... А чего бы ей доброй не быть, когда муж тароватый, дом полная чаша
и вообще во всем - ажур. В смысле - алее. Так что... Так что лежал он себе,
в тряпочку промасленную завернутый, в чулане. Иногда я его доставала, когда
баб Веры не было, чистила... И вообще - он красивый. Ты знаешь, этот
Марголин, конструктор, он почти слепой был, эту машинку лепил, считай, на
ощупь, из глины...
- Нет, Алька, - задумчиво произнесла Настя. - Ты не увлечена стрельбой,
ты... Ты относишься к оружию как к другу. Давнему.
- Насть, сама не знаю. Не помню. Как и все мое детство не помню. У меня
из детства только мишка и оставался. А теперь вот и его нет. Только порой
картинки какие-то... Знаешь, наверное, совсем раннее воспоминание,
младенческое: лежу в колыбельке, питаюсь и... гильзами играю, на веревочке.
Как погремушками.
- Может, ты - дитя войны?
- А разве тогда была война? В восьмидесятом.
- Война всегда.
- А жаль.
- Еще как жаль.
- Вот что, Настька. Делаем так. Ты сидишь тихо, как мышка. Я иду на
прорыв.
- Аленка...
- Погоди. Я все рассчитала. Двоим теткам прорваться куда труднее, чем
одной. Я не пойду вниз, во двор, я на чердак полезу. И выйду из четвертого
подъезда. Скоро стемнеет. В городе растворюсь - ни одна собака не найдет.
Никогда. Да и... не будут же они за мной всю мою жизнь гоняться, ведь так?
- Они столько не проживут.
- Вот и я надеюсь.
- Аленка...
- Погоди. Ко всему, если ты останешься, мне будет легче: вдруг меня
все-таки прищучат, выручать кому? Тебе. И Женьке. Ну что, решили?
Настя задумалась, по обыкновению сморщив чистый лоб, откинула назад
густые каштановые волосы, резюмировала: - Ты права. Даром что пацанка, а
мозги у тебя работают. Прямо сейчас рванешь?
- Не-а. Уже прошло девятнадцать минут. Должны позвонить, никуда не
денутся. Мешок наркоты просто так никто не бросит. Как и чемодан денег.
- И о чем ты с ними теперь говорить станешь? Ведь звонка никакого не
было.
- Плохо, блин! Хоть бы какой-нибудь кретин позвонил: если они слушают, я
бы ввернула пару фраз порасплывчатее, пусть побегают! Хотя нет. Этак я
подставлю "за так" ни в чем не виновного человека. О чем говорить?.. Да не
знаю, о чем говорить! По ходу что-нибудь придумаю. Когда не врешь, а
фантазируешь, звучит куда убедительнее. Я права?
- Права.
- Вот. Главное - время у них еще выторговать. Хотя бы чуточку.
- Ты подорвешь, а я тут им иллюминацию устрою! Можно с силуэтным
стриптизом за закрытыми шторами: пусть думают, что ты дома!
- Вот уж нет, Сергеева. Ты умная-умная, а иногда такая дура!
- Во! Вырастила сестренку на свою голову!
- Нет, правда. Да они решат, что это я, накатят, застанут тебя...
Насть... Им человека убить - как пописать... А у тебя Женька и Олежка.
Хорошо хоть, что Олежка в селе у бабушки. - Алена вздохнула, подытожила: -
Так что не суйся. Женьке и Олежке без тебя будет совсем плохо.
- Еще у меня ты.
- Спасибо, Насть. - Аля потерлась носом о плечо подруги. - Просто не
знаю, как бы выжила без бабы Мани, без бабы Веры, без Константина Петровича,
без тебя... - Она замолчала на секунду, добавила уверенно: - Да никак бы не
выжила. Не было бы меня давно. Совсем. - Вздохнула, озабоченно сморщила нос.
- Что-то они не звонят? Уже полчаса почти прошло. Странно. Может, мы за
шумом душа звонок пропустили?
- Вряд ли. Телефон у тебя довольно громко пиликает.
- Странно. - Алена закрутила кран, шум падающей воды прекратился. Только
капли капали... Кап-кап... Кап-кап.
Девушки переглянулись. В наступившей тишине было отчетливо слышно, как
проворачивается ключ в замке.
Мобильный прозвонил в четверть девятого. Автархан поднес трубку к уху:
-Да.
- Это Снегов.
- Слушаю, Сергей.
- Ворона сбила машина. Он в реанимации.
- Так-так... - протянул Автархан как бы про себя. - Состояние?
- Тяжелое. Чудом остался жив. Проломлен затылок. Сейчас - без сознания.

Когда придет в сознание и придет ли вообще - неизвестно. Как неизвестно,
останется ли жив.
- Ты озадачил врачей?
- Да. Они работают. Поехали за нейрохирургом Полянским, домой. Будут
через полчаса.
- На гонорары не скупись.
- Естественно.
- Кто его сбил?
- Какой-то "жигуленок".
- Водитель?
- Скрылся. Милиция усиленно ищет.
- Вы приняли свои меры?
- Да. Есть показания свидетелей, цвет машины, две цифры номерного
знака... Но город большой... тем более и цвет, и номера поменять в наши
времена - это как постричься.
- Особенно если его готовились устранить.
- Да.
- Что утверждают свидетели?
- Случайный наезд. Он выскочил из-за самосвала прямо перед "жигулем". А
тот шел с хорошим таким превышением скорости. Возможно, водитель был
нетрезв. Потому и слинял.
- Возможно. Все возможно...
- Да... В крови Ворона - изрядное количество алкоголя. И наркотики. -
Наркотики?!
- Да.
- Он не злоупотреблял. Иногда баловался. Что за "дурь"?
- Пока не определили. Ждем ответа из лаборатории.
- Мусора не мешают?
- А зачем им? Рядовое ДТП. У них таких - .полкило задень.
- Охрану выставили?
- Естественно. И машина у больницы на постоянку. Связь со всеми
устойчивая.
- Какая больница?
- Таракановская.
- Почему туда?
- Они сегодня по "Скорой" дежурные.
- Сам там был?
- Да. Трогать его не рекомендуется, поэтому в другую палату перевели его
соседа. Обещают подтянуть необходимое оборудование.
- Нужно, чтобы сделали.
- Уже делают. Ерема присматривает за этим.
- Хорошо. Хотя, если разобраться, ничего хорошего. Твои соображения?
- Похоже на несчастный случай.
- Уж очень похоже! Вот только что он хотел сообщить мне? Мне лично, и
никому больше, а, Сергей?
- Ты знаешь, где он кантовался в последнее время?
- Выяснил. В Вишневом. Он с женщиной одной живет. Уже года два. Оксана
Миргородская, тридцать два года...
- Мне не нужна ее биография. Вот что... Я хочу, чтобы ты съездил к нему
домой. Сейчас. И произвел там натуральный шмон. Может, Ворон оставил чего:
записку, знак, он парниша был неглупый. Скорее всего, мог не на виду
оставить, заныкать, но ты найди!
- Да, Николай Порфирьевич.
- Все, что не вписывается в его образ жизни, любые странные бумаги,
вещички... Короче, пройдись по хате этой по полному профилю.
- Да.
- Все, что нароешь, грузи в джип - и ко мне. Да, попроси эту подругу
его...
- Оксану...
- ...Оксану проехать с тобой. Попроси, а не требуй, понял? Сообщи, что
случилось с ее мужиком, посмотри реакцию. Тут важно, она в деле или нет.
- Понял.
- За сколько управишься?
- Часа за два.
- Постарайся быстрее.
- Я понимаю. Постараюсь.
- Удачи, Сергей Георгиевич.
- Всем нам.
Автархан прикрыл на мгновение веки. Затылок ломило нестерпимо, болели
глаза. Так было каждый день, порой голова начинала ныть тупой тяжкой болью
сразу, как только он просыпался утром...
Потом. Это - потом. В их деле не предусмотрено ни тайм-аутов, ни
передышек, ни санаториев. Потом. Он вытащил из коробочки две облатки с
обезболивающим, запил минеральной, посидел, пережидая пульсирующие толчки в
висках. Поднял трубку внутреннего телефона: - Буряк прибыл?

- Да, Николай Порфирьевич. Ожидает.
- Пусть войдет.
Через минуту дверь растворилась, франтовато одетый мужчина лет пятидесяти
прошел в комнату, дождался приглашения сесть и закурить, вынул массивный
золотой портсигар, оттуда - сигарету с золотым ободком, чиркнул кремнем
зажигалки.
- Меня интересует Ворон, - безо всяких предисловий произнес Автархан.
- Что именно, Николай Порфирьевич?
- Ты курируешь щипачей...
- Молодежь в основном. Семена. Мелочевка. Ворон - другого полета птица.
Он работал всегда сам, один. Если угодно, воровство всегда было для него
хобби. И еще - он никогда не крал у работяг. Не брал последнего. Я пытаюсь
привить молодежи понятия - не очень-то удается. Все помешались на деньгах,
крутизне, девках. Никто не хочет работать, все хотят только получать.
- Илья Семеныч, я уважаю твой образ мыслей, но сейчас не до философий.
Ворона сбила машина. При невыясненных обстоятельствах. Непосредственно перед
этим он хотел связаться со мной. Лично. Настаивал на встрече.
- Наслышан. - Ну раз наслышан... Что делал Ворон в последнее время? -
Воровал... Отдыхал... Снова воровал. Ведь Вор-он. - Бурый... Конкретно. Чем
он занимался на прошлой неделе, вчера, позавчера - А чем он мог заниматься?
Все тем же. Автархан только плотнее сжал губы. Если его и раздражало
поведение Буряка... Впрочем, с некоторых пор его раздражало почти все.
Причина проста: головная боль и бессонница. Усталость. Страх. Беспричинный,
изматывающий, особенно ночами. Старость?
Но показать это нельзя. Никому. Нужно оставаться сильным и властным.
Таким, каким его привыкли видеть. Таким, каким он себя считал. И еще... Он
знал главное: с людьми нужно разговаривать на их языке. Уж таковы люди:
никто никогда никому не верит, только себе; свое мировоззрение, свою
философию каждый считает единственно правильной, превращая почти в религию и
поклоняясь ей; в спорах не рождается никаких истин, каждый носит свою истину
в себе, и горе тому, кто посмеет в ней усомниться. Люди не прощают неприятия
себя. Никому. Поэтому хочешь повелевать - терпи. Терпи чужие слабости, чужую
глупость - и пользуйся ими. Любое качество другого человека можно
использовать в свою пользу; нужно только правильно расставить людей. По
способностям или неспособностям. Ну а то, чего терпеть не можешь, -
устраняй. Вместе с человеком, так надежнее. Власть не терпит неразрешимых
противоречий. И во все века разрешает их наилучшим способом: мечом или
плахой.
Черт! Все проклятая голова! Болит уже второй месяц, не давая отдыха. И
гоняет по кругу дурные мысли...
- Буряк, ты что, заболел? - медленно, тяжело выговаривая слова, спросил
Автархан собеседника.
- Разве я выгляжу больным?
- Ты выглядишь полным придурком! И если ты устал, тебя заменят.
- Что вы, Николай Порфирьевич! Я чувствую себя бодрым, как никогда! -
попытался сострить Буряк, но, глянув в черные, как жерла стволов, зрачки
Автархана, осекся побледнел так, что лицо его стало нехорошего серого цвета.
Ходили слухи, что Автархан болен, что пора его менять... Что он живет
понятиями прошлого, а это сейчас - как башку положить на рельсы, прямо перед
поездом! Хе-хе! Как бы не так! Он играет! Он играет со всеми, как кошка с
мышами... - Виноват! - добавил он.
- Говори. Четко, связно, быстро.
- Позавчера Ворон работал в "Юбилейном". Но это все, что я знаю.
- Вчера он не пришел?
- Нет. Хотя тусовка была хорошая. У меня там четыре бригады было,
мальчики пощипали очень результативно.
- Ты видел его позавчера?
- Да, но мельком. Он не любит бригад и всегда один.
- Дальше, дальше...
- Ну... Он под технаря этого самого "Юбилейного" косил. В халате был. С
сумкой. С такими электрики ходят.
- Или сантехники?
- Нет. Сантехники с чемоданами.
- Где он работал?
- В кулуарах.
- И что он там мог искать?
- А черт его знает! Честно?
- Иначе нельзя.
- У Ворона в последнее время в голове фонарь. Светит, но не греет.
- Поясни.
- Бывает, неделями пропадает, по слухам, лежит, в потолок смотрит. Я
несколько раз предлагал ему к пацанам присоединиться, для них - наука, ему -
напряг небольшой; отказывался. Что он себе думал - не знаю. Только улыбался
так странненько, словно открыл бертолетову соль или решил теорему Ферма. Или
скоро решит. Короче, фонарь.

- Бурый... А может, он ее действительно, решил?
- Чего решил?
- Ну эту самую теорему...
- Вот уж хрен. Скорее шизота приперла.
- И при нем скажешь?
- Да нет, чего... - замялся Буряк, понимая, что запорол косяк. - У всех
свои слабости.
- То есть так: ты его видел в "Юбилейном" мельком. Он точно один работал?
- Как монах в келье.
- Ребят ты опросил? Может, из них кто чего заметил?
- Опросил. Никто ничего.
- Мистика просто.
- По правде сказать, Ворон - щипач знатный. И как появляется - непонятно,
и куда исчезает с дела - неведомо. Как привидение. Талант.
- Так, - произнес Автархан, опустив веки. Боль потихоньку ушла, но не
совсем, затаилась где-то в глубине под черепом. Вообще-то нужно это решить,
когда будет время. Если оно когда-нибудь будет.
Ворон. Если бы он надыбал что-то этакое раньше, то и на контакт с ним
вышел бы немедля. Значит, "этакое" случилось или произошло в "Юбилейном".
Вот только что?
- Так, - повторил Автархан. - Тогда давай по порядку. Несвязухи, менты,
особисты, персоны... Тусовка была представительная?
- Крутая. И всех этих - как грязи! Плюс у каждой задницы - своя охрана, в
эфире - треск, шум, мат-перемат, черт-те что! Но ты ж сам знаешь, Автархан,
в такой мути щипать - одно удовольствие! Да все они уроды! Потом еще с
уголовки набежали, как пацаны двоих крепко пощипали, а толку? Наши все уже
прибрались с башлями: слезами плакал прокурор, слезами мусор обливался!..
- Погоди, Бурый, подумай... Кто в той тусовке торчал. Суетился не по
делам, не в связи с терпилами или не по этой службе...
- Кто и всегда - комитетчики. Служба безопасности. Эти уроды драные
думают, что самые умные, а у каждого словно на лбу три буквы курсивом
отпечатано! были они там не про нас... Да! - хлопнул себя по лбу Буряк. -
Повязали они одного, но тихонечко, как у них принято, приятный такой,
неприметный малый с чемоданчиком, с "дипломатом". Блондин. Шли через
вестибюль, как дружбаны и корефаны, потом в машину этого блонди усадили и
отчалили. - Буряк хмыкнул, подытожил: - Шпион, наверное. Их щас как червей
на помойке.
- Шпион, говоришь?
- Ну, Автархан, а зачем нам этих трудностей? Мы же не комсомольские
мальчики: тех булкой с икрой не корми а дай что-нибудь отмочить этакое, чтоб
население не скучало и ему было чего героически преодолевать... - Поймав
быстрый взгляд шефа, быстро добавил: - Все, молчу.
Автархан вздохнул. Понятнее ситуация не стала. Скорее наоборот.
Зазвонил телефон внутренней связи.
- Снегов приехал.
- Пусть войдет, - приказал хозяин. Посмотрел на посетителя.
- Я подожду в гостиной?
- Да, так будет лучше всего.
Буряк облегченно вздохнул, встал и быстро вышел. Встречаться со Снеговым
он не желал. Этот парниша, непонятно откуда взявшийся у Автархана два года
назад, выполнял для хозяина очень деликатные поручения. Касающиеся и братвы,
и не братвы. То, что к блатному миру он не относился никак, никогда не сидел
и, похоже, не собирался, давало ему лишь преимущества: по приказу Автархана
он шерстил вс„ и вся. Набирая притом авторитет среди братвы. Ходили слухи,
что он внебрачный сын Автархана, но наверняка никто ничего не знал. И еще -
этого молодого человека опасались. Он был умен, стремителен и, казалось,
совсем не знал страха. Ни перед кем и ни перед чем. И глаза у него были
спокойные и ледяные, как у Кая после общения со Снежной Королевой. Под стать
фамилии, если, конечно, это была его фамилия. От Снегова следовало держаться
подальше. Это знали все, кто не дурак. Илья Семенович Буряк дураком не был.
Встречаться лишний раз с отмороженным интеллектуалом? Оно ему надо?
Довольный, что успел разминуться с автархановским "особистом", Буряк
подошел в гостиной к бару, открыл, налил себе большую рюмку водки, выпил, не
передыхая повторил, уселся в кресло у камина, вытянув ноги из туфель, с
удовольствием пошевелил пальцами, чувствуя исходящее от горящих поленьев
тепло. Ему стало хорошо, УЮТНО. Там, за окнами особняка, стояла темень.
Непроглядная.

Глава 10

Лицо Сергея Снегова было спокойно, а вот глаза, обычно безразличные и
безмятежные, даже слишком безмятежные для его специфической деятельности,
изменились: потемнели, словно в их глубине заплясало холодное пламя
расчетливого азарта.
- Что? - коротко спросил Автархан, заметив его состояние.
- Наркотики. Героин.
- Много?

- Больше трех килограммов.
- Круто. Хозяин?..
- В том-то и дело... Я отдал в нашу лабораторию на анализ, а пока дал
понюшку Косому. На пробу.
- И что Косой?
- Исключительный порошок. Он даже языком зацокал. Такого раньше в городе
не было.
- Это значит, у нас проблема. Но меньшая, чем у тех, кто...
- Наверное.
- И где Ворон порошочек этот "прислонил"?
- В "Юбилйном". В девичьем рюкзачочке.
- Так, - произнес Автархан быстро. - Так. На Ворона похоже, чтобы он ни с
того ни с сего прибрал рюкзачок у девки, если вокруг "кошельки" стаями
бродят?
Снегов пожал плечами: - Я недостаточно хорошо его знаю.
- Зато я хорошо. Очень хорошо.
Картинка сложилась мгновенно. Служба безопасности, парень, которого
вывели под белы руки. Он успел передать товар подельнице, а та или
прошляпила, или еще что - про то Ворон знает, но пока он между жизнью и
смертью болтается, не скажет никому; героин, по самым скромным прикидкам на
семь сотен тысяч "зелени", оказался у Коляна.
- А Ворон не зря ко мне рвался, а? Снегов только улыбнулся.
- Улыбаешься? Оч-ч-чень мне не нравится, когда кто-то в моем городе
мешками наркоту носит, а я об этом не знаю. Как девку устанавливать будем?
- Уже. Глебова Елена Игоревна, восьмидесятого года рождения. В ее сумке
был читательский билет.
- Адрес?
- Пробили: Севастопольская, дом 14, квартира 12.
- Так. Первое. Завтра - сходняк. Но только наши. Ни Кондрату, ни Бене -
ни полслова. Мотивировка простая: со стукачом разбираемся. Сделаешь?
- Легко.
- Второе. Четыре бригады - дежурные по усиленному варианту. Третье. Сам
при трех машинах к этой девке. Птицей. Машина прикрытия, машина охраны,
машина спецов. Если ее нет, засаду поставишь, сам - в розыск. Не мне тебя
учить.
- Сделаем.
- Сережа... Волком рыскай, но найди! Сам понимаешь, дело нешуточное.
Гм... Не зря вторую неделю селезенка ноет. И голова... - Автархан достал еще
две облатки, кинул в рот, запил, выдохнул: - Достань мне эту девку! А тех,
кто за нею... Они собственное дерьмо жрать будут, козлы! Достань!
- Достану, - спокойно, с улыбкой пообещал Снегов и вышел из комнаты.
Три джипа рванули в сторону города на предельной скорости. Снегов сидел
во втором. Улыбка не покидала его лица, сердце билось размеренно, чуть чаше,
чем обычно. Снегов был человеком действия. И потому исповедовал самый
простой принцип: действие рассеивает беспокойство.
Замок щелкнул один раз. Аля сняла пистолет с предохранителя, тихонько, на
цыпочках проскользнула в комнату, успев показать Насте глазами: стань за
дверью! Та, тоже босиком, проскочила в просторной прихожей за дверь, под
старую, массивную, еще бабушкину вешалку-стояк, и скрылась за ней целиком.
Второй щелчок.
Дверь приоткрылась сначала едва-едва, на щелочку. Потом еще. Здоровенный
парень осторожно, стараясь не шумнуть раньше времени, прошел в коридор,
прислушался.
Дверь в комнату распахнулась настежь, яркий свет залил коридор. Девушка
держала пистолет двумя руками.
- Стоять, козел!
От неожиданности Шалам замер, в голову ударила хмельная волна гнева,
притупляя чувство опасности: какая-то мокрощелка его, Шалама, будет пугачом
стращать!
- Ты чего, целка, оборзела? - прохрипел он. Звук собственного голоса
приободрил. Свет бил в глаза, рассмотреть пистолет он не мог, но откуда у
этой биксы нормальный ствол? Газовик, таракана из него завалить можно, да и
то если сначала связать и хорошенько отмудохать!
Примерился: до девки метра два, как раз на прыжок...
- Да я щас с тебя с живой кожу сдеру, паскуда! Он успел только начать
движение ногой. Выстрел грохнул тупо, пуля раздробила коленную чашечку;
Шалам ничком упал на пол и завыл, подтянув ноги и обхватив голень ладонями.
- Заткнись! - скомандовала девчонка. - Следующую пулю в пасть вгоню!
Боль была дикой, но слова эти он расслышал. И поверил. Замолчал разом,
закусив ворот куртки.
Аля быстро подошла к парню, воткнула ствол ему в рот и бросила: - Только
дернись! Настя!
Сергеева появилась из-за вешалки, глядя на подругу так, словно видела
привидение.
- Обыщи его, быстро!

Настя похлопала по карманам куртки, извлекла металлическую коробочку,
включенную на передачу мини-рацию... Ее Аля мгновенно выхватила у подруги и
силой запустила в стену: машинка развалилась на несколько частей.
- У него больше ничего нет... - растерянно произнесла Сергеева,
поглядывая на девчонку все так же странно.
Алена провела Шаламу по поясу брюк левой рукой, выхватила заткнутый за
ремень маленький пистолет.
- Ого! - только и произнесла она, рассматривая оружие.
Парень лежал, не двигаясь. Он соображал. Болевой шок прошел. Нет, боль
по-прежнему была нестерпимой, но... Пока эта сука рядом, он ее достанет.
Сейчас дергаться слишком опасно. Бикса стреляет даже не на движение, на
намерение действия. Предугадывая его характер. Нет ничего хуже смертельно
напуганной стервы с реакцией профессионального боксера, у которой в руках
"волын". Но он Шалам, ее достанет. Как только она уберет ствол. Это была ее
ошибка - подойти так близко. Он эту ошибку использует.
Дальше подумать он не успел. Девушка одним движением, без замаха,
припечатала Шалама в лоб так, что он ткнулся затылком о плинтус, мгновенно
встала, отошла к стене. Рассмотрела трофей.
- Ничего себе. - Внимательно и быстро девушка изучила миниатюрный
пистолетик. Рассмотрела клеймо фирмы-производителя - в полумесяце три буквы:
"АМТ". Дальше "САL.45; ВАСК UР". Произнесла с искренним восхищением: - Вот
это машинка! Игрушка для профи: размер муравьиный, калибр - слона валить
можно! - Отщелкнула обойму, констатировала: - Шесть патронов. - Одним
движением вернула обойму на место, поставила оружие на боевой взвод. - Как
он тебе-то достался, дебил?
Шалам приподнял разбитую голову и замер: на него смотрел зрачок его
собственного оружия. Ощерившись от боли, Шалам попытался привстать...
- И не думай! - повысила голос Аля. - Сорок пятый тебе вторую заднюю ногу
отстрелит по самое "не балуйся"! - Добавила, скривив губы: - А я не
промахнусь. - Перевела дыхание: - Сколько у вас людей? Где?
- Тебе не уйти... - разлепил парень спекшиеся от боли губы.
- А тебе и подавно! Сколько людей?!
- Много.
Грохнул выстрел. Почти не целясь девушка вогнала пулю из "марголина" в
плинтус в сантиметре от головы лежащего на полу громилы.
- Отвечать! Быстро! Связно!
Парень сглотнул. Открыл рот, будто рыба, выброшенная на горячий песок
нежданным штормом. Облизал губы.
- Ну!
- Двое. На лестнице. Сверху и снизу. - Сделал паузу, снова сглотнул. -
Еще двое. Снайперы. Контролируют двор и улицу.
- Чудесно. Все? Шалам молчал.
- Все?!
- Еще босс. В машине.
- Этот сиплый урод со шрамом? Шалам молчал, стиснув зубы.
- Он?
- Да. Тебе не уйти, девка. - Какая машина? - "Вольво". Алена подумала,
спросила: - Ребята, вы бандиты или...
Шалам только скривил губы. Боль вернулась, теперь она пульсировала
тяжкими ударами, и он понял, что не сможет достать эту девку. И еще... Еще
он осознал, что горше и позорнее для себя ситуации и придумать бы не смог
даже нарочно: девка-малолетка прострелила ему колено, похоже, сделала
инвалидом, завладела оружием и сейчас допрашивает его, двадцатипятилетнего
крутого парня... И он... Он отвечает на ее вопросы, потому что... Потому что
боится. Ее, эту маленькую шлюху. Почему? Шалам понял: он привык, что за ним
стоит сила, он привык работать в команде... А эта девка... за ней он
чувствовал такую силу, которой не обладал никто, кого он знал. Даже босс.
Алена повернула голову к Насте: - Уходим. Живо! Теперь тебе оставаться
нельзя!
- Алька... Это - ты? - наконец произнесла Настя, оправляясь от шока.
- Ага. Крута, как поросячий хвост. Насть, это жизнь такая. А вообще-то я
белая и пушистая.
- Алька... У тебя глаза шальные. Совсем шальные. - Ошалеешь тут. Значит,
так: берешь мелкаш, с ним управляться просто; стреляешь в любого, кто
помешает! В любого! Ущучила?
- Аленка... Я не смогу...
- Зато я смогу!
- А с этим что делать? - кивнула Настя на раненого.
- С этим?.. - Аля прищурилась, скомандовала Шаламу: - В ванную ползком,
падаль, живо!
Раненый переполз через порог, Алена закрыла за ним дверь на щеколду,
подумала, завалила дубовую вешалку и приперла, как оглоблей.
- Так ненадежнее будет.
- Он там кровью не изойдет?
- Не успеет. - Глянула на Настю. - Готова?

- Как юная пионерка, - хмыкнула Сергеева, но в голосе ее не было никакой
уверенности.
- Держи. - Алена передала ей "марголин". Метнулась в комнату, сбросила
халат, натянула вельветовые джинсы, свитерок, накинула куртку, не глядя
побросала в спортивную сумку вещи. Все это заняло у девушки не больше
минуты.
- Так. Прорываемся наверх. Я иду первой. Если что, прострелю клешню уроду
на лестнице. А то и обе. Чтобы у него сомнений не возникало: быть или не
быть. Дальше: ты - домой и дожидаешься Женьку. Дверь у тебя - броня, ее и
динамитом не открыть. К тому же, если устроим тарарам в подъезде, кто-то из
жильцов непременно милицию вызовет. А я - в бега. Через чердак. Позвоню тебе
или Женьке по мобильному. Как только смогу. Все. Приготовься.
- Алька, этот сказал, там снайперы на улице.
- На улицу еще выбраться нужно! Пошли!
Крас напрягся сразу, как только услышал сорванный девичий голос: "Стоять,
козел". Затем немудреный диалог и - выстрел. Нет, дебил, он дебил всегда.
Шалам не оценил реальность угрозы. И - попался. Стон. Значит, ранен. "Настя,
обыщи его". Настя? Что это еще за Настя? И все. В динамике грохнуло, и
передатчик замолк.
Мужчина поднял к губам мини-рацию: - Первый вызывает третьего и второго.
- Третий слушает первого.
- Второй слушает первого.
- Подтянитесь к квартире объекта Кукла. Саму Куклу захватить, всех
остальных - уничтожить.
- Всех?
- Да.
- Шалама тоже?
- Вы плохо слышите, третий?
- Виноват.
- Вы различили выстрел?
- Что-то хлопнуло, но это могло быть что угодно.
- Это был выстрел. Девка шмаляет, как боец спецназа. Шалам ранен и
наверняка обезоружен. У него ствол, 45-й калибр. Сейчас он у Куклы. В
квартиру не лезьте, чтобы не нарваться; дождитесь, когда выйдет. Она
обязательно выйдет, деваться ей некуда. И еще... - Мужчина помедлил. -
Будьте внимательны. Очень внимательны. Сдается мне, все очень непросто.
Выполнять.
- Есть.
Все очень непросто... Голос этой девчонки... Или его тембр?.. Где-то он
его слышал. Давно. Очень давно.
Бред. Этой целке всего восемнадцать. И он, Крас, просто не мог ее нигде
раньше ни видеть, ни слышать. Но голос... Он очень похож на чей-то...
Слышанный мельком, но в какой-то напряженной ситуации... Черт. Не вспомнить.
Если это вообще не паранойя. Черт. Кто эта девка, кто за ней стоит, кто ее
играет?! Сама? Черт, черт, черт!
Джипы влетели во двор на хорошей скорости. Так быстро, что мужчина не
успел пригнуться. Фары высветили его застывший на переднем сиденье силуэт.
Обе машины проскочили мимо. А вот третья... Она подкатила вплотную,
раскрылись дверцы.
Мужчина выхватил пистолет, дважды выстрелил в тонированное стекло джипа и
мгновенно, с поразительным для его комплекции проворством нырнул под рулевое
колесо, успев открыть переднюю дверцу. Ответные выстрелы грохнули густо,
стекла посыпались. Крас, кажется, физически ощущал, как пули впиваются в
импортную обшивку салона.
.Взрыв прогремел гулко, отраженный стенами стоявших четырехугольником
домов. Пламя плясало где-то сзади. Крас выполз из машины, перекатился в тень
деревьев, выстрелил наугад, переполз и ринулся прочь. Он успел увидеть, как
замешкались боевики у двух джипов: упал один, второй. Славно. Снайпер -
великолепное оружие, если он воюет на твоей стороне. Даже хорошо
подготовленный противник чувствует себя обложенным волком, на которого
охотятся с вертолета.
Крас проскочил через дорогу, миновал два проходных двора, сбросил плащ и
побежал.
Двор за окном осветился фарами автомобилей, мчавшихся на большой
скорости. Визг тормозов. Настя не удержалась, выглянула: два джипа въехали
во двор и остановились у подъезда. Третий попытался блокировать стоявшую на
выезде в тени деревьев "вольво"... Вспышка еще. Грохот выстрелов из третьего
джипа и... Черный, с затененными стеклами "чероки" будто, приподняло на
месте, алое пламя метнулось из бензобака, и автомобиль рванул! Оторванная
дверца в наступившей после взрыва тишине с лязгом упала на асфальт. Из двух
джипов у подъезда высыпали боевики. Один словно споткнулся, чуть приподнялся
на носках и упал ничком. Другой - следом, только неловко, как-то боком...
Алена уже стояла рядом с Настей.
- Алька... - прошептала тихо Настя. - Да там война настоящая... - Как
говаривал Наполеон, неизбежная война всегда справедлива.

- Думаешь?..
- Да некогда уже думать! На войне как на войне! Пошли!
В подъезде было темно. Совсем. Аля поступила правильно: сначала осторожно
заглянула в глазок, не увидев свет, выключила весь свет в квартире, глаза
привыкли к темноте. Извлекла из комода две завалявшиеся там китайские
петарды. Подожгла запалы. Забросила сумку с вещами за спину. Спросила Настю
шепотом: - Готова?
- Да.
Осторожно, стараясь не шуметь, открыла дверь в коридор, зажмурилась и с
размаху запустила туда карнавальные снаряды. Грохот, вспышки; Алена первой
выскочила на площадку в наступившую разом темень; заметила, будто какая-то
тень метнулась на площадку выше, ринулась следом... пока этот ослеплен
вспышкой, у нее в темном подъезде преимущество: ей казалось, что она видит
сейчас все, будто дикая кошка.
Внизу хлопнула входная дверь, грохнули выстрелы; нервы у того, кто
побежал наверх, оказались слабее: вспышка выстрела, брызнувшая во все
стороны у нее над головой известка - все это происходило для девушки как при
замедленной киносъемке. Аля направила ствол крупнокалиберного "малыша" на
вспышку и плавно спустила курок. Руку подбросило вверх вправо, девушка
замерла; услышала, как тяжелый металлический предмет гулко упал на бетон, не
чувствуя ног побежала наверх. Наклонилась, подобрала чужой пистолет с
длинным хоботом глушителя.
Крупное, лежащее в неудобной позе тело было похоже на выброшенный матрас;
оно перегораживало путь, вокруг головы - темное пятно; еще девушка отметила,
но как-то машинально, что правой стороны у этой головы будто нет вовсе. Аля
перескочила через труп, словно через груду тряпья. Оглянулась. Настя
замешкалась внизу.
- Быстрее! - крикнула девушка и не узнала своего голоса.
Подруга двинулась наверх. Грохочущие снизу шаги заставляли ее
поторапливаться. Едва не запнулась о лежащее тело, перескочила. Вбежали на
четвертый.
- Открывай, живо! - скомандовала Аля, двумя руками сжимая пистолет,
страхуя лестницу.
Настя открыла тяжелую дверь, ухватила девушку: - Алька, со мной, в
квартиру!
- Нет! Убьют обеих! Думай об Олежке! - толкнула подругу в глубь квартиры
и грохнула бронированной дверью, услышав, как щелкнул автоматический замок.
Развернулась. Подняла чужой пистолет. Быстро отвинтила глушитель. Шаги
спешили наверх. Преследователи были этажом ниже. Заслышав металлические
звуки, замерли там, на площадке. Никуда не целясь, девушка нажала спусковой
крючок. Еще. Подъезд наполнился грохотом. Пули в темноте искрами чиркали о
металлические прутья, с противным воем неслись куда-то, чмокали в
штукатурку. Пистолет в ее руках плясал как бешеный, пока не застыл с
откинутой назад рамкой. Девушка выпустила его из рук, и он грохнулся о
бетон. Мягко поднялась еще на этаж, взобралась по лесенке; дверь на чердак,
как всегда, была закрыта на проволоку. Развинтила. Подняла тяжелую дверцу,
прислушалась: в подъезде было тихо. Совсем тихо. Юркнула на чердак. Уже там
услышала вой сирен и заметила проблески голубых маячков. Через слуховое
оконце взобралась на крышку. Пробежала, скользя кроссовками, к четвертому
оконцу. Набралась смелости, глянула вниз.
Милицейские машины, целых три, воя, въехали во. двор, освещая все вокруг
неровным голубым мерцанием.
Оба джипа, один за другим, устремились прочь через вторые ворота. Им
никто не помешал; Аля вообще удивилась, что милиция приехала так рано:
обычно они появляются уже после разборок, давая сторонам возможность забрать
раненых. Видать, грохот стоял нешуточный, или в каком-то из домов живет
кто-то ихний, из начальства. Но нарываться на пулю никто из служивых не
спешил.
Аля только фиксировала происходящее и ни о чем не думала. Мысль пойти и
сдаться родной милиции ей даже в голову не пришла: законопатят в
какой-нибудь специнтернат, а то и в психушку!
Девушка вернулась на чердак, аккуратно спустилась в проем люка: в крайнем
подъезде двери у чердака не было вовсе. Легонько сбежала по ступенькам.
Выглянула. Менты суетились у догорающего джипа. Они вдруг стали смелыми: во
дворе объявились аж две решетчатые машины, из которых попрыгали бравые
парни-омоновцы и с автоматами на изготовку побежали по всем подъездам дома;
другие - рыскали по двору. Аля перевела дух. Тряхнула волосами так, что они
рассыпались по плечам. Спокойно вышла и двинулась к лазу в бетонном
заборчике.
- Эй! - крикнул ей кто-то. - Стоять!
Она оглянулась. К ней лениво двигался парень в камуфляже. Он разглядел,
что перед ним девчонка, опустил автомат стволом вниз.
- Дяденька, у меня тут кошка потерялась, Мурка! - сказала она громко. -
Пропадет, жалко!
- А ну, марш домой! - гаркнул парень. - Живо!

- Я щас, я мигом! - произнесла девушка, наклонилась, забросила в дырку
сумку, потом юркнула сама. Быстро сбежала с горки в тень деревьев и
понеслась стремглав, словно полетела.
- Эй, девка! - крикнул омоновец, просунув голову в лаз. Сам он пролезть
туда не смог бы и без бронежилета. Да и... Малахольные все стали! И куда ее
предки смотрят? Тут такая стрельба, а эта - кошку ищет... Хотя... Может, это
и хорошо?
Додумать эту мысль он не успел. В голове что-то разорвалось, и парень
боком упал. Маленький, будто подросток, человечек юркнул в лаз, спустился с
горки. Издалека заметил удаляющуюся девчонку и побежал следом. Скоро и
бесшумно, словно тень.
А девчонка неслась в ночь и хотела лишь одного: пропасть в этой ночи,
раствориться в ней, исчезнуть, чтобы ее уже не нашел никто и никогда.
Через четверть часа Крас был в полукилометре от места схватки. Выскочив
из двора, прямо перед собой увидел автобус. Вскочил в него. Нет, он не трус.
Просто из любой ловушки есть только одно спасение - бегство. Проехал девять
остановок. Усмехнулся про себя. Был двенадцатый час. Пассажиров в автобусе -
не больше пятнадцати человек. Подгулявшие семьянины, возвращающиеся в "лоно
супружества" в изрядном подпитии, две некрасивые тетки, семья с ребенком...
Словно он, Крас, переместился не только в пространстве, но и во времени...
Там - огонь, стрельба, проблемы, здесь... Здесь движение по маршруту. Людям
только кажется, что живут они в одном времени, на самом деле - в разных. И
свое время каждый себе выбирает сам.
Мужчина сошел почти на конечной, на самой окраине города. Перешел на
другую сторону, проголосовал. К обочине припарковался первый же "грач" на
стареньком "москвичонке". Окинул цепким взглядом возможного пассажира.
Приоткрыл дверцу: - Далеко едем, уважаемый?
- Улица Щербатова.
- Неблизко.
- Не обижу.
- Сороковник.
- Идет.
"Москвичек" набрал скорость. Крас сидел откинувшись на спинку сиденья,
прикрыл глаза, ощущая навалившуюся вдруг усталость. Итак, сработал самый
дурной, самый непредсказуемый вариант. Вариант "2". Девка - подставная пешка
в неведомой комбинации. Вот только.. Вот только где она научилась так
стрелять?! И еще - голос. Голос знаком, в этом нет сомнения, только где и
когда он. Крас, его слышал? Или он просто неумело моделирует ситуацию, и
усталая память играет с ним злые, неумные шутки? Все может быть. Славно лишь
одно. Против работают, и пропажа товара не есть результат его неряшливости
или недоработки... Ответственность другая. И прерогатива другого лица. Да и
раз уж началась стрельба из всех видов автоматического оружия... Это война.
Кто ее ведет против них? Служба безопасности? Местные "папы"? Пусть
разбирается Лир. Как говаривал старик Ницше, хорошая война оправдывает
всякое дело. А дело каждый себе выбирает сам. Как и время.
Позывной мобильного прозвучал скоро и требовательно. Автархан поднес
трубку к уху.
- Снегов.
- Слушаю.
- Засада.
- Где ты теперь?
- В пути. У нас потери. Четверо убитых, трое раненых и обожженные.
- Это серьезно. Как скоро доберешься?
- Через двадцать - двадцать пять минут, если приключений больше не будет.
- Обойдись без них.
- Возможно, опустят усиление. Но мы успеем.
- Кто-то убит из ментов?
- Нет. Но каша крутая заварилась.
- Жду.
Автархан поморщился. Поспать сегодня не удастся. Совсем наоборот, будут
проблемы. И их придется решать. Если менты действительно решат "поиграть
мускулами" и введут план "Невод" или "Гарпун", всем придется несладко. И
тогда Автархану нужно будет внятно объяснить Бене и Кондрату, что произошло.
Если... Если, конечно, все это не придумано одним из них. Хотя город и
велик, империя всегда лучше, чем триумвират. Это понимает Кондрат, это
понимает Беня, это понимает и он, Автархан.
Мужчина встал, вышел из комнаты, спустился вниз. Пожилой уже человек,
мощный, высокий, встал из кресла ему навстречу: - Что-то плохо выглядишь,
Порфирьич.
- Старею. Тимофеич, сообрази мне чифирьку. Как ты Можешь. И сам могу, и
братва учена, а как у тебя - ни у кого не выходит.
- Сделаю. Что, молодежь опять что набедокурила?
- Не спрашивай.
- Да я не к тому.
- Ты-то чего не спишь?

- Сам знаешь, Порфирьич, бессонница.
- И днем не спишь. Может, тебе снотворных хороших достать?
- Баловство это.
- Ты, старый, говорят, на церковь денег немерено перевел? А, Тимофеич?
- Годы такие. Надо о душе подумать.
- Да я не в упрек.
- Понимаю.
В ворота засигналили.
- Вона, легки на помине твои станишники, - отозвался Тимофеич. - Пойду
отопру.
- Там есть кому.
- Это верно. Лады. Чифирек на костерке сварганю, по-хорошему.
- Я пришлю паренька.
- Давай.
Автархан поднялся к себе. Поговорить с Тимофеичем - это и был отдых.
Тимофеич был старше Автархана лет на двадцать; грехов за ним как шелков, да
и погоняло было под стать: Малюта. А вот поди ж ты! Пришло к нему вдруг
какое-то спокойствие, словно ничего уже с ним произойти не может. Хуже того,
что уже было Старик потерял сон. Совсем. Но не выглядел изможденным.
Постоянно что-то читает. Тюремная привычка: не в столь уж давние времена
воры сиживали подолгу и успевали прочесть всю классику. Теперь старик
ударился в философию. К жизни он и всегда относился со странной
отрешенностью: она была, казалось, ему совсем недорога, и, как бывает в
таких случаях, судьба берегла его. Или рок?
При усадьбе Автархана Малюта жил вроде как на пенсионе; молодые, гордые
своей крутизной, относились к старику как к безобидному чудаку, осколку
давно канувшего прошлого. Но Автархан знал: Малюта - это на крайний случай,
на самый крайний. Его преданность ему, Автархану, была безграничной; в их
мире он знал все и всех, и притом, если Автархану понадобится, старик выйдет
на любого зверя и возьмет его. Не силой, так опытом. На куски изрубит и
собакам скормит.
Автархан поднялся к себе. Пацан принес кружку с чифирем. Почти сразу
следом вошел Снегов. Не остывший от азарта, встревоженный.
Мужчина понял его состояние, произнес спокойно: - Только не торопись.
Люди не столько делают, сколько решают. Если решение неверное, все дела -
псу под хвост. А нам этого нельзя. Мы никуда не торопимся. Рассказывай
спокойно. Выпьешь?
- Да.
Снегов встал, подошел к бару, налил себе глоток "Курвуазье", вдохнул
аромат, медленно, не торопясь выпил. Постоял, смакуя вкус, вернулся к столу.
- Вот это французы умеют. - Закурил сигарету, выдохнул дым. - Я готов.
- Излагай.
- Рассказывать особо нечего. Въехали во двор, он там проходной, но
большой, старый, литерные дома, сталинки послевоенные. Две машины пошли к
подъезду. Я во второй. В уголке, под деревцами, "вольво" томится. Фары
высветили - мужик за рулем. Чего сидит по эту пору? Я приказал братве:
разберитесь. Третий джип, там были Карпуха, Соня, Слон и Киса, рванул к
автомобилю. Блокировали. А мы уже у подъезда.
Сначала непонятка, мы не заметили: из "вольво" из "тишака" пальнули. Мы
напряглись, когда пацаны уже в три ствола ту "вольво" полоскали... Как
выяснилось потом, Соню сразу наповал, Карпуху зацепило крепко. Вот пацаны и
развязались. Но ненадолго. "Чероки" на воздух взлетел.
- Гранатомет?
- Нет. Пуля в бензобак. Бронебойно-зажигательная. Откуда эта птичка
залетела, определить - никак. Мы высыпали из машин. И тут Карпа - наповал, в
голову. Следом - Сему Маленького. Снайпер работал. Черт!
- Не нервничай, Сережа.
- Я не нервничаю. Только... Когда они успели засаду выставить?
- Это потом. Дальше.
- Дальше. А что дальше? Когда снайпер работает, да еще из тихого ствола.
Пацаны растерялись. Я скомандовал: в подъезд, телку брать. Братва в подъезд
ломанулась, и злые уже как черти, заведенные. Подымаемся на пол-этажа, а в
подъезде - темень лютая; наверху, на втором! что-то ба-бах! И во вспышке
этой - фигура стоит. Пацаны, не примериваясь, из двух "калашей" полоснули.
Но тот успел шмальнуть. Сереге Карому маслину в лобешник загнал. Без
вопросов. Понятно, этого стрелка очередями на куски порубили. Я - наверх,
Калека и Бутик - за мной. Там тоже выстрелы. Потом стихло. Потом девка
кричит что-то другой. Торопиться ребята не стали: уж очень пули густо
летали. Я их и не торопил: два ствола в обе руки и сам рванул. Через мужика
перешагнул, кто-то его только-только свалил, теплый. На четвертом вроде
дверь грохнула, я как раз поднимался, и тут... Стрельба как на полигоне!
Залег. Вокруг пули как шмели; от перил рикошетят, от дверей стальных. Как не
зацепило - сам не знаю! Тут говорильник запищал, Андрюха Деверь, что на
вассере остался, сообщает; мусора. Да клал бы я на мусоров, только он
добавил: и две машины ОМОНа подтягиваются. Ну, бля! С этими уродами в такой
ситуации...! Думаю, положат всех из "калашей", как бобиков, и фамилию не
спросят. Велел пацанам: уходим. Ушли. Слава Богу, снайпера уже не было. Ушли
чисто. Пока мы по подъезду танцевали, пацаны раненых подобрали. С "чероки"
номера успели убрать. Да, номер "вольво" я срисовал, только, думаю, без
толку это, раз такие гнилые расклады. - Снегов прикурил сигарету от бычка,
закончил: - Такие дела... Автархан сидел недвижно, закаменев лицом. Только
произнес: - Да. Дела. Еще выпьешь?

- Нет.
- Надо выпить. Тебе надо. Снегов пожал плечами. Подошел к шкафу.
- Водки полстакана, сразу, - посоветовал Автархан. Сергей налил, маханул,
облизал губы. Выругался.
- Теперь присаживайся. Поразмыслим. - Немного! помедлил, спросил: -
Сам-то что думаешь? По горячему?
- Дурак я. Чего теперь-то думать? Столько пацанов!
- Всяко бывает. А думать... думать невредно никогда. Хотя ты прав, порой
поздно. Нам с тобой пока не поздно. Пока. Ты понял?
- Извините. - Снегов тряхнул головой, собрался. - Я понял.

Глава 12

Автархан думал. О том, что теперь непременно придется известить Беню и
Кондрата. Как и о том, что им придется выложить не только всю правду, но и
факты. Которых нет.
Решить все одним рывком не получилось. Снегов с парнями нарвался на
засаду. И чтобы выяснить, кто стоит за рюкзаком героина, необходимо хоть
что-то знать. Кое-что есть, но это - слезы. Пока Снегов катался, Автархану
принесли результаты анализа зелья. Героин невероятно высокой, бесподобной
степени очистки. Он снова входит в моду. Особенно на Западе. И в Штатах. А
это означает... В рознице три с лишним килограмма такого товара будет стоить
миллион. Что это еще означает? Только одно: те, что произвели этот товар,
готовились переправить его на Запад. Они работают не одни. Княжинск для них
- или только место транзита, или... Или место переработки сырья. И делиться
они не хотят. Ни с кем. Ну что ж... Это можно понять. Кто захочет делить
такой куш? Никто.
И эти ребята не воры. Не законники. Они похерили все понятия, работая на
чужой территории. Ни один законник так делать бы не стал. Опасно: концов
потом не развести даже на толковище.
Вывод: необходимо найти лабораторию и исполнителей. Свои каналы на Запад
он, Автархан, разыщет. Наркотики - очень хороший бизнес. Упускать его
неразумно. Конечно, потери... И уже есть, и еще будут. Ну да без потерь не
бывает. Потери спишутся. Такова жизнь. И еще: нужно найти головку. Тех, что
руководят. Это сложно, но осуществимо. И списать всех. Без этого чувствовать
себя спокойно нельзя.
И конец от этого клубочка пока один. Девчонка. Глебова Елена Игоревна,
1980 года рождения. Или около того. Вот именно. Около того.
Автархану принесли все, что удалось накопать на эту пацанку. Глебова
Елена Игоревна. Родители неизвестны. Фамилию и отчество дали в детдоме.
Какой-то провинциальный городок в России. Возраст. Записано: семнадцать лет.
Что еще? Вот это интересно: мастер спорта по пулевой стрельбе из
малокалиберного пистолета. Входит в юниорскую сборную.
Стройна, очень хороша собой. Хотя не красавица в принятом смысле. На
жизнь зарабатывает моделью. Совсем немного. Плюс стипендия от спорта. Тоже
невеликая. Живет одна. В четырнадцатилетнем возрасте была взята из детдома
Николаевой Вероникой Павловной и привезена в Княжинск. Веронике Павловне
никакой родней не приходится. Бабулька девочку удочерила: бумаги оформили
необычайно скоро. Почему? Ага! Николаева работала в райсобесе и когда-то в
паспортном столе. Все свои, пошли навстречу. А затем бабульке это было
нужно? Чтобы не быть одинокой? Или она пристраивала девочку для кого-то? Или
для чего-то? Любопытно... Свой трудовой путь Николаева начинала в МГБ. В
сорок шестом году.
Нет! Тут сам дьявол ногу сломит! При чем здесь сорок шестой год? Пустое
мудрствование. А всякое пустое мудрствование от лукавого. Хотя... Еще такой
вариант: девку подставили ему намеренно. Отдел по борьбе с оргпреступностью
или служба безопасности. Правдоподобно? Нет. Девчонку могли, а вот три кило
героина - вряд ли. Они ведь потеряли его, совсем. За это по головке не
погладят. Могут полететь не только погоны с оперов, но и папахи. А своими
папахами генералы дорожат куда больше, чем чужими головами. Факт.
Пока одно ясно как день: девчонка - единственное известное звено цепочки.
Поэтому ее нужно найти. Чего бы это ни стоило. И - как можно быстрее.
Размножить фотографию, напрячь всех барменов, таксистов, "грачей",
квартиросдатчиков, прирученных мусорков. Всех, кого возможно. И невозможно.
Главное - найти девку быстрее. Чутье подсказывало, что в этом деле все решит
время.
Автархан поднял трубку телефона и отдал необходимые распоряжения. Глянул
на часы. Около двенадцати. Да, теперь все решит время. А время каждый
выбирает сам.
Крас оказался дома около двенадцати. Вернее, в том месте, где он жил в
этом городе. Седьмой этаж двенадцатиэтажки, "скромная" четырехкомнатная с
холлом и двумя лоджиями. Над лоджией была намертво прибита вошедшая в моду
спутниковая тарелка-индивидуалка. Вот только работала она не только на
прием, но и на передачу.
Мужчина замкнул за собой массивную, бронированную дверь, задвинул литой
засов. Прошел в кухню, вынул из холодильника початую бутылку коньяку, налил
в граненый стаканчик, выпил, поморщился, повторил. Дождался, пока
умиротворенное тепло разольется по телу... Сел в кресло, закурил.

Почувствовал, как ласковая волна коснулась мозга, сглаживая очертания
комнаты и расслабляя натянутые, будто тетива лука, нервы... Вот так, хорошо.
Все хорошо. И будет очень хорошо.
Встал, пошел было в другую комнату, но задержался у зеркала. На него
смотрел моложавый, крупный, хорошо одетый мужчина. Никакого шрама. Только
если приглядеться, если очень приглядеться. Если знать. Он хотел уже отойти
от зеркала, как вдруг вспомнилось из Андрея Белого: "Может быть, я и был
красив... Слишком. На грани безобразия. И это я уже... чувствовал... урод
уже проглядывал сквозь красавца, истерически ломаясь и хихикая".
Черт! Забыть об этом! Забыть! Чертова девка! Мужчина представил ее снова,
нагую, связанную, беззащитную... Нужно было... Нужно было еще там, в
"Юбилейном", ее кончить и положить рядом с Диной! Тогда бы не было этого
щемящего чувства, будто бы она располосовала ему лицо! Или такая, как она,
жалкая, чувственная сучонка! Все они суки, всех их надо лечить одним
лекарством - плетью. И не ласковой, сплетенной из шелка веревочкой, которую
так любят мазохистки, а настоящей плетью, нагайкой, разрывающей нежную
девичью кожу, срывающей хлестким ударом куски плоти, красящей этих
похотливых шлюх в цвет, который они так любят, - цвет крови... Черт!
Крас вернулся на кухню, взял бутылку, налил себе полный хрущевский, жадно
заглотал, дергая кадыком, но остановился, не допив половину. Нет. Так
нельзя. Нужно "разобрать полеты". И еще - предстоял разговор с Лиром. Да.
Это главное. Разговор с Лиром. На него нужно настроиться.
А пока - дела текущие...
Крас прошел в другую комнату. Аппарат, стоявший под столом, был довольно
компактен. Мужчина набрал простенький шифр; включил позывной. Увидев, что
зажглась зеленая лампочка, произнес в трубку: - Я - первый, вызываю второго,
третьего, четвертого, пятого...
- Второй слышит первого.
- Третий слышит первого.
- Шестой слышит первого.
- Докладывайте.
- Я - второй. Открывать огонь без приказа не собирался. Но как только
джип блокировал вашу машину, заметил вспышки выстрелов и открыл огонь по
автомобилю на уничтожение.
Второй замолчал, ожидая оценки своих действий.
- Вы поступили правильно, - коротко бросил Крас.
- После взрыва открыл огонь на уничтожение по объектам у первой и второй
машин, - продолжил тот. - Результативно. Был предупрежден Наблюдателем о
приближении патрульных машин ППС. Штатный вариант ухода. Сейчас на объекте
"С". Все прошло чисто. Жду указаний.
- Вас понял, второй. Готовность по варианту "М".
- Есть.
- Конец связи.
- Конец связи.
- Я - третий. В моем секторе ничего не произошло. Получив сообщение
Наблюдателя, провел штатный вариант ухода. Сейчас на объекте "В". Все прошло
чисто. Жду указаний.
- Вас понял, третий. Готовность по варианту "М".
- Есть.
- Конец связи.
- Конец связи.
- Я - шестой. Никаких посторонних звонков или переговоров по номеру
объекта не зафиксировано. Разговоры в оперативном эфире записаны... э-э-э...
по мере возможности.
- Что значит - по мере возможности?
- Аппаратурка слабенькая. У тех ребят, что подрулили на джипах, уровень
зашиты переговоров выше, чем... Пробить его на имеющейся аппаратуре не
удалось.
- Понял. Дальше.
- Все. Сейчас на объекте "А". Жду указаний. - Готовность по варианту "1".
- Есть.
- Конец связи. - Конец связи.
Крас задал нужную волну, подождал, пока передатчик автоматически
подстроится. Как только зажглась зеленая лампочка, произнес: - Первый
вызывает Наблюдателя.
- Наблюдатель слушает первого.
- Докладывайте. Главное, что с объектом Кукла?
- Объект контролирую.
Мужчина почувствовал себя так, будто с ног его сняли пудовую гирю. Или
тазик с цементом. В каком-то гангстерском боевике он видел: мафиози топили
своих коллег, предавших или просто перешедших дорогу главарю, в океане,
предварительно побеседовав с пристрастием или беспристрастием... Потом
связанному, сидяшему на стуле человеку ставили ноги в тазик, заливали
цементом и ждали, пока застынет. Час, другой, третий... Изощреннее казни не
выдумали даже китайцы!

Шло время, с приговоренным мило беседовали, даже шутили, предлагали виски
или сигарету, вспоминали об общих женщинах... А он ждал. Ждал! Нет, не того,
когда застынет цемент! Он ждал, что Дик, Пол или Глен, с которым и выпивали,
и одних баб трахали, и с фэбээровцами стрелялись из "томпсонов", вдруг...
простит. Отменит приказ. Простит...
И даже когда уже выволакивали из теплой, уютной каюты богатой яхты, и
когда тащили к борту, и когда ставили на самом краю - надеялся: сейчас,
сейчас! Пока палач не подталкивал тихонько тяжеленький тазик... И тогда -
дикий, нечеловеческий крик рвался из горла, чтобы разом захлебнуться в
соленой, режущей, как пила, воде, разрывавшей легкие...
...Это не воспоминание даже, представление мелькнуло в голове Краса за
долю секунды; он почувствовал, что промок насквозь от пробившего его разом
горячего пота... Прохрипел: - Где она?
- На юго-востоке города. Бегает как газель. Еле угнался. Мужчина
отвернулся от микрофона, несколько раз глубоко вздохнул, стараясь выровнять
дыхание.
- Хорошо, Наблюдатель. Докладывайте по порядку. Больше ничего
обнадеживающего человек Красу не сообщил. Что произошло со вторым и третьим,
что с Шаламом... Хорошо, хоть не потерял девчонку. Это козырь. Если и не в
игре, то в разговоре с Лиром точно.
- Вызови автомобиль.
- Уже сделал.
- Ты сможешь повязать девку? Наблюдатель помедлил.
- По обстоятельствам. - Снова помедлил, произнес: - Она не так проста.
- Это я уже понял. Хорошо. Главное - удержи ее под наблюдением. Любой
ценой. До связи.
- Есть.
Наблюдатель отключился.
Крас закурил, задумался. Итак, четвертый и пятый на связь не вышли. И
сведений о них Наблюдатель не дал никаких. Или убиты, или... Второе хуже.
Много хуже. И еще - Шалам. Если его захватили органы, да еще
простреленного... Они вполне могут найти способ его разговорить. А это
совсем скверно. Дьявол! Как плохо работать со связанными руками! В Москве
он, Крас, уже отдал бы необходимые распоряжения, и Шалама не стало бы в
течение часа. До того, как он сможет сказать хоть что-то. А здесь... Ладно.
И это теперь забота Лира.
Крас вышел, походил по комнате, настраиваясь на разговор. Лир - человек
слишком серьезный, чтобы ему врать. Фальшь он чувствует как дирижер неверно
взятую ноту. Нужно взять ту ноту, которую он оценит.
Мужчина сел в кресло, спокойно, не торопясь, выкурил сигарету. Он был
совершенно спокоен. Сел за компьютер. Кратко изложил все, что произошло.
Отбил: "Оценка". Подумал. Да, это вернее всего. Вариант "2". Это Лир поймет
лучше и быстрее, чем что-либо другое.
Перечел написанное. Можно было бы лучше. Но не нужно.
Включил наивысший уровень защиты: если это сообщение и перехватят,
расшифровать его смогут лет через сто.
А сто лет - это век. Другой. Кому тогда это будет нужно и зачем,
неведомо.
Набрал необходимые шифры, дождался, когда зажжется зеленая лампочка, и
нажал "ввод". Система выстрелила сжатый до микросекунды сигнал в ясное
ночное небо.
Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Неожиданно вдруг Крас снова
почувствовал себя так, будто ноги ему уже обложили цементом... А что, если
Лир не выйдет на связь с ним; что, если он уже отдал фатальный приказ, и
через несколько часов - или минут? - появятся некие люди и... О, легкой
смерти от Лира ожидать не приходится.
Когда прозвучал зуммер вызова, Крас снова весь покрылся потом, будто в
сауне. Поднял трубку: - Крас.
- Лир. Ну здравствуй, Красавчик. При этом слове мужчину передернуло, но
он только плотнее сжал губы.
- Прочел твой опус. И знаешь, что я тебе скажу, как писатель писателю?
- Я слушаю, Лир.
- Уж очень у тебя все складно. Прямо разработка совбеза, да и только. А
попроще глянуть?
- Я попытался изложить только факты...
- И удобную для тебя версию. А, Красавчик? Не слышу!
- Я старался быть максимально объективным.
- Ладно... - металлически прозвучало в трубке. - Все это словеса. Пустой
звук. Метафизика. Буду завтра сам. Если упустишь концы - твоя печаль. Понять
мне это будет сложно. А простить и вовсе нельзя. Ты понял?
- Я понял, Лир.
- А вот это хорошо. Ну да ты всегда отличался сообразительностью. Когда
речь шла о смерти. О твоей смерти, Крас. - Человек на том конце провода
замолчал. Наконец в трубке прозвучало: - Жди.
- Вас встретить, Лир?

- Не маленький. О себе позаботься, Кра-сав-чик! И об этой крале...
Глебовой Елене Игоревне... Лучше всего, если она уже будет на объекте "А"
дожидаться нашей с ней беседы... Да, Красавчик! И не вздумай с ней
экспериментировать, как ты любишь! Иначе это будет твой последний
эксперимент в интимной сфере... Нечем будет опыты проводить, Фарадей... -
Голос заскрипел словно ножом водили по ржавому железу, и Крас догадался: Лир
так смеется.
Связь прервалась.
Мужчина перевел дух. Прошел на кухню, налил коньяку в стакан до самых
краев и выпил, умудрившись не пролить ни капли. Присел на табурет, чувствуя,
как блаженное отупение обволакивает мозг.
Да. Теперь оставалось ждать. Только ждать. Потому что... Лир есть Лир.
Наступило время иных приоритетов и иных действий. Сейчас ему нужно только
одно: подумать, как выжить в этом новом времени.

Глава 13

Сколько времени она бежала, куда, зачем, Аля совершенно не понимала. Как
не понимала, где теперь находится. Остановилась только в безымянном
скверике, где было абсолютно темно. Не скверик даже, бывший сад со сгоревшей
танцплощадкой, огороженный неким подобием забора. Видно, кто-то решил
использовать место под стройку, да пока не находилось или времени, или
денег, или того и другого. Девушка набрела на остатки лавочки, присела,
вздрогнула разом: ей показалось, что там, в темноте, кто-то стоит. Ватное,
похожее на матрас тело того, кого она... застрелила. За-стре-ли-ла. Убила.
Насмерть.
Тошнота накатила внезапно, как припадок. Алю вывернуло наизнанку, она
стояла на четвереньках, а желудок все сводило и сводило судорогой. Девушка
подвывала, как маленький бездомный щенок, потом повалилась боком на землю,
свернулась клубком. Теперь ее била истерика. Она кусала землю, царапала ее,
кричала в голос, но все звуки терялись в лабиринтах брошенного людьми сада.
Как и она сама.
Потом начался кашель. Наверное, слюна попала в дыхательное горло или
земля, и Аля судорожно пыталась выплюнуть эту грязную слизь. Желудок снова
свело, и она почувствовала внезапно, вдруг, нет, не облегчение -
безразличие. Ко всему этому жестокому миру, к своему пребыванию в нем, к
себе самой.
Словно все происходило не с нею, сознание регистрировало это происходящее
как бы со стороны, оценивая только создавшуюся ситуацию; душа спала и не
искала выхода из этого сна.
То, что произошло, вдруг показалось ей приснившимся. Темный подъезд,
вспышки выстрелов, запорошившая ее известка, лежащее недвижно на ступеньках
тело... Это было, но не сегодня, не с ней...
Девушка огляделась. Метрах в ста, сразу за садом, стоял дом. Темный двор,
спящие окна. И никому до нее нет дела. Никакого дела. Она так жила всю
жизнь. А если появлялись люди, которые ее любили или просто относились к ней
по-доброму, они умирали. Почему так? И зачем так жить? И стоит ли?
Ей было совершенно безразлично, что будет с ней дальше. И будет ли
вообще. Странно... Как только она, казалось, вошла в этот мир, мир подиума,
мир, полный сверкающих одеяний, респектабельных мужчин, уверенных в себе
женщин, как жизнь сыграла с ней шутку... Очень злую шутку... Или она совсем
не нужна этой жизни, она лишняя?.. И вместо того, чтобы уйти, цепляется,
мечется, чего-то хочет, на что-то надеется... Надежда умирает последней? Вот
уж нет. Надежд у нее не было никаких. Ни на кого и ни на что.
И еще... Ей вдруг почудился запах земляники. И леса. Запах хвои, запах
перепрелых листьев, запах близкой земли и будущего, скорого снега... Она это
чувствовала так близко и реально!.. И что еще? Вспышки выстрелов, темная,
безлунная ночь... Какая-то трава путается в ногах, а она бежит, бежит,
бежит... А потом - огонь. Но не тот, который греет, - огонь уничтожающий и
пожирающий, с желтыми звериными зрачками, огонь страшный. И еще лицо. То
самое лицо, со шрамом, похожее и непохожее... Языки пламени пляшут в черных,
как бездна, зрачках, человек со шрамом указывает на нее пальцем, кричит
что-то, она этого не слышит... Совсем не слышит... Бежит со всех ног,
путается в высокой траве, стебли больно хлещут ее по лицу, она падает и
замирает. Пропало все. Те, кто ее преследовал, тоже... Только лес. И запах
хвои. И запах земляничного листа, и травинка, щекочущая ей ноздри, и
плюшевый медвежонок, прижатый к груди...
Аля подняла голову, в страхе огляделась по сторонам. Нет, все то же:
запущенный сад, дом с пустыми глазницами окон... Ночь. Холодная, стылая.
Тогда было теплее.
Стоп! Когда - тогда? Или она действительно сходит с ума? Как ее пытались
убедить в этом там, в психушке, когда она, как дура, рассказала свои видения
заведующему отделением. Он слушал внимательно, сочувственно кивал, запуская
пятерню в бороду... Чистенький, гладкий, с проплешиной, похожий на злого
гнома в этом своем белом халате, с пальцами, волосатыми, как у животного...

Вот это уже было взаправду, но вспоминать это было неприятно и мерзко.
Девушка еще раз тряхнула головой, мир снова словно сфокусировался. Где-то
она читала...
Ночь, улица, фонарь, аптека... Бессмысленный и тусклый свет. Пройдет еще
хоть четверть века, Все будет так. Исхода нет.
Исхода нет... исхода нет...
Аля наклонилась к сумке. Вынула пистолет. Просто... Уйти просто...
Всего-то нужно - плавно, нежно повести крючок... И потом - ничего. Совсем
ничего. Внезапно она услышала, словно наяву, чей-то смех, говор... И еще -
голос. Такой знакомый. "Ехала машина темным лесом за каким-то интересом... А
в машине сидела девочка Аля. И у нее был мишка Потап. С виду он был
плюшевый, а на самом деле живой и умный. Когда-то злой колдун Карачун набил
его опилками и заставил танцевать для потехи..."
- Ехала машина темным лесом за каким-то интересом... Мишка Потап... Злой
колдун Карачун... - прошептала девушка одними губами.
Она закрыла глаза, чтобы увидеть лица, но не смогла. Только голоса...
Ведь были же у нее мама и папа... Почему, почему она ничего не помнит? И
почему жизнь так несправедлива к ней?..
Аля посмотрела на пистолет, зажатый в ее руке... Что на нее нашло такое?
Она... Она чуть не убила себя!
Девушка тряхнула головой, выдохнула. Нашла в сумке сигареты, прикурила.
Голова закружилась, но вкус никотина перебил какой-то солено-металлический
привкус во рту. Еще раз осмотрела оружие. Отщелкнула обойму. Красивая
все-таки игрушка. Нужно только к ней приноровиться. И еще... Оставить один
патрон. Для себя. Попадать к этому Сиплому живой после всего... Нет!
Последний патрон она оставит для него! Но... Где же все-таки она его видела
раньше?..
Снова оглядела пустой сад. Какой-то он жуткий. И вовсе не лес. Все, что
люди забыли, бросили, будь то дома, сады, погосты, населяют какие-то тени.
Совсем не добрые тени. Нелюдь. Нужно уходить отсюда. Немедленно.
Тьма казалась материальной. Девушка встала и пошла туда, где, как ей
представлялось, находится шоссе. Шла спокойно. После всего пережитого
встреча с каким-нибудь маньяком-мастурбатором показалась бы ей
просто-напросто невинной шуткой.
На окраине сада заметила колонку. Старая, ржавая. Но из нее тоненькой
струйкой бежала вода. Аля сразу почувствовала, как сухо в горле, будто туда
горстями напихали жесткого, как наждак, песка. Она подошла, прополоскала
рот, горло, но пить не стала - уж очень привкус болотный! "Не пей из лужицы,
козленочком станешь". Потом умылась. Достала косметичку, зеркальце.
Казалось, от лица остались одни глаза. Огромные, опушенные густыми
ресницами. И губы. Сжаты так плотно, будто она боится сказать что-то
невероятно тайное. Если бы так!
Порылась в сумочке. Денег было немного, но достаточно. Вышла на шоссе.
Подняла руку. Затормозила первая же машина.
- Куда спешим, красавица? - осведомился веселый и бодрый водитель
"жигуленка". Для него рабочая ночь только начиналась.
- Уже никуда, - спокойно произнесла Аля. - В центр подбросите?
- Такую красотку - даже даром.
- Даром не нужно. Себе дороже станет, - Обижаете, девушка. Разве я похож
на сексуального маньяка?
- А разве я похожа на ночную бабочку?
- Вообще-то нет. Забирайся, чего зря стоять. Говорю же: подвезу
бесплатно, все равно в центр еду.
Бросил быстрый опытный взгляд на пассажирку, заметил и синеву под
глазами, и красные, чуть припухшие веки...
- С парнем поцапалась?
- Ага. И не с одним.
- Не переживай, красавица. Не стоим мы этого.
- Да? А чего стоите?
- Любви.
Девушка сжала плотнее губы: - А вот в это я не верю. Совсем. Водитель
пожал плечами: - Жизнь длинная. Даст Бог - еще встретишь. Всему свое время.
Автомобиль тронулся, набрал обороты. То, как за ним на почтенном
расстоянии двинулся другой, Аля не заметила. Не заметил и водитель. Нажал
клавишу магнитофона, и в салоне зазвучала песня: Для меня нет тебя
прекрасней, Но ловлю я твой взор напрасно - Как виденье, неуловимо Каждый
день ты проходишь мимо, А я повторяю вновь и вновь: Не умирай, любовь... Не
умирай, любовь... Не умира-а-ай, любовь...
Автомобиль мчался на предельной скорости. Аля смотрела в темное ветровое
стекло; время от времени блики неживого люминесцентного света падали на ее
лицо. Да. Ей нужно пересидеть эту ночь. Пережить. Но не одной. Нужно туда,
где люди. Свет и много людей. Настоящий свет.
- Куда подрулить, лапуля? - отвлек ее водитель от невеселых мыслей. -
Центр маленький, особенно на колесах. Свет и много людей...
- К "Валентину".

Ого! - только и произнес водитель, оценив респектабельность места. - Это
я зря с тебя деньги не запросил!
- Да есть у меня деньги, расплачусь. - Не разбираешься ты в людях,
барышня. Шучу. На чашку кофе в этом паноптикуме хоть хватит? А то одолжу.
Безвозвратно.
- Хватит, - улыбнулась Аля. - И даже на мороженое останется.
- Много не ешь, горло заболит... А ты действительно красивая. Не влетишь?
А то - только скажи: к папе с мамой вмиг доставлю.
- Это вряд ли.
- Хозяин барин. А хозяйка в таком случае - барыня.
- Извините... Одна маленькая просьба...
- Да хоть две!
- Можно я... Можно я переоденусь в вашей машине? А то у меня наряд -
совсем не для "Валентина".
- Конечно, зайка.
Девушка перебралась на заднее сиденье, стянула джинсы, нашла в сумочке
колготки и коротенькую юбку-эластик, надела; кроссовки сменила на туфли.
Заметила, что водитель поглядывает на нее в зеркальце. Спросила: - Ну как?
- Отпад. С такими ногами, милое дитя, можно жить или хорошо, или очень
хорошо.
- Мне кажется, вы порой хотите казаться циничнее, чем на самом деле.
- Это я от смущения.
- Вы верите, что я не...
- Верю. Такая красивая девчонка может убедить кого угодно в чем угодно.
Если ты скажешь, что земля плоская, то у меня и сомнений никаких не
возникнет. Плоская - значит, плоская.
- Нет, правда... Просто... Мне совсем нельзя сейчас домой. - Аля не
знала, зачем говорит эти слова. Наверное, потому, что водитель был хороший.
И ей хотелось... Ей хотелось, чтобы она тоже осталась в его памяти не как
ресторанная шлюшка... - Мне нужно просто побыть среди людей. Там, где
светло.
- Я понимаю, девочка. Не грусти. Все перемелется - мука будет. Удачи.
- И вам тоже. Спасибо.
Аля вышла из машины и направилась к дверям заведения. Водитель вздохнул,
щелкнул клавишей магнитофона.
Подумал я вслед - травиночка, Ветер над бездной ревет. Сахарная
тростиночка, Кто тебя в бездну столкнет, Чей серп на тебя нацелится, Срежет
росто-о-ок... - зазвучало из открытого окна автомобиля. "Жигуленок"
развернулся и умчался в ночь.
Девушка шла к освещенному входу так, словно ступала по натянутой над
пропастью проволоке. Она не думала ни о чем. Свет - вот что ей сейчас было
нужно. Свет, и ничего, кроме света.
Часть вторая ГРУСТНЫЙ СОЛДАТ

Глава 14

Предают только свои. Мысль не новая, но от этого не легче. Или люди
просто меняются со временем? Мы продолжаем считать их своими, а это другие.
С тем же лицом, с тем же голосом. Ну да... Лицо меняется, а голос почти нет.
Сколько бы времени ни прошло. Вот мы и ошибаемся. А люди... Словно их
подменили на похожих, на чужих. Странно... Ты нужен людям, когда им плохо.
Когда им становится хорошо, им не до тебя. Они тебя избегают. Как заразного.
Особенно если тебе не везет. Или просто невесело. Хотя и это понятно. Всем
нравятся богатые, веселые и здоровые. Никому не нужны бедные и грустные.
"Ведь грустным солдатам нет смысла в живых оставаться..."
Нет смысла оставаться... И негде.
Дома он находиться не мог. Вернее, дома у него не было. Так, жилище. Или
обиталище. Нечто на "ще". Пепелище.
Два года он жил так. Сотни мелочей здесь напоминали ее, ее прежнюю... И
еще то, как он был счастлив когда-то. А хуже всего... Хуже всего, наверное,
то, что он уже не сможет любить. Он не сможет любить так, как любил ее.
Никого и никогда. Мужчина без любви - калека. А женщина? Женщина без любви -
это даже не женщина, а просто существо никакого рода и никакого племени.
Женщина - это или любовь, или никто. И ничто.
Любовь... Исписаны сотни, тысячи, миллионы страниц... "Для меня нет тебя
прекрасней, но ловлю я твой взор напрасно..." Все просто: постепенно она
стала другой. Обособленной от него. Чужой. Наверное, ее тяготила его
преданность. Или зависимость от него?
Такая вот странная закономерность: люди больше любят тех, кому помогают,
чем тех, кто помогает им. Не все, но многие. Слишком многие. Может быть,
благодарность кажется им чем-то унизительным? Гордыня бунтует. И ведет
человека в омут. В бездну. Сначала... Сначала падение кажется просто яркой,
расцвеченной огнями новогодней ледяной горкой, а потом... Снизу, из тьмы,
выбраться наверх уже непросто. Особенно если нет ни сил, ни желания. И
сотни, тысячи, миллионы индивидуумов остаются там, в самом низу, трактуя
свое безволие и трусость как избранность непонятных. И катятся ниже. За
край. Туда, откуда вернуться в люди уже нельзя.

Мужчина тряхнул головой. Мысли бежали, будто дрессированные лошадки по
кругу... Все мы - пленники стереотипов. Каждый - своего. Как в той песне?
Кони бывают серые, кони бывают розовые, Кажется, каждый может выбрать по
вкусу коня.
Но... кони меняют масти, могут наездника сбросить, А это людей тревожит:
его, тебя и меня.
Вот почему кони алые, с огненно-рыжими гривами В дикой степи несутся
вольно, без седоков...
Просто нам всем спокойнее, не торопясь, с перерывами, Ехать тихонько по
кругу на розовом пони верхом.
Она тогда сказала Гончарову: "Не переживай".
Нужно пе-ре-жить. Перейти через эту жизнь в другую. Какую, он еще не
знал, но в другую. Чтобы выжить. Выбери себе жизнь - и живи.
Мужчина наполнил бокал до краев и выпил до дна. Здесь вам не тут, как
говаривают комментаторы нашей сорвавшейся с резьбы жизни. Хлобыстать бордо
урожая семьдесят второго года фужерами, как воду... Там бы сочли за глупца
или в лучшем случае за чудака. Там такую бутылку демонстрируют всем, чтобы,
так сказать, предвкушали. Там...
Да черт с ними и ихним "там"... Многое у них действительно хорошо - хотя
бы то, что любая склянка с пойлом выглядит так же красиво, как и на
рекламной картинке... А вот по душам поговорить просто не с кем. И не о чем.
Жизнь замкнута рамками карьеры, бейсбола и хобби. Может это и хорошо. Но
очень скучно.
У нас... Прямо по писаниям Льва Николаевича Гумилева - пассионарии всех
типов и рангов столбят свое место под солнцем. И умирают, скошенные огнем
разборок, ранними инфарктами, депрессиями... На их место заступают другие:
умные, осторожные, интеллектуальные. "Мы со вторых печатаем портреты, хоть в
этом, право, и не их вина..." Все нормально: нужно было встряхнуть этот
гниющий муравейник, называемый "развитым социализмом". Встряхнули, как
водится, в самом российском варианте. "Хотели как лучше, а получилось как
всегда".
Мужчина долил остатки вина, сделал знак официанту. Ни официант, ни метр
ничему не удивлялись. Хочется клиенту утолять жажду коллекционным вином по
четыреста долларов за бутылочку? Да с нашим удовольствием, да хоть чайными
стаканами, да хоть... Вольному - воля!
Официант вырос у столика: - Еще бордо?
- Водки, - коротко бросил мужчина.
Он все ждал, когда комок в груди хоть как-то рассосется... На это
способна только водка. Потом... Потом, когда комок растает, можно брести в
свой грустный пустой дом. "Дома ждет холодная постель..." И добрать. Чтобы
не было так холодно. Чтобы до полной черноты... Чтобы назавтра проснуться в
скудной бездарности нового настоящего и ничего не желать... Нового? В сорок
начинать жизнь сначала? Где оно, это начало? Все свое мы носим с собой.
Всегда.
- Какую предпочитаете? - Официант открыл карту.
- Выпью-ка я померанцевой... Она полезная, - вспомнил мужчина
горьковского Булычева.
Официант продолжал стоять. Мужчина добавил: - Пол-литра, конечно.
Закусить - на ваше усмотрение.
- Копченый угорь, балык, лососина свежайшая, со слезой, икра...
- Давай всего понемногу и компот.
- Что, простите?
- Компот. Из сухофруктов.
Компот из сухофруктов. Его варили в больших котлах и оставляли на ночь на
улице: днем стояла жара, а ночи в Афгане холодные; утром компот пили,
зачерпывая кружками, - после анаши жажда была зверская, неутоляемая... И еще
- компот был с запахом дома. Того, куда хотелось вернуться. Это было важно.
Вернулись только трое. Из тридцати... Все были молоды и хотели жить, но
повезло не всем. Так уж устроено: везет не всем, не во всем и не всегда.
- Извините, но из сухофруктов... Можем предложить персики в сиропе,
ананасы, ассорти...
- Черт с ней. Неси кока-колу.
- Слушаюсь. Горячее?
- Эскалоп. И много зелени. Только потом. Позже. А пока... - Мужчина
улыбнулся невесело. - Помнишь анекдот? Заходят двое в кабак, заказывают семь
бутылочек водочки. "А что будете кушать?" - "Вот ее-то, родимую, и будем
кушать".
Официант вежливо улыбнулся и исчез. Запотевший графин с померанцевой
объявился на столе почти сразу; два блюда, с мясным и рыбным ассорти, тоже.
Накатить большую рюмку и предаться буйству плоти. Поедая мясное и рыбное.
Бред эта жизнь. И ничего, кроме бреда.
Года три назад он осознал вдруг: у него нет ничего, кроме денег. Сейчас
легче. Гораздо. Потому что денег нет тоже. И "семейная лодка" не билась ни о
какой быт. Просто времени обратить на него внимание не было. Нужно было
работать. Пахать. Не замечая ни дней, ни ночей. Он и пахал. И тогда все было
если не хорошо, то сносно. Все развалилось потом. Когда материальные
проблемы ушли. Стало сразу пусто и ясно. Ибо материя вторична.

Просто они перестали понимать друг друга. И начали говорить на разных
языках. Это как китайский и вьетнамский: восточные люди поют. И ритм есть, и
мелодия похожа... А языки разные. И говорящие на них не понимают друг друга.
Совсем. И не хотят понимать. Такие дела.
А он... Он любил свою жену. И верил. Верил, что все вернется, что она
станет вновь такой, каких сейчас не бывает... Бред. Человек все себе
придумывает сам. И счастье, и радость, и сказку. Когда сказка проходит,
остается пустота. Полная. И пережить помогает только одно: в жизни сказки
случаются куда чаще, чем можно себе представить. Правда, не со всеми. Только
с теми, кто верит. Способность к счастью, как и способность к сказке, -
внутри нас.
Хотя... Возможно, это тоже иллюзии. Вот только как решить, какой мир
более иллюзорен: тот, что внутри нас, или тот, что вовне? Человек, взрослея,
лишается иллюзий, жизнь отбирает их у него, одну за другой. Наверное, когда
умирает последняя, умирает душа. Хотя некоторые при этом продолжают
существовать. К жизни это не имеет уже никакого отношения.
А тогда ему, Олегу Гончарову, оставалось освободиться только от денег.
Как часто бывает, ему помогли. С радостью. Брат жены влетел. В очень
изрядные долги. А Гончарова даже просить не пришлось - он подставился сам.
Как только он сделал это, то стал ей не нужен. Совсем. Она вспомнила, что
жизнь прекрасна и удивительна. И ушла к другому. Тот казался ей веселее.
А он ждал. Год. Еще год. Работал как заведенный, но работа не клеилась.
Он шел по инерции. На той крейсерской скорости, какую сумел набрать
когда-то. Но без ветра в парусах Америки не достигнешь. Кортес не добрался
бы уж точно. Да и какой он Кортес... Хотя...
Мужчина, любой нормальный мужчина - завоеватель. Главный вопрос, который
серьезно его волнует, - это вопрос войны и мира. Овладения этим миром.
Захвата его. Но... Разве можно покорить мир, если нет той, к чьим ногам ты
смог бы сложить обретенные сокровища? Просто так, за один ласковый взгляд...
Хотя... Как у Александра Сергеевича? "Я не люблю тебя, герой".
Пришло время, и его подставили. Круто. Он уже не удивился: это
предательство было не первым в длинной цепи. Боливар - лошадка норовистая и
своенравная, как и Буцефал: только для одного. "И пряников, кстати, всегда
не хватает на всех".
Вот и славно. В новую жизнь войти нелегко. Кредитка сегодня действует.
Кредитка счета, которого де-юре не существует. Завтра, в десять часов утра,
как только откроется банк, счет перестает существовать де-факто. Ну а
сегодня... Сегодня он расплатится именно этими деньгами. И озадачит
официанта чаевыми. Хорошими. Смешно... Сейчас он как дервиш: все свое с
собой. Весь капитал: пять зелененьких бумажек с портретом добродушного
Франклина. Да и чего ему не быть добродушным? Самый популярный мужчина на
пространствах одной шестой земли... С названием кратким... Но
содержательным. А завтра... Да и... Стоит ли жить до завтра, если жуя такое
дерьмо? Ведь уходить тоже лучше налегке. Лети как пух... "В этой жизни
умирать не ново, но и жить, конечно, не новей". Порой ему казалось, что он
остался совсем один. Все его друзья подгадали уйти раньше. На той войне. Или
после. Потому что война всегда. "Ведь грустным солдатам нет смысла в живых
оставаться..."
Нет... Завтра - это очень далеко. Так надолго лучше загадывать... Или
завтра - это уже сегодня? Хм... Глубокая мысль... Как нас учит "Полароид",
великий и мудрый "Живи настоящим!"
А вот это правильно! Водочка уложилась на бордо классно. Только несколько
смурно. Мужчина тряхнул головой. Теперь самое время для горячего. А то
"сегодня" перестанет быть "завтра" и плавно перейдет во "вчера". А что было
вчера? То же, что и позавчера: "Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Бессмысленный и
тусклый свет..."
Бессмысленный и тусклый... Тусклый и бессмысленный...
Мужчина посмотрел на стол. Водки осталось - на дне графина. Сделал знак
рукой. Официант материализовался немедля.
- Подавайте, друг мой, горячее.
- Сию минуту. Еще водочки?
- Нет. Водки достаточно. Лучше коньяк.
- "Курвуазье"?
- Да. Маленький графин. И продумайте десерт.
- Сделаем.
За столиком на двоих Олег был один. И не желал ничьей компании. Ресторан
постепенно наполнялся: он славился хорошей кухней, да и открыт был до пяти
утра. Отсюда можно было пройти на второй этаж, в казино или варьете. Да и в
самом заведении было стильно: никаких полуголых девиц, никакого шума-гама от
визжащих лабухов; группа музыкантов состояла всего из трех человек;
фортепиано и акустическая гитара составляли основу программы. Да, третий
музыкант был просто виртуозом: он импровизировал попеременно на трех
саксофонах и деревянной флейте.

Очертания зала сделались зыбкими, мягкими. Бордо и водка и бордо...
Просто стихи... Гончаров знал, что сидит здесь до утра. Возвращаться в
пустую квартиру, в бессонницу или уходить в тяжелое глухое опьянение он
хотел. Здесь был свет, и это главное. Свет - вот что ему о сейчас нужно. И
ничего, кроме света.
Девушку он заметил сразу. Она вошла в сопровождении метра, готового
выпроводить ее вон: проституток в этом с претензией на аристократизм
заведении не жаловали. Для был бар, тоже на втором этаже. Впрочем, иноземное
слово "проститутка" к этим жрицам ночи подходило плохо - даже в сглаживающем
вечернем освещении они выглядели теми, кем были: потаскухами.
Эта девчонка была не потаскуха. Она быстро, лихорадочно перебегала
взглядом от столика к столику: все были заняты парами или компаниями.
Встретилась взглядом с Гончаровым, робко улыбнулась, а глаза ее... Он
никогда видел таких глаз. Вернее... Такие были у Тани, когда еще не
разучилась смотреть на мир с непреходящим удивлением, заставляя и его видеть
свет и краски... Только этой девочки глаза были... Ну да... Уставшими.
Смертельно.
Сразу вдруг он понял, зачем она здесь: ей не хотелось оставаться одной в
ночи. Ей хотелось света. Как и ему.
Он поднял руку и приветливо, словно старой знакомой, помахал девушке. Аля
победно глянула на метра; тот принял ее вместительную спортивную сумку, а
она двинулась к столику мужчины.
- Спасибо вам, - выдохнула девушка и спросила, присаживаясь и устраивая
на коленях небольшую кожаную сумочку: - Я очень помешала?
- Совсем нет.
Официант был уже рядом. Чиркнул спичкой, зажег перед девушкой свечу.
Ненавязчиво помедлил...
- Пока - коктейль. Самый легкий из тех, что у вас есть, - не глядя на
него, произнес Гончаров. - И карту вин.
- Вы понимаете, я не... - начала было девушка.
- Я вижу. Просто у меня особый вечер. И я хочу вас УГОСТИТЬ. Если вы не
против.
- Я не против. - Девушка смотрела на скатерть остановившимся взглядом.
Произнесла только: - У меня тоже особый вечер. Очень особый.
Официант был умен: с горячим не поспешил; коктейль и карта появились
мгновенно; судя по всему, этот не очень молодой человек давно освоил все
премудрости своей профессии, главной из которых была: сумей угадать клиента
не скупого и готового легко расстаться с деньгами.
Девушка сделала глоток из принесенного бокала. Хотя коктейль и был совсем
слабым, Аля, почувствовав на губах вкус алкоголя, попросила: - А нельзя
"спрайт"?
- Можно. Но нужно ли? Тем более если вечер особый? - спросил мужчина,
выделив интонацией последнее слово.
- Нет. Не хочу.
В действительности Але очень хотелось выпить. Страшное напряжение, в
котором она пребывала почти двое суток, стало тяжким, словно многодневная
бессонница, когда человек уже не отличает сна от яви... Но она точно знала:
стоит ей выпить хоть немного, и она разревется, разрыдается прямо здесь, а
это может закончиться... Да чем бы ни закончилось, расслабляться пока
нельзя. Нужно пережить эту ночь. Потом, днем, она найдет место, где
отоспаться; к кому-то из девчонок она идти не хотела, чтобы не подставлять.
Днем будет солнце, и тогда можно забраться на любой чердак и спать. Долго.
Подняла глаза на мужчину. Немолодой и очень усталый. Морщины у глаз. Но
было в его взгляде что-то еще, кроме усталости. И это не неуверенность,
нет... Отсутствие наглой самоуверенности - вот что это. И грусть.
- Я вам действительно не помешала?
- Нет. Пить в благородном уединении - дело пустое. Не хочется, но надо.
- Почему?
Он пожал плечами, улыбнулся: - Осень.
- И только?
- Помните анекдот? Приходит алкоголик к наркологу. На традиционный вопрос
врача: "На что жалуетесь?" - тот вскакивает, хаотично встряхивает руками:
"Доктор, по мне постоянно ползают такие маленькие зеленые крокодильчики!"
Врач вскакивает со стула, повторяя движения больного: "А что вы на меня их
бросаете!" - Мужчина взял сигару закурил. - Зачем вам, милая девушка, мои
"крокодильчики"? У вас своих мало?
- Как раз - с избытком. И они совсем не маленькие, - вздохнула девушка.
Официант снова материализовался и застыл рядом со столиком вежливым
молчаливым изваянием.
- Так что заказать? - спросил Олег.
- Что-нибудь попроще, - произнесла Аля и тут только почувствовала, как
проголодалась.
- Тогда... - Мужчина быстро указал блюда в меню официанту, и тот с
достоинством удалился.
Через пару минут появился салат из крабов, красная икра в тарелочке, под
которой в специальной посуде медленно таяли кубики льда. Несколько кусочков
масла и блины, горячие, дымящиеся... В отдельной рюмке была принесена водка;
рюмку официант поставил перед девушкой, рядом бокал со "спрайтом", в котором
плавал пузырчатый лед.

- Вы все-таки заказали водку... - произнесла Аля.
- Да. Не обижайтесь, но, по-моему, вам сейчас просто необходимо.
- Может быть. Но я так устала, что, боюсь, сразу поплыву.
- Ну и попутного ветра. Плывите. Утонуть я вам не дам. И непременно
закусите горячим блинчиком с маслом и икрой.
- Водку?
- Как говаривал профессор Преображенский, холодные закуски предпочитает
только недобитая большевиками буржуазия. Человек понимающий оперирует
закусками горячими.
Девушка улыбнулась. За ней так давно никто не ухаживал, что... Нет,
приставать - приставали, это сколько угодно, а вот ухаживать...
- Спасибо.
Она взяла рюмку, выпила маленькими глоточками, не торопясь, положила
масло на блинчик, сверху - икру, неловко поддела вилкой, блинчик соскользнул
и упал на стол.
- Ой! - Девушка посмотрела на скатерть, подняла глаза на мужчину. - А
голова поехала...
- Лишь бы крыша устояла.
- У меня нет крыши. Я сама.
- Ну и как - самой? Аля пожала плечами: - Неважно. Вы же видите. - Снова
подняла на него глаза.
- Меня зовут Олег. Олег Гончаров.
- А я - Аля.
- Редкое имя.
- Редкое? - Аля засмеялась. - Алена, Лена.
- Алена - нежнее.
- Я привыкла к Але. А "Лена" мне не нравится. Когда ты - "одна из". Лена
- это как просто "девушка".
Она поглядела на него снова, и взгляд ее на этот раз показался Олегу
совершенно беспомощным - такой бывает у близоруких людей, вдруг оказавшихся
без привычных, укрупняющих мир линз.
- Извините, Олег... Какую-то чушь несу... Я поем, ладно? А то
действительно неприлично так пьянеть от рюмки водки. - Глянула на него
лукаво. - Но простительно. У меня было трудное детство.
- На самом деле?
- Это как посмотреть. А вообще-то - поговорка такая. Пословица.
Гончаров закурил, чиркнув длинной спичкой. Принесли мясо в горшочке.
Алена справилась с блинами и икрой и теперь быстро ложкой ела жаркое. Ему
было приятно наблюдать, как она ест, что-то промелькнуло в памяти... Он
улыбнулся даже, но улыбка вышла невеселой. Все просто в этой жизни: чтобы
мужчина был мужчиной, а не особью мужского пола, даже с деньгами, ему
нербходимо о ком-то заботиться, думать, тревожиться, кого-то защищать...
Когда этого нет, жизнь становится лишь более-менее сносным
функционированием, словно ты не человек, а биоробот. Всего лишь. И не более
того.
- Уф... - Девушка откинулась на спинку стула. - По-моему, с едой я
погорячилась.
- Это пройдет.
- Чувство излишней сытости?
- Чувство волчьего голода.
- Разве я похожа на волчицу?
- Скорее на загнанного волчонка. Который не понимает, за что его гонят.
Девушка посмотрела в глаза мужчине внимательно, пристально. Сейчас,
немедленно ей нужно решить: она верит ему или нет. Иначе - пропала.
В глубине его глаз была только грусть. И еще - усталость. Такая бывает в
глазах у больших добрых псов, преданных людьми. Им некого стало защищать:
те, кого они любили, бросили их, оставив охранять пустой дом, в который
никогда не вернутся. А пес не способен поверить в предательство тех, кого
любит. И умирает даже не от голода - от тоски. А вообще... Собаки - куда
лучше людей. Нет, есть злые, ущербные псины: просто люди вывели и воспитали
породу себе подобных. А по жизни Алена вообще давно заметила: все хорошие
люди похожи на собак или на лошадей. Только лошади порой еще грустнее. Но
грустнее всех - люди.
- Вы чем-то обеспокоены, Аля? - спросил Гончаров тихо.
- Да. Обеспокоена.
Наблюдатель перезвонил в половине первого: - Она у "Валентина".
- У Валентина? - не понял Крас. - У какого Валентина?
- Ресторан в центре города.
- Разве сейчас еще работают рестораны?
- Я неверно выразился. Комплекс. Ресторан, ночной бар, варьете, казино.
Кукла в настоящее время в ресторане.
- Одна?
- Естественно, нет. Подсела за столик к какому-то субъекту.
- Что за субъект? Бандит? Авторитет? Деловой человек? Есть ли охрана?
- Охраны, судя по всему, нет, но...

- Что "но"?
- Это очень дорогой ресторан. Для самых-самых. И, скажем, как-то наехать
на неизвестного здесь... Впоследствии могут быть неприятности. Очень большие
неприятности.
- Они то ли будут, то ли нет. А те, что уже имеются по вине этой стервы,
- совсем не маленькие. Вы контролируете ее?
- Да.
- Говоришь из зала?
- Да. По мобильному.
- Кто еще с тобой?
- Никого. Водитель здешний, по найму. Я его отпустил. Но машина осталась.
- Сможешь захватить девушку?
- Вот это вряд ли. Похоже, она не собирается расставаться со спутником в
ближайшее время. А проводить какие-то силовые акции здесь - это... дурной
тон. Здесь люди отдыхают, и соответственно имеется своя служба безопасности.
- Квалифицированная?
- По этому варианту - да. К тому же "Валентина" контролируют и милиция, и
государственная СБ - место уж очень видное. Похитить девчонку отсюда не
проще, чем в Москве - Вовочку из мавзолея.
- Трупы, даже набальзамированные, никому не опасны. А эта девка...
Хорошо. Вызывай этих, частных... Оплата будет соответственная. Сможешь это
сделать быстро?
- Да. На всякий случай я договорился заранее. Прибудут сразу по звонку.
- Ты общался с ними сам?
- Конечно нет. Кто ж с такими общается? Через посредника.
Контакт-ответчик на телефоне.
- Они не устанавливают заказчиков?
- А. зачем им? Лишь бы деньги шли. У них полная предоплата.
- И они ни разу никого не кинули?
- А зачем? Репутация дороже. Да и они же не киллеры по персонам.
Легионеры. Пусть и разных... э-э-э... специализаций, но легионеры. А у них
конкуренция. Заказчиков меньше, чем охотников получать бабки за стрельбу.
- Утечек от них не будет? В службу безопасности, к примеру?
- Нет. Эти ребята занимаются слишком специфическим бизнесом. Любая утечка
"направо" или "налево" поставит на их деле крест. Ну и на руководителях этой
конторы - тоже. В прямом смысле.
- Убедил. Вызывай. Надеюсь, они не страдают излишними комплексами?
Человеколюбием, например?
- Нет. Мы их уже привлекали в прошлом году...
- Разве?..
- Решить таджикскую проблему... Грязную работу выполнили именно они.
- Вот как? Хорошо. Выпаси мне эту курочку. Чтобы к концу ночи она сидела
на том насесте, какой я укажу.
- Постараюсь.
- Старайся. Сейчас, кроме тебя, Куклу кто-то контролирует?
- Никто.
- Уверен?
- Да. Я бы... почувствовал.
- Дьявол... - произнес Крас тихо, словно про себя, а мысли понеслись
пришпоренными лошадьми. Он оценил ответ. Именно не "заметил" бы, а
"почувствовал". Наблюдатель - профи исключительный. И сейчас он, Крас,
"метет пургу". Он предпринимает шаги не на то, чтобы действительно захватить
Куклу, а ищет... будущие оправдания перед Лиром. Дескать, предпринято все
возможное, но...
Чушь! Лир не примет никаких оправданий. Никаких! Если девки не будет
завтра утром на объекте "А"...
Все тело который раз за сутки покрылось липким потом. Ну конечно! Он,
Крас, единственный, оставшийся от старой команды. Единственный! Если,
конечно, не считать Маэстро. Но Маэстро - это совсем особый случай. Он даже
не профессионал, он поэт убийств! За много лет он не провалил ни одного
активного мероприятия. У него, Краса, провалов тоже было немного, но они
были: не ошибается тот, кто ничего не делает... Маэстро - делал и не
ошибался никогда. По крайней мере в своем мастерстве, которое он давно
считал искусством.
Неспешно, постепенно Лир поменял всех; раньше Крас не обращал на это
внимания, было слишком много работы... Теперь... Малейший его прокол, и Лир
примет фатальное решение. Или уже принял? Нет, вряд ли... Слишком многое и
многие завязаны на него, Краса... Но если сейчас сработать неточно или
халатно, Лир... Вот именно!
Он почувствует это! По-чув-ству-ет! И тогда... Как он сам выражался:
"Легче купить новую борзую, чем вернуть азарт старой. Только один человек
может наплевать на меняющееся время - я сам. Остальные должны
соответствовать. Несоответствие времени - это больше чем преступление, это
ошибка. А платить за ошибки каждый должен сам". Все эти мысли пронеслись
стремительно, как комета. - Я еще раз тебя спрашиваю, Наблюдатель: ты
полностью уверен, что нашу Куколку сейчас никто не контролирует? Подумай...

- Да. Я уверен.
- В таком случае... не будем огород городить. Захвати ее. Немедленно.
- Извините, босс, я же информировал вас: система охраны комплекса...
- Забудь об этом. С этого момента ты должен помнить лишь об одном: рано
утром прибудет... Лир. У меня есть все основания полагать, что, если девка
не будет схвачена и выдана ему головой, мы все, все, превратимся во
"временную творческую группу". Хорошо, что ты вспомнил Таджикистан, мне нет
необходимости объяснять: Лир не оставляет концов, он зачищает всех!
Крас перевел дух. Единственное, что вызывало некоторое удовлетворение, -
теперь не один не чувствует, как сердце летит вверх тормашками куда-то вниз,
в бездну... Пусть Наблюдатель побеспокоится, если хочет жить!
- Ты хорошо меня понял?
- Да.
- И вспомнил Душанбе?
- Естественно.
- Тогда мы организовывали зачистку. Если теперь завалим это дело,
зачистят нас.
- Понял.
- И времени у нас - только до рассвета. Где, ты говоришь, находится это
заведение?
- Леонтьева, 3.
- Я буду сам. Так надежнее. Девчонку до моего приезда из поля зрения не
выпускать.
- Есть. - Наблюдатель замялся. - Так что, "частников" не вызывать?
- Как скоро они будут на месте?
- Минут через десять.
- При стволах?
- Как положено.
- Вот и пусть едут. Чем больше мути, тем лучше. Поставь им задачу так,
чтобы... Ты понял?
- Да, босс.
- Действуй.
- Есть.
Да, именно так. Сидеть в этом благоустроенном склепе и ждать, когда
кто-то решит твою судьбу? И чувствовать, как убегает время, будто кровь из
вскрытых вен? Нет. Действовать. Самому. Тем более - действие рассеивает
беспокойство.
Мужчина рассовал по карманам несколько ампул, баллончик с газом, два
бесшумных пистолета. Задержался у зеркала: лицо его было непроницаемым и
спокойным. И никакого шрама. По крайней мере, в вечернем освещении заметить
его было невозможно. А в ночи - и подавно.
Настроение улучшилось. Он любил вечера и ночи. Ночь - время охоты. Губы
скривились в усмешке, мужчина открыл дверь и шагнул во тьму.
Метрдотель Василий Васильевич Ковров служил в этой должности двадцать
пять лет. Клиентов привык распознавать по виду, хотя и разные они были в
разное времечко. Но в последнее время стал уставать. Гипертония? Да нет. Он
уставал от другого - от мельтешения жизни. И ум его не желал принимать ее,
эту жизнь. Хотелось устоявшегося. А то - вчерашний школяр с "гайкой" с
полмиллиона на пальце покровительственно хлопает по плечу, при нем дама, да
какая, к черту, дама! - шалава, профурсетка, шалащовка гнутая, только что в
мехах да цацках. А завтра - нет уж его, крутого этого; в Америке, там
кольт-миротворец уравнивал шансы живых, у нас - "Калашников": и дырок
больше, и пуля весомее! Взамен того - уже и новый гуляет, да с той же
шалавой, чтобы пропасть через год или раньше... Не нравилась Василию
Васильевичу такая жизнь. Покоя хотелось. Когда пули близко ложатся, какая-то
излетная и тебя поцелует. Но бросить работу, и что делать?
Сон уже в старости не шел, и ночная работа Коврову нравилась: сидеть
одному без сна в пустой квартире - дело горькое.
А так - домой он приходил утром, ужинал легко и читал кого-то из древних:
были люди, были деяния! Не нонешним чета. Хотя... "Эти люди, никому не
дававшие покоя, сами не ведали покоя, будучи подобны смерчам, которые все
захватывают своим вращением, но прежде сами приведены во вращение и потому
налетают с такой силой, что над собою не властны. Явившись на беду многим,
они на себе чувствуют потом ту губительную силу, которой вредят другим" -
вот что писал Луций Сенека о временах Гая Мария, Суллы, Цезаря. И добавлял:
"И не следует думать, будто кто-нибудь стал счастливым через чужое
несчастье". Да, это так... Ковров повидал немало людей выдающихся - у них
было все, кроме счастья.
Ко входу подъехал роскошный джип, метр вышел встречать лично. Эту машину
он знал. Молодой человек, вышедший из автомобиля, был правой рукой самого
Ав-тархана. Теневого хозяина города. И хотя власть эту он делил с двумя
другими, Беней и Кондратом, метр знал: рано или поздно останется только
один. Как мудро заметил Тацит, с некоторых пор любая борьба имеет только
одну цель: единовластие.
Впрочем, Ковров был вежлив и ровен со всеми: это их игры. Но Снегова
выделял. Помимо прочего, Снегов прекрасно разбирался в людях; в отличие от
бандитов был не только бесстрашен, но и умен; умел, что называется, вести
светскую жизнь: встречался с политиками, актерами, литераторами, деловыми
людьми, крупными чиновниками... В этой упряжке он себя чувствовал не менее
комфортно, чем среди боевиков; возможно, Автархан в будущем вообще удалит
Сергея от "людей действия" и прикажет сосредоточиться на легализации
бизнеса, но прежде тот должен заработать непререкаемый авторитет среди
братвы. Впрочем, не его это, Коврова, дело. А уж кто останется на щите, а
кто со щитом - то только Господь Бог знает.

Сейчас Снегов выглядел уставшим и озабоченным.
- Ужинать? - вежливо спросил его метр.
- И это тоже. - Молодой человек секунду помедлил. - Да, Васильич, взгляд
у тебя приметливый... - Снегов вынул из бумажника фото и предъявил метру. -
Девочка эта у тебя не мелькала?
Тот только глянул на фото, расплылся в улыбке: - У вас хороший вкус,
Сергей Георгиевич. Она в зале. Ужинает. Если бы я был предупрежден...
- Что?! - резко переспросил Сергей.
- Ужинает. По правде сказать, вы же знаете, Сергей Георгиевич, у нас
репутация... Я не хотел пускать эту девушку, но она убедила меня, что у нее
встреча...
- Так она в зале?
- Естественно.
- Веди, покажешь. Только незаметно.
Метр провел Снегова в подсобку охранников; сквозь жалюзи было видно: Лена
Глебова действительно сидит за столиком рядом с мужчиной средних лет и
уплетает мясо. в горшочке.
- Умопомрачительная девка! - произнес Снегов тихо. Надо же! Только что
вылезла из жесточайшей разборки, а ест так, словно с утра посетила массажный
кабинет, проплыла три кэмэ в бассейне, повалялась в солярии, взбодрила себя
сном и только к ночи вспомнила, что диета сегодня необязательна...
- Сергей Георгиевич, если бы я знал, что вы... В зале не было свободных
столиков, да и не приветствуем мы появление в заведении молодых дам без
спутников... Этот мужчина помахал ей рукой, как хороший знакомый, и я решил,
что встречу ей назначил именно он... Хотя сначала он и произвел на меня
впечатление одинокого...
- Волка? - быстро спросил Снегов.
- Не-е-ет. Как бы это сформулировать... Ветерана.
- Ветерана? - удивленно поднял брови Сергей. - На вид ему лет сорок.
- Я имел в виду... В римском понимании этого слова: ветерана-воина,
живущего на выслуге. Не очень счастливого... Впрочем, все эти фантазии
стариковские...
- Может быть, может быть... Ты по-прежнему увлечен римской историей? Метр
пожал плечами: - Тогда жили титаны.
- А сейчас?
- Сейчас... - Метр замешкался, пытаясь подобрать адекватное выражение. -
Сейчас бал правят деньги. Увы, только деньги.
- Люди гибнут за металл. Знаешь, Васильич, я-то, грешный, думаю, и раньше
так было. Это потом историки сказок насочиняли, чтобы красиво стало... Кому
охота знать, что "человек" звучит вовсе не гордо, что это и есть самая
вредная живность на планетке, и не просто тля, а с претензиями... Ладно,
Васильич. Теперь не до философий. Раньше этот человек у вас бывал?
- Один или два раза. Но довольно давно.
- Кто он?
- Я не интересовался. Если бы я знал, что...
- Так. Кого еще ты в зале не знаешь? Быстро! Метр окинул зал скорым
взглядом: - Вон тот, у стены. Компания молодых людей - эти, полагаю, в
первый и в последний раз: видно, быстрые деньги подвернулись, быстро и
уйдут. Вот тот пожилой господин с дамой...
Василий Васильевич продолжал говорить, Снегов слушал внимательно, а сам
цепко разглядывал людей. Судя по всему, девка - подсадка. Ее выставили
живцом. Еще пороховой дым не рассеялся там, на Щербатова, а она уже в кабаке
отдыхает с каким-то фраером! В их кабаке! Или это Кондрат с Беней решили
сыграть свою игру? Так, как поступает эта девчонка, могла бы поступить либо
Мата Хари, либо полная дура! Впрочем, у нее могло не быть возможности
выбирать. В любом случае ее должны пасти. Решать, быстро!
Указательный палец уже стучал по кнопкам мобильного.
- Снегов. Я у "Валентина". Наша подружка здесь. Все - Кентавр, Гога,
Расик, Комар, Дуче - все ко мне! Вокруг "Валентина" - кольцо! Любого, кто
объявится, с дури или еще как, мордой в грязь, мгновенно! Потом разберемся.
Да, Автархану скажите. Все.
Дал отбой. В комнатку вошел начальник охраны.
- Что наверху? - спросил Сергей.
- Все спокойно, - пожал тот плечами. - Как обычно.
- Так. У тебя есть нормальные пацаны или только "бодигарды"?
- Есть.
- Нормальным раздай стволы. Если кто сейчас пальбу откроет, мочить без
заморочек, ясно?
- Ясно, - А качки пусть маячат на входах-выходах. Остановить они вряд ли
кого остановят, так хоть застопорят, пока братва подтянется. Выполнять.
Мужчина исчез.
- Васильич... - позвал Снегов застывшего перед дверьми метра.
- Да, Сергей Георгиевич.
- Что-то вид у тебя озабоченный. Или еще чего надыбал?
- У нее, у девчонки этой, сумка с собой была. Большая спортивная. В
гардеробе сейчас. Я сразу не сказал, думал, как вы к ней по другим делам...

- Дела, Васильич, все у прокурора. А у нас так, делишки. - В глазах
Снегова уже плясал азарт. - Ну и что хорошего в сумке этой?
- Не смотрел. Прикажете принести?
- Прихрани. На потом. Да, пожелай удачи, старый! - Снегов широко
улыбнулся. - Ну как,, сойду за комильфо?
- Не без шарма.
- Вот и славно. Пора с этой пацанкой знакомиться.
- А если спутник ее возражать станет?
- Мне? - Снегов одним движением выхватил пистолет из наплечной кобуры,
снял с предохранителя, засунул за пояс брюк сзади. - Возражать?
- Сергей Гергиевич... Вы же знаете, как мы к вам относимся. Серьезно...
- Ну, если серьезно... Не успеет.

Глава 16

Когда молодой человек стремительной, раскованной походкой подошел к его
столику и по-хозяйски плюхнулся на мгновенно принесенный официантом мягкий
стул, Олег Гончаров первым делом вопросительно посмотрел на девушку. И
заметил, что та не столько озадачена, сколько испугана.
- Снегов, - коротко бросил тот, - Сергей Георгиевич. Все происходящее в
заведении Олег регистрировал боковым зрением: у заказанных столиков
расположились спортивные парни, три входа, основной, запасной и тот, что вел
в бар и казино, перекрыли несокрушимые "бодигарды". Зал блокировали
спокойно, ни от кого не таясь, но в то же время очень корректно: будь Олег
один, он бы если и обратил на это внимание, то только как на часть пейзажа.
Да... Если бы не испуг в глазах девушки...
- Давайте знакомиться... - искренне улыбнувшись, предложил Снегов.
- А зачем? - спокойно отозвался Гончаров.
- Я пойду, - быстро произнесла Аля, сделала попытку встать, оглянулась,
встретилась взглядом с накачанными "манекенами" и снова присела. - Так вот
как...
- А что вас удивило, барышня? - осведомился у нее Снегов.
- Меня? - Девушка плеснула себе в бокал из-под "спрайта" коньяк и выпила
одним духом. - Ничего. - Повторила, уставившись в одну точку: - Ни-че-го.
Молодой человек сделал движение рукой, по его знаку к столу метнулся
официант.
- Шампанское для дамы... Вы что предпочитаете? - посмотрел он на
Гончарова.
- Чай. С сахаром.
- И чай с сахаром для джентльмена. - Снегов выдернул из пачки сигарету,
щелкнул зажигалкой. - Вы не хотите представиться? Скажем, эту прекрасную
девушку зовут Елена. Елена Прекрасная. По Гомеру - дама раздоров. Если
помните, господин Никто, из-за нее погибла Троя. И очень много храбрых
воинов. С той и с другой стороны. Вы не возражаете, если мы с милой девушкой
отъедем пообщаться?
- Возражаю, - тяжело произнес Гончаров.
- Вы считаете, в сложившейся ситуации ваши возражения будут приняты во
внимание? Как мне удалось выяснить, с девушкой вы познакомились только что;
мы не хотим лишних проблем: стоит вам только пожелать, и ваше уединение
скрасит та, какую вы выберете. Поверьте, это исключительные модели, редкие.
Хотите взглянуть на каталог?
- Слушай, молодой... У тебя странная манера общаться. Если бы я чего-то
еще боялся в этой жизни... Но уж точно не тебя и не твоих отморозков...
- Это не отморозки.
- Помолчи. Учись слушать старших.
- Мужик... Зачем тебе чужие разборки? Или чужие войны.
- Чужой войны не бывает.
- Да?.. А ты не боишься, что...
- Слушай меня внимательно, молодой...
- Меня зовут Сергей Георгиевич.
- Сергей Георгиевич... Я давно ничего не боюсь. И никого. Устал.
- Действительно? - иронично приподнял брови Снегов.
- "Кого бояться мне? За злато отвечает честной булат", - хмыкнул
Гончаров.
- Ладно. Пустой базар. У меня погибли четверо людей. По вине этой
красавицы. Мне это тебе говорить и необязательно, но... Мужик ты крепкий, не
порожняк, потому и базарю с тобой... Тебе нужны лишние проблемы? - Снегов
помедлил. - Нет? Мне тоже. А потому я намерен узнать у нее то, что мне
нужно. Сейчас. - Затянулся, загасил сигарету одним движением. - Разговор -
не для посторонних ушей. Если занят делами - должен просечь. Сейчас мы с
дамой пересядем за другой столик и поболтаем. Ну а решишь дальше крутизну
качать - умрешь. Без обид, такие расклады. Если ты чего-то не понял,
переспроси сейчас.
- Он прав, Олег, - тихо произнесла Аля. - Тебе вовсе незачем влезать во
все это. - Она смотрела в стол, на ресницах висели слезинки. - Значит,
судьба моя такая.
- Милая барышня... Если накатывают на меня, я могу и потерпеть. Если на
такую милую и усталую девочку - не могу. И не проси.

- Ты что, дурак? - совершенно искренне удивился Снегов.
- Я идеалист. Чего и не хватает сейчас по такой жизни, так это идеалов.
Не так?
- Господин Никто... По-моему, ты принимаешь плохое решение. Совсем
плохое. А люди не столько действуют, сколько решают. Плохое решение куда
хуже неудачного действия. Ибо влечет за собой целый ряд действий неудачных,
никчемных или губительных. Не сочти за нотацию, земляк... Но лучше для тебя
- отваливай.
- Что для меня лучше, я решу сам. Да и решение я принял давно, -
усмехнулся Олег, - по жизни. С тех пор я ему просто следую.
Снегов пожал плечами. Лицо его закаменело. Девушка, казалось, совершенно
не слышала их разговора. Пока мужчины пикировались, налила себе еще коньяку,
выпила, закрыла лицо руками, посидела так несколько секунд... - Вас прислал
Сиплый? - спросила она Снегова еле слышно.
- Сиплый? - мгновенно отреагировал тот.
- Я не знаю, как его зовут; Ну тот, со шрамом...
- Со шрамом, значит? - заинтересованно повторил Сцегов. - Нет, не он.
Девушка потянулась за графином, Снегов перехватил ее руку: - Погоди
наливаться. Нам есть о чем поговорить.
В кармане Снегова тревожным прерывистым зуммером запищал мобильный. Тот
резко поднес трубку к уху: - Да?
- Это Кентавр. Мы подъехали. - Понял.
- Тут какие-то странные типы крутятся.
- Чьи?
- В том-то и дело, что непонятка.
- Чем заняты?
- Тем же, чем и мы. Маячат. Мы глядим на них, они - на нас.
- Менты? ОМОН?
- А пес их знает! На ментов схожи, но те торчать бы до дури не стали, ты
же знаешь: мордой в грязь, и вся недолга... И эсбэшники так вроде не
работают... Скорее всего, охранники какие-нибудь, из бывших...
- Никого не признаешь?
- Да их щас развелось, волков, как грязи... Может, и з города, приехали
откуда-то по чью-то душу... Но на киллеров тоже не похожи... Уж больно
маячат внаглую. И стволы у них по нахалке заныканы: слепой заметит. Значит,
разрешение есть. Что делать-то, а, Снег?
Тот задумался... Если развести здесь, в центре, "мочилово", менты точно
"Гарпун" с "Неводом" на братву опустят. И Беня с Кондратом будут к Автархану
в большой претензии... Черт! Девку нужно колоть, быстро! Она готова
расколоться, он чует! И еще: непонятка действительно угадывается полная,
сейчас бы сесть и подумать... Что-то маячит в башке, а что - не понять...
Может, это менты подставу работают? Не похоже на них: мозгов не хватит
работать; тут Кентавр прав, у них проще и понятнее: "Мордой в грязь, а там
разберемся!" Тогда кто? СБ? Вопросов, как всегда, больше, чем ответов... и
времени нет совсем...
- Стволы - на взвод; проверьте этих козлов на вшивость. Если не в делах,
а наемные, очко сыграет, оно не железное...
- Не, Снег, - рассудительно возразил Кентавр, - может и не сыграть. Щас
есть конторы, из полных отморозков составленные, из тех, кого в Карабахе,
Приднестровье, Абхазии или Чечне почему-то не добили. В крышах у них -
полный протек, все на наркоте подсаженные, им пострелять, как мне -
пописать... Таким лишь бы мочить, а кого и когда - вопрос левый... А ну как
мы их пужать начнем, а они по серьезу?
Снегов прикусил губу. Кентавр прав. Нужно или "огорчать" этих "маяков"
по-крупному, или... отвалить. "Стрелы" с ними не было. Чего гнать тогда?..
- О'кей. Сейчас я выйду. Не один. Держать их на мушке, только кто
дернется - кончать! Стволы у вас "тихие"?
- Да всякие.
- Работайте "тихими". Не хватает еще всю мусарню сюда завлечь... Все
понял?
- А чего тут понимать?.. - неуверенно произнес Кентавр и дал отбой.
Снегов выпил залпом рюмку коньяку, выдохнул. Кентавр прав. Понимать тут
нечего. Потому что непонятно все. Когда на стрелку едешь, все как в тире:
или ты, или тебя. Лучший вариант - "мочилово" обойти, по понятиям
поговорить... Но не со всеми. А здесь... Ладно, рассуждения - потом, сейчас
- действие!
Снегов мельком глянул на Гончарова, произнес вслух: - Времени больше нет.
Разговор у нас с пацанкой конфиденциальный. У тебя последний шанс: уйти.
- Нет.
- Сам создал себе проблему. Твое дело, - произнес он и повернулся к
девушке: - Что за люди подъехали сейчас к кабаку?
- Я... Я не знаю. Правда.
- Где твоя сумка? Рюкзачок?
- Тоже не знаю.
- Ты знаешь, что в ней?

- Теперь да.
- Как порошок попал к тебе в сумку? - медленно, тщательно выговаривая
слова, произнес Снегов. - Говори спокойно, но только правду; если соврешь -
тебя порежут на ремни вместе с кавалером!
- Я не знаю! Вы понимаете, не знаю! Мне его подложили!
- Да? И кто же такой щедрый?
- Тоже не знаю! Сиплый, наверное. Они зачем-то засунули порошок в мой
рюкзачок, а он пропал. Они решили, что это я взяла. Решили накатить,
приехали ко мне домой... А я уже боялась говорить, что сумку у меня украли,
они бы меня просто убили, и все! Только... Они бы все равно меня убили...
Они уже убили одну девчонку, просто так... - Теперь Аля плакала вовсю, не
сдерживая слез.
- Не реви! - жестко сказал Снегов, встал, схватил с ближнего стола
бутылку минеральной, открыл одним движением, налил полный стакан, протянул
девушке: - Пей Быстро!
Та сделала глоток, поперхнулась, попыталась поставить стакан, но Сергей
удержал его у губ девушки: - Пей до конца! Живо!
Аля осушила стакан до дна, поставила на стол, перевела дух, огляделась
так, словно не сразу сообразила, где находится. Произнесла: - Извините... Я
много выпила... - Улыбнулась беспомощно. - Это от страха.
- Говори! Дальше! - поторопил ее Снегов.
- А что говорить? Дальше ввалился здоровый парень, помощник Сиплого... Я
его ранила...
- Чего?
- Я стрельбой занималась, у меня пистолет был, "марголин". Вот, из
него... А что, дожидаться, пока он меня?
- Дальше, дальше...
- Выбежала в коридор... Да, у этого здорового тоже пистолет был... Я его
взяла и решила бежать... Выскочила в коридор, а там... Кто-то летел снизу,
ботинки грохотали, я рванула наверх, там - еще человек с пистолетом, он
начал стрелять... Я... Я тоже выстрелила, сама не знаю как... Побежала...
Наверх... Слышу: кто-то догоняет... Развернулась и выпустила всю обойму
наугад, чтобы отстали... Потом на чердак и - сбежала... Все.
- Все... - повторил про себя Снегов. - Все...
Мысли его летели; складывалась картинка, хорошая картинка! Итак, Ворон
"прислонил" рюкзачок, а в него некто заныкал накануне наркоту. Девку
использовали втемную, как случайный "баул". Когда сумка пропала, эти решили,
что девчонка сама припрятала героин и хочет скачать бабки - по молодости и
по жадности. Решили сначала вывести пацанку на "момент истины", потом -
мочить, а тут наехал он. Снегов, с братвой. Да и девка подарком оказалась
еще тем: завалила пару козлов! Она хоть и котенок, и не в делах, а... Если
котенка до крайности довести, он барсом становится! Гены! Все складно.
- Так. Быстро опиши мне этого... со шрамом.
- Значит, вы не с ним...
- Это наш враг.
- Сиплый?
- Это его кликуха?
- Да нет, голос у него просто такой. Когда говорит громко - словно
кастрат, когда тихо - голос сиплый становится и неприятный очень...
- Он что, сифилитик?
- А я ему не доктор. Скорее псих буйнопомешанный, вот кто он!
- Какой он?
- Ну какой... Крупный, грузный... Физически очень сильный, но сволочь
последняя! Еще там, в "Юбилейном", он с девчонкой... Он ей шею сломал,
двинул просто руками, и все...
- Выглядит как? Ты говорила - шрам у него...
- Ну да... Вернее, не шрам, а... Как бы это сказать... Лицо у него - как
зеркало разбитое, из двух половинок... - Девушка руками в воздухе обозначила
овал и показала, как проходит уродующая лицо Сиплого полоса. - Наверное, был
когда-то шрам, потом он пластическую сделал... На лице - полоска едва
различима, но... Две половинки словно от разных людей прилеплены, и от
этого... еще жутче.
- Так, - произнес Снегов.
Налил себе коньяк, выпил с удовольствием. Почувствовал, как по лицу
покатился пот - сказывалось нервное напряжение последних часов... Картинка
действительно сложилась. Да еще и как нельзя лучше. Пацанка с перепугу
намутила этим, они решили... Неизвестно, что они решили, скорее всего, то,
что за девчонкой стоят люди. Она при "крыше", а не случайная овца на этом
поле... Больше она не нужна: сказала все, вот только... Девку надо поиграть
втемную: пусть Сиплый с компаньонами думает по-прежнему; вызвать бригаду из
Кострова, нездешних, будут ее возить по городу и мутить дальше... А он,
Снегов, на эту наживку Сиплого и словит Хорошее дело. И еще хорошо, что
непонятки больше нет. Отец будет доволен. Надо поставить раком Сиплого со
товарищи и прибрать дельце. Денег там - немерено. Так что все - тип-топ.
- Сейчас поедешь со мной, - сказал Снегов девушке, - мы будем тебя
охранять.

- А кто - вы?
- Тебе это надо знать?
Аля пожала плечами.
- Это надо знать мне, - произнес молчавший до этого Гончаров.
- Тебе, господин Никто, тоже придется поехать с нами: ты нашел себе
проблему, и как ее вытащить, решать уже не мне. Выбора у тебя нет.
- Думаешь?.. - спокойно спросил Олег. Лицо его было безмятежно, но что-то
в нем неуловимо изменилось...
- Уверен.
Снегов крепко взял девушку за запястье, привстал, свободной рукой сделал
знак охране и... Неловко, боком, медленно завалился на стол и тяжело рухнул
навзничь, сметая за собой скатерть вместе с посудой.
Аля метнулась взглядом: похоже, Олег был озадачен не меньше ее. Боевики
уже спешили к ним, на ходу выхватывая оружие; старший службы безопасности
быстро говорил что-то в мини-рацию...
Гончаров подхватил стол и бросил его навстречу бегущим. Наклонился к
неподвижному телу Снегова, провел руками вдоль, выхватил у него из-за пояса
пистолет, щелкнул предохранителем... Набегавший боевик отреагировал
мгновенно: двумя руками направил ствол на Олега и из всех сил жал спусковой
крючок, забыв о флажке предохранителя... Гончаров выстрелил сразу, пуля
попала нападавшему в голову, он опрокинулся назад и замер...
В зале началась паника. Самые умные и не слишком хмельные уже успели
убраться, узнав Снегова, угадав, что за напряженный разговор он ведет и
обратив внимание на перемещения охраны. Но большинство не заметили ничего:
уровень заведения был достаточно высок, и о каких-то разборках прямо здесь
многие не могли и подумать... Теперь люди заметались по залу; боевики
Снегова и охрана мчались с оружием в руках, пытаясь прорваться к столу у
стены, рядом с которым теперь лежал их главарь, сшибали на ходу мужчин и
женщин, падали вместе с ними... Грохнуло несколько выстрелов: боевики
пытались навскидку завалить Гончарова, но тот, крепко схватив девчонку за
запястье, прорывался к запасному выходу. "Бодигард", маячивший там с
несокрушимым видом, с началом перестрелки испарился, словно он был фантом, а
не стокилограммовый увалень "ни грамма жира".
Гончаров крутился как волчок, угрожающе дергая стволом и стараясь
прикрывать собой девчонку. Наконец нашел то, что искал: распределительный
щит, наполовину скрытый портьерой. Три выстрела прозвучали как короткая
автоматная очередь; яркая вспышка - и зал погрузился во тьму. Крики, брань,
визг женщин, вспышки и грохот "слепых" выстрелов... Вспыхнули фонарики, их
лучи повисли в сигаретном дыму; пространство зала расчертили тонкие нити
лазерных прицелов. Сквозь беспорядочные крики публики слышались команды;
кто-то пытался придать происходящему хоть какой-то смысл... Все перекрыл
истошный крик: - Снегова завалили, волки! Мочить козлов! Всех!
Автоматные очереди загрохотали при входе и на улице. Следом густая сыпь
пистолетных выстрелов, снова автоматы...
Бойня продолжалась минут десять... Взвыли сирены, темный зал наполнился
фиолетовым мигающим светом маячков служебных машин, автоматы загрохотали
слаженно, управляемые опытной рукой командира... Боевики, еще оставшиеся в
зале или оттесненные сюда с улицы, огрызались на рокот автоматов одиночным
тявканьем "глоков", "Макаровых", "тэтэшек", пока не полыхнуло несколько раз
бело и ярко и фиолетовую тьму не заволокло удушливо-терпким газом.
Лицо Автархана словно закаменело. Так он сидел несколько минут, играя
желваками на скулах... Сережа убит. Убит. И ничего исправить уже нельзя.
Стоявший у стола громила по кличке Тюлень переминался с ноги на ногу.
- Ну, я пойду? - неуверенно спросил он и тут же опустил глаза, опасаясь
встретиться с Автарханом взглядом. Напрасно, в глазах авторитета, казалось,
не осталось ничего, кроме боли.
- Да.
- Братве что-то передать?
- Отдыхайте до утра. Мне нужно подумать.
Тюлень кивнул и удалился, осторожно прикрыв за собой дверь.
Автархан остался сидеть неподвижно. Потери были значительные.
Катастрофические. Казалось, какой-то злой рок в считанные часы разрушил,
разметал все, что он, Автархан, кропотливо возводил шесть лет. Его невидимая
империя если и не рухнула, то ощутимо зашаталась. "Невод" накрыл город. Две
вооруженные разборки за несколько часов - многовато даже для человека такого
уровня, как он. "Валентин" закрыли надолго, если не навсегда. По всем точкам
пройдутся железной метлой... Нет, такое бывало и раньше, но теперь... За
несколько часов погибли двенадцать боевиков. Погибли на непонятной войне,
ибо противника он даже не нащупал.
Братва начнет роптать. Беня и Кондрат уже звонили; они, конечно,
предъявят претензии по поводу "Невода" и "Гарпуна", но пугало не это...
Снова пойдут слухи... Слухи о том, что он, Автархан, словно змей, переживший
свой яд... что он принимает немотивированные решения, которые оборачиваются
гибелью пацанов. Что ему пора на покой.

Ни один король не в силах правом удержать свое королевство. В их системе
роль права играл авторитет. Но авторитет перестает чего-либо стоить, когда
идет огонь на уничтожение. Пацанам не хочется умирать. Им хочется жить. А
потому... Любую власть подпирают штыки. Или мечи. Без этой опоры она -
ничто, пустой звук, носимый ветром. Во все века правили только две вещи: меч
и золото. А выбирать властителям приходилось лишь одно - что сделать раньше:
мечом захватить золото или за золото купить воинов, способных захватить еще
больше золота. Замкнутый круг. Змея, вцепившаяся в собственный хвост
смертельной, неразжимаемой хваткой. Змея, яд которой не иссякает никогда.
Круг мироздания.
Автархан встал, подошел к шкафу... Лицо его походило на маску: громадным
усилием воли он заставил все эмоции уйти глубоко внутрь; но, казалось, это
нечеловеческое напряжение окончательно сокрушило его. Автархан глянул на
себя в зеркало: на него смотрел изможденный старик, измотанный, усталый.
Глаза взирали на окружающее тускло и безнадежно... У самого Автархана не
было иллюзий: жизнь прошла, и то, ради чего стоило жить, осталось далеко
позади. Ему осталось два года до семидесяти, вроде и не срок, но... Жить
незачем.
Сережу убили. Ему было двадцать пять. Он родился в семьдесят втором; сам
Автархан тогда потянул червончик, рождения сына не дождался... Сережа так и
рос в маленьком украинском городишке, когда в семьдесят седьмом Автархан
"откинулся" по большой октябрьской амнистии и впервые увидел пацана. Тогда
же он устроил хлопца с матерью в Княжинск. Все-таки большой город, хоть и не
главная, а столица... А сам оттоптал еще одну большую ходку, вернувшись
только в восемьдесят шестом. А там - и времена переменились.
Характером Серега оказался в него: лез, куда его не просили. Но тут же
Автархан проявил волю: для парня, выросшего без мужика в доме, Автархан был
авторитетом куда более значимым, чем для братвы.
А потом - дела пошли. Времени не осталось ни на что. Он успел определить
парня в университет, тот проучился курс и уже тогда влетел: шебутной
донельзя, он подрался с тремя дебилами из-за девки, и грозила ему глупая
бакланская статья. Автархан нажал нужные пружины, Сергей получил "условно" и
даже восстановился в университете по его настоянию. Потом в учебу въехал, в
экономике стал разбираться на раз; тут Автархан привлек его и к "практике".
Зачем он это сделал?..
Снегову, а ему тогда исполнился двадцать один год, бумажное дело
показалось липкой рутиной; даже строгость Автархана не помогла: парень был
явно в него характером. Втихую он начал сколачивать свою бригаду и по мелочи
трясти кооператоров; Автархан подумал - и сдался. Снегов, его сын, стал
самым удачливым и чуть ли не самым авторитетным "человеком действия" в
многомиллионном Княжинске. Автархан наблюдал за ним с интересом: парень
постепенно начал соображать очень во многом, еще чуть-чуть, пару-тройку лет,
и Автархан сумел бы сделать так, чтобы его сына "короновали", заслуженно
"короновали", по понятиям. Это была его мечта.
Теперь сына нет. Глупая, тупая случайность. Сергей умер, так и не узнав,
что Автархан его отец. Или мать сказала перед смертью восемь лет назад, не
удержалась? Вряд ли. Так или иначе проявилось бы. А теперь... Теперь уже и
не узнает.
Автархан посмотрел на себя в зеркало. Обрюзгшие щеки, слезящиеся глаза,
иссиня-белые зубы-протезы... Старик. И его не сегодня-завтра спишут. И
тогда... Беня жаден. И Кондрат тоже не альтруист. Наплюют на понятия,
стакнутся с этими пришлыми и будут деньги грести лопатой. Потери тоже
спишут. Как и Снегова. Его спишут все, кроме Автархана да нескольких
братков. Но чтобы волки, завалившие Серегу, гуляли да поплясывали, Автархан
допустить не мог. Значит, нужно сохранить власть. Всю власть. А власть не
любит слабых. Власть - змея, чей яд не иссякает никогда.
Ну что ж... Он знает, как толковать с братвой. О чем с ними говорить.
Нужно сначала с ними... Потом с Кондратом и с Беней.
Автархан сам достанет этих сук, что завалили Снегова. Сам! Живьем сдерет
с них шкуру!..
Он снова бросил взгляд в зеркальное стекло... Черт! Этот трясущийся
старик не опасен никому. Открыл нижний ящик шкафа, достал коробочку, откинул
крышку. Оттуда достал две другие, поменьше. Из первой вытащил несколько
больших облаток, проглотил, дернув кадыком, не запивая. Открыл вторую.
Рассыпал белый порошок маленькой горкой на зеркальной полировке, выровнял
специальной золотой лопаточкой, наклонил голову, приставил трубочку к
ноздре... Задержал дыхание и вдохнул потом сразу, глубоко...
Мир словно взорвался, заискрился разом... Автархан переждал немного,
вдохнул вторую понюшку. Оставшимся порошком смазал десны.

Открыл бар-секретер, налил коньяку в большую каплеобразную рюмку, на
самое донышко, вдохнул аромат, сделал глоток, смакуя вкус спелого,
напитанного солнцем винограда, выращенного в счастливых долинах так далеко
отсюда... Очень далеко...
Его снова словно ударило: громадная доза принятого наркотика пошла в
кровь, мозг заискрился неуемной, неукротимой, бешеной энергией... Она
заполняла все жилы и сухожилия, все клеточки его еще достаточно сильного
тела... А по духу... Сейчас он чувствовал себя змеем, готовым вцепиться во
врага неразжимаемой, смертельной хваткой... Змеем, рожденным для боя. Яд
которого не иссякает никогда.
Накат легкого, головокружительного кайфа быстро прошел; Автархан снова
глянул в зеркальное стекло: он увидел всклокоченного, сухопарого старика;
глаза блестят, но смотрят зорко и цепко; тонкогубый рот плотно сжат, впалые
щеки придают ему вид аскета, неистового фанатика, готового не только
вцепиться врагу в глотку, но и руками разорвать любого, уничтожить все, что
станет на его пути, будь это человек, зверь или сам дьявол. Автархан замер,
пережидая, привыкая к невиданному подъему сил; мозг притом работал ясно и
скоро. Теперь - действовать.
Он вернулся к столу, не присаживаясь нажал кнопку интеркома, произнес
коротко: - Все ко мне. Немедленно. Сейчас.
Когда спецназовцы, похожие в противогазах на бульдогов, вбежали в
задымленный зал, осветили переноской оставшихся, корчащихся в судорогах от
ядовитого удушья индивидов. Наблюдатель уютно устроился на переднем сиденье
автомобиля, стоявшего в затененном деревцами скверике метрах в семидесяти от
заднего торца здания. Рядом сидел человек со шрамом.
- Они еще не выходили, - произнес Наблюдатель.
- Уверен? - с плохо скрытой тревогой уточнил Крас.
- Да. Этот парень, к которому Кукла подсела, совсем не промах. Как только
упал Снегов...
- Его фамилию установили достоверно?
- А что тут устанавливать? Когда один из боевичков гаркнул: "Снегова
завалили, волки!" - как раз и началась свистопляска. Парни гавкнули изо всех
стволов!
- Хм... - довольно усмехнулся босс. - "Помощничков" положили всех.
- Всех ли?
- Двоих устранил я. Нам ни к чему никакие свидетели. Даже такие мнимые,
как наемные легионеры.
- По правде, все они давно за пулей гонялись.
- По правде... Кому она нужна, правда та... Кто ищет, тот всегда найдет.
Помнишь пионерию?
- Еще бы...
- Всегда найдет, - словно не заметив его реплики, сказал Крас. - Кто
правду, кто пулю. Да, как ты убрал Снегова?
- Элементарно, - хмыкнул Наблюдатель. - "Стрелка". С пятнадцати метров, с
руки - это высокий класс.
- Сладкая малина сама себя хвалила...
- Сам себя с утра не похвалишь - весь день как оплеванный.
- Никто ничего не заметил?
- Нет. Уж очень момент был подходящий: этот Снегов схватил Куклу за руку,
вскочил... Перекрыл своим сектор обстрела... Да, прямо перед тем он снова с
мужиком этим цапнулся, что за столом сидел, все на это обратили внимание,
разговор у них был на повышенных...
- Вот это уже славно...
- Ага. Снегова спишут на этого... э-э-э... Одиночку.
- Пусть будет Одиночка, - пожал плечами Крас.
- Это первое. А второе: на нас им не выйти. Никак.
- Ну да... Только ты да я да мы с тобой... - задумчиво протянул босс.
- Хотя Кукла описала вас Снегову. В подробностях. Но сам он уже никому
ничего не расскажет. Пребывает в мирах иных.
- Нет никаких иных миров. Просто кусок разлагающегося мяса, - глядя во
тьму ночи, произнес Крас. - Тьма кромешная и скрежет зубов... И огонь
неугасимый...
- Что? - не понял Наблюдатель.
- Это я о своем... Кто такой этот Одиночка?
- Пока не знаю.
- Давай выкладывай соображения. Ты ведь наблюдательный малый, а.
Наблюдатель?
- Не без этого.
- Ну и?..
- У парня хорошая школа. Спецназ КГБ или ГРУ.
- Или чья-то еще?
- Нет. Только два ведомства. Ему лет сорок с небольшим. Тогда других
ведомств не было... Вернее... Все "попутное" замыкалось или на первых, или
на вторых. Как говаривали древние, третьего не дано.
- Мы не древние. Он может быть действующим офицером?

- В нашей жизни все может быть, - меланхолично заметил Наблюдатель.
- Котин... - назвал Крас Наблюдателя по фамилии.
- Да, босс?
- Ты устал? Котин побледнел: - Нет.
- Ты все понял из того, что я тебе сказал?
- Про приезд Лира?
- Да.
- Я все понял.
- Чтобы тебе было еще понятнее: я очень давно работаю на Лира; он на
плаву до сих пор именно потому, что принимает решения, которые для
окружающих выглядят совершенно немотивированными. Он поступает так как никто
от него не ждет. Вряд ли он сам может объяснить причины своих поступков, он
не логик или не вполне логик... За время работы с ним я не научился его
просчитывать, но научился его чувствовать. К чему я это? Пока фатальное для
нас решение не принято. Но оно может быть принято при малейшей оплошности
или ошибке с нашей стороны. Я все это говорю, чтобы ты не расслаблялся.
- Извините, босс.
- Я повторяю свой вопрос: Одиночка может быть действующим офицером одной
из спецслужб? Здешней или российской?
- Да. Исключить это нельзя.
- Второй вопрос. Могла ли эта встреча быть заранее спланирована?
- Да, но... - С такой же степенью вероятности, как и наоборот.
- Случайность?
- Да. Пятьдесят на пятьдесят.
- Мне плохо верится в случайности. Вернее, совсем не верится, когда
вокруг ложатся пули. Очень плотно ложатся. Одна к одной. Ты выяснил, кто
такой этот Снегов?
- Да. Личность известная. Руководитель групп быстрого реагирования у
одного здешнего авторитета. Одного из самых крутых.
- Каким боком они сюда влезли?
- Полагаю, они задали себе тот же вопрос - и пришли разбираться. Мы ведь
на их территории.
- Почему?
- Вышли на героин.
- Каким образом?
- Возможно, Кукла передала сумку кому-то, кто связан с ними. Но реальна и
чистая случайность.
- Я же сказал, Котин, не люблю случайностей. Они - результат чьей-то
ошибки или недоработки. Если Лир решит, что нашей, то лучше застрелиться
прямо сейчас. И еще, что в таком случае хотел выяснить у Куклы этот Снегов?
- Вопросов пока больше, чем ответов. Как в любой комбинации, если
разработка начата только что. Со временем...
- Нет у нас этого времени, - раздраженно перебил Крас. - Совсем нет.
Он закурил, молча делал затяжку за затяжкой. Огонек сигареты вырывал из
тьмы сведенные губы; лицо в этом неровном, то вспыхивающем, то затухающем
свете казалось особенно уродливым, и Котин вдруг понял почему: видимо, когда
мужчине нанесли эту жуткую рану, был задет нерв; несмотря на все искусство
хирургов-пластиков, сделавших шрам едва различимым, лицо осталось донельзя
отталкивающим - мимика левой половины не совпадала с мимикой правой, словно
они принадлежали двум разным людям. Не самым добрым людям в подлунном мире.
- Пока мы можем только ждать, - пожал плечами Наблюдатель.
- Будем ждать.
- Рассказывай по порядку. - Автархан упер взгляд в Кентавра, здоровенного
малого, чья внешность напрочь опровергала теорию Чезаре Ломброзо. Почти два
метра ростом, глаза огромные, по-детски распахнутые, светло-голубые, губы
сложены девственным бантиком, длинные светлые волосы чисто промыты и падают
волной на плечи... Короче, парень будто только что вылупился на свет Божий
откуда-нибудь из рекламного ролика биошампуня "Три-до-дыр" или поливитаминов
"Мечта дистрофика". Звали парня Вася Монахов; одно время его и называли -
Монах, пока он однажды, в изрядном подпитии, не взгромоздился на каком-то
празднике на коника. Коник был тих и понур, катал себе деток и честно
отрабатывал паек, пока его не оседлал Василий. Озадачил девочку-погонялу,
которая водила ветерана конезавода под уздцы строго по кругу, денежкой, да и
вид могучего обнаженного торса - стояла жара, а развлекательное мероприятие
проходило за городом - произвел на девчушку впечатление... Решив, что перед
ней новый нибелунг во плоти, барышня легко передала бразды в руки Василия и
отошла полюбоваться мастерством выездки. Вася подобрал поводья...
Коник, почувствовав на себе могучего, но совершенно неопытного да к тому
же пьяного "в лоскуты" седока, решил, что ему выпала редкая и, наверное,
последняя возможность показать: были когда-то и мы рысаками! Ветеран сначала
шел себе шагом, потом вдруг сделал немыслимый прыжок и - рванул! Поводья
выскользнули из рук седока, он замахал руками, стараясь удержать равновесие,
тело его, словно тряпичное, болталось в седле. Какой-то борзый фотокор навел
объектив аппарата и щелкнул...
Монах, естественно, с коника приложился, но забыл бы о происшествии
вскоре напрочь - чего не начудишь спьяну! - если бы через пару недель снимок
фотокора не украсил популярный иллюстрированный журнал.

Снимок получился мастерский. Немного поработав ретушью, поиграв со светом
и тенью, просидев ночку-другую за монтажным столом, фотохудожник добился
поразительного эффекта: всадник стал кентавром, настоящим кентавром! И
поскольку прямого монтажа не было, просто момент был схвачен в движении, в
динамике, когда тело всадника словно слилось с телом животного... фото
смотрелось с такой достоверностью, что стало кочевать с выставки на
выставку, радуя автора удивлением публики, завистью коллег, призами, новыми
заказами и гонорарами. Сначала Вася хотел было разобраться с мастером
объектива, но его подружки, видевшие фото "кентавра", приходили в такой раж
и возбуждение, что... В конце концов Вася и сам рассмотрел снимок и,
пробормотав нечто вроде "И чего спьяну не бывает", разыскал-таки фотографа и
заказал ему экземпляр для себя - огромный, в полстены. Его он и повесил в
спальне, напротив кровати.
И не ошибся! Вид рельефной мускулатуры, переходящей в тело жеребца,
производил на дам-с такое впечатление, будто они лицезрели верхом не Васю, а
могучий напряженный пенис! Глаза подруг влажнели и подергивались поволокой,
словно у натуральных кобылок при виде породистого жеребца; самые настойчивые
требовали играть с ними "в лошадки" и брать их исключительно "коньком":
становились к нему спиной, выгибались, подставляя "жеребчику" голые попки.
Популярность Монаха и соответственно его табунчик стали расти в какой-то
геометрической прогрессии. Пацаны тоже привыкли называть его Кентавром; из
книжки же он узнал, что настоящие кентавры водились с героями, были мудры и
бесстрашны. Эту версию он и рассказывал всем и каждому. Ну а поскольку
прозвище Монах подходило Василию, как дворняжке слоновьи "причиндалы", то он
и стал Кентавром...
...Автрахан внимательно выслушал рассказ. Все ясно-понятно, кроме одного:
если Кукла - овца, случайно попавшая в чужие разборки, то как там оказался
этот?.. | - Выяснили, как убили Снегова? - "Стрелкой", - выступил вперед
незаметный мужчина лет пятидесяти.
- Что за "стрелка"?
- Это из арсенала диверсантов. Очень высокого уровня. Выпускается из
небольшой трубки размером с авторучку. Бесшумна. Смерть мгновенна.
- Видел. В кино. "Ошибка резидента" называется.
- С тех пор оружие существенно усовершенствовали. Сама "стрелка" может
легко пробить на расстоянии в десять-пятнадцать метров даже черепную кость,
но все же удобнее - в мягкие ткани. В течение минуты-двух "стрелка",
изготовленная из специального материала, полностью исчезает. Обнаружить ее
невозможно, как и следы яда. Врачи уверенно констатируют смерть от
сердечного приступа.
Автархан напряженно задумался. Чувство утраты словно притупилось - все
вытеснило холодное желание мести.
- Кто может быть вооружен таким оружием?
- Хотя оно и не афишируется, сейчас - кто угодно. Деньги покупают вс„.
- Стрелял этот парень, к которому подсела пацанка?
- Еще не выяснили, но скорее всего, да. Разговор у них был очень
напряженный...
- Так, - произнес тихо Автархан. - Так. Я хочу, чтобы вы нашли их. И
парня и девку. Нашли и уничтожили! Еще лучше - захватить! И вызовите Ливана.
Я хочу, чтобы их смерть не была легкой, как яд... Яд покажется им раем! -
Мужчина замолчал, добавил едва слышно: - Яд жизни. Круг мироздания.

Глава 18

Вперед и вверх! Этот немудреный девиз пришел на память Гончарову
мгновенно: в горах "вперед и вверх" часто означало единственную возможность
выжить. Закрепиться на высотке, чтобы тебя уже не могли обойти, и ждать,
когда подойдут "вертушки"... Они могли и не подойти. Тогда... "Мертвые сраму
не имут". Попадать к "духам" живым для спецназовца означало лишь обречь себя
на бесконечно долгие муки. Поэтому дрались насмерть. И - выживали.
В темноте Олег крепко схватил девчонку за запястье и рванулся ко входу на
второй этаж. Там была такая же паника и неразбериха, как и внизу. Свет... Он
так много значил в жизни людей, что его перестали замечать. Вернее,
замечают, когда он исчезает.
В здании Гончаров ориентировался неплохо: все эти старые дома однотипны.
Черная лестница, с нее можно выбраться вниз, на улицу, позади здания. Но
вниз как раз нельзя: перехватят. Вверх. Вперед и вверх!
Замок на чердак был крепким, зато запор - хлипким: от первого же рывка
гнилая древесина хрупнула, скоба вывернулась. Олег и Аля поднялись по
скрипучей и местами такой же ненадежной деревянной .лестнице на чердак,
выбрались через слуховое оконце на крышу. - А на воле-то как хорошо, -
улыбнулся Олег, пародируя хрестоматийного Вовочку, вернувшегося из
швейцарской ссылки.
Девушка посмотрела на него; на лице ее застыла странная улыбка, словно
она способна была сейчас или рассмеяться, или расплакаться. Но ей казалось,
что слез уже нет. Как и выхода. Выхода нет. Только один. Аля встала и,
словно слепая, побрела к краю крыши. Один шаг - и все кончится. Все. Она
двинулась быстрее...

- А вот этого не надо. - Гончаров перехватил девушку, развернул к себе
лицом.
- Пусти меня. Я устала. Наверное, меня не ждали в этом мире. Никто. Если
я уйду, всем будет легче.
В ее взгляде усталость и безразличие... И еще - страх.
- Прекрати бояться, слышишь, перестань, - тряхнул ее Гончаров.
Она смотрела на него слишком спокойно: - Я не боюсь. Ничего.
- Не лги. Ты очень боишься. А от страха умирают. Этого нельзя. Нужно
выжить.
- Зачем?
- Назло!
- Я не хочу выживать назло...
- Аленка... Сейчас не время и не место читать нотации. Но ты должна
понять! Радость тех, кто желает тебе зла, смерти, есть еще большее зло!
Понимаешь! Нельзя погибать! Нужно выжить! | - Я устала, - произнесла девочка
совсем жалобно,! губы ее дернулись. - Я устала! - На этот раз она почтив
выкрикнула фразу, тело ее напряглось... Не раздумывая ни о чем, Гончаров с
маху влепил ей| пощечину. На мгновение Аля застыла, вдруг разом обмякла в
его руках; Олег ее не удерживал, и девушка опустилась на настил крыши. Слезы
хлынули разом, девушка раскачивалась из стороны в сторону, причитая: -
Почему... Почему вы меня бьете... Почему... - Она хлюпала носом и
всхлипывала, переводя дыхание, словно маленький ребенок; эффектная девушка
исчезла, осталась обиженная, растерянная девчонка, глядевшая на мужчину с
недоверием и... надеждой.
Олег облегченно вздохнул: истерики теперь не будет. Спросил буднично: - У
тебя платок есть?
- Что?
- Платок. Носовой. Лучше - чистый.
Девушка огляделась, возвращаясь в реальный мир.
- Платок? Должен быть. Почему мы на крыше?
- Залезли.
Алена щелкнула замком сумочки.
- Ого! - только и произнес Олег, извлекая оттуда пистолет. - Откуда такое
богатство?
- От верблюда.
- Тоже хорошо. - Понюхал ствол, хмыкнул, отщелкнул обойму, вставил на
место. Заглянул еще раз в сумочку, вынул глушитель, еще раз осмотрел ствол
пистолета, произнес едва слышно: - Резьба стандартная. Фабричная. -
Привернул металлическую трубку к стволу. - И где же такие верблюды водятся?
- Где-где...
- А вот продолжать не надо. Оставим вопросы до лучших времен. Как и
ответы на них. - Помолчал, глядя на небо в сиреневых проблесках маяков
служебных машин. - Если ответы, конечно, будут.
- А если нет?
- На нэт и суда нэт, - развел руками Гончаров. Прислушался к суете внизу.
- Однако засиделись мы здесь, милая барышня. Пора отчаливать.
- Далеко?
- Жизнь покажет.
- И когда она это покажет?
Олег не ответил. Тихонько подобрался к краю крыши и осторожно заглянул за
парапет.
- Ну что там? - еле слышно спросила девочка.
- Как в песне. "Вывели болезного, руки ему за спину и с размаху кинули в
черный "воронок"..." - с чувством пропел Гончаров.
- Идем?
- Рано. Пока вяжут пехоту, пока строят посетителей... Генералов
понаехало...
Он двинулся к яме люка. Остановился, опустился на крышу.
- Присаживайся. Отдыхать будем. - Так, может, в самый раз - проскочим?
- Или не проскочим. Запомни, милая барышня: ожидание - просто другая
сторона стремительности, натиска, напора. И неизвестно, что требует большей
воли. Куришь?
- Иногда.
- Тебе прикурить?
- Ага, Если можно.
- Еще как можно. Даже нужно. Только огонек прикрывай, ладно?
- Да.
Олег накрылся полой пиджака, чиркнул кремнем. Вынул изо рта сигарету,
подал девушке, другой с удовольствием затянулся сам: - Нигде так не курится,
как ночью, на свежем воздухе, в компании хорошенькой девочки и на крыше!
- Я хорошенькая?
- Алена, ты просто красавица. У меня не было времени сказать это раньше.
- Олег затянулся, выдохнул, щурясь от дыма; - Слушай, а может, тебе сдаться?
- Как это - сдаться? Ты же сам сказал...
- Нет, я в прямом смысле: пойти и сдаться ментам. Хотя... из пистолета ты
стреляла, и, судя по всему, метко... Аля только свела губы.

- Ладно. Это была самооборона. Ведь так? - Олег в упор смотрел на
девчонку.
- Да. Так. Но от этого не легче. Я... Я потом чуть не застрелилась в
парке.
- И что помешало? Или кто?
- Мама и папа...
- Ну... Я вспомнила их... руки. И голоса. Я ведь совсем не помню своих
маму и папу... Только это очень долгая история.
- Потом расскажешь, - согласился Олег. Добавил: - Если захочешь. Стрелять
умеешь, как я понимаю?
- Да.
- Тогда держи. - Он протянул ей оружие. - Кстати, откуда у тебя такой
шедевр? Последняя разработка, этого года выпуска. О ней и вспециальных
журналах если что и было, то и то мельком.
- Трофей, - коротко пояснила Аля. Гончаров посмотрел на нее очень
внимательно: Слушай, а ты актерскому мастерству не обучалась?
- Не-а. Но каждая настоящая девчонка от природы артистка. Вам, сильному
полу, не понять. Вы порой тупые, как бронепоезда: всего два хода, вперед и
назад.
- Пожалуй. Но может, это и хорошо?
- Почему это?
- В бронепоезде что ценно?
- Уж точно не маневренность.
- Угу. Огневая мощь. И - надежность. Абсолютная надежность.
- Хм... - Улыбка девушки сложилась в горькую складку. - Знавала я
одного... Тот не то что на броник, на дрезину ржавую не потянет.
- Ну и как звали того колесного?
- Какая тебе разница? Человек без имени.
- Понятно. Порожняк.
- Как ты сказал?
- Порожняк.
- Надо же... В самую точку.
- Ты не расстраивайся сильно, Аленка. Значит, время еще не пришло.
Когда-нибудь...
- Гончаров... - оборвала его девочка. - Мне то же самое говорила одна
подруга... Вот интересно, это у вас от воспитания?
- У кого это - у нас?
- У старшего поколения. Или возрастное?
- Благоприобретенное, - досадливо хмыкнул Олег.
- А вот и нет. Просто... Просто вы романтики. Да. Романтики и идеалисты.
- Не все.
- У вас такого нет. Вообще нет. И боюсь, никогда уже не будет. Наверное,
просто жизнь как-то переломилась, и вы остались с той стороны перелома, мы с
этой. И всем нам не хватает чего-то... Вам - нас, нашей молодости и
понимания мира как данности, нам - вас, вашей убежденности в правоте, вашей
романтики... Но такого не будет. Никогда. А жаль.
- Сколько тебе лет? - удивленно спросил Олег.
- Ну вот. Подруга задавала тот же вопрос. Ты знаешь, - с искренним
удивлением произнесла Аля, - а мне вдруг стало не страшно. Совсем не
страшно. Ведь когда-нибудь это закончится?
- Обязательно.
- Вот. Я потом тебе расскажу все. Просто... Когда сидела в квартире и
ждала, мне было жутко. До какого-то дикого отчаяния... Так жутко не было еще
никогда Потом... Потом все будто сон какой-то... Ты знаешь, моя жизнь вся -
как сон, словно я живу не свою жизнь, чужую...
- А может, ты - зомби? - хмыкнул Олег.
- Да не верю я во всю эту галиматью!
- И правильно делаешь. Психика человека - вещ умозрительно тонкая. И хотя
все мы процентов на девяносто одержимы стереотипами или, говоря точнее,
архетипами, сочетание архетипов и индивидуальности даст такой причудливый
узор, что вмешаться в него любому психиатру не под силу.
- Да? А как же тогда кодирование? От алкоголизма там, еще от чего?
- Эта хитрая и с виду мудреная штучка базируется на одном: на желании
клиента, на его собственной воле. Кто хочет пить, продолжают, хоть ты их
завнушай!
- Погоди, Олег! Я же читала про психотропное оружие. Если человека
накачать, скажем, наркотиками... А в одной книжке тоже читала: там человеку
стерли его собственные воспоминания и заменили другими, чужими...
Выдуманными. Может, и у меня так? - Человек не машина. Его нельзя
программировать так, как вздумается какому-нибудь ученому гуманоиду. Душа
непостижима и бесконечна... Знаешь, начало средних веков было временем
мистики. О душе тогда знали куда больше, чем сейчас... Святой Августин тогда
же и сказал: "Проникнуть в душу может лишь Тот, Кто ее создал". - Все это
утешительно, но... Олег... Ты такой умный. Может быть... Может быть, ты
скажешь, почему я ничего не помню?

- Совсем ничего?
- О своем детстве. До десяти лет, до того, как попа в детский дом.
- Наверное, знаю.
- Да?
- Когда-то в твоем детстве произошло событие, скорее всего трагичное или
страшное настолько, что вызвало тяжелейший, глубокий шок... Настолько
страшное, что могло бы стать причиной полного разрушения твоей психики,
твоего сознания, твоей личности. И тогда память просто-напросто
заблокировала все воспоминания об этом событии или цепи событий, а воля,
твоя воля, действуя в режиме защиты твоей психики, твоей души от этого
разрушения, загнала их глубоко в подсознание...
- Но сейчас я же хочу вспомнить хотя бы своих родителей и не могу! Совсем
не могу! - Значит, время не пришло.
- Опять "время"... А когда оно придет, это время?
- Время есть категория изменения всего сущего. Мира вокруг, людей, их
мыслей, стремлений, состояний... Когда ты будешь готова вспомнить, ты
вспомнишь. Все.
- Ты знаешь... Я должна вспомнить. Потому что... Потому что у меня такое
ощущение, что без этого я и не живу вовсе... Просто переживаю собственную
жизнь. А ведь другой не будет...
А вот это он хорошо знал. Два года... Два года он пережидал собственное
одиночество. Или больше? И одиночество началось давно, когда семья
превратилась в имитацию семьи?.. Переждать... Пережить... Перейти из этой
жизни в другую. Добрую, счастливую. Выбери себе жизнь и живи.
- Ты вспомнишь, - произнес он.
- Думаешь?
- Уверен.
- Когда буду готова... До этого... До этого дожить нужно. - Кто бы
спорил.
Олег легонько подошел к карнизу, снова осторожно посмотрел вниз.
Вернулся, тихо сказал: "Пошли!" - и первым спустился в черный провал люка.

Глава 19

Дальше были коридоры. Темные и пустые, словно катакомбы.
Мужчина и девушка двигались едва слышно, замирая при любом шуме.
Спустились на второй этаж. К счастью, на первом пролете никто не маячил,
омоновцы стояли ниже, у самого выхода. Слышно было, как они разговаривают.
Олег сделал шаг вниз и тут же метнулся назад, присел за перилами, увлекая за
собой девушку.
Фигура в камуфляже вынырнула из коридора цокольного этажа.
- Никого, - сообщил он, двигаясь на выход.
- А чего там вообще хорошего? - спросили у него.
- Склады. И пара кабинетов.
- Начальственные, что ли? Они что, себе местечка получше, чем цоколь, не
подыскали?
- Да не, там что-то вроде костюмерной. Видно, для шлюх: костюмы как в
театре, парики, плетки какие-то, ну, не такие, какими дух вышибить можно, а
как в кино... Там же, наверное, их и "топчут", только не клиенты, а
братанки, задаром, им положено.
- Суки...
- Кто? Давалки?
- Да вообще... Суки все... Тут пашешь как конь, а зарплата... А эти...
Плюну на все и в охранники к ним подамся. Хоть в этот кабак... Без жорева и
порева, думаю, здесь сидеть не стану...
- Дурак ты, Серый... Сегодня - жорево, завтра - баланда. Оно тебе надо?
- Дурак не дурак... Тут вся жизнь как баланда... А где Костика потерял?..
- Да щас выйдет. Там выпивки и жрачки - немерено.
- Ты чего, окосел - на задании?
- Всякое задание когда-нибудь кончается. Тут уже всего ничего разобраться
осталось. Сменимся - и гуляй банда! А у тебя есть на что? То-то... И у меня
нету. А тут той жрачки - хоть попой ешь!
- Погоди... Стецко сказал, "Гарпун" вводят с "Неводом".
- Вот и славно: повеселимся! А веселиться на трезвую голову - это хуже,
чем телке насухую вставлять, уразумел, молодой?
- Ладно. Хозяин барин. Ты - начальство, тебе виднее.
- Вот именно.
- Не озябли, шнурки? - Костик вышел из цокольного слегка навеселе. На
плече висела сумка, основательно тяжелая. - Приложитесь, пока Бурбон не
видит.
- А где он?
- Да все в зале, где же еще. Посетителей этого борделя сеет. Ты же
знаешь, он любитель.
- Бурбону бы в НКВД работать - цены б ему не было!
- Ты брось, Бурбон - на своем месте. Ты стакан-то захватил?
- А как же!
- Так, пацаны. По сто пятьдесят, и не больше. Уразумели?

- Как скажешь.
- Уже сказал.
- Тогда разливай, чего зря воздух молотить?
Омоновцы затихли.
Олег сделал девушке знак рукой: вниз. Они спустились в цокольный этаж.
Здесь горело тусклое дежурное освещение, все двери были распахнуты. Они
заглянули в одну комнату, в другую.
- Ну и как мы отсюда выберемся? На оконцах решетки - только танком такие
своротить, - сказала Аля. - Да и ты в такое не пролезешь.
- Годы. Толстый стал.
- Зато не ленивый.
- Не. Не ленивый. - Олег пододвинул к оконцу ящик. - Слушай, а ты и
вправду классно стреляешь?
- Да. Мастер спорта.
- Какие люди и без охраны... Забирайся сюда. - Он протянул девушке руку.
- Ну?
- Смотри. "Ниссан" видишь?
- Это не "ниссан", это "тойота".
- Да нет, Алька, там, у скверика. Метров сто до него.
- Ну вижу.
- В бензобак из пистолета - слабо?
- В бензобак?..
- Ты чего, слышишь плохо?
- Хорошо слышу, только...
- Без вопросов. Только ответы. Попадешь или нет?
- Постараюсь.
- Постарайся. Очень постарайся.
- А вдруг там сидит кто-то? - Никого там нет. - Откуда ты знаешь?
- - Я же просил: никаких вопросов, - раздраженно произнес Олег. - Считай,
интуиция.
- Тут стекло в окне.
- Ну, это дело поправимое...
Подошел к выходу из коридора, прислушался. Видно, служивым спиртное пошло
как нектар; слышался веселый говор, смех; кто-то рассказывал о последнем
любовном приключении, нарочито привирая, его ловили на слове, он гнул
свое... Короче, Юстас Алексу разрешил расслабиться.
- Ну что там? - спросила Аля, когда он вернулся.
- Бойцы вспоминают минувшие дни... Все идет по плану. - Гончаров
нагнулся, обмотал тряпкой кулак, встал на ящик и одним коротким резким
ударом проломил стекло. "Крэк" - звук был глухой.
- Ну ты даешь. А у меня сердце в пятки провалилось: думаю, звона будет...
Знаешь, я почему-то очень стала бояться шума. Особенно резкого.
- Это нервы. Потом пройдет.
- Думаешь?
- Ага. Когда-то я от выхлопа авто падал на землю и искал рукой ствол...
Белым днем, в центре города... Потом прошло. С "глушаком" тоже попадешь?
- Я же говорю: постараюсь. - Аля деловито достала оружие, прикинула в
руке, стараясь почувствовать центровку.
- Ну и как?
- Отлично сбалансирован. Даже с этой "трубой".
- За что боролись... Пистоль этот штатовцы для шпионов работали, факт.
Где бензобак у этой колымаги, знаешь?
- Ага. Однажды меня на таком катали.
- За город? Пикничок? Банька? - Не болтай под руку...
- Виноват. Исправлюсь.
Алена прицелилась, держа оружие двумя руками. Нежно, плавно спустила
курок. Хлопок, пистолет подпрыгнул в руке.
Было видно, как пуля искоркой чиркнула по металлу автомобиля.
- Чуть правей и ниже... - прошептал Гончаров. Девушка вдохнула,
выдохнула, снова плавно, медленно навела ствол.
Вспышка полыхнула в полной тишине, осветив ночь, будто алая сигнальная
ракета; грохот взрыва разметал пламя, разваливая машину. Мужчина и девушка
замерли.
- Да! - довольно выкрикнул Гончаров, увидев, как все четверо омоновцев,
стоявших у выхода, бросились к взорванному автомобилю. Резюмировал: - Менты
- они как дети... - Повернулся к Алене. - Быстро!
Пробежали по коридору, выскочили из дверей, метнулись вдоль здания,
скрытые его тенью... Впереди был скверик.
Машину с потушенными габаритками они не видели и вышли бы прямо на нее...
Но тут из-за угла выехал "луноход", Гончаров толкнул девчонку, ничком упал
на нее. "Уазик" проехал метров двадцать и остановился. Оттуда выпрыгнули
служивые с автоматами на изготовку. И тут - завелся мотор стоящей в тени
деревьев "Волги".
Сквозь острые кусты Олег увидел в свете фар "лунохода", мазнувших по
ветровому стеклу, сидящего рядом с водителем грузного мужчину.

- Ой! - вскрикнула Аля, подняв голову.
Олег зажал ей рот ладонью, но девушка с неожиданной силой вырвалась,
пытаясь направить на "волжанку" пистолет. Автомобиль на большой скорости
выкатился задом из сквера, выехал на дорогу, на газах развернулся и умчался
в ночь.
Вслед ему прогрохотали две автоматные очереди. Завелся мотор "уазика",
"луноход" тронул с места, но тут же остановился. Видимо, водитель понял
бесперспективность преследования: у черной "Волги" был явно форсированный
мотор, да и коробка передач переделана - с места она ушла на четвертой
задней скорости. Было видно, как офицер что-то кричит в рацию...
Алена лежала, сжавшись в комок, закусив кулак до крови. Плечи ее
сотрясала дрожь, Олег сжал ее крепко и не отпускал до тех пор, пока тело ее
не обмякло.
- Только не плачь, пожалуйста, не плачь...
- Это... Это был он, там, в машине... Тот, со шрамом...
- Дьявол! - выругался Олег.
Замер, пытаясь что-то вспомнить. Лицо этого человека... Оно было ему тоже
знакомо... Но поймать это неуловимое ощущение никак не удавалось. Гончарову
подумалось, что, если бы он увидел мужчину из автомобиля еще раз, он бы
вспомнил, непременно вспомнил! Он его видел раньше? Кажется, да... Вот
только когда и где? Олег прикрыл глаза... Лица, лица калейдоскопом неслись
из памяти, сотни, тысячи, десятки тысяч лиц... Скольких же он повстречал за
последние "судьбоносные" годы?.. А лицо этого он видел... Ну да, он не
помнит, когда и где, но при дневном свете! Или в другой одежде? Нет, никак!
- Дьявол, - сквозь зубы повторил Гончаров.
- Что он дьявол - это точно... - прошептала девочка.
Олег поднял голову, огляделся. Все наличные силы милиции и ОМОНа
кучковались вокруг взорванного автомобиля. Аля тоже смотрела туда.
- Слушай, - прошептала она. - А вот интересно, что бы сказал тебе и мне
человек, машину которого мы превратили в кучу железа.
- Ничего. Он бы одобрил.
- Ты знаешь владельца?
- Ага.
- Какой-нибудь крутой?
- Очень крутой.
- А кто?
- Я.
- Ну ты ще-е-едрый... Слушай, ты что, миллионер?
- Остатки былой роскоши. Гори они огнем!
Белый "форд-скорпио" выскочил из уголочки на запредельной скорости,
сержант-омоновец отреагировал адекватно; очередь из "калаша" вырвала перед
автомобилем фонтан асфальтовых брызг. Взвизгнули тормоза, "форд" крутнулся
на месте и неловко, боком впилился в "луноход". Бойцы бросились вынимать
незадачливых пассажиров. Все они, включая водителя, были пьяны в полный
Тарарам; где они наливались - неведомо, но о разборке у "Валентина" вряд ли
чего слыхали и направились сюда продолжить веселье и оторваться по полной
программе...
Оторвались не они. Бойцы, злые как черти, выдергивали гуляк из авто,
методично прикладывали о капот собственной машины и укладывали рядком, не
забыв наварить дубинкой, которая по полному недоразумению прозывается
"резиновой", по затылку каждому.
До улочки, которая казалась совсем пустой, было метров двадцать, не
больше.
- Рванули! - шепотом приказал Олег.
Пригнувшись, они скользнули за кустами; из "лунохода" их не заметили, а
бойцы - тех от дела оторвать было бы сейчас труднее, чем быка от красной
тряпки... Проскочив открытое пространство, мужчина и девушка свернули в
проулок, пробежали проходной двор и растворились в вязком предутреннем
тумане.
Красу было погано. Так погано, что и не передать. Судьба в последнее
время взялась шутить с ним злые шутки. Впрочем, других он за этой теткой и
не помнил. По крайней мере, по отношению к себе.
Забавно. Ха-ха. Ну да... Жизнь - штука забавная, но вредная. От жизни
умирают. Чаще - безвременно. Да. Безвременно умирают как раз те, кто не
сумел вписаться в изменившееся время. В изменившийся мир. Или создать свое
время и свой мир. Бред.
- Черт! Как все некстати! - Он вставил сигарету в расщелину рта, чиркнул
кремнем.
- А от ментов ушли мастерски! Они ждали на Соколовском бульваре, а мы
проскочили проулками. Если бы "Невод" уже опустили, такого везенья бы не
было.
- Везенье? Но этих двоих, Куклу и Одиночку, мы упустили.
- Сейчас упустили, потом наверстаем.
- Некогда наверстывать. Если их повяжет ОМОН...
- У меня такое чувство, босс, что не повяжет. Этот мужик - парень еще
тот, я же говорил.

- Тот, этот... Через час-полтора будет Лир. Что делать станем?
Стреляться? - Зачем? Нарисуем портрет этого паренька, и начнется обычная
оперативная работа.
- В обычной оперативной работе все карты - на руках у организованных
официальных структур.
- Не всегда. Да и что знают эти структуры? Пока у них на руках
рассыпанная колода, и ничего больше. В которой не хватает оч-ч-чень многих
листов.
- А ты красноречив, Котин. Как это я раньше не замечал?..
- Куда рулить-то, босс? - перебил тему Наблюдатель.
- На Донцова. Будешь фоторобот составлять.
- Понял. - Помолчал, спросил: - С машиной что делать?
- Выбросить.
- Прямо сейчас?
- Ну не ехать же на ней в Центральную. Или ты думаешь, Лир душевно
поблагодарит нас, если его встретит бригада костоломов здешнего спецназа?
- Было темно. Они вряд ли заметили номера. А черная "Волга" ночью...
- Ты не выспался, Котин. Или устал. Черная "Волга" ушла от них на
скорости хорошего гоночного автомобиля. Стоит любому, кто усомнится, открыть
капот...
- Разве спецназ когда-нибудь сомневается?
- В спецназе разные люди работают. Каждая контора желает иметь у
соседей-смежников "глаза" и "уши". Которые поставляют информацию "мозгам", а
"мозги" на то и поставлены, чтобы думать. От машины избавишься, и жду тебя
немедленно. Понял?
- А чего тут понимать...
- Ты понял, Котин? - Выполнять. - Высади меня на перекрестке.
"Волга" притормозила, вильнула к обочине и, едва человек со шрамом
хлопнул дверцей, умчалась во мглистую, уже готовую смениться пасмурным
темным утром ночь.

Глава 20

Крас прикрыл за собой тяжелую бронированную дверь, замер, прислушиваясь.
В квартире никого. Если бы кто-то был, он бы почувствовал. Именно так: не
услышал - почувствовал.
Он прошел на кухню, вылил себе в стакан остатки коньяку, выпил в два
глотка. Вкуса не ощутил. Как и облегчения. Тяжелая, тупая усталость,
безразличие... И еще - тяжесть, она была хуже боли, хуже жажды, хуже
всего... Едва он прикрывал глаза, как видел перед собой связанную голую
девчонку, беспомощную перед его силой и властью...
Да! Этот напряг нужно снять немедля! Взять машину, поехать куда-то в
центр... Снять первую попавшуюся малолетку, отстегнуть ее бритоголовым
сутенерам денег впятеро, привезти девку сюда... И тогда...
Он чувствовал биение собственного сердца так, словно оно стучало не в
груди, а на препарационном столе неведомого вивисектора. Голова плыла
куда-то... Подсознание словно проснулось: он увидел едва занавешенный
четырехугольник окна, за ним - пьяная неопрятная тетка, рядом с ней -
девочка в платьице, закутанная в залатанную кофту... И кто-то еще... Ну да,
он видел эту картинку из собственного окна... Вчера или позавчера...
Крас, не включая света, подошел к окну: да, вот оно, оконце на четвертом
этаже в пятиэтажке напротив, занавешенное тряпкой, мало похожей на штору...
Свет не потушен. Нечесаная тетка сидит, уперев локти в стол... Алкоголичка.
И у нее есть дочь. Лет двенадцати, не больше. Хрупкая, запуганная... Нежный
цветочек, выросший на помойке... Все остальное стало для Краса неважным.
Вернее, перестало существовать вообще.
Почти машинально он оделся и вышел в гулкий подъезд. Спустился по
ступенькам. Дыхание его было частым, ему казалось, что шрам пульсирует
ярко-алым, рассудком он понимал, что этого не может быть, но рассудок все
чаще затмевался одним-единственным видением: связанная, раздетая донага
девочка... Он потрогал лицо; ему казалось, что шрам снова стал уродующим,
багровым, что он налит кровью...
На улице Крас не ощутил никакого облегчения. Было сосем раннее утро,
немного потеплело, воздух стал густым и влажным, и он задыхался в этой
влаге... .Во дворе стояла почти абсолютная темень, только два-три окна
зажглись в окружающих домах... Ни о чем не думая, ничего не просчитывая, он
направился к подъезду, прикинул квартиру... Поднялся на четвертый этаж.
Сердце колотилось.
Дверь была обшарпанной и жалкой. По-видимому, ее не раз и не два
открывали пинком: хлипкая щеколда замка держалась неизвестно как. Звонок был
оборван. Крас замер на мгновение, поднял руку и отчетливо постучал.
- Кого несет? - настороженно спросил хриплый женский голос.
- Василий, - ответил он наугад так же хрипло, чувствуя, как перехватывает
горло.
- Какой Василий? От Вовки, что ли? Крас пробурчал нечто невнятное.
- Чего надо? - спросили за дверью.
- Да баба выставила, - сымпровизировал он. - У меня два "пузыря", распить
бы...

Дверь приотворилась, показалось испитое лицо "синеглазки"; ей можно было
дать тридцать пять, а можно - и все пятьдесят.
Оглядев мутным взглядом незнакомого мужчину, тетка потребовала: -
Покажь...
Вместо ответа, он с силой толкнул дверь, впихнул женщину внутрь.
- Сходи сама, только живо! - протянул ей деньги. Та алчно впилась
взглядом в две крупные купюры. Кто этот мужик и откуда - даже не
поинтересовалась.
- Ты это... располагайся, - произнесла она скороговоркой. - Я мигом! Ага?
- А этого... твоего... нет? - наугад спросил Крас.
- Лешки? Не. Только Катька. Спит. Я одним духом...
Тетку колотило. В том, что она напьется прямо у ларька, Крас не
сомневался. Суетясь в предвкушении скорой опохмелки, она накинула пальтецо;
карман оттопыривался: стакан. Вышла, старенькие туфли дробно застучали по
ступенькам гвоздиками набоек.
Крас осмотрел дверь. Прикрыл, как мог, набросил щеколду...
Девочка спала во второй комнате под стеганым лоскутным, грязным донельзя
одеялом. Он зажег свет... Девочка сонно приоткрыла глаза... Сейчас она
испугается, закричит, и1 тогда... Все они дикие, похотливые шлюхи... И эта
станет такой же, когда вырастет... Нет, теперь уже не станет... Он вылечит
ее. Он освободит ее душу. Болью. Болью и смертью плоти... Сейчас... Сейчас
она лишится невинности и умрет... Умрет от высокой боли, боли наслаждения,
так и не познав всей мерзости этого гнусного мира... Ее тоненькая шея
переломится в его руках легко, как тростинка...
Крас облизал разом пересохшие губы, чувствуя невероятное возбуждение,
трясущейся рукой взялся за край одеяла и разом сорвал его с девчонки...
Та спала одетой: в теплых колготках и шерстяной вязаной кофте. Привстала
на постели, без малейшего испуга посмотрела на мужчину, на его вздувшиеся
спереди брюки, на трясущуюся руку, сжимающую грязное покрывало.
- Ты, дяденька, не волнуйся шибко, а то кончишь сразу, - произнесла она
спокойно, даже участливо и... стала стягивать колготки вместе с трусиками. -
Ты мамашке деньги отдал?
Крас почувствовал себя так, будто вместо девчонки на постели он увидел
муляж. Глядел на тонкие, белые, в пятнах синяков ноги... А девочка смотрела
на его штаны.
- Чего, упал? Не переживай, дяденька, щас я все как надо сделаю, и у тебя
получится... Кофту тоже снять? - буднично поинтересовалась девочка. Со
скукой заглянула в глаза. - Или ты - лизун? - Она раздвинула ноги, затем,
пальцами, губы: - Ты не сомневайся, я чистенькая, меня мамашка мыться
приучила... Ну? Будешь?
Крас стоял неподвижно. Обвел глазами замызганную комнатку: здесь пахло
алкогольным и табачным перегаром, спермой, нечистым бельем.
- Чего, передумал? Ну тогда я оденусь пока, а то холодно. Ноябрь уже, а
когда затопят - - неизвестно. - Девочка вздохнула по-бабьи, подняла с пола
колготки и стала аккуратно натягивать на ступни. Потом снова посмотрела на
Краса: - У тебя, дяденька, водка ведь есть?
- Что?
- Ты водки выпей, только чуточку. А то ты занервничал сильно, вот у тебя
и... А выпьешь, все и настроится. - Потом глянула на дверь в другую комнату,
перешла на шепот: - Ты в другой раз мамашке не все деньги отдавай, ладно?
Она все одно пропьет, а ей шаль надо купить, скоро зима, а у нее ни шапки,
ни шали, - вздохнула девочка. Добавила по-взрослому: - И за квартиру уже
полгода не плочено. Ты, дяденька, деньги пока не забирай, я же не виновата,
что тебе расхотелось. А то мамашка меня побьет. Я ей говорю: не бей, синяки
же долго не проходят, видишь, на ногах какие, кому это понравится? А она
бьет и бьет... Она уже три дня как злая... Не забирай, ладно? А я тебе потом
за так дам, уговор? А то водки щас выпей и снова приходи... Я все как надо
сделаю, я умею. А кофту я нарочно не снимаю, надо подождать, пока груди
вырастут. У нас в классе у двоих девочек уже такие - закачаешься. А у меня -
никак. Говорят, капусту надо есть, а она щас дорогая... Зато у меня ноги
красивые, мне все говорят... - Девочка вздохнула, натянула одеяло до
подбородка. Устроилась головой на подушке, свернулась калачиком. Произнесла
едва слышно: - Холодно очень... А мамка у меня не всегда такая злая. На
самом деле она хорошая. Просто жизнь у нее плохая... Не забирай деньги,
ладно? Приходи, когда хочешь...
Девочка закрыла глаза и, казалось, сразу уснула. Он смотрел на нее, не
понимая, что теперь делать. Опустил руку в карман. Нащупал рифленую рукоять
пистолета.
Неожиданно она подняла голову: - Я забыла сказать: меня Катя зовут. А
тебя как, дяденька?
- Меня? - Крас запнулся, пытаясь вспомнить свое имя, И не вспомнил. -
Этот... Игорь, - сказал он первое пришедшее на ум.
- Ты, дяденька Игорь, приходи... Я тебе открою... Девочка устало опустила
веки и через секунду уже спала. Крас щелкнул выключателем. Настала тьма.

Рукоять пистолета нагрелась в его руке. Но... рука словно приросла к ней,
отяжелела так, что вытащить оружие он бы не смог даже под угрозой смерти.
Неловко, левой он полез во внутренний карман пиджака, ухватил оставшиеся там
купюры, вытащил и разжал пальцы. Тишина стояла такая, что, казалось, он
слышит, как они падают на пол... Будто листья осени... Той, далекой, когда
он был пацаненком и валялся в их пахучих ворохах в городском парке, и жизнь
была впереди, и могла быть такой же лазурной и чистой, как бездонное небо
того ясного сентябрьского дня... Могла бы...
Он вышел в коридор, открыл дверь, захлопнул... Щелкнул замок, открыть
который было легче легкого...
- Уходишь уже, Костик? Ой, извини... Как тебя зовут-то, забыла?
"Мамашка" невидяще пялилась на мужчину; уже, наверное, минут пятнадцать
она, едва держась на ногах, пыталась подняться по лестнице. Бессмысленно
улыбаясь, волокла за собой пакет с водкой.
- С дочушкой-то с моей поласкался?.. - хихикнула она. - Нет? Ну так я ей
задам! - В осоловело-пьяных глазах вдруг, словно воспоминание, мелькнул
испуг. - А денег у меня уже нету. Потратила все. Приходь потом... Я ее,
козу, выпорю, шелковая станет... А то сам выпори... У меня Лешка, хахаль
мой, страсть как это любит... Ему она не дает, я не велела... Вот он и
злится... Пусть злится... У меня не бордель...
Что-то бормоча, "мамашка" поплелась дальше, мимо Краса, скорее всего
забыв напрочь о его существовании.
Тот вышел на улицу. Тяжелый, полный влаги воздух душил. Крас сделал
несколько шагов.
- Босс! А я уже забеспокоился!
Крас смотрел на Котина так, словно увидел его впервые. Тряхнул головой. И
понял, что ничего не помнит. Что он делал в последние полчаса, где был...
- Нечего беспокоиться, - произнес он, с трудом разлепив губы.
- Вот и я думаю...
Только запах... Чего? Водочно-табачного перегара или прелых осенних
листьев? Мужчина снова тряхнул головой, сгоняя то, что казалось ему
наваждением.
- От машины избавился?
- Вчистую.
- Спалил?
- Не-а. В канал за городом. И - концы в воду.
- Хорошо. - Крас глянул на часы. Самолет из Москвы прибудет через сорок
минут. Значит, Лир объявится часа через полтора. Не раньше.
Они поднялись в квартиру. Наблюдатель уселся за компьютер, нашел нужную
программу, вышел на кухню: - Кофеек-то у вас есть, босс? Тот посмотрел на
Котина странно.
- Плохо себя чувствуете? - спросил тот участливо.
- Давление скачет.
- Тогда вам лучше чаю.
Котин залил кипятком "Нескафе", вернулся к компьютеру и принялся за
составление портрета мужчины из ресторана, залегендированного как Одиночка.
Крас подошел и стал сзади. Смотрел, как сменяются глаза, носы, губы... Снова
глаза... Брови... Глаза...
Опустил веки... Произошедшее несколько минут назад он вспомнил вдруг
сразу, явственно. Мать-алкоголичка, девчонка без штанов... Глаза... Нет, не
ее, другие...
- Стоп! - скомандовал он Котину. Тот поднял взгляд на Краса: - Да, босс?
- Сохрани эту запись и открой новый файл. Тот быстро выполнил
распоряжение. Снова вопросительно уставился на босса.
- А сейчас составляем портрет девчонки.
- Куклы? А зачем? Все данные у нас есть, фото достать - плевое дело, она
ведь моделью подрабатывала...
- Заткнись. Итак, глаза очень большие, серые... Разрез: немного
раскосые...
Котин пожал плечами... Вообще-то начинать надо с овала лица и прически,
ну да хозяин барин, а босс - тем более.
Он работал молча, следуя указаниям Краса.
На экране вырисовывалось лицо девочки лет десяти... Время от времени Крас
замирал, опуская веки... Котину порой казалось, что тот сам не знает, чего
хочет, какой портрет старается создать. И был прав, Крас работал от
противного: с помощью компьютерного фоторобота пытался восстановить в памяти
лицо, которое...
Внезапно всплыло другое: лицо женщины чуть старше тридцати... И вспышка
выстрела... И лицо девочки, похожей на... Крас почувствовал, как озноб
прошел от шеи к пояснице... Или он просто заболел? Помутнение рассудка,
точно такое же, какое было, когда он стоял в комнате; этой маленькой шлюхи и
думал об опадающих осенних, листьях... А если он все-таки не болен, то...
Кукла, эта стерва стреляющая, как боец спецназа, вовсе не Глебова Елена
Игоревна, а... Крас еще раз всмотрелся в изображение... Закрыл глаза...
Серые, огромные глаза девочки смотрели на него из темноты ночи...

Звонок в тиши квартиры заставил его вздрогнуть. Он снова глянул на часы:
для Лира еще слишком рано.
Крас вынул пистолет, щелкнул предохранителем, подошел к двери. И услышал
слова арии Мефистофеля... И стал белым как мел. Посмотрел на Котина - в лице
помощника тоже не было ни кровинки...
Тот, кто стоял за дверью, был во сто крат опаснее, чем Лир. Его называли
Маэстро.
Не открыть ему было нельзя.

Глава 21

- Ну здесь и бардак! - округлила глаза Алена, едва переступив порог
квартирки Гончарова.
...Им повезло: они попали на автобус, который возил за город
рабочих-строителей на возведение особняка какого-то крутого; шел он как раз
в нужную сторону. И хотя тот кружил минут сорок по улочкам, собирая
работников предприятия "Трансстрой", присутствие большого количества людей
действовало на девушку успокаивающе. Люди, едущие на работу... Запах прелой
брезентухи, бензина, шутливые подначки... Алена почувствовала себя так,
словно все эти взрывы и сама ночь были не настоящими, а увиденными где-то,
когда-то - в кино или во сне... Умом она понимала, что это не так, но
странная заторможенность сознания делала восприятие случившегося
избирательным... И еще девочке вдруг показалось, что она способна это все
забыть, забыть совсем, навсегда, так, что останется только ощущение тяжкого
кошмара, какое бывает, когда человек уже днем пытается вспомнить неприятный
свой сон и не может... Или Олег прав, и психика именно так защищается от
саморазрушения: избирательностью воспоминаний, забвением всего злого,
страшного, неприятного?.. Но почему она тогда так хорошо помнит и детдом, и
Инессу, и психиатрическую больницу? Там уже точно ничего приятного не
происходило... Или там было то, что ее волновало?.. Девушка даже покраснела,
вспомнив... Нет, это совсем уже глупые заморочки... По напряженно-замкнутому
лицу Олега и отрешенно-усталому Лены рабочие, которые изредка с любопытством
поглядывали на чужаков, видимо, сделали самый простой вывод: папашка отловил
свою не очень путную дочку где-то в ночном клубе, прописал ей по первое
число и теперь возвращает в лоно семьи. Одежда Гончарова тоже наводила на
мысли: видать, бизнесмен из новых, а вот вишь как оно выходит - денег куры
не клюют, а пацанкой никто не занимается, дела до нее никому нет, вот и
вышла шалава. У Алены сложилось ощущение, что присутствующие в автобусе
малярши вздохнули с облегчением, когда они выходили на окраине города:
теперь можно было всласть посудачить о богатых, которые все жадины и жмоты и
обирают народ, вот Бог их и наказывает... А некоторым, из тех, кто помоложе,
и повздыхать: почему это их Коля, Вася или Альберт, которому за сорок всего,
ходит обношенный, с пузом, водочку потребляет, когда можно и когда нельзя,
ни денег от него, ни... Подтянутый, хорошо одетый Гончаров производил на
своих ровесниц неизгладимое впечатление.
До шестнадцатиэтажки, стоявшей в ряду таких же урбанизированных
конструкций посреди необжитого, засаженного тонкими чахлыми деревцами
поля-стройплощадки, шли минут двадцать. Поднялись на седьмой этаж по уже
загаженной, расписанной изображениями фаллосов и соответствующими надписями
лестнице - лифт еще не включили. Гончаров отомкнул тяжелую бронированную
дверь, отделанную хорошим деревом снаружи и хорошей кожей внутри.
Дверь была единственной роскошью этой однокомнатной. В ней царил самый
настоящий бедлам: на широкой тахте скомканное одеяло походило на не ко
времени поднятого от зимней спячки медведя, грозного и взъерошенного.
Устеленный паласом пол был заставлен пепельницами, но хозяину они, похоже,
служили лишь частью интерьера: сигаретный и сигарный пепел горками лежал
там, где упал когда-то. На кухне угадывались очертания Монблана из немытой
посуды; впрочем, по чашке с остатками кофе, стоявшей в прихожей прямо на
полу рядом с затоптанным окурком, девушка легко определила: фарятьевский
чайный сервиз, никак не меньше пяти штук "зелени". Аля оглянулась на
Гончарова.
- Так ты здесь и живешь? - спросила она, удивленно: собственную машину,
стоимостью по меньшей мере вчетверо превышающую стоимость этой берлоги, он
приказал взорвать легко, словно был кувейтским эмиром или магнатом с
капиталом в изрядное количество нулей после единицы.
- Да разве ж это жизнь? - сымитировал Олег интонацию торговца семечками с
одесского Привоза. - Вы себе думаете, молодая барышня, шо можно жить, минуя
всяких трудностей? И купюри, шурша, сами себе превращаются в брыльанты и
падают на всякую голову? Таки нет! Я вам скажу: если у человека есть мозги,
то они у него есть! И не делайте мне круглые глаза, вы же уразумели, дитя,
об чем речь...
- Ты что, брал уроки актерского мастерства? - рассмеялась Аля.

- Скорее - делового. В детстве нашим соседом по квартире был Яков
Соломонович Лисин. Всю жизнь он страдал: проявиться его коммерческим
талантам было негде, и, по сути, в хорошем переводе с псевдонаучного на
общеупотребительный еще в ранней юности он наговорил мне столь популярную
сейчас книгу "Как стать богатым".
- А сам он был нищим и больным?
- Вот уж нет. Старик Лисин был достаточно зажиточным и денежным человеком
по советским временам. И очень любил наставлять: "Один еврей сказал мне
как-то: лучше умереть от страха, чем от голода. Он был состоятельный
спекулянт, и его посадили. Так он был не сильно умный, вот что я вам скажу!
Чтобы человек не страдал ни от страха, ни от голода - об том позаботился сам
Господь Бог. В каждой голове, в вашей тоже, молодой человек, миллиарды умных
клеток, и каждая себе что-то думает... А если каждая надумает хотя бы на
копейку, вы будете миллионером безо всяких конфликтов с законом. Бедность не
от отсутствия денег, а от неумения ими пользоваться. А про смерть...
Запомните, молодой человек, на всю жизнь, что я вам скажу: лучше умереть в
глубокой старости, в своей постели и во сне. Тогда, когда вы просто устанете
жить".
- Да? И как он умер?
- Глубоким стариком, в своей постели, во сне.
- Ну надо же! Слушай, а почему тогда... - Она обвела взглядом
непрезентабельную квартиру.
- Я не всегда следую советам, - вздохнул Гончаров.
- Это плохо? - спросила Аля, уловив какую-то странную нотку в его голосе.
- Это хорошо. Иначе я не был бы тем, кто я есть.
- А кто ты есть?
Олег задумался на секунду, улыбнулся, видимо стараясь сделать улыбку
ироничной, но оттого лицо его показалось Алене совершенно беззащитным.
- Грустный солдат.
- Да? И какой армии?
Олег улыбнулся еще печальнее: - Победившей.
- А кому они нужны, такие победы? - словно разговаривая сама с собой,
произнесла девушка.
Олег не ответил. Принял ее куртку, повесил, спросил: - Кофе?
- Хорошо бы. Хоть чего-нибудь очень горячего. Слушай, а у тебя ванну
можно принять?
- Легко.
- Тогда я туда заберусь сразу после кофе.
- Можно и во время.
- Правда?
- Да.
- Извини... Я не понимаю, что со мной. - Девушку действительно колотил
озноб. - Нервы. Это просто нервы.
- Слушай... А нас здесь не найдут?..
- Это вряд ли. Про эту квартирку не знает никто. Даже я сам забыл одно
время. Пока не пришлось вспомнить.
- И сколько... Сколько мы будем здесь сидеть?.. На всю жизнь спрятаться
нельзя...
- Давай дождемся утра, а? Народ говорит, оно мудренее вечера. Тогда и
решим.
- Давай, - тряхнула она головой и уверенно прошла на кухню. Одним
взглядом окинула представившуюся картину, за неимением фартука подпоясалась
полотенцем, включила воду, набрала полную мойку воды, плеснула туда шампунь
для посуды...
- Может, не стоит? - запоздало спросил Гончаров.
- Молчи, Робинзон. Можешь считать меня Пятницей. Даниэль Дефо приврал:
Пятница на самом деле был женщиной, и нашлась она значительно раньше, чем в
сюжете его романа. Без женщин мужчины быстро дичают и превращаются в зверей.
Гончаров не нашелся что ответить. Переместился незаметно в комнату и начал
прибираться. В этой квартирке он жил всего три месяца: та была продана,
нужно было закрыть самые насущные долги и обезопасить не столько назойливых,
сколько жестких кредиторов, - как только "стрелка" была переведена с брата
жены на Олега, к нему было проявлено навязчивое внимание.
И все потому, что он не чувствовал ничего, кроме тоски. И никаких
активных действий не предпринял. Мысли о будущей войне приходили вялые,
словно речь шла не о его жизни и благосостоянии, а о чем-то совершенно
постороннем, никак к нему не относящемся. Он не желал воевать. Те, кто
наблюдал за ним внимательно, приняли это за слабость. И поспешили
воспользоваться. Грустная аксиома "предают только свои" подтвердилась в
который раз. Он остался совсем один, на развалинах некогда процветающей
фирмы, блестящей, вызывающей зависть у многих карьеры. Пристрелить его,
по-видимому, просто поленились: спивающийся неудачник "дойдет" через
год-два, его однокомнатная халупа достанется квартирным стервятникам, а сам
он пополнит не существующий ни в одном ведомстве список животных, называемых
бомжами, если не подохнет до этого времени...

Ему было все равно, как и где он живет. Когда ты никому не нужен, когда
тебя никто не любит... Может быть, стоило просто уехать? А куда можно уехать
от себя? Менять место можно только после того, как поменялся сам. И никак не
раньше.
Первое время соседка-старушка, жившая этажом ниже, приходила прибираться
за скромный гонорар, но потом и это ему стало безразлично. Он заперся и
перестал открывать кому бы то ни было. Пил почти три месяца. Решение было
плохим: уходить. Совсем. Но до этого нужно было завершить дела: расплатиться
с долгами. Деньгами, конечно. Воевать он устал еще на той войне.
Но... Что же с ним случилось сегодня? Его неукротимая воля к жизни,
которая так часто помогала выжить тогда, на той войне, словно спала или
затаилась в каком-то замкнутом контуре, оскорбленная тем, чему не знала
объяснений, - предательством. Он не хотел воевать... за себя. Но как только
появилась эта девчонка, поставленная в крайние обстоятельства, обреченная
ими на гибель, мечущаяся, отчаявшаяся, с тоской и усталостью в глубине
огромных серых глаз... В нем проснулся воин. Которому еще вчера не за кого
было сражаться. Которому незачем было побеждать. Который спал, пока не
настал час, ему назначенный: защитить того, кто слабее.
- Что-то с уборкой у тебя не очень... - усмехнулась Аля, появившись в
комнате и рассмотрев его потуги навести подобие порядка. - Кофе варишь?
- Как турок в Стамбуле. - Вот и займись истинно мужским занятием.
Собственную кухню он не узнал. Или девчонка права, и без женщины, которой
ты нужен, любящей и любимой, мужчина превращается просто в животное? Не
способное ни к чему, кроме функционирования на биологическом уровне:
добывать какое-то пропитание, осеменять все равно каких самок, есть, пить,
спать?..
Женщины существуют и на войне. Их хранят в памяти, как запах дома, куда
хочется вернуться. Не все. Некоторые заболевают, становятся наркоманами
войны, а этот наркотик еще сильнее, чем власть; такие погибают невозвратно,
их физическое существование может продолжаться еще какое-то время, пока его
не оборвет пуля.
Гончаров внимательно наблюдал, как пузырится пена. Нет, конечно, кофе
по-турецки нужно варить медленно, очень медленно, в раскаленном песке, чтобы
вода в джезве нагревалась равномерно; зерна должны быть непременно
свежесмолотый, и не один раз, и порошок должен быть мелким-мелким и мягким,
как пыль, - именно тогда его горьковатый, напитанный солнцем вкус переходит
в напиток и аромат от одной чашки свежесваренного кофе заполняет все вокруг
и превращает обычный мир в уютный, как семейное утро. И еще - не упустить
пену; она должна шапкой застыть на краях джезвы, не переливаясь и не оседая.
Так кофе должен постоять, но совсем чуть-чуть, и потом разливается в
маленькие, безукоризненно белые чашки.
Олег был настолько увлечен этим занятием, что не заметил, как вошла Лена.
Только почувствовав на себе ее пристальный взгляд, он обернулся.
- Слушай, Олег... А ты не бандит?
- Нет.
- Честно?
- Честно.
- А откуда тогда... Ты ведь умеешь обращаться с оружием... И вообще...
- Война.
- Ты был на войне?
- Да.
- Чечня?
- Нет. Раньше. Давно.
- Афганистан?
- Да.
Алена вздохнула: - Извини меня, я дура... Может быть, я пытаюсь узнать
то, что ты хочешь забыть...
- Человек ничего не может забыть.
- К сожалению? Или к счастью?
- Когда как...
- А я ничего не помню из своего детства... Это к сожалению или к счастью?
- Бог знает.
- Извини... я не хотела тебя нагружать... Извини... Я тут нашла коньяк в
баре. И чуть-чуть выпила. Ничего?
- Даже хорошо.
- Нет, правда, я не пьяница. Просто очень замерзла.
- Ты отогреешься.
- Думаешь?
- Обязательно. - Олег ловко снял с конфорки закипающую джезву. Готово.
Наполнил чашки кофе, подвинул одну девушке. - Прошу.
- Послушай, Олег. - Алена пригубила кофе и посмотрела на него
внимательно, очень внимательно. - Все как-то странно... Ты можешь мне
ответить, зачем ты во все ввязался? Мне важно это знать.
- Если объяснять подробно, то это очень долго.
- А разве нельзя коротко? Только так, чтобы я поняла.

- Можно. - Олег задумался, но очень ненадолго. - У меня не было выбора.
- Разве?
- Да.
- Но ты ведь мог сразу встать и уйти. И уехать на своей роскошной машине,
от которой теперь остался только догорающий остов... Ведь этот, которого
убили, сказал правильно: "Никому не нужны чужие проблемы". Ты мог бы уйти.
Но ты не ушел. Почему? Только не напевай мне про любовь с первого взгляда и
все такое - не поверю.
- Да, я мог бы встать и уйти. Но... Из дверей ресторана вышел бы не я.
Другой человек. Которого я не знаю и знать не хочу.
- Я что-то не очень поняла...
- Жизнь - штука умная. И подкидывает человеку разные каверзы. Люди их
называют проблемами. Или испытаниями. В старину это называлось искушением.
Кстати, "искушение" и "испытание" в старославянском ~ - одно слово. Помнишь:
"И не введи нас во искушение..."
- Погоди, Олег. Все это теория. Но я же знаю: в жизни все не так.
- В жизни все так. Человек выбирает себе ее сам. Он все себе выбирает
сам: место, время, поступок. И проявил он малодушие или низость, он потом
это не сможет исправить. Никогда. А жить с этим... унижением в душе просто
немыслимо.
- Хм... Может, я еще плохо разбираюсь в людях, но... Каждый легко находит
для себя оправдание... Для любого своего поступка, самого низкого, самого
подлого... Ты говоришь: выбери жизнь... А я вот ничего не выбирала, кто-то
все выбрал за меня... Нет, Олег, я не нытик, я старалась... Но как только
начинаешь выбираться туда, где... красиво, где тебе хочется быть, что-то
происходит... И ты снова - как во вчерашнем дне, в той жизни, которая тебе
не мила, которую ты не хочешь... Малодушие, низость... Ты говоришь как
подросток, оглянись вокруг! Успешны только те, кто использует других, совсем
не задумываясь о том, что с ними будет! Ты понимаешь?! Никто никому не
верит, никто никому не помогает, мир сходит с ума и наслаждается своим
безумием! - Девушка замолчала, глотнула кофе, произнесла тихо: - Извини...
Не знаю, чего я завелась... Это все коньяк. Я выпью еще?.. Все никак не могу
согреться...
Гончаров молча разлил коньяк по рюмкам.
- А можно мне в стакан? - попросила девушка.
- Полный? - удивленно поднял брови Олег.
- Половину. Извини. Я что-то совсем расклеилась. Будто у меня внутри была
пружина, а сейчас завод кончился... Извини...
Морщась, Алена выпила коньяк до дна.
- А теперь - в ванну...
- Полотенце в шкафу.
- Ага. Я найду. Да... Еще... Все мои вещи остались в сумке... Там, в
кабаке.
- Никаких проблем. К сожалению, дамы сердца у меня нет и предложить тебе
что-то более подходящее, чем мои рубашки, я не могу. - Спасибо. Этого
достаточно. Пока... Я пошла...
- Давай. Акул боишься?
- Акул?
- Ага.
- Наверное, боюсь.
- Не бойся. Плавай спокойно. В это время года их нет.
- А раньше были?
- Ага. Китовые. Сейчас ушли.
- Далеко?
- Как всегда, к берегам солнечной Австралии.
- Пешком?
- Ты удивишься, но вплавь. Через Беломорско-Балтийский канал. Они всегда
так делают.
- А жаль, - вздохнула девушка. - Китовых я как раз и не боюсь... -
Подняла на него глаза: на ресницах блестели слезинки. - Спасибо тебе.
- Не за что.
- Есть за что. Ты добрый.
Олег остался на кухне. Налил себе кофе, плеснул чуть-чуть коньяку.
События вечера и ночи мелькали каким-то калейдоскопом, мужчина чувствовал
усталость, но внимательно, словно в замедленной киносъемке, прокручивал в
памяти все происшедшее. Цель была проста: вспомнить, не допустил ли он
ошибки. По опыту он знал: мы переживаем прошлое, чтобы выжить в настоящем и
иметь надежду на будущее. Надежда - это уже не так мало.
Прислушался, взглянул на часы. Уже минут тридцать, как девушка ушла в
ванную, и с четверть часа, как стало тихо. Совсем тихо. Ни всплеска.
Обеспокоенный, он вскочил и быстро пошел в ванную. С маху рванул дверь, та
оказалась незапертой, гулко стукнула о стену. Алена лежала в воде с
закрытыми глазами, укрытая пеной. Взгляд мужчины метнулся на подзеркальник,
он облегченно вздохнул: бритвенные лезвия покоились в предназначенной для
них коробочке и было заметно, что их никто не касался... Черт! Нервы.

Все-таки Олег подошел, тронул лоб девушки. Аля действительно спала. Он
легонько коснулся ее плеча, произнес: - Э-эй...
Аленка отключилась. Напрочь. Олег знал, так бывает: организм защищает
свой "управленческий аппарат", нервную систему; сон тогда похож на полную
летаргию, во сне мозг пытается справиться с обрушившейся на него махиной
информации, обрабатывая и детализируя одно и напрочь стирая другое, то, что
может привести к надлому психики и гибели организма. Олег помнил: так спали
молодые пацаны на войне после нескольких дней боев. Сначала не спали вовсе,
не могли, потом наступал такой вот "убитый" сон. И еще - так спали только
молодые. Комбаты - те глушили себя алкоголем. Война была их работой.
Гончаров аккуратно подхватил девчонку на руки, отнес на свежезастеленную
постель. Она тихо застонала во сне, попыталась отбиться от чего-то,
несколько раз взмахнув руками... Олег прижал ее к себе и держал, пока ее
тело не обмякло расслабленно... Уложил на постель. Замер на мгновение,
ослепленный ее беззащитной наготой... Красота спасет мир, он и создан Богом
для таких вот девчонок, они согревают эту землю своим теплом и заставляют ее
вращаться...
Девочка обняла обеими руками подушку, свернулась в клубочек. Олег накрыл
ее толстым одеялом, плотно подбил края. Наклонился, подул на лоб - так
делала его мама, отгоняя от маленькой сестренки дурные, гибельные сны...
Девочка дышала ровно и спокойно. Она спала.
Олег пошел в ванную, залез под душ, делая струю все горячее, насколько
возможно, потом - пустил ледяную, снова горячую, ледяную, горячую... Насухо
вытерся полотенцем, чувствуя, как пульсирует каждая клеточка... Натянул
толстый "кусачий" шерстяной свитер, джинсы. Разыскал на антресолях видавший
виды спальник, бросил на кухне, а сам сел за стол. В голове все крутилась и
крутилась строчка Окуджавы: "Не обещайте деве юной любови вечной на
земле..." Не обещайте. Никому и ничего.
Сидел, слушая посвистывание закипающего чайника и мягкий шум начавшегося
дождя. За окном мягко стелился туман, и утро все никак не наступало. Плеснул
в рюмку коньяку, выпил. Закурил сигарету. Нет, одиночество никуда не делось.
Просто спряталось, будто серая тень, и ждет его. А вот дождется или нет -
этого теперь не скажет никто. По крайней мере, в жизни его появился хоть
какой-то смысл. На ближайшие несколько часов. А дальше он и не загадывал.

Глава 22

- Что с тобой, Красавчик?! Да на тебе лица нет! - Дверь распахнулась,
кажется, под напором даже не одного человека-ветра, а целого сонма ветров,
ветров-демонов, ветров-стихий, которые бушевали в груди этого человека, в
его душе, если, конечно, у Маэстро вообще была когда-нибудь душа...
На земле весь род людской Чтит один кумир священный, Он царит над всей
Вселенной. Тот кумир - Телец Златой...
Напевая, Маэстро обошел все комнаты; занавески в одной еще покачивались,
словно от налета бриза, а он был уже в другой, в третьей, в четвертой...
- А вы недурно устроились ребята, а? Котик, как самочувствие? Ты всегда
был неумеренно оптимистичен; один приятель как-то сказал мне: "Маэстро,
можно спорить на бессмертие твоей души, что Котик когда-нибудь крепко
налажает!" - "Не-е-ет, - отвечал я. - Наш Котик просто классный наблюдала,
равных ему поискать - не найти..." Потом... Потом я обдумывал ситуацию
бесстрастно и соглашался: "Ты прав. Бессмертие души - слишком важная штука,
чтобы ставить ее на кон. Котик лажанется!" - Маэстро, который все это время
не переставая ходил по большой комнате из угла в угол, вдруг замер, направил
на Котина указательный палец, объявил, радостно подвывая: - И ты -
лажанулся! Ла-жа-нул-ся! Ла-жа-нул-ся! - заговорил он опять скороговоркой,
пародируя скандирование фанатов на переполненных трибунах. Замер вдруг,
наступила звенящая тишина...
Маэстро приложил указательный палец к губам, прошептал: "Ш-ш-ш-ш..." -
медленно направил его снова в голову Котина наподобие ствола, резко опустил
большой, словно буек револьвера, прошептал отчетливо: "Пах!" - и устало,
понуро, будто разочаровавшись и в мире, и в людях этого мира, опустил голову
на грудь, обмяк всем телом, словно снятая с крючка марионетка, беспомощно
заметался глазами в поисках, куда бы опустить ставшее таким немощным тело...
Крутанулся вдруг на месте с прежней энергией, воткнул указательный палец
в грудь Краса: - А ты, Красавчик?! Что наделал ты?! Подумать только, три
кило первокласснейшего, благородного дерьма улетели в трубу, и, как мне
удалось узнать, улетели так бесследно, будто это было не дерьмо, а лебяжий
пух! Чем встречает нас этот непримиримый городок, древняя столица славян и
варваров? Облавой! Здешние менты словно насмотрелись кино "Проверка на
дорогах"! И буквально краем уха я, как последний лишенец, слышу: стрельба! В
городе, где полгода не было ни войны, ни разборок, палят из всех видов
автоматического оружия так, как будто на него напали зулусские террористы!

Как вы налажали, ребята!
Маэстро опустился в кресло, прикрыл глаза, напел едва слышно: А на столе
А на столе А на столе А на столе А на столе лежал чемоданчик, лежал
чемоданчик, лежал, лежал, лежал чемоданчик..
Замолчал, уронил голову на руки, плечи опустились вяло и бессильно.
Теперь лицо Маэстро выражало глубокую печаль, непритворную скорбь, и вовсе
не из-за ошибок каких-то там людишек, чья суть - изначальная греховность...
Это была великая, мировая, вселенская скорбь о грехах мира... Лицо Маэстро
побледнело до синевы, синими стали и губы, глаза закатились, дыхание стало
едва слышным... Котин обеспокоенно взглянул на Краса, но тот стоял
неподвижно - никогда, ни разу за много лет он так и не сумел понять, кто
есть Маэстро. Гениальный актер, подобного которому еще не знала сцена, ни
драматическая, ни историческая? Игры Нерона или Калигулы, живи они в одном
веке с Маэстро, показались бы публике просто дешевыми балаганными шутками
бесталанных статистов рядом с игрой мастера. Или он действительно параноик,
больной, перевоплощающийся в каждого из придуманных им персонажей взаправду
и способный сейчас действительно умереть на месте от охватившей его мировой
скорби?..
Притом что Крас знал точно: единственной, любимой, неизменной страстью
Маэстро было убийство. Назвать его киллером было бы нелепо: убивал он так,
словно ставил назначенную самой судьбой последнюю точку в доведенном до
завершения трагифарсе жизни избранной жертвы. Но избирал жертву не он. Это
делал Лир. Маэстро поднял усталое, измученное переживаниями лицо... Оно
постепенно приобрело пусть блеклые, но все же краски; мужчина произнес
тихим, усталым голосом: - Котин, дружище, свари-ка мне кофе с дороги...
Дорога выдалась нелегкой.
Наблюдатель, едва заметно пожав плечами, вышел. Да, он был наслышан о
Маэстро, про него легенды ходили... Но может быть, то был другой Маэстро?
Этому дешевому фигляру впору играть роли злодеев в бродвейских мюзиклах...
Хотя попервоначалу напугал он его, Котина, здорово. Гипноз, что ли? Черт
этих психопатов разберет... И Краса, и Маэстро...
- Давненько не виделись, Крас, - весело произнес Маэстро, когда Котин
вышел на кухню. - Ты все такой же грязный садист и педофил?..
Крас только поджал губы: Маэстро всегда отличало напористое хамство. Его,
Краснова, он не любил; тот отвечал артисту взаимностью. Связывал их Лир.
- Ты что, расстроился. Крас? Ну-ну... Если бы был приказ тебя убрать,
тебя бы уже не было... - произнес он буднично.
- Почему не прибыл Лир? Я с ним говорил, и он...
- Это твое дело? - перебил его Маэстро. Лицо Краса потемнело от гнева,
Маэстро поспешил добавить: - И не мое тоже. Да и кто тебе сказал, что Лир не
прибыл? Кесарю - кесарево. А ты и я - слуги.
- Слуги? - поднял брови Крас.
- Тебя это обижает? Дурашка... Конечно, слуги... Помнишь, ста-а-аренький
такой фильм... "Слуги дьявола"... Там еще демонстрировался в детском
варианте чуть не первый в советском кино стриптиз... Эт-т-то было
незабываемо! Я дрочил потом полночи... Фильм стал чемпионом проката... Потом
вышел другой: "Слуги дьявола на чертовой мельнице"...
Маэстро свернул самокрутку, затянулся, задержав дым в легких... Сладкий
дымок поплыл по комнате...
- Будешь? - предложил он Красу.
- Нет.
- Зря. Очень мозги прочищает... А нам еще предстоит думать, хорошо
думать...
- Ты знаешь суть происходящего?
- Естественно. Читал твою... докладную. - Слово "докладная" Маэстро
произнес так, будто это было что-то совсем несущественное, мнимое... Или
лживое? Странно... При всей своей неприязни к Маэстро и тайном страхе перед
ним, Крас чувствовал их внутреннее родство... И еще он знал: Маэстро питает
к нему, Красу, те же чувства...
Маэстро снова затянулся крепко скрученным косячком, прикрыв глаза.
- О чем мы говорили? - спросил он Краса.
- О сути происшедшего, - хмыкнул тот.
- Ну да... О сути... Так вот: все мы на этой чертовой мельнице служим
ему... зерном... Пока не превратимся в прах... Жалеть о проходящей жизни?
Всякая жизнь - мельница дьявола... А потому всякая жизнь кончается плохо.
Смертью. Дебюты разные, финал общий. Ты знаешь варианты? То-то.
Лицо Маэстро в вечернем свете казалось дьявольски бледным. Иссиня-черные
волосы подчеркивали эту бледность; Крас всегда удивлялся прямо-таки
хрестоматийному совпадению... Будь Маэстро действительно артистом, он бы
блистал на сцене в ролях злодеев или фанатиков-революционеров: темно-синие
глаза, длинные ресницы, сросшиеся над прямым носом брови, жесткий, некрасиво
очерченный рот. Он был похож на сына какого-нибудь беспутного испанского
гранда и индианки, дочери инков... Крас знал, что завидует: Маэстро
пользовался исключительным успехом у женщин. То, что он жесток и беспутен,
казалось, только придавало ему гибельное очарование. Женщины летели на него
как мотыльки на свечу, зная, что сгорят, и тайно желая этого... И еще - его
руки, тонкие, нервные, выразительные, казались руками скрипача, а не убийцы.

Впрочем... Впрочем, наслаждался Маэстро всегда только одной мелодией - немой
мелодией смерти. А женщин губил так же легко и изящно, как убивал. В его
памяти они не оставляли никакого следа, в душе - горечи или очарования...
Хотя душа... Душу ему заменяла страсть. Холодная, рассудочная страсть,
походившая больше на страсть статиста к колонкам мертвых цифр... Казалось, и
люди для него не существовали как люди, а служили лишь средством того или
иного математического действа; лучше всего Маэстро удавалось вычитание. Если
и были ему соперники в этом дьявольском искусстве, то только в мире теней.
- В последние несколько часов произошли еще события... - произнес Крас.
- Да?.. В последние часы? Звучит апокалиптически.
- Мы с Котиным нашли девку. Готовы были ее взять, но... Началась разборка
со стрельбой и дымом... Местная братва, но с чьей подачи, неизвестно. Кукла
скрылась...
- Что, опять?
- ...с неким мужчиной. Кто он, кого представляет, неизвестно. Он активно
вмешался в разборку между местными бандитами и легионерами, которых мы
задействовали втемную. Лет сорока, обладает, по словам Котина,
профессиональными навыками в обращении с оружием.
- Времечко такое... Кто сейчас не обладает навыками? Только овцы. А овцы
не сидят в фешенебельных ночных клубах. Они ездят на трамвайчиках... Зайчики
в трамвайчике, жаба на метле... - Маэстро глубоко затянулся, подержал дым в
легких. - Вот только пряников на всех не хватает...
- Я приказал Котину составить фоторобот.
- Мудро, - бросил Маэстро, сделав ударение на последнюю букву. Вздохнул:
- Вот ведь времечко... Вместо людей - фотороботы... И притом - как
результативны! Особенно в стрельбе! Робокопы, рыболовы, душеведы...
Вошел Котин, поставил перед Маэстро и Красом по чашке кофе.
- Я еще нужен?
- Ты нам всегда нужен, милый Котик, - оскалился Маэстро.
- Работай, - приказал Крас. - Когда справишься?
- За пару часов - точно.
- Лучше быстрее.
- Я понимаю. Как повезет.
- Нужно, чтобы тебе повезло через час! - вмешался в их разговор Маэстро.
- Ты понял? Через час!
- Я понял, Маэстро.
- Хороший мальчик. И дверь за собой закрой. Поплотнее.
- Да... босс.
- Как легко этот умница меняет боссов, а, Крас? Он наблюда-а-ательный...
И хочет жить. Очень хочет. - Маэстро опустил веки, медленно сделал последнюю
затяжку, выдохнул дым. - А не пора ли ему буль-буль?.. Тут ведь есть
ванна... Или ты предпочитаешь традиционные пути - сломать шею?.. Мальчик,
меняющий боссов каждый раз. когда страшно, ненадежен. Только пусть сначала
выполнит работу.
- Он отнесся к тебе как к приоритету Лира.
- Правильно отнесся. А ты?
- Что?
- Как отнесся к моему появлению ты?
- Не мути, Маэстро. Мы слишком давно работаем вместе...
- Скорее бок о бок...
- Пусть так. И оба знаем, что...
- Что?! Что мы знаем, Крас? - Маэстро даже не веко-3 чил, взлетел с
низкого кресла. - Ты! - Он снова направил указательный палец в грудь Краса,
будто ствол. - Ты знаешь, почему мы еще живы?!
Крас заставил себя растянуть губы в подобие улыбки: - Маэстро... Это
имеет значение для нашего теперешнего дела?
- Красавчик... Это имеет значение для нашего теперешнего существования...
Я хочу, чтобы ты уразумел, почему мы живы!
- Случай...
- Не валяй дурака, Красавчик! Этот случай именуется Лир! И никак иначе!
Ты - грязный, вонючий, закомплексованный громила-педофил, и я, чадо;
одержимое смертью, мы оба ненормальны! Больны!
Лицо Краса потемнело, обе его половины, казалось, поплыли куда-то в
стороны, будто льдины под напором ледокола... Крас легко бы сломал этому
фигляру шейные позвонки, если бы... Если бы не страх... Маэстро был скор,
как пуля. Стоит ему захотеть, и он ударит так быстро и точно, что он, Крас,
даже не заметит смерти... Где он приобрел это дьявольское искусство?.. Или
никогда не учился, и убивать было для Маэстро так же естественно, как
дышать?
А Маэстро хохотал, отчаянно, неудержимо... Смех прекратился так же
внезапно, как и начался. - Или наоборот? И ты, и я совершенно здоровы, а
болен мир, смертельно болен, неизлечимо!.. Не так? - Глаза его заблестели. -
Ты никогда не задумывался над тем, почему мы, ты и я, люди, умеющие убивать,
испытываем... - Маэстро сглотнул вязкий комок слюны, - нет, не страх, а
какой-то животный, мистический, неотвратимый ужас перед Лиром? По-че-му? -
Он выдохнул, добавил едва слышно: - И будем испытывать его всегда, пока он
не решит, что для нас пришло время смерти... По-че-му?

Лицо Маэстро было бледным, словно маска Арлекина, на ней безжизненно
застыла улыбка, будто нарисованная... Сейчас он не играл.
Маэстро встал, начал быстро мерить шагами комнату. Казалось, ему не
хватало пространства. Или времени?..
- Почему ты говоришь со мною об этом? - напряженно спросил Крас.
- А с кем еще я могу об этом поговорить? Нас только двое, ты и я, есть,
наверное, другие, но они мертвы. Это веская причина, как по-твоему?
Крас не знал, что ответить. Но Маэстро и не ждал ответа: он проговаривал
слова лихорадочно быстро, словно боясь, что не успеет их сказать, что его
оборвут...
- О, как скучен этот мир! И люди просто-напросто проигрывают заданные им
клише, старые пластинки, от которых млели их родители... "Утомленное солнце
нежно с морем прощалось, в этот час ты призналась, что нет любви..." - напел
он с козлиным блеянием, пародируя безымянного теперь певца. - Нынешние
думают, что они оригинальнее своих предков... Умнее, предприимчивее, злее...
А они просто проигрывают эту жизнь... Про-иг-ры-ва-ют!
Дешевая пьеса в дешевом балагане, и каждый стремится сыграть в ней
оригинальную роль... Забыв, что успешен лишь тот, кто действует по строгому
стереотипу: любой фильм-бестселлер Голливуда рассчитан даже не по минутам,
по секундам! Здесь - напугать зрителя, здесь - разжалобить... Здесь -
наворотить горы трупов, и побольше огня, грохота, битого стекла, разрушений!
Ты заметил, что привлекает зрителей в любом спектакле, будь это моток
голливудской пленки или окружающая жизнь? Сила! Грубая, нерассуждающая,
молотобойная! Ею, силой, хотят обладать те, кто ее лишен, кто так желает
властвовать хотя бы полтора часа экранного времени, если не хватает на это
мужества в жизни! Герой крушит, убивает, властвует, и зритель сочувствует
ему в этой жизненной пьесе! Как это напоминает игру детей в войну: пиф-паф,
а ты жив! Всегда жив! Вечно! Вот только эти овечки, называемые людьми, никак
не могут понять: та, киношная, войнушка очень быстро, легко, незаметно может
перейти в взаправдашнюю, и тогда им не отвертеться и платить именно им,
своей шкурой!
Стереотип правит этим миром! Его величество Штамп! Сделано, апробировано,
утверждено!..
Маэстро припечатал ладонь к столу, застыл, глядя в одну точку, будто
сомнамбула, речь его еще более ускорилась, но не потеряла ни четкости, ни
выразительности: - Стереотипно все: наши заблуждения, все наши провалы и
наши победы... Стереотипны наши развлечения, наши желания, наши сны, наши
иллюзии, наши любови и наши порывы! Уж не знаю кто, сам Господь Бог или его
лукавый антагонист, устроил жизнь такой развеселой, но соскучиться в этом
балагане нельзя, если...
Стереотип... Он дает медленный, но верный доход. Он делает жизнь
стабильной, монотонной, устойчивой! Ты знаешь, где что продают, сколько это
стоит, сколько у тебя денег и какое лекарство принимать от простуды! О,
людишки обожают стереотипы! Они им милы и понятны! Но только те, которые
люди лишь по физическому состоянию, суть которых - стадо! Это они смотрят
"мыльные оперы", это они жуют "двойную свежесть", это они плюнули в рожу
жизни, поменяли ее на скотское, бессмысленное существование! Им не суждено
сгореть, им надлежит пастись! Становиться жирнее и тучнее, растить шерсть и
копить жирок! Для хищников! Для нас!
"Плоть и кровь". Помнишь эту голливудскую штучку? Экая претензия на
изначальную гениальность проекта, а? А ведь, по сути дела, - мещанская
претенциозность, и ничего, кроме нее! Ничегошеньки!
Впрочем, не они первые, не они последние!
Вспомни: "Красное и черное", "Война и мир", "Живые и мертвые"...
Стендаль, Толстой, Симонов... Заявка на гениальность уже по названию...
Старина Крас... Подумай, сколько шедевров еще ждут своих создателей...
"Огонь и вода", "Добро и зло", "Щи и каша", "Мальчик и солдат", "Убить и
выжить", "Жизнь и смерть", "Бабочка и павиан", "Бейсбол и до смерти четыре
шага"... Красное и черное, война и мир, живые и мертвые, живые и мертвые,
мертвые, мертвые...
Маэстро замер на мгновение, постоял безмолвно, закрыв глаза...
- О, Шекспир был скромнее, он не назвал свою комедийку положений "Любовь
и смерть", он назвал просто: "Ромео и Джульетта". Он был гений, он знал, что
любовь слишком хрупка и эфемерна, чтобы построить на ней счастье... Другое
дело - ненависть. Она тяжела, надежна, незыблема, она переходит из года в
год, из века в век, из поколения в поколение, она цементирует семьи, она
делает устойчивыми нации, она заставляет убивать! Смерть правит миром, и
ничего, кроме смерти!
Монтекки и Капулетти примирились?.. И что же их примирило? Смерть!
Надолго ли? Пройдет время, совсем небольшое, и Монтекки обвинят в гибели
любимого сына семейство своих исконных врагов, те - наоборот... И история
повторился... Как она повторяется из года в год, из века в век, всегда...

Шекспир был гений... Он знал, что всякую сказку важно вовремя закончить...
Иначе люди увидят себя такими, какие они есть, и... не поверят! Не
по-ве-рят!
А Пушкин? Его маленькая трагедия о дьяволе, завистнике Бога! Александр
Сергеевич знал людей: им ближе банальная зависть... И он назвал пьесу не
"Бог и дьявол", он наименовал просто: "Моцарт и Сальери". "Ты, Моцарт, Бог,
и сам того не знаешь. Я знаю, я..."
Но Бог не может долго терпеть окружающую его ненависть - это самое
людское из всех чувств... "Я сыт..." - говорит Моцарт и уходит. Моцарта,
гордость империи Габсбургов, гордость Вены, гордость человечества, хоронили
стыдливо, без свидетелей, в могиле для нищих бродяг... Но хоронили ли?.. Или
он вознеся туда, откуда пришел?.. Ты помнишь, Крас, как сыграл Сальери
Смоктуновский?
- Смутно... - пожал тот плечами. Он не искал объяснений "взрыву" Маэстро
- тот всегда был эмоционален... Но диагноз он определил верно: он, Крас,
действительно чувствовал почти мистический страх перед Лиром; Маэстро вряд
ли затеял это представление спроса... Ну что ж... Стоит дождаться
продолжения...
- У Смоктуновского Сальери тихий, с трудом выговаривающий слова
интроверт, поглощенный своей завистью, а Моцарт - наоборот, одаренный Богом
весельчак... Но это не так! Не так! Сальери - о, я это вижу! - нервный,
монологи свои он произносит быстро и дергано, он боится, он завидует, он
должен быть дьявольски подвижен, ведь он действует... А Моцарт... Он утомлен
бессонницей гения... "Бессонница моя меня томила..." Он устал. Он устал
рассказывать людям Бога, которого они не хотят слышать... Он устал
записывать созвучия, в которых живущие на этой земле не слышат ничего, кроме
мелодий, способных временно развеять их скуку и пережидание жизни...
Эта тупая, бессмысленная толпа судачит о злодействах Буонаротти, не
ведая, что гений и злодейство - две вещи несовместимые! Да и откуда им знать
эту истину... Уходят Шекспир, Моцарт, Пушкин... Да, они оставили миру "песен
дивных", и люди тешат себя этими песнями, полагая себя подобием Божиим, но
оставаясь теми, кто они есть, стадом ненавидящих и ненавистных друг другу
существ!
Маэстро опустился в кресло, пот градом катился со лба... Он закурил,
выпустил струйку невесомого дыма... На лице его блуждала улыбка, но теперь
это была улыбка артиста, заслуженно принимающего восторг зала. Теперь ему
остается сказать заключительные слова, решил Крас. И ошибся.
- Король Лир... Ты никогда не задумывался, почему этот старый маразматик
вызывает сочувствие? Брошен детьми, предан вассалами?.. Больной, несчастный,
добрый старик... Больной и добрый? Ха-ха! Шекспир не так прост; он написал
старика таким, каким он и был; его алчное властолюбие не знает границ! И
раздача своих владении - вовсе не альтруизм и не явление старческого
маразма... Лир всегда был своеволен и своевластен, но вот кровь стала слабее
течь в его жилах, наркотик власти не мог гнать ее с такой силой, чтобы
восьмидесятилетний старец почувствовал былой азарт, былые страсти; он не
желает просто существовать, он хочет жить! А если не хватает своей крови,
жизнь продлевают, проливая чужую.
Да, он был король, а потому желал власти любой ценой и не собирался
жертвовать ее никому! Власть не милостыня, чтобы бросать ее нищим! И он
разделил королевство! "Разделяй и властвуй"! О, старый повелитель знал, чего
хочет: ему нужны были власть и война! И он получает власть и войну!
Странствуя между дочерьми, возбуждая одну против другой, привлекая Францию и
иноплеменные войска... Только теперь он счастлив! Он - живет! Кромешная
тьма, изгнание, ливень, гроза, ночь - но он живет! Наркотик войны, наркотик
власти, наркотик тщеславия! Его, гонимого детьми, тешит старческое
тщеславие, Лир упивается своим изгнанничеством и обманывает всех!.. Одна за
другой гибнут дочери, а власть, его власть, не достается никому! НИКОМУ!
Король Лир куда удачливее пушкинского барона, скупого рыцаря; тот не
сумел унести в могилу золото, этот так и не отдал никому власти, сделавшись
мертвым владыкой бриттов; на острове остались царствовать война, разорение и
смерть...
Маэстро устало опустился в кресло. На этот разон был очень бледен и
абсолютно спокоен.
- Недурно задумано, не правда ли? Разделить, раздать королевство, чтобы
сохранить власть навсегда... Так ты понял, каков Лир? Не шекспировский, наш
Лир? Мы с тобой - всего лишь жалкие слуги смерти, носители зла, исполнители,
а он... Он - безукоризненно, безупречно нормален, расчетлив... Он - как все,
а потому он и есть порождение зла! Он понимает это стадо, он внутри и вовне,
он и овца, и сторожевой пес, и волк в одном лице... Он - слуга, раб тех же
стереотипов, каким следует это стадо, именуемое человеческим, все вместе и
каждый в отдельности... Именно потому он и удачлив, и понятен... Но Лир - не
единственный оборотень на этой земле, и, чтобы быть успешным, ему нужны мы.

Ты и я. Жалкие психи, сумасброды, жрецы смерти... Время от времени и ты, и я
совершаем никем не предвидимые, непредсказуемые поступки... И наше знание
словно приобретает новое качество. И тем - приобретает новое качество знание
Лира.
Мир жесток. Побеждает тот, кто может уйти от стереотипа, вернее, кто
может навязать окружающим новый, желанный стереотип им известного, ими
любимого, но всегда - непознаваемого: смерти. Каждый из нас примитивен, но
нас обоих просчитать не может никто, даже Лир. А ему и не нужно нас
просчитывать, он делает лучше; он нас использует. Ты никогда не чувствовал
себя отработанной, жалкой клячей? Вот и я... После каждого дела. Но мы
другой жизни не знаем и не желаем никакой другой жизни! И ты и я опасаемся
Лира только потому, что нас пугает его непостижимый для нас рационализм и
расчетливость, как других пугает наше с тобой отступничество от норм,
которые людишки называют моралью... И ты и я - Сальери, и мучаемся мы
оттого, что каждый из нас ищет своего Моцарта... Тебе, Крас, доставляет
удовольствие уничтожать красоту и совершенство - и ты ломаешь хребты
девчонкам... Как ты мелок... Или лелеешь мечту встретить прекрасную Афродиту
и уничтожить Любовь? Не будь дураком. Крас, в женщинах нет любви, нет
ничего, кроме похоти течных самок... Любовь - только в воображении гениев...
Как жаль, что мы разминулись в веках... Мне надоело забивать овец. Мне нужен
Моцарт...
Маэстро снова обессиленно закрыл глаза, и Крас бы не удивился, если бы
сейчас Маэстро проигрывал в памяти что-то из сочинений непревзойденного
Вольфганга Амадея...
- Готово, - нарушил уединенное безумие Маэстро Котин.
- Фоторобот? - уточнил Крас.
- Да. Сделать для вас распечатку?
- Не нужно. Мы посмотрим на экране. Ведь при распечатке многое теряется.
Крас, а за ним и Маэстро прошли в соседнюю комнату, наклонились к экрану
компьютера, рассматривая изображение. Маэстро мельком глянул на Краса, желая
удостовериться... Да, на лице того была написана озабоченность. Крайняя
озабоченность.
- Ну что ж, дружище Котин... По крайней мере, твой оптимизм тебя не
подвел. Будешь жить дальше таким же бодрячком, - потирая тонкие пальцы,
возвестил Маэстро. - Но не обольщайся: все равно пристрелят. Уж поверь чутью
мастера! - Снова обернулся к Красу: - Узнал?
- Да. Гончар.
- Именно. Вот, значит, какие он теперь горшки выпекает! Я-то полагал его
давно почившим легионером на какой-нибудь малой войне: уж оч-ч-чень
способности были у парня... выше среднего. А он, здрасьте вам, туточки! Вот
что, Котик, составляй официальный запрос: Гончаров Олег Игоревич, ну и так
далее. Мотивировки придумай сам. Подпиши требование вот этим кодом, -
Маэстро вынул из кармашка четырехугольник, похожий на кредитную карточку,
передал Котину, - и засылай по системе спецсвязи через Москву.
Туда-сюда-обратно... Полагаю, досье и все координаты этого бравого вояки мы
получим от здешней службы безопасности часа через полтора-два.
- Если они есть... - утомленно произнес Крас.
- Как не быть! На такого-то молодца! - Маэстро вздохнул, добавил: - Если
ничто не помешает. Ну а что нам может помешать, а, Котик? Правильно мыслишь,
ничего, кроме смерти! Ну а смертью в этом городке теперь распоряжаюсь я. Я!
Ты понял? Действуй!
- Есть.
- Гончаров - один из двух бойцов, уцелевших из отряда Барса, - произнес
Крас, когда сотрудник вышел, плотно закрыв за собой дверь.
- Что с того? Крас, с каких это пор тебя волнуют покойники? Призраки? Или
"мальчики кровавые в глазах"? Хм... Ты же специализируешься по девочкам! Да
и Барс был совсем не мальчик - он был хищник, один из самых опасных, кого я
когда-либо знал. Этакая странная порода: служебный Барс. Такие не выживают.
Или я ошибаюсь?..
- Никаких мальчиков. Кукла.
- Ты стал играть в куклы?
- Подожди, Маэстро. Я имею в виду основной объект: Глебова Елена
Игоревна...
- И ты хочешь ее трахнуть! - взвился Маэстро, гримасничая, потирая руки.
- Хотел бы я увидеть это зрелище: крэк, - Маэстро изобразил, как сворачивают
шею птице, - и готово! Как там спывають бялорусы? "Ты ж моя, ты ж моя,
перапелочка..."
- Прекрати, Маэстро! Не до шуток.
- Ну да, кто же шутит с любовью...
- Лучше посмотри еще один фоторобот. - Крас нажал несколько клавиш.
- Дама?
- Как видишь.
Маэстро впился глазами в экран. Произнес медленно: - Крас... А это не
плод твоей фантазии? - Нет. Я просто "состарил" девчонку.
- Ну что ж... Это любопытно. Крайне. Лиру это покажется забавным. Но не
смешным.

- Все-таки вариант "2"? - спросил Крас, и в его голосе Маэстро услышал
тайное облегчение.
- Может быть. При такой череде совпадений... Все может быть.

Глава 23

Любовь - это заговор двоих против безжалостного, равнодушного мира. Пусть
там свары, дележки, войны... А эти двое счастливы, у них есть любовь. И
готовность ее защитить и умереть, если придется, но не отречься...
А мир жесток и завистлив, он знает об этом заговоре двоих и стремится
разрушить его всеми силами, всеми соблазнами, всем лукавством, данным ему
золотом...
А у них появляется третий... Маленький, беззащитный... Его окружают
любовь и ласка, и любонь двоих только крепнет... И счастье кажется
бесконечным, безграничным и беспредельным... И так проходит год, и еще год,
и еще... И любовь перестает казаться тем, что она есть, - даром, гораздо
более ценным, чем ум, талант, красота... И куда более редким.
А мир не устает соблазнять. И вот ей уже кажется, что жизнь, настоящая
жизнь, течет где-то рядом, за стенами их тихого дома, за пределами их тихого
счастья... Она ощущает на себе взгляды мужчин и чутким воображением рисует
себе что-то иное, прекрасное, полное солнечного света, моря, раскованных
женщин, респектабельных, уверенных в себе мужчин, изысканных напитков,
цветов, внимания, поклонения, лести... И она начинает считать морщинки у
глаз, замечает складочку у губ... Ах, как скоротечно и безвозвратно время,
как скучно и банально настоящее, как предсказуемо будущее. Она вспоминает,
вспоминает... Лукавая память подсовывает как раз то, что нужно: он, занятый
своей бесконечной работой, не подал руку, не похвалил кушанье, не оценил
наряд, не заметил, не поцеловал, не... "Не" множатся, дробятся, будто в
тысячах зеркал бесконечной анфилады...
Он не сразу замечает перемену. Вернее, замечает, когда уже поздно. Мир
покорил и его; ему нужно сделать, сделать, сделать... Ему нужно утвердиться
в этом мире, ему нужно стать кем-то, не похожим на других, отличным,
создать, как средневековому подмастерью, шедевр, стать в этом мире
Мастером... Чтобы она могла им гордиться, чтобы их маленький никогда не знал
нужды, чтобы...
Поздно. Все поздно. Заговор любви уже побежден. Остались два одиноких и
еще один, малыш... Он самый стойкий, он не может изменить любви, это способ
его существования: он любит их обоих... Как маленький солдат, он борется...
Единственным в этой жизни способом - любовью... И когда двое готовы уже
сорваться в омут упреков, просит, встав между ними: "Мама, поцелуй папу...
Папа, поцелуй маму..." Как самоотверженна его борьба против целого мира
лукавства и лжи! И он ждет, надеется... Он хочет победить горы обид,
непонимания, гордыни... Любить ведь так просто и так естественно!
Тщетно. Двое стали одинокими.
Вот только малыш... Он вырастет и будет искать свою любовь и найдет, и,
даст Бог, ему повезет, и он окажется более мудр и стоек и сумеет защитить
этот дар, и он не угаснет, и человечество выживет...
...Олег открыл глаза. Скверно выбеленный потолок. Газовая плита. Стол.
Все как всегда. Только почему он спит на кухне? Ах да, девчонка.
Мир стал реален, рельефен и понятен. Вот только сон... Ему часто снились
сны в словах... Слова ложились ровно, связно, ему казалось, что наутро он
сможет легко записать все до запятой, и получится хороший рассказ... Но
наутро он не помнил ничего. Только ощущение... Сейчас было ощущение утраты.
Впрочем, не первый день и даже не первый год. Люди глупы: стремятся к
независимости, получают одиночество. Но кому и как это объяснишь?..
Сегодня мир понятен. Девчонка по имени Аля, попавшая в беду. Ее нужно
вытащить. Обязательно. А потом... Потом будет суп с котом. Или ничего не
будет. Вот это не важно. Совсем не важно. Просто нужно подняться и сварить
кофе.
Олег вышел в ванную, умылся, вернулся на кухню и тут только заметил, что
за окном совсем темно. Глянул на часы - стоят. Вышел в комнату.
Фосфоресцирующий Циферблат показывал без пяти двенадцать. Ночи.
Алена спала, разметавшись по постели. Одеяло лежало на полу. Простыня
комком - где-то сбоку. Олег наклонился, поднял одеяло и почувствовал, что
девочка смотрит на него.
- Где я? - спросила она полусонно, потом произнесла: - Ой! - Поспешно
прикрылась ладошками, извечным женским жестом, полным стыдливости и
лукавства, щеки порозовели.
Гончаров набросил на нее одеяло.
- А говорят, девичьи сны полны неги.
- Чего?
- Неги. Безмятежного чувственного покоя. - Он кивнул на сбившуюся
простыню. - Не так?
- Смеешься?
- Вот еще...
- Очень хочется есть. Странно, утром я обычно не ем...
- А сейчас ночь.

- Ночь? - Ага. Без двух полночь. Самое время пить херши.
- Ух ты... Весь день проспался...
- Ага. Так что со снами?
- Ты прав, сны были... Лучше бы их не было... А сейчас голова как
чужая... Ты извини... Я ночью просыпалась два или три раза... | - И что тебе
снилось?
Девочка задумалась на мгновение.
- Пламя. Огонь. Но не согревающий, а... И - лицо. Этого, со шрамом.
Словно он смотрит на меня, указывает пальцем, кричит что-то, я бегу, а ноги
путаются в высокой траве, я падаю, меня настигают... Извини... - Ты чего
беспрестанно извиняешься?
- Хм... Втравила тебя в непонятную бодягу, заснула у тебя в ванной, сижу
голышом на твоей кровати и нагружаю девичьими снами... - Аля усмехнулась
невесело. - Полными неги. И еще я вылакала твой коньяк.
- Весь?!
- Ну весь - это слабо. У тебя в баре набор - позавидуешь. Но армянского
"Отборного" отхлебнула порядочно... Думала, убегу... От того, со шрамом...
Не-а...
- О'кей... Двенадцать. Считай, Новый год. Отмечать будем?
- Будем. Только не в одеяле. Говорят, как встретишь, так и проведешь.
- Значит, встретить надо достойно.
- Угу. Шампанское у тебя в баре есть... А как насчет мехов, вечернего
платья, бриллиантов?
- С бриллиантами не сложилось.
- Тогда обойдемся. Буду амазонкой. Обожаю наряды. У тебя в шкафу имеются
наряды?
- Хм...
- Ну раз "хм", отчаливай на кухню и жди. Готовься к встрече с прекрасным.
Да, Олег... Нас здесь точно не найдут?
- Какое-то время - да. В принципе найти можно любого человека. Это смотря
кто будет искать. Но сутки-двое у нас есть. Я же тебе говорил, даже
установить принадлежность этой квартирки - дело непростое. Хотя... Если им
повезет...
- Ну... Договаривай... Так что будет, если им повезет?
- Тогда нам повезет меньше.
- И что?
- Милая барышня, не из одной везухи складывается жизнь. Будем
выкручиваться.
- Фух... Ты прав. Надоело. Надоело думать, что будет. Мы живы?
- Еще как!
- Вот это главное!
Аля скрылась в ванной. Олег услышал шум воды. За окном - та же вода. И
уже не первый день. И даже не второй. Осень выдалась донельзя сырой и
холодной. Такой, что выходить не хотелось никуда. Да и незачем было. Запасы
спиртного он затарил в доме такие, что незачем. А потом... "А потом бросил
пить, потому что устал..." Впрочем, и из депрессии выбраться "на раз" не
сумел: измотали бессонницы. День, другой, третий... Мозг гонял по кругу все
тех же "лошадок" - воспоминания... Но... Память не возвращает прошлое и
может отнять будущее.
Вчерашняя встряска... Ну да, все просто: ему некогда было рассуждать,
нужно было сразу действовать. И потому все его ночные бредни тихо удалились
куда-то в глубины подсознания, их вытеснил еще более древний и стойкий опыт
- опыт воина. Нормальный рефлекс любого нормального мужчины: тебе нужно
защитить того, кто слабее, а потом... А, не важно, что будет потом, сделай
сначала это! Победи и останься живым!
Завтрак, вернее, поздний ужин он готовил машинально: забросил на
сковороду два ломтя ветчины, обжарил, разбил яйца, залил кетчупом и
припорошил укропом. Посмотрел на созданное блюдо безо всякого воодушевления
- этим он питался уже месяца три, да и то эпизодически: спиртное, говорят,
достаточно калорийно.
В комнате зазвучала музыка.
- Э-эй! - позвала девушка.
Он вошел в комнату.
Алена стояла спиной к нему у бара, на ногах - толстые шерстяные носки;
тонкая белая рубашка окутывает тело, словно облако, не скрывая очертаний.
Свет из бара пронизывает сорочку насквозь... В руке девушки был бокал с
янтарным напитком. Она обернулась: в расширенных зрачках плясали золотистые
искорки. Капли бренди скатывались с губ, падали на шею... Она выпила бокал
до дна, не отрывая взгляда от мужчины. Ее глаза, днем ясные, теперь были
темны и глубоки, как омут.
- Теперь пей ты! - произнесла она хрипло, подойдя к нему вплотную. Не
глядя, наполнила бокал, поднесла к его губам, когда он опустел, откинула в
сторону. Забралась руками под свитер, легонько провела ноготками по спине...
Потом - отпрянула неожиданно, закружилась, подняв руки, одним движением
сбросила сорочку и осталась нагой. Снова подошла вплотную, надавила на
плечи, усадив его в кресло... Олег обхватил ее бедра, притянул к себе,
раздвигая языком складки, нежные и трепещущие, словно лепестки едва
распустившейся розы...

Девушка откинулась назад, замерла, выгнулась, застонала... Тело ее
сотрясла судорога наслаждения... Не открывая глаз, она скользнула вниз,
нашла ртом его плоть... ...Она лежала на спине, обняв его ногами, замирала
на миг, словно прислушиваясь к чему-то в себе, открывала глаза, смотрела на
него невидящим взглядом, снова смыкала веки, закусывала губу и мчалась,
мчалась к новому, пронизывающему ее всю наслаждению...
...Некоторое время они лежали неподвижно, безмолвно, в сладкой полудреме,
пока не начинали чувствовать беспокойство нового желания... Ее губы
скользили все ниже по телу мужчины, ласкали горячий жар его плоти, и она
чувствовала растущее в себе желание, и снова кусала губы, и ждала, пока этот
жар не станет нестерпимо желанным, и тогда принимала его и неслась, мчалась,
летела, пока с губ ее не срывался стон, еще, еще...
- Сделай мне больно... - прошептала она едва слышно спекшимися губами,
поворачиваясь к нему спиной. - Пожалуйста...
Он вошел в нее сзади одним движением, девушка вскрикнула, закусила руку,
замерла, чувствуя его движения и изумляясь новому, скорому возбуждению...
Почувствовала его горячую влагу, напряжение стало нестерпимым, его палец
нежно коснулся ее возбужденного "язычка", и все взорвалось снова
стремительным фейерверком...
...Она лежала на подушке, ощущая соленую влагу на губах... Слезы лились
сами по себе, а его руки касались ее кожи, и она растворялась в этом
тепле...
...Ей снилось, что она бежит через поле... Трава была высокой, но она
бежала быстро, и трава стелилась ей под ноги... Обернулась: человек со
шрамом бежал следом, спотыкаясь, но он приближался... Приближался...
Настигал...
Обрыв был такой, что обойти его было нельзя. Внизу клубился туман, и ей
вдруг показалось, что это бездна, что... А сзади она слышала дыхание
преследователей... Оглянулась через плечо: ее настигал волк. С желтых клыков
падала клочьями пена, а глаза были человечьи... Разумные, расчетливые,
злые... Через всю морду волка тянулся шрам...
Аля сделала шаг и полетела вниз. В клубящийся прохладный туман. В
бездну...
Девушка разом открыла глаза. Вместо острых, разрывающих плоть каменьев,
вместо холодного, равнодушно? тумана было удобное ложе и тепло сильного тела
рядом... Сердце колотилось часто-часто, но ощущение того, что она жива,
пело, пульсировало в каждой клеточке ее тела... Осторожно, словно маленький
звереныш, она втянула ноздрями воздух, точно стараясь запомнить этого
мужчину навсегда и узнать его потом из сотен, из тысяч, и миллионов... И еще
- она чувствовала его дыхание... Он был жив... Они были живы...
- Ты не спишь?.. - шепотом спросила девушка.
- Уже не сплю, - ответил он.
- Может быть, я сошла с ума?..
- Тогда и я тоже...
Аля повернулась к нему лицом, на глазах снова закипели слезинки...
- Я люблю тебя... Ты слышишь? Я тебя люблю... И не нужно мне ничего
отвечать... Я не распутная и не развратная, я не знаю, что произошло... И я
счастлива, что это произошло, ты понимаешь?..
Он коснулся губами ее губ, девушка прильнула к нему всем телом, замерла
расслабленно, уткнувшись в подушку, заплакала...
- Что-то не так?.. - Он приподнялся встревоженно.
- Все так, глупый... Все так... И еще... Я сегодня убежала...
- Убежала?..
- Да. Во сне... От того, со шрамом... Он был волк. Понимаешь? Волк с
человечьим взглядом... Ты на меня не сердишься?
- Сержусь? - Ну... Я... Даже не знаю, как сказать... Я не показалась тебе
слишком...
- Экстравагантной?
- Ну можно и это слово назвать.
- Ты показалась мне замечательной... - прошептал Олег, наклонился,
поцеловал.
- Ты не врешь? Правда?
- Правда.
Алена откинулась на подушки и начала смеяться. Сначала голос звучал
колокольчиком, потом... Смех захватил ее, перешел в хохот, она схватила
подушку и - разрыдалась. Олег обнял ее, сжал так, что перехватило дыхание,
она силилась вдохнуть, но не могла... Напряглась всем телом, пытаясь
вырваться, и он - отпустил... Девушка дышала часто-часто и смотрела на него
изумленно.
- Где ты этому научился?
- Чему?
- У меня была истерика?
- Не знаю, - пожал он плечами. - Не переживай. Все уже прошло. - Он
помолчал и добавил: - Все плохое. Лена вздохнула: - Ты даже не
представляешь, как я хочу тебе верить...

- И не веришь?
- Вот это и было самое трудное...
- Поверить?
- Да. Просто поверить.
- Это всегда самое трудное.
- Ты не обижайся на меня... И не сердись... Я нормальная... Просто...
Просто за последние несколько суток я словно три жизни прожила... Ой! -
Алена испуганно вскочила с постели. - У тебя зеркало есть?
- Только то, что в шкафу. Она подошла, открыла створку: - Сделай,
пожалуйста, свет поярче...
Олег покрутил резистор ночника. И с удовольствием рассматривал ее
обнаженную фигурку. А она стояла и перебирала пряди волос, внимательно
осмотрела лицо, окинула взглядом себя всю.
- Уф! - облегченно рассмеялась девочка. - У меня уже глюки.
- С чего вдруг?
- Ты знаешь... Я вдруг испугалась... что поседела.
- Не-а. Ты просто красавица!
- И что? Не родись красивой, родись счастливой, .- - вздохнула девушка.
Вернулась к постели, откинула одеяло. - Ого! А я думала, только я так
хочу... - Рассмеялась возбужденно. - Это у нас нервное...
Он вошел в нее сразу, чувствуя ее влажное тепло. Она кончила почти
мгновенно, с придыханием выпустив воздух сквозь плотно сжатые зубы...
Замерла расслабленно на мгновение и снова заспешила туда, на пик, чутко
откликаясь на его движения, подчиняясь упоительному, нарастающему ритму...
Они обессиленно лежали на спине. Мужчина наклонился с постели, нашел на
полу пачку и зажигалку, прикурил две сигареты. Передал одну Але.
- Олег... Ты понял, почему я... Ну, почему я так вот сразу... Набросилась
на тебя?.. Если честно, сама себя не узнаю... И фантазии у меня странные...
Просто... У меня был парень, еще два дня назад я думала, что люблю его, а он
меня, а оказалось... Он меня предал. Не важно почему: со страху или просто
случай представился... Предал, и все... И потом... Если тебе неприятно все
это слушать, ты скажи, и я замолчу.
- Но ты ведь хочешь сказать.
- Да. Я хочу. Понимаешь... С ним была не любовь и даже не секс... С ним я
просто трахалась. Не морщись и не считай меня... Просто это принятое сейчас
словечко лучше всего отражает суть явления... "Трах", и все, и разбежались
по своим делам. Словно... Словно не два человека, а... Я у него была как
живая кукла. Просто думала, ему хорошо со мной, а это... "Трах" - и ничего
больше.
Совсем ничего.
- Аля, тебе ведь не очень приятно говорить все это...
- Погоди... Просто он был не-на-сто-ящий! А ты - настоящий, понимаешь?
Ведь с тобой... Того, что было с тобой, я вообще никогда не испытывала!
Совсем! Это было как вспышка, как озарение, как музыка, как солнышко... Ты
знаешь, я всегда, все время думала про себя: да, в твоей жизни еще будет
настоящее, потом, завтра, послезавтра... или скорее не думала, а словно в
уме держала... Помнишь, как в школе? Два пишем, три в уме... Нет, я ничего
не рассчитывала, ты ведь понимаешь?
- Да.
- Я говорила себе: жизнь только начинается, завтра будет все как в
чудесном сне, и ты должна подготовиться к этому "завтра" и стать прекрасной
и удивительной... Для того, кто в этом "завтра" появится... И вдруг поняла:
этого "завтра" может не быть! Совсем! Поэтому не хочу рассуждать... Хочу
жить сейчас! Сейчас! Ты понимаешь?.. Я вдруг поняла, что все может
окончиться, и я тебя больше не встречу никогда... А может быть, все это
произошло со мной для того, чтобы мы встретились?..
- Мы их нащупали! - произнес, входя в комнату, невысокий лысый крепыш.
Все знали его как Степаныча, но ни как его зовут на самом деле, ни кто он
такой, не знал никто. Он появлялся в особняке Автархана редко, и его
появление братва всегда связывала с войной.
Автархан поднял голову, расширенные зрачки сузились, он разлепил губы: -
Парня и девку?
- Нет. Тех, кто убил Снегова.
- Разве это был не тот, что...
- Нет.
Вошедший подошел к столу, положил перед Автарханом листок: - Заключение
экспертов. Поскольку мы искали именно "стрелку", вернее, место, где она
вошла в тело... Ее выпустили Снегову в спину.
В спину... Когда-то один авторитет сказал своему брату, каратисту
высокого класса: "Ты всю жизнь готовишься к встрече с профессионалом, а
завалит тебя дилетант". Так и вышло. И с Сергеем тоже.
Автархан сидел молча. В спину... Хотя что это теперь решает для Сережи?
Ничего. Увы, ни-че-го.
Он заставил себя сосредоточиться: - Ты нашел стрелка?
- Может быть, и его тоже. Судя по всему, мы вышли на тех, кто все это
затеял. Послушай сам, Николай Порфирьевич. Решение принимать тебе.

Степаныч скрылся за дверью, вернулся через секунду с малопривлекательным
мужичком неопределенного возраста в истертой, первого "турецкого призыва"
кожанке; глазки мужичка бегали шустро, сметливо; он трусовато покосился на
здоровенного Кентавра, подобострастно улыбнулся Автархану, окинул единым
взглядом убранство кабинета и, видимо, заключил для себя: денег здесь
немерено, если не запорет крутой косяк, то карманы его станут тяжеленькими
от баксов.
- Человек я простой, уважаемые... - начал он.
- Я тебе назвал цену за информацию, - перебил его Степаныч. - Задаток ты
получил. Перескажи все ему. - Он кивнул на Автархана.
- С самого начала?
- Подробности своей интимной жизни можешь опустить, - хмыкнул Степаныч.
- Да разве это жизнь? Лабуда сплошная... "Грачую" я, уважаемый... -
Мельком взглянул на Автархана и упер глаза в стол: от греха. - Ну, значит,
стою на своем "москвичонке", жду... понятное дело, у "Валентина" клиент
состоятельный, на своих тачках подъезжают, но шмары, те...
- Я же тебе сказал: без ненужных подробностей! - повысил голос Степаныч.
- Подожди, Степаныч... - осек того Автархан. - Пусть говорит как может.
Мужичок пожал плечами: - Продолжать? Ему кивнули.
- Ну вот. Сижу, значит... Гляжу, тачки одна за одной подъезжают... Из них
пареньки выкатываются...
- Наши? - спросил Автархан.
- Да не... Ваших-то я знаю... И Снега - кто ж его не знал?.. Ваши потом
прикатили... А эти подъезжали, опорожнялись, мужичков, значит, высаживали и
отваливали... И мужички те - один в один волчары, не пацаны, короче. Я ж за
баранкой не первый год, таких на раз чую. Ну, думаю, давно тихо было, скоро
громко будет... Пора отваливать: ни навару сегодня, ни заработку, одна
морока... А кому нужны лишние трудности или глупая пуля в бестолковке, кроме
мусорков? Ну да у них работа такая, им и барабан на шею, и пилотку на
голову, а мне на кой это негритянское счастье?
Ну вот. А только совсем без навара оставаться - что я, дурак, что ли?
Девок-то всех по "мерседесам" не рассадют; если чего закрутится, посыплются
из всех щелей, как тараканы от дихлофоса, да и пешкодралом эти соски давно
не ходят: мне как раз копейка и перепадет... Короче, думаю себе: отъеду во
дворик, чтобы не светиться, а как маза пойдет, подхвачу на борт четырех
голоногих... Я ж не с хорошей жизни "грачую", да и кому тот полтинник
лишний?..
Автархан молчал. Хотя было серьезное желание встать и врезать этому
шмаровозу по хлебальнику. Самолично. Чтобы разевал пасть по делу. Но -
школа... Опер, кум или следак не то что подобную козлятину слушать будут со
всем вниманием, ежели им информации нужно нагрести, но и глазенками лупать
станут сочувственно, и вздохнут впопад, и поддакнут, и глянут участливо,
чуть не со слезой: вообще-то мы знаем, это жизнь такая, а ты - просто зайка,
белый и пушистый... На эту подлянку сявки и ловятся.
- Короче, отъехал в скверик, за "Валентином" тем, и под аркой дома встал.
Тебя никто не видит, а ты - спокойнехонько сидишь. Из арки той можно и
обратно на Леонтьева и, если аккуратненько через двор притереться, на
Колядинскую выскочить. Но этого, кроме своих, и не знает никто. Жильцы
надолбов нагородили, чтобы все кто ни попадя двор колесами не рассекали, а я
знаю: впритирку да левой стороной на бровку въехать, дуры те, надолбы, как
раз и обойдешь. Короче, местечко по мне, в самый раз.
Гляжу, а в сторонке - "волжанка". Тоже тихо так притаилась. А в ней -
мужик. Я спервоначалу подумал: какой свой брат "грач" присоседился, а
только... Когда "грачуешь" уже не первый год да по таким злачным, чужие тут
за просто так не поработают, не мне вам говорить.
А тут как раз пальба началась. Да какая! Вот, думаю, „-мо„! Пора и ноги в
руки, а то ведь... А мужичок тот, что за рулем сидел и не маячил, вылез и
неспешненько так пошел через сквер. К месту пальбы. И в каждой руке - по
стволу. Только махонькие, у моего пацана такой водяной, спринцовка. Совсем
мелкие.
- Как он выглядел?
- А разве рассмотришь путем? Крупный, грузный... Но вот что интересно:
шел легохонько, что твоя кошка, да притом... - Водила наморщил лоб, пытаясь
подобрать подходящее слово. - Во! Беззаботно он шел, вот что! Словно не на
войну, а на пикник развлекаться! Этакий променад... Если бы не стволы в
обеих руках...
- Это точно были стволы?
- А то...
- А лицо? - Да не рассмотрел я лица!
- Это как же? "Волыны" разглядел, а лицо - нет?
- А это кого что волнует! Мне с его лица воды не пить, а вот
пистолетики... Короче, меньжанул я. Думаю, заметит, волчара, решит: за ним
пасу... И закатает пару "маслин" в лобешник - привет родителям. Киллер,
мля...
Водила перевел дух, словно заново переживая охвативший его тогда страх.

Спросил: - Закурить бы...
Автархан сделал неуловимый знак рукой, рядом с водилой объявился парень,
швырнул ему в руки распечатанную пачку "Мальборо". Тот вытянул сигарету,
вдохнул аромат: - Нелицензионка, контрабандный товарец, а? И замер, ожидая,
пока поднесут огонька. Но давать прикуривать этому шмаровозу - совсем
западло для братана. Он и не дождался. Пошарил по карманам, нашел спички,
чиркнул, затянулся, выдохнул дым. Косонул на стул, но сесть ему так и не
предложили.
- Ну вот, - продолжил водила. - Вернулся этот киллерюга через пяток
минут. Честно, я бы слинял уже дворами, как хотел, а только... С заднего
хода, из "Валентина", почти сразу, как тот исчез, вышел другой мужичок:
худощавый, вроде пацанчик. И тоже спокойный как удав. Направился прямиком к
той "волжанке". Плюх за руль. Вскорости и большой вернулся: видать,
отстрелялся! Сел рядом с водителем. Ну а я себе думаю: попал ты, Покоренко!
При таких раскладах не пляшут: четыре сбоку, ваших нет! Только заведусь, эти
услышат мотор - и гайки. Сидеть тихо как рыба об лед да сопеть в две ноздри
- что еще-то оставалось?
И эти двое сидят, как в засаде: ждут кого-то. Габаритки все потушены,
стекла тонированы, да и стоит бибика как пустая. И не одна она: там, в
скверике, частенько машины накоротке оставляют. Если не крутые, кому они в
угон нужны? А толкануть сейчас "двадцатьчетверку" - беспонтово. Правда,
стоял там и крутой "кар" - "ниссан-патрол". Или хозяину наплевать было, что
его "колесам" ноги приделать могут, или настолько он кучеряв, что умчать его
тачку без соизволения - все одно что лоб зеленкой намазать: пять лет
расстрела и каждый день до смерти!
Водила вдруг рассмеялся.
- И что вы думаете? Рванул тот "ниссан", как хлопушка. Это чуть потом,
когда ментура уже подъехала и шерстить кабак начала. Мне, по правде, и
спокойнее стало: думаю, при ОМОНе мочить меня эти, из "Волги", не станут: в
ментовском ОМОНе те же отморозки, факт - сначала решето из тебя сделают,
потом фамилию спросют. Так и приготовился в родном "москвичонке" ночь
перекоротать; думал было и вздремнуть, да вздремнешь тут, как же... Все ж на
нервах! Отлить хотелось, спасу нет, а дверцу открыть боюсь, чтоб не щелкнуть
или еще чего... Чтоб им так жить, этим из "Волги"! А тут эта дура возьми и
рвани! Ну тачка, "ниссан" которая!
- Почему она взорвалась?
- А я знаю? Может, мину загодя подложили или еще что... Щас таких
мастеров-ломастеров как грязи!
- Машину в куски развалило или как? - переспросил Степаныч, что-то
прикидывая.
- Или как. Говорю же: рванула! Из дверей борделя служивые летят во все
лопатки, а я себе примечаю: парень с девчонкой тихонько так вслед за ними
выскользнули и затаились. Тут вообще свистопляска: на площадку перед
сквериком "луноход" влетает, "волжанка" та черная - с места в карьер,
задницей, под девяносто! Развернулась, как в кино, с визгом - и по газам.
Менты ей вслед из "калашей", да куда там!
Ну я и ждать не стал: ноги мои ноги, несите мою жопу! Пока суд да дело,
скаканул на "москвичонке" через дворик - и ходу! Еду и сам не верю, что из
такой несвязуш-ной передряги живым-здоровым выскочил! Не, люди верно
говорят: жадность фраера погубит! Чтобы я еще из-за тех денег так нарывался!
Автархан мельком глянул на Степаныча: за каким хреном они теряют время и
слушают этого? Но тот выглядел спокойно и уверенно: значит, прокачал уже
шма-ровоза, вышел на результат и обставил все как нужно. И хочет, чтобы
Автархан все выслушал из первых уст и принял решение. Потому что решения
принимает только он.
- Качу, значит, по шоссе, со зверской скоростью. Страх гонит. Вывернулся,
а очко, оно не железное. Стопорю авто, отлить надо, да и живот свело так,
будто брюквы сырой обожрался. Выскочил из машины на обочину: чувствую, кайф
такой, будто кончаю! Аж мурашки по всему телу! Потом за город выехал, на
трассу, еще до поста. В шашлычной шоферня тусуется, все больше
дальнобой-щики, и фуры их, штук семь, в рядок понатыканы. И ребятки водку
жрут! Пьянка, мат-перемат! Что, думаю, за черт? Оказывается, менты "Невод"
запустили и сидеть им теперь здесь до второго пришествия...
Автархан лишь опустил веки. Кондрат звонил уже дважды: все эти
"Трансэкспорты", "Трансгрузы", "Мегатрансы" - его конторы; сейчас по
периметру Княжинска застыли без движения около сотни большегрузных фур;
неустойки уже аховые, а если менты или, скажем, особисты разозлятся
по-серьезному и решат все трясти в пух и перья, Кондрат влетит в такие
бабки, что... По всем понятиям расплачиваться придется ему, Автархану,
тогда... Тогда он будет уже не Автархан, а просто жалкий старик... Жить
которому останется считанные дни...

А все же... Не Кондрат ли провернул всю эту убойную комбинацию с
героином, девкой-подсадкой, со стрельбой и дымом? Уж очень беспроигрышный
вариант отстранить его, Автархана. И от власти, и от жизни. На пару с Беней?
Это вряд ли. Что хорошо, так это то, что власть поделить нельзя. Ни на
троих, ни на двоих. Вот только...
Кондрат умен, но стемешить такую высококлассную операцию ему не под силу.
Саму идею сварить - это да, а вот разработать... Хотя отставных аналитиков
из конторы - хоть пруд пруди, а эти волки и не такие ватрушки выпекали на
государевой службе за совсем маленькие деньги... Но... У Кондрата не было
таких разработчиков, он, Автархан, знал бы. Черт! Домыслов много, фактов -
ноль.
- ...И тут, за разговорами, как обухом по голове: кто-то говорит, самого
Снегова завалили! Ну, думаю, дела: большие разборки в малом Техасе, да и
только! Вспоминаю этих, из машины: не дергались, не суетились... Может, они?
Ладно, посидел я с шоферюгами с полчасика, нервишки успокоились. Пить не
стал, но пузырь водяры взял, литровый: думаю, приеду домой, наклюкаюсь до
зелени - и в люлю, хоть бы моя Ксюха кипятком писала, а после такого напряга
и расслабон должен быть адекватный!
При последнем слове водила победно глянул на окружающих: и мы люди
образованные, книжки читали... Но, не заметив никакой реакции, продолжил: -
Короче, сел на своего "коника" и попилил обратно, в город. Гляжу: у обочины
голосует ктой-то. Ну, нога сама по тормозам: мимо денег ехать - тоже не
резон. Стопарюсь, и тут промашку дал, расслабуха-то с дально-бойщиками
достала-таки; вместо того чтобы, как обычно, окошечко приспустить да
клиентом поинтересоваться... Да уж больно мелким он мне показался: едет себе
загулявший мужичок от какой бабенки с канала, чего ж не подбросить?
Он дверцу - дерг, на сиденье - плюх, тут-то я и обомлел: тот, из машины.
Из "Волги", водитель. Его-то я добре рассмотрел, когда он к той машине в
скверике из кабака тащился. Лицо неприметное, фигуркой, точно вам говорю,
подросток, а глянуть внимательней - жилистый, как насос. Щас, думаю, двинет
- и прости-прощай родная хата. Не, у меня и отвертка, как бритва заточенная,
под сиденьем слева, а я - левша, достать и меж ребер воткнуть... Потом в тот
же канал скинуть, и вся недолга... А чего? Я хлопец не трусливый, и
вообще...
- По делу базарь, ковбой! - резко перебил его Степаныч.
- Так я ж и по делу... А только подумал: может, и вам какая польза
выйдет, если я этого ночного гастролера к месту проживания доставлю? Короче,
собрался я с мыслишками - и по газам. Высадил на Шаталовской...
- У подъезда?
- Как же - "сквозняк", проходной в смысле. По правде, страх меня давил, а
все же... Чуть "москвичонка" своего отогнал - и за ним. Тишком. Гляжу -
нетути. Как корова языком. А тут еще потеплело под утро, туман сел такой,
что с пяти шагов не разглядишь и носа... И все же я его выследил! - победно
закончил водила.
По морде этого шмаровоза можно было читать, как по газете: видать,
нарвался он на клиента точно случайно и в "сквозняке" его не упустил и не
спалился только потому, что так уж вышло: туман шаги скрадывает, и этому
следопыту-самоучке повезло невероятно; понты же он кидает, только чтобы цену
набить. Автархан усмехнулся про себя: получит он свою цену, сполна
получит...
- Короче, чуть не воткнулся я в него натурально, вовремя присел, гляжу,
худощавый с тем разговаривает, со здоровяком, это у которого стволы были
махонькие... В пяти шагах от меня стояли, а вот о чем базар был - не
расслышал... А, и еще: худощавый было напрягся... Не, меня он не заметил, но
точно говорю, почуял, мля!.. И вроде даже оборачиваться стал, да разговор у
него с большим был, а большой, он босс евоный, это я скумекал без дураков.
А вот лица этого, большого, опять не рассмотрел: спиною он был, вернее,
вполоборота. Потом вошли в подъезд. Я следом - шмыг! Мышкой... Затаился.
Слышу - дверь хлопнула на каком-то верхнем этаже, и не запростецкая,
железная.
Вернулся я в "москвичек", посидел, покумекал... Еще в забегаловке от
шоферюг слыхал: люди землю будут носом рыть, а киллеров Снега достанут...
Вот и...
- Ты хочешь денег? - резко спросил Автархан.
- А кто ж денег не хочет? Есть у тебя на кармане "зю-зики" - ты король,
нет - шваль, шантрапа... Да и риск какой был... - Водила упер глазки в стол.
- Только вы не подумайте, что я ради денег... Из уважения... Просто деньги -
кому они лишние?
Степаныч стоял за спиной шмаровоза. Авторитет едва заметно прикрыл глаза.
- Будут тебе бабки, - произнес Степаныч. - Пошли.
- Да нет, вы не подумайте... Я со всем уважением... Только деньги - разве
они помешают?
Водила вышел первым. Степаныч - следом.
- Да, я вот чего еще... - начал водила, оборачиваясь... Неуловимо быстрый
удар сломал шейные позвонки, мужик рухнул, засучил ногами в конвульсии и
затих.

- Унесите, - приказал Степаныч двум парням. Те равнодушно подхватили тело
и потащили прочь.
- Успокоил? - спросил Автархан, когда тот вернулся.
- Абсолютно.
- Больно жаден до денег.
- Не то слово...
- Побежал бы к Кондрату или к Бене? Как думаешь?
- Обязательно. Если еще не сбегал. Деньги для таких, как этот...
- Что думаешь насчет сказанного? - перебил его Автархан. - Ты проверил?
- Да. Все так: Есть там такая квартирка. Хитрая. Ребятишки контролируют
вход в подъезд, чердак, окна. Окна занавешены плотно, никак не
подобраться... И еще... В квартирке, в доме напротив, мамашка одна
проживает... Дочушку свою, малолетку, в аренду сдает... Ее сожитель,
мамашки, Леха Козел, сегодня с утреца деньгами по местной, пивнушке сорил...
Славными такими купюрами... У него отродясь больше червонца не бывало.
- Кто у нас там? Не территории?
- Костя Хмель. Мы как подошли по выяснению, сразу, как я рассказ...
шмаровоза, самую суть, выслушал. Хмель наведался в ту квартирку...
- Ну?
- Мамашка пьяна в умат, а девчонка рассказала: приходил к ней посередь
ночи мужик, крупный, грузный... Лицо вроде страшное, а вообще она тоже плохо
помнит...
- Этот здоровяк что, харил девку?
- Не. Что-то у него не сложилось. Потом отвалил. Мы прикинули по времени:
как раз он мог и быть этим вторым... Боссом.
- А что насчет... худощавого? Действительно он... убил Сергея?
- Похоже на то. Очень похоже. Я поговорил с Василь Васильичем. С
Ковровым. Был такой человечек. Сидел за столиком у стены. Один. Озадачил
Васильича крупной суммой. Держался корректно. Самое удивительное... Васильич
- ведь очень наблюдательный старик...
- Это да...
- Так вот. Он, как и шмаровоз, описывает просто: худощавый, жилистый,
похож на подростка. Притом никаких черт лица не запомнил. Да, болтал этот
худощавый с кем-то по мобильному.
- Так, - припечатал Автархан ладонь к столу. - Этих - брать. Возьмешь?
- Честно? Постараюсь. Уж очень несет от всего этого...
- Подставой?
- Спецслужбой. Из трех букв.
- Они все - из трех букв. Которая?
- Может, здешняя, может, российская. Да и любой крупный банк или
"Нефтьпром" людей себе не с улицы набирали...
- Наркота им зачем, Степаныч? Ты не мудришь?
- Лучше перебдеть, чем недобдеть.
- Не всегда. Хорошо. Карт-бланш тебе. Полный. Но хотя бы одного ты мне
возьми головой. Здоровеньким.
- Если они асы...
- Степаныч, я же сказал: карт-бланш. Задействуй свои контакты где хочешь,
пусть их вяжет кто угодно, хоть служба безопасности, хоть черт с рогами, но
одного ты мне достань и привези.
Автархан встал из-за стола, подошел к сейфу, открыл, достал чемоданчик.
- Сто штук "зелени". Передашь этому своему... генералу. Пусть
расстарается. Так сказать, разовый гонорар. Помимо обычного. Ему кто-нибудь
когда-нибудь такие деньги платил за простую операцию захвата?
- Не уверен.
- А я уверен. Никто. И никогда. Потому что это столько не стоит.

Глава 25

- "В поход на чужую страну собирался король..." тихо напевал Маэстро.
Ждать он не любил. И время ожидания считал навсегда вычеркнутым из жизни.
Он то вставал и начинал расхаживать по комнате, то замирал на мгновение,
закрыв глаза, словно боялся упустить какой-то звук или цвет, то, что для
него было даже не самой мыслью, а ее эхом...
Крас сидел в кресле расслабленно - сказывалась напряженная усталость; он
не спал и не бодрствовал, просто находился в некоем промежуточном состоянии,
похожем на старческую бессонницу: многие старики уверены, что не могут спать
вовсе и якобы не спят ни ночью, ни днем, на самом деле сон и явь, давно
ушедшее и настоящее, домыслы и иллюзии так смешались в их жизни, что они уже
не в силах отличить одно от другого. И к жизни их привязывают привычки.
Крас стариком не был. Его рефлексы чутко улавливали волны агрессии,
исходящие от Маэстро, но это не было угрозой для него лично: Маэстро так
жил. К тому же... чтобы убить, ему не нужно было ни накручивать себя, ни
готовить... Он мог быть в этот момент неукротимым, словно взорвавшийся
вулкан, или спокойным, как штилевое море... Для Маэстро убийство не было ни
работой, ни актом нелюбви - просто действием. Наверное, смерть казалась ему
куда более естественной, чем жизнь, и уж куда более спокойной. И в этом Крас
был с ним абсолютно согласен: освобождать людей от их суетной, никчемной,
жестокой жизни - что может быть нужнее в этом мире?..

Только золото. Оно - спокойный владыка всего сущего, ибо правит пороками,
а пороки в этом мире куда надежнее, чем добродетели... Они позволяют королям
властвовать... Ну да, короли властвуют, но не правят. Правит лишь золото,
только с его помощью можно получить удовольствие от пороков. Маэстро прав:
они двое - вне времени и вне жизни их удел честен и прост - освобождать от
нее людей. Хотя все мы обезьяны, марионетки того, кто сидит за ширмой и
дергает за нитки... Того, кто нас убивает... Убивает без ненависти, без
сочувствия, без сожаления... Просто так... Все мы рабы. Его рабы и рабы
времени... Время тоже убивает. Сначала душу, потом то, что осталось.
Убивает... И тоже без ненависти, но от этого еще хуже.
На экране дисплея наконец высветилась затребованная информация: "Олег
Игоревич Гончаров, 1960г.р. Призвался 19.10.1979г. Проходил службу в ВЧ3567
89/К; после демобилизации проходил обучение на объекте "Гора".
12.12.1984 г. Присвоено воинское звание "лейтенант".
С 14.02.1984 по 28.03.1988 г. Проходил службу в ВЧ 95684/К.
26.05.1986 г. Присвоено воинское звание "старший лейтенант".
1.12.1987 г. Присвоено звание "капитан" досрочно.
17.04.1989 г. Уволен в запас".
- И это - все? - удивленно присвистнул Маэстро.
- Да, - пожал плечами Котин.
- Ловко...
- Маэстро, ты же знаешь, с тех пор архивы вычистили основательно.
- Крас, заткнись! Заткнись!
Маэстро заметался по комнате, словно загнанный зверь. Остановился как
вкопанный, произнес: - Это наивысший допуск! Все резидентуры... - Он вдруг
замолчал, побледнел, произнес еле слышно: - Лир - ширма?! Марионетка?!
- Этого не может быть! - нервно отозвался Крас.
- Сам знаю! Я знаю куда больше, чем ты даже можешь себе представить!
- Погоди, Маэстро! Рассудим здраво: мы послали запрос, ответ на который
должен прийти в Москву от здешней службы безопасности... Только потом - к
нам. И уткнулись в наглухо запертые ворота. Что здесь удивительного?
- То, что не здешние, а Москва, ты понял, Москва нам выдала бредятину!
Это не досье на человека из группы Барса, это компьютерная распечатка деяний
трудного подростка при спермотоксикозе! Поступил, служил, Уволился! Кто-то
там играет игру, и очень странную...
- Нас отрезали от информации? Маэстро нервно заходил из стороны в
сторону. - Да. Или хотят, чтобы мы так считали. - Кто? - Конь в пальто. А уж
что за попона на нем...
- Погоди... Выходит... Вся эта лабуда - всего лишь "туман"? Операция
прикрытия?
- Дошло, наконец?
- Не слишком ли жирно?
- Для кого? Лир всегда был мужчина с замахом: делить королевство так
делить! Но не отдавать власти! - Маэстро снова замер, расхохотался и вдруг
запел, слегка кривляясь: - "А на столе лежал чемоданчик, а на столе лежал
чемоданчик, а на столе лежал, а на столе лежал..." И - пропал. Или не
пропал? Объявился где-то? Или объявится?.. А мы с тобой как два полудурка...
Вернее, один сексуальный маньяк не без способностей, но с полным отсутствием
фантазии, другой... Другой - Сальери, ищущий Моцарта и получивший жирную,
волосатую фигу! Кукиш с маслом! Нет, что ни говори, Красавчик, а жизнь
дерьмо! Смерть честнее, никого никогда не обманывает: есть так есть! - На
секунду он напрягся вдруг, как настороженный зверь, приложил палец к губам:
- Ш-ш-ш...
Как оказались в его руках пистолеты, не заметил никто, настолько
молниеносным было движение. Маэстро кивнул на дверь. Крас смотрел на него
непонимающе: очередной заскок великого актера? Сам он не слышал ни звука.
- Сейчас будет не-е-ечто... - заговорщицки произнес Маэстро. - Красавчик,
Котик, не стойте столбами, одному мне столько гостей встречать - накладно!
Переодевайтесь, государи мои, к представлению! И "лапшу" ("Лапша" - средства
связи, закрепляемые более-менее неприметно на ушных раковинах (сленг).)на
уши: шумно будет...
Быстро подхватил с пола свою сумку, раскрыл, четкими движениями собрал
автомат, вгоняя части одну в другую с выверенностью бесперебойно работающей
боевой машины. Натянул на голову маску-противогаз и стал похож на
инопланетное существо.
Котин и Крас переглянулись. Котин подошел к окну, не трогая занавесок,
застыл, пытаясь почувствовать, что же происходит за наглухо задраенными
окнами. Крас вышел в коридор и приник ухом к двери. Кивнул.
Нет, это не игра. Вот только каким чувством ощутил все это Маэстро?
Объяснить это нельзя, только поверить, что таковое существует.
Котин подошел к шкафу, раскрыл, вывалил на пол мягкие кевларовые
бронежилеты.
- Ну вот! - хмыкнул Маэстро. - Война на пороге, а мы не готовы. Вы что,
не знаете, что в однобортном уже давно никто не воюет?! - весело
процитировал он Герцога из "Мюнхгаузена". Открыл другую свою сумку, очень
тяжелую, приказал: - Котин, облачаешься в "монуменг". Извини, старичок,
бронетранспортера я не подвез, но и эта штучка - что надо!

Экипировались они быстро. Котин запаковался в "антикалашников", Крас - в
бронежилет полегче. Маэстро в это время обошел три боковые комнаты, прилепил
к подоконникам плоские пакеты, освободил "усики".
- Инициативу не отдаем. Как только снимут дверь, бросаем "молнию" - ив
прорыв! Вы оба встречаете гостей в прихожей, я-у окна. Up?
- - Uр.
Мужчины замерли. Секунды тянулись медленно, тягуче... Тем, кто с гой
стороны, легче: они уже действуют.
Взрывы и звон стекол слились. Хлопнули газовые гранаты. Черные фигуры
влетели в центральную комнату с обеих сторон и задергались на шнурках,
словно марионетки: Маэстро стоял посреди комнаты, раскинув руки; в каждой
был зажат скорострельный автомат, и каждый изрыгал свинец. Пули перебили
тросы, и еще две черные фигуры устремились вниз, на отливающий влагой
асфальт. Мельком он глянул на одну из боковых комнат: там на тросе болталось
то, что осталось от бочца в черном после взрыва. В остальных, надо полагать,
положение аналогичное.
Маэстро быстро двинулся к выход. Металлическая дверь застыла косо в углу,
на полу - три трупа в черном. Маэстро обратил на них внимание не больше, чем
на бревна.
- Работаем, - приказал он по переговорнику. Показал на пальцах расклад.
Поджег запал "молнии". Застыл.
Огонь с обеих сторон прекратился. Нахрапом взять не удалось, теперь
командир группы соображает, как перехватить инициативу... М-да, не та
подготовка у парней, раньше... Если командиру на то, чтобы принять решение
во время операции, нужно еще и думать - дерьмо он, а не боец! Кто ж ему это
время даст? Его на всех не бывает!
Легко двинув рукой, Маэстро бросил тяжелый пакетик в подъезд. Зажмурился.
Даже сквозь сомкнутые веки почувствовал ярчайшую вспышку.
Увидел спину двинувшегося вперед Котина, он схватил первую пулю, как
Маэстро и рассчитывал: должен же быть у этих черненьких хоть один боевой
профи! Маэстро шагнул к Котину вплотную, рука с зажатым стволом поднята над
плечом живого щита; одиночные выстрелы грохотали один за другим, "глушак" на
крупнокалиберную "беретту" Маэстро не прикрепил намеренно: в гулком подъезде
грохот выстрелов вызывал нужную ему реакцию у нападавших: растерянность.
Ребята - профессионалы, это без сомнения, но вот опыта, настоящего боевого
опыта встречного боя с группой, подобной их группе, нет совсем. Даже "щит"
не выставили, привыкли вязать отморозков и уголовников - вот и результат!
- Двинулись! - приказал Маэстро. - Счел пошел!
Крас и Котин двинули вниз, попеременно поливая очередями лестницу и
площадки.
Маэстро вернулся в квартиру, два выстрела: один в компьютер, другой,
прицельно, в процессор. Монитор просто свалил со стола, и тот грохнул
тысячами осколков. Чисто.
Подошел к окну в крайней, угловой комнате. Закрепил трос за подоконник,
подвинул болтающийся труп нападавшего, бросил взгляд вниз: никого - и шагнул
за окно. Маэстро скользил по тросу, держась одной рукой; в другой был зажат
"кедр", мужчина контролировал крышу. Но никто так и не появился: бойцы
сыпанули в подъезд! Кто их теперь обучает?! Или действительно: работа с
"моделями", на полигоне - пять баллов, боевой опыт - в минусе? Миролюбивая и
независимая теперь бывшая республика ни с кем не воюет, в отличие от империи
штабы НАТО захватывать не собирается: партнерство во имя мира... Вот и
подготовочка спецов соответственная. В этом говенном мире если и бывает
партнерство, то только в противостоянии. Миролюбивая и независимая...
"Съесть-то он все это съест, да кто ж ему все это даст?" Древние были
мудрее: "Хочешь мира - готовься к войне!"
Все эти мысли промелькнули быстрее вспышки, на уровне ощущений.
Маэстро опустился на асфальт. Броском перебежал за чахлые кусты, выглянул
из-за угла. Ну точно, спецназ не милицейский: вместо омоновской машины - два
вполне цивильных фургончика; значит, штатная группа, "десяточка", два
водителя, связист, надо думать, зовет подмогу, и командарм всей этой
порнографии. Итого - четырнадцать.
Еще одна, легковая "тойота" - чуть в сторонке ветошью прикинулась. В ней
кто? Сейчас видно будет!
- Тридцать восемь, тридцать девять, сорок... - Все это время Маэстро
продолжал считать, как и его напарники.
Полыхнуло так, будто в квартире был склад бензина. Крас и Котин вынырнули
из подъезда и открыли шквальный огонь по автомобилям. Как и следовало
ожидать, бронелист. Но нервишки у кого-то сдали: дверца приоткрылась,
Маэстро всадил пулю в замок и бросился к фургончику. Парень только поднимал
ствол навстречу: он потерял время, пытаясь захлопнуть дверь. Теряешь время -
теряешь жизнь! Аксиома в бою, да и не в бою тоже!
Маэстро расстрелял водителя и связиста за пару секунд и нырнул под
фургончик. Вовремя: у "тойоты" опустилось стекло, загрохотала нескончаемая
автоматная очередь. Машина тронулась. Пули пистолетов-пулеметов - Крас и
Котин огня не прекращали - безвредно чирикали по стеклам легковушки. Уйдет!

Второй фургончик двинулся следом, прикрывая.
- На земле весь род людской... - прошептал Маэстро и спустил курок
собранного под машиной мини-арбалета. Стрела, снабженная плаксидом и
детонатором вместо наконечника, ударила в бронированный фургон, будто снаряд
гаубицы: рваная пробоина, столб огня, фургон завалился набок и примял
желавшую удрать "тойоту".
Маэстро сделал напарникам знак рукой; берем! Крас и Котин ринулись
перебежками к "тойоте", оттуда рявкнула очередь, Котин запнулся, упал. Крас
махнул рукой - в придавленную бибику полетела "молния". Невероятно белая
вспышка, Маэстро рывком бросился к авто, выдернул хлипкую дверцу, глянул
мельком и тремя выстрелами успокоил навсегда троих. Четвертого, раненого и
ослепленного, выволок из "тойоты", бросил на руку Красу: - В мою машину!
Живо!
Сам вернулся к Котину. Тот ковылял едва-едва, припадая на раненую ногу.
Поднял лицо, встретился глазами с Маэстро, успел выговорить тихо: - Нет...
Пуля попала точно между глаз. Маэстро догнал Краса, вдвоем они затащили
захваченного в стоявший через два дома "жигуленок". Маэстро сам сел за руль
и выехал на шоссе. Вовремя. Навстречу мчались еще два фургона-близнеца и
поодаль плелись на полусогнутых несколько милицейских патрульных машин:
спешить под пули им совсем не хотелось. На испуганно прижавшийся к обочине
старенький "жигуленок" никто внимания не обратил.
- Зачем завалил Котина, Маэстро?
- Тебе что, жалко? - усмехнулся он. Крас оскалился: - У нас работы еще...
И лишние руки...
- Мы чего, ямы роем, Красавчик? Не беспокойся, в четыре руки мы с тобой
такую мелодию сыграем... А Котик... Ему просто не повезло. Балласт. Таскать
с собой - потеря темпа. Нет? . -Да.
- Ну тогда и болтать не о чем. Обыщи лучше этого командарма.
- Ты уверен, что это и есть...
- Слушай, Крас! За двадцать лет войнушки только оч-ч-чень ленивый не
отличит командира от бойца.
- Тогда почему он был в легковушке? Это не по правилам.
- Да они все делали по-дурному, нам что, сетовать на это? Считай,
повезло: с полупрофессионалом расправиться куда легче, чем с чистым
любителем - того не просчитать, а этот работает такими же стереотипами, что
и мы, только куда медленнее: школа не та! Маэстро свернул с шоссе, заехал в
небольшую рощицу, стоящую посреди нового микрорайона.
- Приехали, - ткнул он в бок раненого. Тот открыл глаза, ослепление
прошло.
- Кто вы?
- Ну ты спросил! - искренне расхохотался Маэстро. - Тебе что, полную
биографию рассказать или обойдешься "объективкой"?
- Вы ответите...
- Заткнись! Ты или дурак, или еще не вполне отошел от шока! Я хотел бы
надеяться, что второе, но мотивированно предполагаю, что первое!
Крас умело обыскал раненого, передал Маэстро запечатанную в пластик
книжечку и извлеченный из наплечной кобуры пистолет.
Маэстро раскрыл удостоверение, резюмировал: - Точно. Дурак. И пробы негде
ставить. Закурил, внимательно осмотрел документ, убедился в подлинности,
весело подмигнул Красу: - Знаешь, кто этот пенек? Енерал, мля! Местной
службы безопасности! - Повернул лицо к раненому: - Шикуешь, дядько? С такой
роскошной ксивой можно только за водкой, ну уж никак не на задание! Или
задание это ты себе сам установил? Молчишь? Ну помолчи пока...
Лицо Маэстро вдруг погрустнело, он стал похож на Пьеро, от которого ушла
Мальвина.
- Наплодили кадров... Дожили... Тут кусок хлеба зарабатываешь нелегким
мусульманским трудом и что видишь? Молодежь уже в генералах! Неправильно мы
живем, Красавчик, совсем неправильно... При Союзе этот бы еще в капитанах
похаживал, а? Поди, в свое время гэбэшным опером трудился, на территории, а?
Твое благородие, это ж другая профессия! А смертушка любителей ох как любит,
берет живенько, на раз!
Он передохнул, спросил спокойно: - Исповедоваться сам будешь или препарат
вводить? Только не спрашивай, убью ли я тебя: это совсем уже
непрофессионально и сильно меня раздражает. Назвался грузом - а дальше свои
правила. Итак, играем? Я задаю вопросы, ты отвечаешь, ага?
Раненый разлепил губы: - Вас найдут...
- Слушай, генерал, не будь козлом до такой степени! Если мы играем, то уж
точно знаем, в какую игру! Усек? Вопрос первый: кто нас нашел? Отвечать!
- Степаныч, - обреченно выдохнул пленный.
- Кто такой Степаныч?
- Подполковник.
- Вашей службы?
- Да.
- Отдел?.. Пленный молчал.
- Отдел! Быстро!

- Он - "глубокая внедренка".
- Куда?
- Криминальные круги.
- Имена, фамилии, клички...
- Я не знаю.
- Крас, препарат, живо!
Крас ловко проткнул "стручком" брючину, ввел наркотик. Маэстро молча
курил, ожидая, пока секундная стрелка пробежит круг.
- Видишь, как тебе хорошо сразу стало, генерал?
- Ребята, - счастливо улыбнулся пленный, - мы же все свои!
- Во-о-от! Славно, что ты это понял. Итак, от кого получен приказ нас
брать?
- У меня такое положение, что я сам отдаю приказы! Любые приказы! Но вы,
я вижу, свои... Все надоело! Поехали к девкам! У меня такие девки есть...
- Это ты потом расскажешь. Степанычу зачем это надо?
- О, Степаныч - голова...
- Мы знаем, он "внедрилка". Куда?
- А черт его разберет! Это еще тот волк! Да и когда у нас кто чем
делился, кроме денег?
- Деньги?
- Ребята, без обид, я же не знал, что вы свои в доску! Мне за вас
заплатили... Сто тысяч баксов... Хорошенькая сумма... А вы, вы... - пленный
давился смехом, - за-мо-чи-ли... всех! Это класс! Поехали к девкам! У меня
уже стоит, я точно говорю! Кайф!
- - Кто тебе заплатил?
- Бабки? Степаныч принес. Он всегда приносит, но не столько.
- Полные данные на Степаныча! Живо! - прикрикнул Маэстро. Глаза раненого
"поплыли", чего доброго, кувыркнется в летаргию, вытаскивать его оттуда -
морока...
- Алексей Степанович Кудрин. Подполковник службы безопасности. - Пленный
улыбнулся счастливо. - Редчайшая сволочь.
- Он был с вами?
- Не-е-е... Степаныч на такие штуки не ходок. Он мозговитый...
Мозговитый... Ядовитый... Глаза раненого слипались.
- Ты ввел ему всю дозу? - спросил Маэстро.
- Половину.
- Давай бодри! Он еще нужен!
Крас опорожнил очередной шприц-стручок.
Раненый открыл глаза: - Ка-а-айф...
- Вы взяли наркотики?
- Наркотики... кайф...
- Белый порошок. Героин. В рюкзачке.
- Ничего не знаю... И знать не хочу... Да и...
- Он действительно ничего не знает. Этого придурка даже не посвящали ни
во что, - резюмировал Крас.
- Грамотно, - скривил губы Маэстро.
- Подыхает, - равнодушно сообщил Крас.
- Жаль...
- В смысле?
- Что это не Кудрин. Ладушки, зацепка есть. Вываливай этот кусок дерьма
из салона - и двигаемся.
Тело выпало в раскрытую дверцу. Маэстро ловко блеснул ножом-бабочкой,
плавно полоснул лезвием по горлу, почти отделив голову от туловища...
- Зачем? - искренне удивился Крас. - И так подох бы...
- Для верности.
- Что теперь?
- - Ищем. Кто ищет, тот всегда найдет.
- Кого? - Гончара. Поедем-ка, в райотдел, со служивыми потолкуем.
Участкового выдернем: толковый участковый о своем клиенте знает даже больше,
чем он сам... Где-то этот барсик залег с девчонкой, чую...
- А Степаныч? - Вот Степаныча-то искать как раз и не надо. Он сам нас
найдет. Его ждет сюрприз. Неприятный.
- Сюрприз?
- А как же! Узнать, что ты не охотник, а дичь - как думаешь, это его
огорчит? То-то.
Маэстро тронул машину, съехал с пригорка... Неожиданно откинулся на
спинку сиденья и захохотал: - Нет, ты понял, Крас, ты понял?.. - Маэстро
смотрел на клинок ножа, любуясь переливом стали.
- Что - понял?
В глубине глаз Маэстро словно плескалась мутная, стылая вода...
- Ты... Ты найдешь свою девчонку. А я - своего Моцарта. Потому что
сегодня смертью в этом городе распоряжаюсь я. Я!
Часть третья
"ТРУДНОЕ ДЕТСТВО"

Глава 26

Моцарт на старенькой скрипке играет, Моцарт играет, а скрипка поет,
Моцарт отечества не выбирает, Просто играет всю жизнь напролет. Ах, ничего,
что всегда, как известно, Наша судьба то гульба, то пальба... Не обращайте
вниманья, маэстро, Не убирайте ладони со лба...
Музыка звучала тихо, и двое лежали в полудреме, тела их сплелись... Аля
повернулась на бок, свернулась клубочком и заговорила тихо и очень серьезно,
глядя на Олега: - Ты знаешь, эта твоя комната напоминает полустанок... Где
ты просто пережидаешь время... Но разве время можно переждать? Ты сошел с
одного поезда, ждешь другого, а его все нет... Или движение прекратилось на
этой ветке вообще, а ты стоишь один на перроне, огни маленькой станции
притушены, дверь заперта, а вдоль платформы лишь ветер и дождь, промозглый,
нудный, и бесприютная собака дворняжка, которой ты рад уже потому, что вдруг
не один... И кажется тебе, что стоишь ты на этом перроне уже целую
вечность... И вдруг появляется скорый поезд, ты напрягаешься, поднимаешь
дорожную сумку, в которой все твое имущество, и ждешь... А состав мчит мимо;
желто, сыто светятся окна спальных вагонов, в них отдыхают респектабельные,
уверенные в себе люди... А ты... Ты ждешь.
Из детдома в Конищеве мы с девчонками бегали на такой полустанок; здесь
останавливались только пригородные электрички, да и то не все... И так
хотелось унестись в этом теплом сверкающем поезде в тот, другой мир...
Вместо этого приходилось возвращаться в старый барский дом, где помещался
наш дом, детский... Но в этом детском, как раньше, наверное, такие же
девчонки и мальчишки в барском, мы были крепостными и где на все - барская
воля... А уж какой барин попадется - это наудачу: злой, пьющий или
добрячок... Или барыня...
- Как ты вообще-то туда попала?
- Из дома ребенка. В Покровске.
- И ты там с раннего детства была?
- В том-то и дело, что нет. Мне было десять, когда меня нашли.
- Нашли?!
- Ну да. Я - найденыш. Или звереныш. Это мне так баба Маня рассказывала.
Нашли меня в сентябре, в Спас-Загорском районе. В поле. Знаешь, я была как
Маугли: царапалась, кусалась! Из одежды - только какая-то тряпка,
половичок... И температура у меня была, жар. Я довольно долго в бреду
металась, потом в себя пришла...
- И давно это было?
- Ага. В девяносто первом.
- Подожди... В девяносто первом тебе было...
- Десять лет. Или девять. Или одиннадцать. Я же не дерево, по годовым
кольцам не определишь... Записали так, навскидку... Помню, люди за мною
ухаживали, и в доме ребенка мне хорошо было, там баба Маня была добрая...
Вот только я не говорила ничего, совсем. Почти год. Постепенно научилась.
Но... О детстве своем так ничего и не вспомнила... Баба Маня была хорошая,
водила каких-то докторов... Те задавали мне кучу идиотских вопросов типа:
"Под лежачий камень вода не течет. Почему?" - писали что-то в бумажки, а
дело не двигалось.
Вообще-то в доме ребенка жили одни малыши, это кого родители бросили или
погибли. Мне там не положено было находиться, меня оформляли в детский дом,
но баба Маня все путала нарочно какие-то бумаги, и я оставалась... И еще...
Если честно, то имя - мое, я на него отзывалась, а вот ни фамилии, ни
отчества я не помнила. Это мне в детдоме дали: Глебова - потому что в поле,
в хлебах нашли, но "Хлебова" - это какая-то совсем странная фамилия бы
получилась. А Игоревна - потому что шофера колхозного, что на меня на машине
в поле чуть не наехал и потом в тот дом малыша привез, Игорем и звали. Такая
вот родословная...
- Небогато, но лучше, чем ничего. Девушка закурила, выдохнула дым: - Ну
вот. А потом баба Маня умерла; она хоть и старенькая была, в умерла вдруг:
тромб какой-то сорвался и закупорил сосуды сердца. А как бабы Мани не стало,
оформили меня быстро: знаешь, люди к чужой беде легко привыкают, и для них
она уже не беда, а так, работа. Вот и попала в Конищевский детдом. Хотя
правильнее было бы назвать по-старому: приют. И там он совсем с времен
незапамятных, чуть ли не с двадцать седьмого года. Сначала один дом барский
и стоял, потом, в шестидесятые или семидесятые, еще пару корпусов
пристроили... Парк там был, пруд старинный, но заросло все, как лес... Глушь
глушью, но сначала было еще ничего... - Аля вздохнула, добавила горько: -
Если не считать того, что мы там были никому не нужны, абсолютно.
Директором в детдоме был толстый и лысый Тимофей Карпыч; мужичок очень
немолодой, себе на уме; крал нещадно, ну а что и как делается между ребятами
в детдоме, ему было наплевать... У Карпыча было свое хозяйство в райцентре,
в восьми километрах, - свиней разводил... И к ним относился куда лучше, чем
к людям. Его так и прозвали: Кабан.
Ребята не то что недоедали - голодали. Стояла какая-то жуткая несуразица
с ценами. Кабан грел на этом руки, как мог, купил себе две машины, домище
отгрохал... А дети лопали щи пустые, носили какие-то гуманитарные обноски...

И еще ходили на кухню просить сухарики: воспитатели тогда еще на свои
прикупали хлеб, его сушили на кухне... Тот, что детдомовский, шел на прокорм
Кабановым свинкам.
Впрочем, там, где взрослые махнули на детей рукой, Дети организуются
сами. И в такой компании закон один: на выживание. Дети ведь куда более
жестокие существа, чем взрослые... Или мне только так кажется?.. Да нет,
правда: дети более жестокие, но они порой... справедливее. Честнее.
Бесхитростнее.
Знаешь, в детдоме особая иерархия. У одних родителей нет точно, и
некрасивые они, а потому часто самые злые: у них даже надежды нет, что
когда-нибудь их заберут отсюда домой. Но все равно ждут. Родителей или чуда
- для детдома это одно и то же. Самое сладкое слово: дом. Что-то призрачное
за ним, почти нереальное... Особенно для тех, у кого его не было никогда или
кто не помнил совсем, как я... Наверное, еще хуже тем, кто помнил: они
знали, что потеряли...
Дом. Всем так хотелось домой!.. Те, у кого родители были живы, сочиняли
про них целые истории... Героические, жалостливые... Разные.
...Привезли меня вечером. Отнесли в какую-то канцелярию документы, потом
завели в душ, но кастелянша даже помыться с дороги толком не дала, все
торопила: рабочий день у нее закончился, а минут через двадцать был автобус
на поселок. Отвели в комнату, показали мою койку и тумбочку; две девочки,
что там жили, сидели на койках и уставились на меня с любопытством. А я так
устала, что мне бы только до постели добраться, кажется, мигом бы уснула.
- Новенькая, зовут тебя как? - спросила одна, глазастая такая. - Меня -
Света. Артюх. А это Катька Мелвинская, - кивнула она на соседку.
- Аля, - сказала я.
- Алевтина, что ли?
- Нет. Алена. Лена.
- Ну так бы и сказала. Выпендриваешься? Аля-а .. У нас тут была одна
Аделаида, а на самом деле - Машка Хвостова. Ты тут лучше не выпендривайся, а
то ВИДали мы таких...
Я пожала плечами: и не собираюсь. - Привальную будешь устраивать...
- Чего? - не поняла я.
- Привальную! Ты чего, дикая совсем! Угощение должна выставить соседкам,
и вообще... Скажу тебе по секрету: ты в правильную комнату питала, мы тут
классно живем, не то что в четвертой или в восьмой... Они - хамки и холопки.
А мы с Катькой - центровые. Так что смотри, куда попадать.. На мордочку ты
ничего, да и фигурка тоже... Правильно себя поведешь, центровой будешь,
неправильно - в холопки пойдешь, поняла? Ну, показывай, чего у тебя есть?
Она бесцеремонно взяла мой чемоданчик, раскрыла, начала рыться. Судя по
лицу, разочарование ее было полным.
- Голота... Ты откуда прибыла-то?
- Из дома ребенка, из Покровска.
- Такая дылда?! Ты чего, подкидыш?
- Никакой я не подкидыш.
- Ну, у тебя мамка или папка есть?
- Конечно есть. Только я их не помню.
- Ври!.. Тут все врут. Есть ли, нет ли... Что ж они тебя, "прикинуть" не
могли в этом доме малютки? На выпуск. Ни платьица, ни бельишка путного...
Ладно, дурой не будешь - проживешь. Сейчас отбой, сегодня тетка Швабра -
дежурная воспиталка, ей Буня уже бутылочку выставил, через час напьется и
задрыхает. Тогда знакомиться пойдешь.
- С кем знакомиться?
- С пацанами. Центровыми. Ты чего дурой-то прикидываешься? Они во дворе
сидели и тебя оч-ч-чень хорошо заметили!
Я попыталась вспомнить... Да, были вроде какие-то ребята во дворе, что-то
даже говорили, когда я и сопровождающая меня воспитательница из дома ребенка
проходили мимо... Но вот ни лиц, ни даже голосов вспомнить не могла, устала,
вымоталась зверски...
- ...Раз ты такая бесприданница... - услышала я Светкин голос. Она
царственным жестом вытянула из-под кровати чемодан, раскрыла, вынула
короткую белую сорочку, чулки-эластик. - Держи! Наденешь, когда пойдем. А то
мне Буня самой шею намылит, если ты девкой-замарашкой заявишься. Да и мала
она мне.
- Может, я посплю лучше?
- Ты что, дура совсем? "Посплю-у-у..." Я же тебе говорю русским языком,
привальная - это вроде прописки. Или центровой будешь, или холопкой. Нужно
показаться...
- Как это - показаться?
- Вот блин! И чего я с тобой вожусь? Отправлю в четвертую, на холопьи
харчи... Просто Буне ты глянулась.
- Кто такой Буня?
- Увидишь. Он у пацанов главный. Ну чего ты на меня уставилась? Щас
можешь упасть и дрыхнуть с часочек, пока не разбудят.
Я так и сделала. Только прилегла, сразу провалилась в сон, как в яму.

Снились какие-то переезды, поезда, пустые квартиры...
Открыла глаза сразу, как только кто-то тронул за руку.
- Ну ч„, проспалась? - спросила Артюх. - Вставай. Я встала.
- Пошли.
Обе девки, Светка и Катька, были расфуфырены, в "боевой раскраске"... Они
были старше меня, одной лет четырнадцать, другой, Катьке, хотя и тринадцать,
как я потом узнала, а выглядела она на все восемнадцать, а то и побольше.
Мы тихонько вышли в коридор.
- Погоди-ка... Зайдем, - сказала Светка, толкнув дверь душа. - Раздевайся
и под душ! - Она передала мне тюбик с шампунем. - Импорт. Розами пахнет.
- Что-то ты о ней больно заботлива... - скривилась Катька.
- Помолчала бы.
- А чего это мне молчать? Может, ты ей еще полижешь?
- Заткнись, я сказала!
- Тогда пусть эта краля полижет мне! Как меня прописывали в Гореликах -
вот это да, безо всяких...
- Заткнись!
- Не пойму я тебя, Артюх... Ни отношений твоих не пойму... Буню могла бы
заартачить на постоянку, так нет, путаешься с каким-то Философом, которого
мой Булдак давно бы дерьмо жрать заставил, если бы не Буня... Тот тоже из
себя корчит...
Договорить она не успела. Коротко, без замаха, Светка ударила ее кулаком
в лицо, другой перехватила за волосы и дважды приложила о стенку...
- Не надо, пожалуйста, не надо... - Я подбежала и стала их растаскивать.
Из носа у Катьки текла струйка крови, но она не плакала: смотрела
исподлобья, будто звереныш.
- Жалеешь? Дура ты, Глебова. Она бы тебя пожалела, жди... - сказала
Артюх, повернула голову к Катьке: - Ну что, допросилась, кукла крашеная? Еще
раз вякнешь что про Буню, вообще буратиной гулять станешь, поняла? Буня мне
как брат, поняла? С пяти лет. И если вы с Булдаком станете хавало
разевать... Поняла? Не слышу?!
- Поняла...
- Иди, морду умой, бикса вагонная.
Катька глянула зло, подставила лицо под струю воды...
- А ты чего застыла? Пацаны ждут! Живо разделась - и под душ! Шампунь
возьми! Вот дите на мою голову...
Я запустила душ, стояла, закрыв глаза... Не знаю почему, или устала, или
что, но на меня напало какое-то отупение... Как баба Маня умерла, я
сделалась ко всему равнодушной. Тут еще этот переезд измотал... Нет, я
воспринимала происходящее, но словно со стороны, так, будто это происходило
не со мной, или со мной, но не наяву, а во сне, и стоит только захотеть, и
сон прекратится. И знаешь, что происходит у меня всегда, как только ситуация
становится тягостной или я ее не понимаю...
Шампунь действительно был классный. Это теперь всякий "Джонсон и Джонсон"
заботится о вашем здоровье с неотвратимостью механического молота и круглые
сутки; тогда, кроме мыла "Земляничного", достать ничего было нельзя, а в
доме малютки - и подавно.
Внезапно дверь открылась, на пороге вырос парень.
- Ух ты! - уставился он на меня. Покраснев до корней волос, я успела
прикрыться руками и повернуться спиной. - Хватит плескаться, пацаны
заждались... - хрипло произнес он, добавив: - А эта новенькая - вообще... С
такими ногами - каблуков не надо...
- Вали отсюда, Кулик! - прикрикнула на него Светка.
- Чего - вали? Говорю же - пацаны уже скучают. Она же не чукча, чтобы ее
целый час отмывать... Чего Буне передать? - Бонжур! Скажи - через десять
минут будем. В полном блеске.

Глава 27

- Слушай, Артюх, ты посмотри на эту кралю! - произнесла Медвинская. Лицо
она умыла и выглядела не только не битой, но даже и не обиженной на соседку.
- Красная как маков цвет! Слушай, детка, ты чего, с пацанами никогда не?..
Я смотрела ей в глаза и молчала, покраснев еще больше.
- Ну сейчас потеха будет! Целочка она у нас! Видно, в доме ребенка
действительно малютки одни: откупорить некому было! - расхохоталась Катька,
а я вдруг почувствовала какую-то глухую злость... Вернее, не злость, а
знаешь... Это когда кошке что-то не нравится, она мурчит, но по-другому... И
взгляд у нее меняется...
Я вышла из-под душа, вытерлась, и не тем вафельным застиранным
полотнищем, что мне кастелянша дала, а нормальным мягким махровым
полотенцем. Надела сорочку, платье, потянулась за трусиками...
Катька выхватила их у меня быстрым движением, усмехнулась: - Ни к чему...
Мы веселиться идем.
- Отдай! - Я выхватила у нее трусы и быстро надела.
- Тоже мне недотрога, - зло прищурилась Медвинская. - Все равно снимать
придется!
- Мне что же... - начала я.

- Вопросов поменьше задавай, новенькая, - неожиданно резко ответила за
нее Светка Артюх. - У нас все по согласию. А будешь артачиться, пойдешь к
холопкам. Вот их никто ни о чем не спрашивает. Когда, с кем и сколько!
Усекла? Пошли!
Я хотела ответить, но сдержалась... А сама чувствую, будто что-то растет
во мне, темное, недоброе... Сама себя такую не люблю и даже... Даже боюсь
немного... И приходится напрягать всю волю, чтобы это не выпустить пшиком,
базарной вспышкой... Не знаю, откуда это у меня. Наверное, подруга Сергеева
права: гены.
Мы прошли по освещенному единственной сороковаткой коридору,
остановились. Дверь, на ней табличка: "Комната отдыха". Слышно было, как
магнитофон играет.
Катька Медвинская улыбнулась во все тридцать два зуба, распахнула дверь,
произнесла голосом ярмарачного зазывалы: - Пра-а-ашу! Впервые на сце-э-э-не!
- и толкнула меня в спину.
Свет после тусклого коридора ослепил. Я зажмурилась. Открыла глаза. Парни
сидели полукругом в креслах. На низеньком хохломском столике перед диваном и
креслами были расставлены вино, водка, закуска; вкусно пахло жареным мясом.
Внезапно я почувствовала, как голодна: привезли меня после ужина, и никто
покормить не удосужился. Да и в пути перебивались какими-то пирожками с
непонятной начинкой.
Все парни были старше меня, их было семеро. В глазах - любопытство и
предвкушение... Рядом сидели четверо девчонок, разряженные и накрашенные.
Как я поняла, это и были центровые.
- Вот это ку-у-у-кла... - произнес угловато стриженный парниша. Вернее,
стрижка у него была короткая, под машинку; тогда не было еще повальной моды
на бритоголовых, и так коротко стригли только в казенных домах: детских,
интернатах, дурках... Ну да, шишковатая голова, неровная какая-то, а лицо...
Представь: тяжелая четырехугольная челюсть, резко обозначенные скулы и
надбровные дуги... Он вообще был как квадрат: квадратные плечи, квадратные
кулаки. И похож вовсе не на подростка, а на маленького мужичка, взрослого и
очень злого. И взгляд... Такой взгляд бывает у изрядно пьяных и у
отморозков, злых на весь мир...
Впрочем, все это я рассмотрела потом, позже. А тогда...
- Сам ты - Буратино недоделанный! - вот что я ответила ему тогда.
- Что-о-о?! - шипяще произнес он.
- Что слышал. Все разом смолкли.
Квадрат этот встал, потрещал костяшками, словно разминая пальцы...
- Присядь, Булдак... Не суетись, - тихо посоветовал ему молодой парень,
разместившийся в большом кресле напротив двери. Вот он был действительно
хорош. То есть не красив, красивы бывают голубые, он был по-мужски хорош:
спокойный, собранный, глаза вдумчивые. Если что его и портило, так это рот;
вернее, рот был сложен в какую-то брезгливо-равнодушную гримаску...
Защищался он так от окружающего, что ли? Знаешь, я давно заметила, каждый
защищается от мира как может: один косит под придурка, другой - под крутого,
третий как бы витает в сферах... Только... Только образ постепенно сливается
с "оригиналом", вот что страшно... Мир побеждает, как от него ни
защищайся... Может, стоит быть просто такими, какие мы есть?.. Но это... Это
еще страшнее: люди привыкли считать доброту слабостью. А жаль...
- Я же сказал: по-зна-ко-мить-ся. И не прикидывайся деткой большей, чем
ты есть! Или ты разденешься сама, или пацаны тебя разденут! Ну!
Кажется, я оцепенела... Пальцы были как деревянные... Я подняла руки,
расстегнула одну пуговку, другую...
Буня сидел прямо напротив. Как сейчас вижу: губы скривила презрительная
ухмылка, глаза темные, усталые... Может, мне и показалось, но, похоже, в них
я заметила... разочарование.
Знаешь, я ничего не думала и ничего не решала. Словно что-то щелкнуло в
голове, все окружающее будто сфокусировалось... Обшарпанная комнатенка с
истертым ковром на полу, запах дешевого вина и табачного перегара, какие-то
незнакомые мне полутрезвые пацаны и накрашенные девки, магнитофон хрипит
что-то дурацкое... Центровые, как же! Гадюшник детдомовский... И еще - запах
мяса... Мяса, украденного у тех детей, что слабее...
Та самая энергия, что копилась где-то внутри меня... Нет, не думала я ни
о чем!
Просто как стояла, так и врезала ногой под коленку этому длинному,
Циркулю, что у двери. Он припечатался к стенке и сполз по ней: головой
приложился о косяк. Все вскочили: они ждали, что я побегу. Но я не побежала.
Первый же ринувшийся ко мне пацан получил растопыренной пятерней по
глазам, потом - ногтями по щеке. Девке этой, Катьке Медвинской, врезала
костяшками в нос, и она завыла приглушенно... Почувствовала, как кто-то
захватывает руку, дернула, повернулась и словно бомба в животе взорвалась: я
потеряла сознание.
...Когда пришла в себя, почувствовала, что спеленали меня крепко; с меня
сорвали всю одежду, я лежала нагишом... Глаза мне завязали каким-то
полотенцем, чьи-то руки шарили по телу...

- Ну что, Буня, начинай... - услышала я голос Булдака.
- Да эту сучку в самый раз ложкой откупорить, - подвыла Катька: видно,
нос я попортила ей основательно.
- Ну, ты чего? - снова Булдак.
- Нет, - сказал Буня.
- Ну нет так и нет, - произнес Булдак хрипло. - А у меня на нее ох как
стоит! Потом - остальные, по очереди: Циркуль, Хриплый, Плохой...
- Я сказал: нет! Никому "нет". Девчонка молодец. А мы не звери.
- Буня, ты чего? Раз у тебя не стоит, то и нечего тут...
- А ну, заткнулся! Девка себя по жизни правильно ведет. За что ее ломать?
Она права... Под всех подстилаться - хребет сотрешь!
- Это что, она, значит, благородная девица будет, а мы - шалашовки? Так,
по-твоему? - возмущенно завизжала Катька.
- Булдак дело говорит: не хочет по-хорошему, пусть идет "на хор", в
холопки! И нечего слюни тут разводить: подстилаться не подстилаться... Или с
нами, или в холопки... Третьего не бывает, - произнес кто-то.
Все замолчали. Тишина была почти полной. Я лежала, зажмурившись... Нет, я
не хотела плакать, не хотела, чтобы они видели... И чувствовала, как по
щекам текут слезы...
- Буня... Ты не горячись... Правила ведь такие... - подал голос один из
парней. Снова стало тихо.
- Плохие правила, - произнес Буня. - Я их меняю. Девчонку - покормить и
отправить спать. Никто ее не тронет. Я сказал.
- Ну ты до-о-о-стал!
Послышался хлесткий звук, грохот падения... Девки завизжали, загремела
мебель... Кто-то застонал...
Дрались ожесточенно. Потому что молча. Время от времени слышались только
всхлипы и стоны боли...
Я почувствовала, как кто-то развязывает мне ноги, потом руки. Свет упал
на лицо неожиданно: с глаз сняли повязку. Буня стоял надо мной; губы
разбиты, нос припух... Дышал он тяжело. . - Одевайся и уходи...
- Куда уходить? - не поняла я.
- Спать. Света тебя проводит.
Я окинула взглядом комнату: по ней словно смерч прошелся. Пятеро пацанов
были избиты в кровь, девки стайкой жались у стены, со страхом глядя на Буню.
- Философ, где ее одежда?
Спокойный, невозмутимый парень пожал плечами: - Порвана.
- Ладно, накинь что-нибудь, завтра найдем.
Вместе с Артюх я направилась к выходу. И еще я подумала: двое против пяти
- совсем неважный расклад. Сегодня они победили, а завтра?.. Об этом
"завтра" я думать не хотела. Больше всего я хотела спать. Булдак лежал у
стены; оба его глаза почти совершенно заплыли, лицо было превращено в
месиво. Над ним склонился Философ: - Глуп ты еще, Булдачок, чтобы Буню
переиграть... Для любого человека существует всего два мнения: свое
собственное и неправильное. И если свое подкреплено силой... А сила - у
Буни. Да и как говорили древние китайцы - чтобы победить противника, не
стремись стать сильнее, сделай его слабее... Буня это умеет, ты - нет. Так
что не трепыхайся.
- Ничего... - прохрипел Булдак, выталкивая слова вместе с осколками
зубов. - Я его достану... Я вас всех достану... И тебя. Философ, тоже. Дай
срок.
Я как-то добрела до комнаты, прилегла на постель и провалилась в сон. Как
в яму.

Глава 28

Первое, что я увидела, открыв утром глаза, был огромный букет роз.
Лепестки были нежны и прозрачны, бутоны едва распустились... Я огляделась: в
комнате никого. I Потом дверь открылась, появилась Медвинская, увидела розы,
прищурилась зло: - Не знаю, что такого в тебе нашел Буня, чего в нас нет...
Но ты не задавайся, детка... Сейчас тебе покатило, а завтра, может быть, не
покатит... Фортуна - девушка переменчивая: сегодня с тобой, завтра - с
другой. Вот тогда ты и ответишь. За все.
- Будь спокойна, отвечу!
Катька зыркнула на меня с ненавистью и вышла, хлопнув дверью. Почти сразу
дверь открылась снова: я думала, она вернулась, забыла что-то... Но это была
Светка Артюх.
- Ну ты и спать сильна! - Подошла ко мне, посмотрела внимательно. -
Что-то у тебя глаза блестят... - Приложила руку ко лбу. - Да у тебя
температура! Простыла, что ли? Подожди, я сейчас.
Она ушла, вернулась через минуту с тарелкой разогретого вчерашнего
жареного мяса.
Есть я хотела зверски, запах был такой, что голова кружилась...
Сглотнула, отвернулась: - Я не буду.
- Ты чего?.. Не капризничай, тебе нужно...
- Я не буду. Я буду то, что едят все...
- Так все это и едят...

- Ври... Вы никакие не центровые, вы просто свиньи... Устроили тут... И
отбираете у тех, кто слабее... Лучше с голоду подохну, но с вами не буду...
- Так ты... - Светка удивленно приподняла брови и - расхохоталась. - Так
ты подумала, что мы с кухни мясо берем? У детей?
- А откуда же еще?
- Дура ты, Алька, необразованная. Хотя... Ладно, мясо, конечно,
ворованное, но не с кухни. Наоборот, одного кулака на рынке в райцентре
пощекотали, он нас и угостил. И если бы не Буня и пацаны, все в детдоме
действительно бы голодали. Уразумела?
- Как это - пощекотали?
- Ну припугнули, по морде слегка съездили... А тебе что, жалко? Кулачок
этот где-то приворовывает, свинюк откармливает, машину купил, а тебе его
жалко? Да он такой же, как наш Кабан, такая же сволочь зажратая! Ничего, и
до него черед дойдет.
Аромат от мяса был такой, что у меня закружилась голова...
- Правда не у ребят?.. - тихо спросила я.
- Да говорю же тебе: нет! Ешь давай!..
Мне казалось, что насытиться я не смогу никогда. Но на самом деле моего
голодного задора хватило только на один кусок: мне показалось даже, что я
жутко объелась... Сказала Артюх, что больше не могу, она только улыбнулась:
- Я тарелку оставлю, потом доешь...
Она собралась уходить; я решилась, спросила: - Света, а все же... Как вы
с Катькой живете в одной комнате?..
- Боишься ее?
- Вот еще! - поспешила ответить я, потом... Потом вздохнула: - Если
честно, да, боюсь.
- И правильно делаешь. Девки все подлые, и я, и ты тоже... А Катька...
Ей, конечно, досталось по жизни, но... Завистливая она... Отхватила себе не
того парня... Знаешь, ей до смерти хочется быть с Буней, а ее Булдак за
собой держит... Вот такие расклады. Так что ты правильно ее опасаешься.
- А у Буни... - начала я.
- Девчонка? На постоянку? Нет. Он холопками обходится.
- Да кто такие эти холопки? У вас что, игра такая?
- Ну это тоже старшие девки, только... Ты же понимаешь, маленькие пока
все детки... А эти... Аля, жизнь такая. Хочешь кушать сладко - отрабатывай.
Если рисковать характера не хватает, чем ты расплатишься? То-то ж... Снимай
трусики и подставляй, что имеешь... Холопки - это те, что сами за жрачку не
рискуют, по рынкам не шустрят... А кушать хотят сладко. Вот и выбирай.
- Тогда что же вы вчера мне устроили?
- Смотрины. И ты вела себя молодцом.
- Погоди, Свет... Я глаза этого Булдака видела. Он не простит. Ни тебя,
ни меня, ни Буню.
- Булдак - еще тот волчара. Да только не его сила, не его и власть. Ты
думаешь, они из-за тебя сцепились? Булдак заматерел за последний год,
пацанов подбивает, давно на Буню зубы точит, а тут случай представился...
Тем более пацаны расслабились, винцом налились, а тут такая краля замаячила,
и один говорит - трахать в очередь, другой - не трогать... За кого станут?
То-то.
- Буня ведь рисковал...
- Не без этого. Но Булдака все равно унять нужно было. Ладно, заболталась
я с тобой, пора на промысел. . - На какой промысел?
- Еду добывать.
- Воровать?
- Ну, можно и так сказать.
- А может быть, заработать проще?
- Негде. Колхоз рядом - сам по себе, как черная дыра. А у мужика какого
из подвала тащить... Раньше, когда побогаче жили, сами делились, а сейчас...
Всем до себя - как бы самим выжить. Не, мы на базаре в райцентре суетимся:
когда фуру почистим, когда - перекупщиков...
- Опасно же...
- Не мы эту жизнь выбрали такой. Все. Мне пора. Отдыхай.
И я снова уснула.
Оклемалась полностью я через неделю. У меня был жар. И самое обидное...
Самое обидное было в том, что Буня не навестил меня ни разу. Правда, прислал
джинсы, свитер, видно, добыли на том рынке. Я вещи взяла. Я не собиралась
отсиживаться; решила: как только болезнь пройдет, буду вместе со всеми.
...Тот день был очень ясным. Свет словно пронизал насквозь листву кленов,
расцветил все, и день стал другим, красивым, и все вокруг словно стало
другое, и хотелось верить, что это действительно так и что так теперь будет
всегда.
Его я увидела, когда он шел по двору к автобусу. Окликнула: - Э-эй!
Буня обернулся, постарался сделать лицо равнодушным: - Привет. Как дела?
- Нормально.
- Ну вот и отлично. Завтра на уроки пойдешь.
- А ты сам ходишь?

- Мне некогда.
- Слушай... А как тебя на самом деле зовут?
- Меня? - Было похоже, что он смутился. - Саша. - Парень усмехнулся. - А
ты что, не знала?
Я, конечно, узнала и его имя, и фамилию: Буников. Подумала и ответила
честно: - Знала. Но мне хотелось познакомиться с тобой по-нормальному, - Ну
вот и познакомилась, - ответил он довольно нелюбезно.
А я стояла как дура и не знала, что говорить дальше... И свой голос
услышала словно со стороны: - Я хочу ходить с вами.
- С нами? В светлое будущее?
- Нет. На рынок.
- Ты знаешь, что мы там делаем?
- Еду... добываете. Для ребят.
- Ты знаешь как?
- Научите.
- Хм... Рано тебе. Повременим.
Мне стало до того обидно!.. Словно меня записали в дети, когда я уже
взрослая! Или он действительно считает меня ребенком? Я почувствовала, как
слезы наворачиваются на глаза...
- Не хнычь!
- Я не хнычу...
- Вот что, рысенок, сделаем так: пока по вечерам начнем с тобой
заниматься. В спортзале. Согласна?
- Да, - ответила я.
- Ты не спросила чем... Я покраснела...
- Ну-ну. Не переживай. Будешь осваивать рукопашку. Каратэ. У тебя
отличные данные. Теперь поняла?
- Да, - ответила я, стараясь, чтобы он не заметил моего разочарования.
- Вот и славно. До вечера.
Саша махнул рукой и легко побежал к автобусу.
Мы начали заниматься. Утром пробежка, вечером пробежка. Совсем вечером -
тренировка. Кроме меня, у Буни тренировались Философ, он был его постоянный
спарринг-партнер, и Кулик. Правда, это трудно было назвать каким-то из
единоборств. Определенная школа у Сашки, конечно, была: оказывается, он до
тринадцати лет жил в Таджикистане, в военном городке, пока не погибли
родители. И занимался лет с восьми. Сейчас ему было почти семнадцать.
Так прошел месяц, потом - еще месяц. Я ходила на уроки: они были не
просто нудными, а словно из другой жизни. В этой - борьба за выживание, в
той - руководящая и направляющая роль партии большевиков... Шел девяносто
третий год, а учебники в детдоме были старорежимные, учителя - вообще... Они
приезжали из райцентра, из Зареченска, отбывали часы, а там - хоть трава не
расти. Не все, правда.
И еще... Ночами я ревела, уткнувшись в подушку. Сашка не обращал на меня
внимания, никакого!
- Страдаешь? - приподнялась на подушке Светка Артюх. Медвинской не было:
где-то ее носило. Я замолчала, лицо - в подушку.
- Зря страдаешь...
- Да не страдаю я. Просто вспомнилось...
- Ври... Что я, не вижу?
Тут я не выдержала и снова расплакалась: - Почему, Светка, почему?..
Почему он не обращает на меня никакого внимания? Кто я для него?
Спарринг-партнер? Пацанка? Мы занимаемся в зале, иногда разговариваем о
жизни, а потом... Потом я возвращаюсь в эту дурацкую комнату и лежу одна,
как дура... А он...
Вот вы тут устроили: холопки не холопки... А что им, живется плохо?
Пацаны их угощают, с ними спят... А сегодня? Эти, Павленко и Кураева? Мы
стоим с Сашкой в коридоре, я как раз собралась в душ идти в свой, он-в свой.
Заявляются, примадонны, в одних рубашках...
"Буня, устал? Пойдем, мы тебе массаж сделаем!" - говорит Павленко. А
Кураева нагло так глядит на меня, губы облизывает, переводит взгляд на
Сашку: "Ха-а-а-роший массаж. Расслабляющий..." Потом снова смотрит на меня:
"А что, Киска, хочешь с нами? А нельзя! Ты же - центровая, ха-ха-ха..." И
пошли обе в душ для пацанов.
Я стояла, будто меня с ног до головы помоями полили. Буня что-то
продолжает мне говорить, у меня, чувствую, сейчас слезы на глазах закипят, а
тут еще дверь открывается, выкатывается эта Кураева в чем мать родила,
становится такой прямо в коридоре и капризно так, губы вытянув: "Бу-у-ня, ну
сколько жда-а-ать можно?"
Не помню, что я сказала, - просто сорвалась и пошла. Ты знаешь, я
надеялась, он пойдет за мной, а он - остался... С ними... Это что, и есть
счастье - быть гордой и плакать ночами?..
- Все же ты еще дите, - пожала плечами Светка. - Против природы не
попрешь.
- Да не дите я никакое! Просто я не хочу так! Ты понимаешь? Я хочу
чувствовать, что нужна именно я, я, и никакая другая!

- Не заводись, Алька, и меня не заводи. Расслабься. Будет Сашка еще твой,
куда он денется...
- Ага, а сейчас в душе с этими... массажистками. Завтра встречу и набью
морды. Обеим.
- А вот этого не надо. Ты же не злая.
- Да? Вот сейчас я так не думаю.
- Подожди. Просто для тебя и Сашки время еще не пришло.
- А оно придет?
- Придет... - неуверенно так сказала Светка. - Ты верь.
- А что мне остается делать?.. Мы помолчали.
- Ты спишь? - спросила я Светку.
- Нет.
- Ты вместе с Сашкой росла?
- Ага.
- Расскажи.
- Не сейчас, ладно?
- А когда? Ты в военном городке жила?
- Да. Мой папа, как и его, был офицером. И погиб еще раньше, в
Афганистане. А мы с мамой остались жить в городке: куда было ехать? Мама там
в столовой работала. И погибли они вместе, в девяносто первом, два года
назад... Моя мама и его родители... И еще один рядовой, шофер. Поехали в
Душанбе, машина - в пропасть...
- Несчастный случай?
- Ага. Так считается. Но я так не думаю. И Сашка не думает. - Светка
лежала, сцепив зубы. - Мы еще вернемся туда. Вместе с ним. И все разъясним.
Иначе жить нельзя.
- Извини, Свет...
- Да ладно... Хватит болтать. Спать давай.

Глава 29

А на другой день Булдак избил свою подружку, Медвинскую. Жутко избил:
сломал нос, покрошил зубы. Кать-кина голова была похожа на кокон: вся в
бинтах.
- Доигралась? Допрыгалась? - прищурилась Светка, вернувшись в комнату. -
С Булдаком шутить нельзя: он зверь, и место ему - в клетке.
А Катька только плакала беззвучно. Хотя она и была порядочной стервой, а
ее было жалко.
Буня разыскивал Булдака все день и всю ночь. Не нашел. Булдак исчез, и
понятно было, с чего: за такое художество нужно было ответить, а ответить
Сашке он вряд ли бы смог.
Есть Катька отказывалась. Лежала целыми днями и плакала. Я не пошла на
занятия и осталась с ней. Светка принесла ей самолично сваренный компот из
натыренных где-то яблок и снова исчезла.
- Кать, ну выпей... Сладки-и-ий... - настаивала я. Девка ничего не ела
вторые сутки; приезжал врач, щупал ей живот, ну и все, что полагается,
сказал, ничего не повреждено, только лицо. А с лица воды не пить. Он так и
сказал, чем довел Катьку до истерики...
- Ну-ну, девушка... Это не тот случай, когда медицина бессильна...
Чуть-чуть заживет, сделают тебе пластику, Клаудиа Шиффер позавидует.
- Да? И откуда у меня такие деньги?
- У тебя - нет, у Константина Евгеньевича - вполне... Зареченск городишко
был совсем маленький, все про всех все знали. А врач, лучший хирург городка,
жил совсем не хило, был принят "в кругах": и сильные мира сего порой болеют,
и лучше, если в случае чего их прооперирует классный хирург, и не только за
деньги, но и за совесть. А для районного городка весь мир часто и заключен в
границах его собственной территории; уже губернский центр - как другая
планета, а Москва или Петербург - будто Сатурн с Юпитером или даже альфа
Центавра с Андромедой - вне пределов досягаемости...
А Катька заблудила с самыми уважаемым человеком городка - главой
райадминистрации и сопутствующих предприятий. Их было немного: трикотажная
фабрика, изделия которой можно было носить только по очень большой нужде,
завод по производству минудобрений и ремонтные цеха. Но Груздев - так звали
мужичка - суетился с не растраченной за годы "застоя" энергией, тихонечко
связывался и с областью, и с Москвой, и с забугорьем ближним и дальним, а
потому горожане надеялись, что выплывут на волне его неукротимой воли и
предприимчивости в светлое капиталистическое "завтра". И такое бывает.
Константин Евгеньевич был невысок ростом, хотя и молод, уже с
животиком... Уж насколько он запал на Катьку, только ей и известно было...
- Ублюдок, - произнесла она тихо.
- Кто? - невинно приподняла я брови.
- Да Булдак, кто еще! Падла, сволочь, козел вонючий, скунс позорный... -
Невзирая на боль в разбитых губах и Деснах, Катька поливала его такими
словами, что и матерый корабельный боцман заслушался бы и прибалдел от
ласкающих душу каждого морского волка словосочетаний - Ну ты и ругаться
здорова! Раньше надо было думать: или с этим расставаться, или с тем не
вязаться...

- Заткнулась бы, Глебова, со своими советами... Ты ж у нас целка
мудреная, что ты вообще по этой жизни понимаешь?! Мне что, трахало было от
этого Булдака или от Груздева нужно? Просто одной девке ну никак не прожить
в этом мире, а со смазливой мордашкой еще хуже, чем без нее!
- Да и ноги у тебя - закачаешься, не говоря о груди...
- Ты чего, Глебова, порозовела, комплименты посыпала?.. Тогда лучше
кончай языком молотить, используй его по другому назначению... Хочешь?
- Дура ты злая, Медвинская!
- Да? А ты - добрая? Я на год старше тебя, а если разбираться... Меня
отчим трахнул, мне еще восьми не было! А к девяти уже выучил, чему можно и
чему нельзя, поняла? Мать быстро прознала, била смертным боем, отчим ее
отхаживал тоже за будь здоров, потом напьются оба и помирятся, что твои
голубки... В постельку улягутся - и дрыхнут... Знаешь, чего тогда мне больше
всего хотелось? Чтобы подохли побыстрее к чертовой бабушке, вот чего!
Грешная я, да? Не хочешь - не слушай, вали отсюда!
- Кать... У всех здесь жизнь раньше была - не сахар...
- Не у всех! Поняла? У Светки Артюх или у Буни, у них родители были,
настоящие родители, поняла? Которые их любили! Меня никто никогда не любил!
Никто! Никогда! Я что, жалеть кого-то должна?
Катька перевела дух.
- И они подохли. Оба. Опились какой-то дрянью самопальной и кони двинули.
А потом я в детдом попала, в Гореликах: это тебе не здешний курорт, блин!
Там меня прописали в первый же день: девки в душе пристали и заставили... Ну
сама знаешь... А потом - вроде как в аренду сдали тамошнему завхозу: вот,
сука, кто веселился вовсю!
Терпела я это недолго: в один хорошенький денек обломала об мужские
достоинства этого пузатого борова, завхоза, биту для городков - он был
большой поклонник сего спокойного и рассудительного вида спорта. Не знаю,
как ему, а мне в этот момент было хорошо.
Ну и сорвалась, что там было ловить, кроме специнтерната после такого
зверского членовредительства? Все свои бумаги я притырила загодя, приехала
сюда, прописалась. Меня никто особенно и не искал: Горелики теперь - в
другой стране, сейчас и убийц не ловят, и никакой опер не будет попу рвать
по поводу физических страданий какого-то завхоза-ублюдка...
А здесь... Здесь как-то сразу стала подругой Булдака. Что ты взгляд-то
отводишь? Да, зверь он, я всегда знала, что зверь, пес ненормальный... А кто
лучше? Скажешь, Буня лучше? Да он избегает всех и всяких постоянок и живет
так, словно к будущей войне готовится... Без привязанностей... Тоже зверь,
только подобрее... Или поподлее.
- Это чем же он подлый? Деток здесь кто - не он разве кормит.
- И себя не забывает...
- Нет, ты ответь!
- Да ладно тебе. Но скажи, что я не права! Ты вот и не размазня, и
цепочка, не то что я, и к нему льнешь - без бинокля видно, что у тебя в
трусиках мокро все... И что? Трахает-то он холопок, давалок, потому что
перед ними обязательств никаких!
Я почувствовала, как на глазах закипают слезы... Что ж она все-таки такая
сука, эта Медвинская?..
- Во-во, пореви еще... Да все я понимаю: просто тебе, как и всем, хочется
к крепкому парню прилепиться, без дураков, как мне к Булдаку, раз уж с Буней
не получилось... Вот ты и лепишься на постоянку... И наверное, правильно
делаешь... А то... Хочешь, я тебя познакомлю с нормальными мужиками?
- Это из груздевских?
- Груздев, понятно, босс, но там еще есть: Манохин, он районным
строительством заведует, и денег у него как вшей у нищего... Он от тебя
точно заторчит! А как узнает, что целка, - так и вообще пойдешь на
постоянку! Быть постоянкой - это тебе...
- Ну и сука ты!
- А то...
- Это чтоб я Буне не досталась?
- Да пошла ты.
- Стерва ты, Катька, вот тебе и...
- А ты не стерва? Сидишь тут, жалелыцицу из себя строишь! Не нужно мне
никаких жалений, поняла?
Я только вздохнула. Катька отвернулась к стене и жала так бревном... Все
же ее было жалко. Я знала, что она сейчас плачет. Потому что боится...
Боится увидеть сво„ лицо после, когда снимут бинты... Надо думать, эта
сволочь Булдак постарался на славу...
- Ты не переживай, - произнесла я. - Буня, что ты нем ни говори, пацан
справедливый... Он достанет Будлака, и тот ответит. Ну изменила ты ему -
это, конечно плохо, но чтобы так потом уродовать...
Катька аж взвилась! Да и я хороша - подобрала утешительное словечко,
нечего сказать: "уродовать".
- Ты что, правда такая дура или притворяешься?! проорала она.
- Извини, Кать, я не хотела...

- Чего ты не хотела? Ты что, серьезно думаешь, что Булдак избил меня из
ревности?
- А из-за чего же еще?
- Ну целка, ну дите! Да плевать он на это хотел, по няла? Он сам меня
Груздю и подставил!
- Как это - сам?
- А вот так! Угодить решил большому боссу да жизнь свою устроить попроще
да поприкидистей, сутенер елдин! Сдал он меня, как последнюю холопку сдал,
вот и все дела! В аренду!
- Груздь что, деньги ему за тебя платил?
- Вот еще... Я все же не дешевка... Уговорил меня Булдак: сказал, нужно
поближе к этому Груздю подойти, а потом подломить его хорошенько...
- Как это - подломить? - Как-как, выставить, и все дела!
- Ограбить?
- Да называй как хочешь!
- Вот это да!
- А чего тут такого? Сама о себе не позаботишься - никто о тебе не
позаботится. Тем более Булдак сказал как только дело провернем, смоемся
отсюда подальше..
- Так у вас же ни паспортов, ничего...
- Нашла проблему: с деньгами все можно купить, ты поняла - все! А я
выгляжу на все шестнадцать... - Катька вдруг осеклась, добавила почти
шепотом: - Выглядела...
- Тогда почему... - начала я.
- По качану, - огрызнулась Медвинская. - Нет, я правда не понимаю...
- А чего тут понимать?.. Тут видеть нужно, тут нужно пожить так, как
живут Груздев, Манохин, Стеклов...
- А что там особенного?
- Чего тебе объяснять, все равно не поймешь... Потому что дите...
- Да ладно тебе... А ты попробуй.
- Попробовать? - Катька задумалась на секунду. - скажи мне, в чем верх
мечтаний всех здешних?
- Детдомовских?
- Ну хотя бы...
- Домой. Все хотят домой.
- Ладно, это понятно. А по-простому?.. Теперь задумалась я.
- И нечего лоб морщить, все как в том фильме про "Республику ШКИД":
нажраться от пуза! Или скатерку спереть и рубаху из нее скроить! Не так?
Пусть вместо скатерки - джинсовый костюм или там платье, не важно, суть
одна. Прикури мне сигарету... - попросила Катька.
Глубоко затянулась, выдохнула дым.
- А вот представь салон могучего "мерса", где пахнет не вшивой
дезинфекцией или щами из тухлой капусты... Запах дорогой кожи, какой
обтянуты кресла, мерное покачивание, ненавязчивая музыка... Хорошо выбритый,
подтянутый спортивный мужчина рядом... Загородный ресторан, больше похожий
не на кабак, а на закрытый клуб, - он таковым и является... Хорошее
шампанское, вышколенная обслуга, превосходная, изысканная еда... Представь
мраморную ванну, а в ней пена пушистая и нежная, как шелк... И запах цветов,
когда утром ты просыпаешься в большой постели, а рядом букет только что
срезанных цветов, еще в капельках росы... И простыни хрустят и пахнут
фиалками... А на кухне тетя Груня уже поджаривает тосты и намазывает их
свежайшим сливочным маслом, и икра на льду, и чай такой, что от одного
аромата можно сдвинуться, и кофе, и все, чего душа пожелает...
Ты понимаешь, что они живут в другой стране, в другом мире?.. Их заботы
другие, их желания другие, их подстерегают другие опасности... Людишки, не
важно, детмовские или вольноживущие - все озабочены тем, как бы набить брюхо
жратвой, а квартирку-клеть - утварью. Их это уже не волнует, это для них -
само собой, но они продолжают рисковать и пахать, потому что хотят быть не
последними, хотят быть круче! Ты понимаешь?..
Я уже не говорю о сексе... Груздев, я его называла Папа, - произнесла
Катька с ударением на второи слог, - просто гений какой-то в этом деле! Эти
наши только сопят и "гоняют дурака", кто как сможет, а Папа... Да что я тебе
могу объяснить, целке?.. Ничего.
Знаешь, что было самое трудное? Это уходить оттуда в детдом. На эти
кровати с проржавевшей сеткой, на эти рыжие матрасы, глядеть на придурочных
детей и еще более придурочных воспитателей с учителями... Меня от этой грязи
и глупости тошнит, ты понимаешь, тошнит!..
Физически!
- К хорошему легко привыкаешь... Только...
- Заткнись и слушай, недолетка! И нехрена меня жалеть! Я никого, ты
слышишь, никого больше жалеть не буду... Морду Булдак раскроил, зубы
повыбивал! Ну и дурак, что не убил! Я его, подонка рваного, все равно
достану и порешу, падлу! Своими, чужими ли руками, а жить он не будет! Ты
думаешь, сломали меня? Сама дура, вот и расплатилась собственной физией...
Ничего... Слушай меня внимательно. Ля-ля! Я убью, зубами загрызу всякого,
кто мне в тот мир вернуться помешает! Здесь все равно не жизнь, и прозябать
меня никто не заставит! Никто! Лучше подохнуть на подлете, чем всю жизнь
гнить! Я... Я в Москву поеду... Скажешь, так меня там и ждут, с порченой
физиономией и детдомовским прошлым?.. Ждут, еще как ждут, только они об этом
еще не знают!

Слушай меня внимательно, целка глупая, и забей себе в мозги на всю
дальнейшую жизнь: я не одна такая! Любой, ты поняла, любой или любая, кто
хоть раз попробовал того мира, той страны другой, не захочет жить в этой! И
он будет убивать, бить, резать, подставлять, предавать, подстилаться, лишь
бы остаться в том мире навсегда...
Катька перевела дыхание.
- Все хотят, не у всех духу хватит. Так вот, Глебова, у меня хватит.
Можешь не сомневаться. И больше ни одной глупости я не сморожу. Будь
уверена.
Катька замолчала, забычковала сигарету.
- Все. Закончили трали-вали разводить, спать хочу.
- Погоди, Кать... Я одно не поняла: почему на тебя Булдак все же так
вызверился?
- А чего тут не понимать? - Катя вздохнула. - Для Булдака я кто была?
Пожимаю плечами: - Подруга...
- Угу... А также подпруга, лошадь и седло... Короче - мясо. Да и для всех
здесь... Катька - стерва, Катька - сука, будто кто-то из вас лучше... А
он... Папа... Для него и была деточка, лапочка, зайка... Тебе что,
непонятно?
- Значит, все-таки из ревности?
- Тупая ты, Глебова, как толстолобик! Просто достал меня Будак, ты
поняла? Достал! Я ему сказала, что пошел он лесом, а также лугом, полем и
другими болотами! Он прямо взбесился! При всем своем нахрапе Булдак еще и
псих... Ну и я дура - момент выбрала...
- Какой момент?
- Такой. Булдак с городскими синяками уже стакнулся...
- С какими синяками?
- Ну с блатными... А Папик, Груздев, как раз эту шпану вычищать
собрался...
Тут меня словно током ударило...
- Погоди... Но ведь сегодня...
- Что - сегодня?
- Сегодня Буня с ребятами поехал как раз в город... Катька откинулась на
подушки, захохотала: - Ну Булдак, ну курва! Убил, сволочь, наповал убил - и
трех зайцев сразу! Мне витрину расквасил так, что чинить замучаешься, Буню
под разборку Папе подставил, синяков своих прихранил и Папу Груздя подставил
в случае чего: чем бы разборка ни кончилась, а пацаны наши сплошь
несовершеннолетки и малолетки! Кукиш мякинный! Если пару сироток отправить к
праотцам. Папу со-жрут с потрохами: демократическо-туалетная пресса такой
финт не упустит, до костей будет обсасывать, до шкурки, До крайней плоти...
Ой, я не могу... Булдак... Булдак-елдак! А ведь с виду - дебил дебилом!.. Не
мо-гу!..
Катьку колотила истерика. Она захлебывалась рыданиями. Я попробовала
трясти ее за плечи - бесполезно. Ринулась вниз, на первый этаж, за
Светкой... Выскочила во Двор... Она как раз шла навстречу.
- Ты чего сорвалась?!
- У Катьки - истерика...
- Подумаешь...
- Светка! Булдак Сашку Буню подставил! Он уехал?
- Сашка? Ну да. И все пацаны с ним. С час уже.
- Быстро, ты слышишь, быстро за ними! Предупредить!
- Не так спеши. Под чью разборку? Синяков?
- Нет. Груздева.
- Черт!
- Бежим!
- Куда? Автобус припрется через полчаса, если сегодня вообще будет. Нужно
на Валерике.
- А если он откажется?
- Отказаться подвезти таких куколок, как мы с тобой - Думаешь?
- Уверена.
- Бежим!

Глава 30

- Нашли дурака... - цыкнул зубами Валерик, тщедушный мужичонка лет
тридцати пяти, прислонившись тощей спиной к борту "Москвича"-пикапчика; зубы
его были мелкими, как у хорька, и гнилыми, как перезревшие поганки. - Нашли
дурака...
Валерик был детдомовским шофером-экспедитором. Росточком - метр с кепкой,
редкие всклокоченные волосики постоянно торчали в разные стороны. И еще -
был он личной "креатурой" Кабана: возил продукты не столько в детдом,
сколько на личную гасиенду директора.
По слухам, была у Валерки в райцентре супружница, крупная суровая тетка,
которая бивала бедолагу чуть не ежедневно. И было за что: вечерами Валерик
залезал в каптерку, помещавшуюся рядом с душевой девчонок-малолеток на
первом этаже, приникал к щелям в дощатой перегородке, отделявшей каптерку от
раздевалки, и дрочил до полного изнеможения. Для жены от мужской его силы
оставались одни воспоминания, если они у нее вообще были. Говорят, он
пытался приставать к девочкам, но пацаны поговорили с ним тишком, и Валерик
отвязался. Из каптерки же его даже гонять перестали: что возьмешь с убогого,
молью трахнутого мужичонки?..

- Валерик, нам о-о-чень надо...
- За бесплатно не вожу, - скривил он рожу.
- А кто сказал, что за бесплатно? - округлила глаза Светка.
- Не свисти... Денег у вас нет: вторую неделю на капусте гнилой сидите.
- Ну ты и жлоб...
- Поучи еще...
- А бартер?
- Чего?
- Валерик, ты водила или где? Две ну просто очень завлекательные девчонки
просят подбросить их до городка, а ты - о деньгах... Пфи...
Видно было, как дернулся его кадык, проталкивая вмиг ставшую вязкой
слюну.
- А ты мне не вкручиваешь, свиристелка?
- Вот еще!
- Хм... - подавился Валерик смешком. На его пигмеиском лице можно было
читать, как в ученической тетради: вожделение билось с недоверием, желание -
со страхом. - Ну да, вот так и учат шантрапу всякую, - заразмышлял он вслух.
- Щас я рот разину да песнями вашими заслушаюсь... С вас станется: вы и
овцами прикинитесь, и трусики скинете, а что потом? Иди сюда, нехороший
человек Валерик?! Плати за девочек!
- Ты ч„, Валерик, мандражируешь? Не знаешь, что мы центровые? У нас
сплошной коммунизм и демократия в коллективе! Хочу - даю, хочу сама гуляю...
- Свисти... Знаю я вашу банду! Что Буня, что Философ... А Булдак - тот
вообще! Эту вашу Медви некую изуродовал как Бог черепаху! На хрен упало мне
такое счастье. Пешком дойдете.
- Вот придурок, а?! - в сердцах воскликнула Светка.
- Может, и придурок, да не такой дурак, как вы думали. Пошли отсюда,
мокрощелки...
- Выходит, не стоит у него, - притворно вздохнула цветка. - я тебе
говорила? То-то. Что за мужики пошли... Валерик покраснел от ушей до корней
волос: - Девки, вы ч„, серьезно?
- Да кто с тобой шутить-то собирается? Так хочется, аж сил нету!
- Ну?
- А ты думал? Мне одна напела: говорит, мелкий мужик что блоха, злее
жалит. Вот мы с Глебовой на спор пошли! Я говорю - импотент тот Валерик, как
и все здешние, она - наоборот. Решили проверить.
- Да? И что у вас на кону?
- Интерес свой, пиковый. Вот это не твоего ума дело. Ну что, поехали?
Лицо Валерика напряглось, словно он решал самый главный гамлетовский
вопрос: нимфа эта Офелия или все-таки курва?
Светка ткнула меня локтем в бок, шепнула со смешком: - Гигант мысли,
титан секса и вообще... Водила решился. Открыл дверь: - Залазьте. -
По-гагарински, бесшабашно маханул рукой, на хорьковом личике - выражение
остервенелой решимости, словно именно сейчас он и покорит ее, Вселенную. -
Поехали!
Мы обе уместились на переднем сиденье. Изношенный мотор "москвичика"
поурчал для порядку, и машина тронулась. Пару раз Валерик попытался
стопорнуться на проселке для получения обещанного, но Светка обиженно
надувала губки: дескать, за кого вы принимаете, милостивый государь, честных
девушек? Да чтобы в слякотную осеннюю пору, да на жухлой траве, да голой
задницей елозить? Да ни в жизнь! Притом она взмахивала короткой юбчонкой,
как дирижер палочкой, настраивая этого полудурка на напряженное ожидание...
Когда до городка оставалось километра три, Валерик стал на обочину,
потребовал: - Баста. Дальше не поеду. Рассчитывайтесь давайте!
- Расчет так расчет... - пожала плечами Светка, - мы и не отказываемся. -
Она подмигнула мне, запустила руки под юбку и стянула колготки вместе с
трусиками. - Ну, что застыл, болезный? Доставай свое хозяйство!
Валерик, красный, как томат, неловко расстегнул брюки. Я отвернулась к
окну. - Что, этот стручок и называется мужской гордостью? - услышала я
насмешливый Светкин голос. Скосила глаэ Валерик всеми силами пытался
пробудить уснувшую мервым сном плоть. Пыхтел и тужился, как дизель...
Послышалось "уф!" - и водила затих.
- Что и требовалось доказать! - констатировала Светка. - Не стоит! Даже
кончает лежа! Глебова, с тебя коньяк! С первой же получки!
Вообще-то она жестоко с этим Валериком. Я глянула: он сидел теперь
буро-малиновый, но притом - совершенно довольный.
- Чего застыл? - прикрикнула на него Светка. - Скорее рак свистнет, чем
твой помазок подымется... Поехали уже, дрочило-мученик!
- Девки... Только вы никому...
- А кому оно интересно? - усмехнулась Светка. Пообещала: - Могила!
- Вас обождать? - с надеждой переспросил он, когда доехали.
- Да как хочешь! Силенок хватит на обратный путь? - хохотнула Светка и
вслед за мной выскользнула из машины.
Город был смурной и стылый по поздней осени. Капли зависли на черных
голых ветвях уныло, словно сами деревья были простужены, больны этим
многодневным затянувшимся ненастьем. Честно говоря, мы тоже поскучнели,
заспешили к оптовому рынку. Шли какими-то закутками между гаражами,
ларьками, непонятно что огораживающими бетонными заборами, расписанными
известными словами в персональный адрес тогдашних демократических вождей
страны... Особенно не жаловали Гайдарчика. А мне вдруг вспомнилось: когда мы
ехали в поезде в детдом, я стояла в тамбуре. Вид был похожий: мы объезжали
какой-то городишко по окраине. Тупики гаражей, надписи, ржавый хлам, там и
сям свалки разного мусора... Даже жилые двухэтажные дома с торчащими
скелетами антенн выглядели брошенными, нежилыми...