Жанр: Боевик
Снайпер
...удо! Мне достался ночной прицел; хорошо, что Саблин так вовремя завалил этого
поганого араба. С такой пушкой он перестрелял бы весь наш блокпост. Вопрос только в
том, откуда у него была наша, отечественная винтовка, которую я в войсках нигде никогда
не видел. Все продается в России и все покупается! И любовь, и жизнь, и оружие.
Смешно, оказывается, две мои одноклассницы работают в городе на панели: и не самые
симпатичные девчонки; что в них клиенты находят?
Ладно. Короче пристрелял я оружие на максимальной дальности - где-то метров
четыреста. Уложу как нитку в иголку. Жаль только, патронов достать мне будет негде
потом. И всего-то осталось их у меня шестьдесят штук. Ну, если разумно распоряжаться,
то на всю жизнь хватит.
Остается главный вопрос: на кой черт я припер ее домой?!".
Глава 8
Ирина Николаевна Воробьёва имела в городе Ташкенте, почти в самом центре,
трехкомнатную благоустроенную квартиру. Она работала преподавателем в близлежащей
школе, а муж также занимался педагогикой - работал в районной ДЮСШ. За время
совместной жизни супруги нажили двух детей - девочек, хорошие отношения с соседями,
уважение в трудовых коллективах, и считали себя людьми достойными и
благополучными.
Но в 1992 году изменилось все. Как-то в один момент стали Воробьевы гражданами
второго сорта. Если взрослые начали задирать нос, но пока в лицо гадости не говорили, то
дети не церемонились. Они слышали кухонные разговоры взрослых, впитывали их в свои
молодые мозги, и не в силах по молодости лет удержать в себе полученные знания, щедро
выливали их на русскую учительницу на уроках. Но еще страшнее показалось Ирине
Николаевне, что коллеги по работе не реагировали на это, внутренне соглашаясь с
детскими выкриками; а многие и посмеивались, и нагло смотрели в лицо Ирине
Николаевне, отчего та бледнела, а дома пила успокоительное. Когда у мужа на работе
случились неприятности - его избили ученики - и ему пришлось уйти с работы, то
ситуация стремительно покатилась к катастрофе. Зарплату нещадно задерживали, и при
прочих равных условиях в первую очередь деньги получали узбеки. Таким образом
несколько месяцев в семью Воробьевых не поступало ни копейки. А тут еще к
подраставшим девочкам начала проявлять нездоровое внимание подростковая дворовая
шпана. На местную милицию не рассчитывали ни муж, ни жена. В результате дочери
сидели в четырех стенах, не имея возможности даже выйти погулять. Жить так
становилась невозможно.
В России у Воробьевых родственники были весьма условные: какое-то ответвление по
линии двоюродного брата мужа, которых сам Валерий Сергеевич никогда в жизни не
видел и не слышал. Но после мучительных ночных разговоров и раздумий супруги
приняли решение об отъезде.
"Нам от них много не надо. Пусть только помогут с жильем на первое время, а там мы
приспособимся как-нибудь... Но оставаться нельзя! Девочки и так бледные, и не
выпустишь на улицу. А вдруг еще и на квартиру к нам придут!" - уговаривала себя и мужа
Ирина Николаевна. И все же уезжать было нелегко. Вся жизнь прошла в этих местах - и
молодость, и зрелость. И первая любовь, и первые разочарования - короче, вся романтика.
Романтика вылетела из головы, когда однажды Ирину Николаевну встретили на улице
молодые узбеки, силой усадили на скамейку, и завели разговор о квартире.
- Вам, милая, давно пора в Россию! А вашу квартиру согласен купить за разумные
деньги один очень уважаемый человек. Мы думаем, вам не стоит упрямиться - цены на
квартиры падают каждый день... Подумайте, хорошо подумайте!
В полуобморочном состоянии, на ватных ногах, Ирина Николаевна пришла домой.
- Валера! Звони в Россию. Надо срочно уезжать!
Муж даже не удивился, он всегда ожидал чего-то в этом духе. Грозовые неприятности
постоянно витали в воздухе - когда-нибудь молния должна была ударить. Выслушав жену,
Валерий Сергеевич оделся, и ушел на Главпочтамт, заказывать разговор.
Через несколько дней те же молодые люди и толстый омерзительный пожилой узбек
ввалились в квартиру Воробьевых за окончательным ответом. Цена, которую предложил
главный, была мизерной, за такие деньги в России можно было купить только халупу, но
Ирина Николаевна была на грани нервного срыва от постоянного ожидания опасности.
Она прекрасно знала, что большинству несговорчивых неизвестные личности
проламывали головы, и многим до смерти. Некоторых насиловали - и то же
неустановленные личности.
Ирина Николаевна представляла себя изнасилованной, мужа - убитым, и ее
способность к сопротивлению стремилась к нулю.
Квартиру они продали за десять минут. Оказалось, что у узбека все документы готовы.
Оставалось малость - подписи бывших владельцев. Дождавшись их, главный вытащил из
внутреннего кармана пачку денег небрежно швырнул на стол и грубо сказал:
- Через три дня чтобы вас здесь не было!
Можно сказать, что Воробьевым повезло. Их денег действительно хватило на халупу.
Приезжавшие позже уже и этого не могли себе позволить. Но когда супруги вошли в свой
новый дом, огляделись, а жена вспомнила покинутую квартиру, то опустилась на пол и
заплакала. Валерий Сергеевич опустился вместе с ней, обнял, и начал утешать:
- Мы прорвемся милая, прорвемся! Все будет хорошо. Зато отсюда нас уже никто не
выгонит. А девочки у нас красавицы, выйдут замуж, заживут по-человечески, среди
своих...
Ирина Николаевна, вытирая слезы, согласно кивала головой. И все же они текли из
глаз, и текли, и текли...
Девочки стояли во дворе, смотрели на улицу, и одна говорила другой:
- Неужели можно ходить на дискотеку? Это здорово!
- И меня возьмешь?
- Возьму, конечно.
Они улыбались. Им было весело. Теперь можно ходить по улицам, нормально учиться в
школе, и знакомиться с мальчиками. Остальное их не очень волновало.
Супруги Воробьевы устроились на работу в Новопетровскую среднюю школу. Проблем
с этим не возникло - в школе ощущался некомплект преподавателей. Другое дело - почему
он возник - этот не комплект. Зарплата учителя не догоняла инфляцию, и отставание с
каждым месяцем становилось все заметнее; и даже эту, фактически урезанную зарплату
умудрялись задерживать на два, на три месяца. Воробьевым рассчитывать, кроме как на
самих себя, было не на кого. Поэтому они страдали сильнее остальных. А девочкам
хотелось одеться, хотелось погулять: они вступили в тот непростой возраст, когда
материальные возможности родителей больнее всего сказываются на детях. И Ирина
Николаевна страдала. После очередной двухмесячной задержки денег, когда они с мужем
решали непростую проблему, что завтра будут есть, поздним вечером к ним в калитку
постучали.
Муж накинул куртку, вышел во двор, но быстро вернулся с озадаченным видом.
- Там какой-то ханыга предлагает ящик левой водки по оптовой цене.
- По оптовой - это сколько?
- По десять тысяч за бутылку. Ящик - двести тысяч рублей.
- А так по сколько?
- Ну, левая - по пятнадцать тысяч.
- Значит, если ее продать, то получим сто тысяч сверху!
Они выжидательно посмотрели друг на друга. В глазах жены Валерий Сергеевич
увидел отчаянную решимость.
- Зови его сюда, - приказала жена, и он подчинился.
При свете электричества человек с водкой ханыгой вовсе не выглядел. Это был
молодой русский парень, улыбчивый и веселый. Он сам открыл бутылку, которую
выбрали из ящика потенциальные покупатели, дал им на пробу, чтобы они убедились в
качестве продукта, и сказал:
- Я к вам не зря пришел. Не к первым попавшимся... Просто я знаю, как сильно вы
нуждаетесь в деньгах.
- Ну и что? - холодно перебила его Ирина Николаевна, давно изрубленное на куски
самолюбие которой попыталось что-то изобразить.
- Да ничего. Просто я могу поставлять вам такие ящики постоянно. А уж реализация -
ваша забота. Если сумеете заработать - хорошо. Я через месяц еще подойду. А самим
искать меня не надо... Так берете?
- И все-таки я не пойму - почему именно к нам? Где здесь подвох?
- Я вам объяснять не буду... Берете или нет?
Воробьевы колебались: двести тысяч - это практически все, что у них оставалось. И
все-таки они купили этот ящик. Уж больно выгодной показалась сделка: купить за двести,
продать за триста - сто тысяч навару. Они клюнули. Тем более что очень хотелось хорошо
поесть.
Ирина Николаевна заняла денег, оформила Свидетельство на право занятия
предпринимательской деятельностью, и первый раз в жизни поздним вечером выехала на
торговлю. Торговать они с мужем решили на придорожном рынке, который располагался
на трассе федерального значения. Здесь было много людей, магазинов запчастей,
мастерских, харчевен и прочей атрибутики придорожной жизни. На рынке бойко,
особенно в ночное время, торговали из-под полы самопальной водкой. В эту активную
деятельность решила влить Ирина Николаевна и свой труд.
В первый же вечер ей пришлось познакомиться с местным криминалом, который
быстро и толково объяснил ей правила поведения на рынке для всех торгующих.
Криминал представляли молодые люди разных национальностей, но примерно одного
возраста. Ирина Николаевна морально была совершенно готова к этому, и не выражала
никакого возмущения. Тем более что как начинающей ей сделали льготу: взяли всего
двадцать тысяч рублей - цена одной бутылки водки, которой она собиралась торговать,
прикрыв свой основной товар столиком с шоколадом, жвачками и безалкогольными
напитками. В первый же вечер она продала пять бутылок. Это было прекрасно.
Приехавший за ней утром на велосипеде с тележкой муж увидел безмерно уставшую, но
очень счастливую жену.
- Валера, - сказала она. - Торговать можно. И даже нужно. Если так пойдет и дальше,
то я брошу школу. Здесь живые деньги! И больше, чем я получаю за свои муки со
школьниками.
Она радовалась как девочка, и муж не захотел остужать ее маленький праздник. А
предложил ей отметить первый торговый день шампанским, вкус которого они забыли
уже давным-давно.
Из Дневника Саши Куценко.
"8 сентября. Вчера отец отправил меня собрать яблоки, которые нападали за ночь. Я
взял большое пластмассовое ведро, и пошел в конец двора, к моей любимице. Я не знаю
ее сорта, и не надо, но яблочки у нее твердые, красные, с медовым вкусом, брызжущие
соком. Даже в Дагестане на базаре не приходилось встречать яблок лучше.
Я подошел к яблоне, и через забор увидел девчонку, лет шестнадцати. Она развешивала
белье на веревках, и стояла ко мне спиной.
Я забыл про яблоки, и принялся ее разглядывать. Ноги у нее были стройные и крепкие.
Шорты подчеркивали все мягкие места. Пшеничные волосы прической каре. А когда она
обернулась, я понял, что под майкой у нее нет лифчика. Она распахнула на меня свои
темные глаза и сказала: "Ой", а я, как дурак, вытаращился на ее грудь.
Она бросила на землю таз со стиркой и сложила руки на груди: "Чего уставился!?".
Тут я опомнился и засмеялся. Она фыркнула, подхватила таз и ушла в дом. Пока я
собирал яблоки, она вернулась: уже в лифчике.
Я спросил, как ее зовут. Она презрительно повела плечами, но ответила, что родители
назвали ее Оксаной. Я представился без разрешения, объяснил, что теперь я ее сосед,
недавно вернулся из армии. А потом сказал, что она очень красивая. Потом подхватил
ведро с яблоками и ушел в летнюю кухню.
Она мне действительно понравилась, и не только из-за голых сисек.
12 сентября. У Оксанки есть еще младшая сестра Настя, но она темная, худенькая,
угловатая: одно слово - малолетка. А с Оксанкой я здоровался каждый день через забор. И
вчера она пригласила меня на дискотеку. Вот уж чего я не люблю, так это дискотек. Шум,
гам, пьянь, дрянь. Не люблю.
Но с Оксанкой пошел. Наверное, она почувствовала мое отвращение, потому что мы
ушли рано, долго гуляли по улицам. Разговаривали. Она, оказывается, беженка из
Узбекистана, мать - учительница, отец - учитель. Все рассказывала мне про Ташкент. К
русским относятся не лучше, чем в Чечне, поэтому основная масса оттуда уже сбежала.
Прозябают.
А я шел и думал - она ведь еще в школе учится, а мне уже двадцать лет.
И все-таки она мне очень нравится.
Не нравятся мне двусмысленные улыбки родителей".
Ирина Николаевна бросила школу, и всецело отдалась торговле. Парень регулярно
поставлял свою паленую водку, и по некоторым маленьким признакам умная женщина
догадалась, что где-то не очень далеко отсюда, может быть, даже прямо на этой улице,
есть маленький подпольный цех, где эту пакость разливают. Ей не было жалко тех людей,
которые покупали у нее жидкую дрянь. В эти минуты она старалась думать о дочерях, о
том, что эти деньги очень пригодятся ее семье.
Рэкет увеличил отступные, но пока в пределах разумного, и Ирина Николаевна не
жаловалась. Правда, иногда она думала о надвигающейся зиме, и ее заранее
передергивало, как будто ледяной ночной ветер уже пробрался ей под юбку. Но пока на
дворе стоял сентябрь, ночи были терпимы, а главное, муж тоже бросил преподавание, и
теперь был с ней рядом, отчего на душе становилось легче и спокойнее.
В одну из ночей с пятницы на субботу, когда уже прошла пара клиентов, купивших по
две "косорыловки" и по плитке шоколада, к ее столику подошел незнакомый парень. Он
исподлобья глянул волчьим взглядом, раскинул веером пальцы в татуировке, мотнул
коротко стриженой головой и хрипло попросил бутылку. Ирина Николаевна кивнула
мужу, тот достал из-под лавки припрятанную "Столичную", передал жене, та - парню.
Тот повертел ее в руках, осмотрел горлышко, улыбнулся и достал удостоверение.
- У вас произведена контрольная закупка алкогольной продукции, - гнусаво забубнил
он.
К столику уже подбегали еще двое:
- Налоговая полиция!
- Налоговая инспекция!
- Предъявите все ваши документы!
- Отойдите, мы проведем осмотр!
Ирина Николаевна, как во сне, хотела пошевелиться, но не могла. Все было так
неожиданно и внезапно, так невероятно, что она никак не могла опомниться.
Вытащили лавку, достали два ящика с водкой. Налоговики на корточках, на папочках
застрочили свои донесения, описания и акты; смотрели ее свидетельство, паспорт,
сертификаты. Посмеивались, шутили о чем-то своем; забрали водку, заставили
расписаться в протоколах, хотя она не хотела сначала, (но из налоговой полиции мужчина
сказал: "Вам это не поможет - никакой роли не сыграет"), погрузили их водку в свою
машину и уехали.
Ирина Николаевна так и осталась столбом стоять: что теперь делать, как торговать, и
работы больше нет никакой, и что дальше, а вдруг посадят? И муж рядом понурился, а
нерусские показывали на них пальцами, и смеялись, и говорили о чем-то по-своему. И
продолжали торговать водкой из-под полы. И никого не боялись!
И поняла Ирина Николаевна, что это только маленьким и слабым что-то как-то не
везет, и что это им места не хватает на земле, а приедут сюда хоть из Азии, хоть с
Кавказа, и чувствуют себя, как дома.
Ведь торговали же эти азеры практически рядом с ними, но ведь ни к ним подошли
слуги закона, а к ним, беженцам, русским. Ирина Николаевна заплакала, и домой
вернулась в слезах, и печален был вечер в их скромном жилище.
Из Дневника Саши Куценко.
"17 сентября. Похоже, я влюбился.
Гуляю с Оксанкой каждый вечер допоздна. Болтаем о том, о сем. А цвет волос оказался
у нее естественным, а я-то думал, что красится. Получается необыкновенно красиво -
пшеничные волосы и карие глаза. А какая улыбка!
Сам смеюсь над собой, а поделать ничего не могу. Всегда отшвыривал книжки про
любовь, а если в нормальных книгах попадалась такая дребедень, то пропускал без
сожаления. А здесь смотрю на ее ямочки на щечках, и какая-то дрожь проходит по телу.
Очень похоже на то, что я испытываю при стрельбе. Хотел бы сравнить ее с хорошей
винтовкой, да боюсь, она не поймет, обидится. А этого я боюсь. Боюсь обидеть. Пока она
смеется, как колокольчики звенят, и мне так хорошо...
Оказывается, любовь и правда существует.
18 сентября. Вчера, как обычно, посвистел Оксанке; она вышла, но какая-то вялая,
невеселая. Не выбежала, а вышла. Я сразу испугался. Прямо ожгло меня: неужели
обиделась на что-то. Не может быть! Вчера так расстались хорошо, и до этого вечера я ее
просто не видел. Терялся в догадках.
Но она подошла, ничего не сказала плохого, взяла под руку, и говорит: "Пошли на
речку, посидим". Ну, пошли. Пока шли, не торопясь, по улицам, она заплакала. Тут я
остановился, взял ее за плечи, (а до этого не трогал так, первый раз взял), развернул к
себе, и спрашиваю: "Что случилось? Не молчи, рассказывай!". "Пойдем", - отвечает, - "на
речку. Там расскажу". И плачет. До реки недалеко осталось, пошли. Молчим. У нее
слезки текут. Я в догадках теряюсь.
Дошли до нашего любимого места, присели на поваленное дерево; она молчит. Я опять
спрашиваю: "В чем дело-то? Кто обидел?".
Вот тут ее прорвало.
Оказывается, недавно ночью мать накрыли на рынке оперативники: отобрали водку,
составили протокол, приказали готовиться к неприятностям, но деньги не вымогали,
почему-то.
Бизнес разрушили, что теперь делать - непонятно. А самое обидное то, что из всего
рынка попалась она одна; рядом кавказцы торгуют левой водкой - и справа, и слева - и
обороты у них не сравнимые, а вот к ним не подошли. Побоялись, наверное. Вот еще что
убивает - несправедливость!
Я слушал ее сбивчивый рассказ, который перепрыгивал с одного на другое, и
чувствовал, как во мне поднимается злоба и ненависть. Я на минутку даже перестал
слышать Оксанку, пока она не закричала. Я вышел из транса, когда она закричала.
Оказывается, я сжал ее пальцы мертвой хваткой, и даже не заметил этого.
Я тут же принялся дуть ей на пальчики, просил прощения. Обнял, (и тоже в первый
раз), даже поцеловал в щечку. А главное, сказал: "Не плачь, даром это никому не пройдет.
Есть Бог на свете - он все видит!".
Она спросила: "А разве он есть?". "Есть, конечно, я точно знаю!" - значительно
ответил я и замолчал.
Потом сказал: "Все будет хорошо!". И кажется, она мне поверила".
На втором этаже Новопетровского РОВД, на той стороне, где никогда не бывает
солнца, в пропахшем пылью и бедностью кабинете сидели Сергей Ерохин и Валентин
Плотник. Сергей был молод, неженат, беззаботен и смешлив. У Валентина за спиной
были жена с маленьким ребенком, квартира с ее родителями, и маленькая зарплата, перед
лицом же располагалась бумага с вызовом в область на ковер. На этот раз линчевать
оперативников собирались за слабое выполнение очередного постановления об усилении
борьбы с незаконным оборотом алкогольной продукции.
Валентин почти рычал только от одного упоминания об этих постановлениях. Его,
который старательно и честно пытался выполнять все приказы и распоряжения
начальства, какими бы нереальными и невыполнимыми они не казались первоначально,
поставила в тупик бесконечная и абсолютно безнадежная борьба с зеленым змием.
Валентин потянулся рукой к телефону, чтобы позвонить в налоговую, но передумал.
Сергей, пряча усмешку, подлил в пожар бензинчику:
- Валентин, а ты слышал о новых акцизах?
- Что?
- Акцизы новые, на водку: опять повысили...
- Ах, мать... И как прикажете бороться?
- Думай, тебе через неделю отчет держать.
Плотник думал, давно думал, хорошо думал.
С незаконным оборотом "спиртосодержащих веществ" в районе дело обстояло
катастрофически. Железные ряды самогонщиков множились и закалялись день ото дня.
Всяких нытиков и рохлей самогонная среда перемолола и выплюнула, изжевав.
Оставались заматерелые, способные оставить с носом любую проверку, и даже две
одновременно.
Начать с того, что за самогоноварение отсутствовала статья в Уголовном Кодексе, а
даже наоборот, российские законы предоставили право гнать зелье для личного
употребления в любом количестве и из чего угодно. А разве нельзя поделиться душистым
первачом с родственником, другом, просто соседом, наконец. Можно! Главное, чтобы не
за деньги. А если он просто деньги передаст? Поймаешь за руку, а он, подлец -
потребитель, с честными глазами говорит: "Да ты что, гражданин начальник!? Какая
плата?!! Это я долг возвращаю!!!". И все, извини - подвинься.
Мало того, чтобы его наказать, надо, чтобы самогонщик был предпринимателем. А
физическое лицо наказать нельзя! Умные люди, кто даже и по дурости свидетельства
получили, как только разобрались, что к чему, тут же стройными колоннами отправились
сдавать презренные бумажки обратно в администрацию. И вышли из под хилых щупалец
закона.
Мало того, при оформлении протокола нужны свидетели и понятые. Понятых найти
невозможно. Кто пойдет в открытую против соседа? В лучшем случае он потом самогона
не даст; в худшем - оскорбленные постоянные клиенты подлого этого понятого сожгут; а
от государства помощи - хрен! Так что с понятыми глухо.
Пробовали хануриков из КПЗ в обмен на освобождение подсылать, чтоб они потом
свидетельствовали. Несколько раз получилось; однако потом, как в сказке, всех
подставных почему-то все узнавали в лицо. Так что однажды один из "свидетелей"
пришел к райотделу и сцену устроил, что ему жизнь сломали: никто самогон не продает
ни в какую! Угрожал сделать себе харакири. Доорался до того, что дежурный в ярости
сломал ему челюсть. Был скандал с местной прокуратурой. Дежурного еле отстояли.
После чего он сказал: "Будут райотдел жечь, взрывать, громить - пальцем не пошевелю,
вдруг права человека нарушу?".
Немного проще было с левой водкой в бутылках. Как правило, она попадалась без
маркировки. В девственно чистое для любой глупости время начала реформ
недальновидные предприниматели торговали суррогатом прямо в магазинах, днем. Тогда
ловить их было легко и приятно. Изымали все на ответственное хранение до выяснения,
отправляли один экземпляр в город на экспертизу; экспертиза шла долго, по шесть
месяцев. К этому времени составляли акт об уничтожении спиртосодержащей жидкости
путем выливания в канализацию, райотдел гудел, а потом получали бумажку из
экспертизы, что жидкость водкой не является. И все было хорошо.
Один раз прокололись: жидкость оказалась водкой, настоящей. Хозяин пришел за ней.
Был скандал. Дикий. Оперативника, который отвечал за борьбу с алкоголем, уволили. И
свалили эту гадость на Валентина Плотника и Сергея Ерохина. К этому времени в
магазинах все поумнели: левая водка из них исчезла. Все проверки - хоть плановые, хоть
внезапные - приводили к одному: к нулю. Остались одни самогонщики, которые тихо
сидели на камне у порога своего дома, и дождались, что трупы их конкурентов пронесли
мимо них. Левой водкой торговали только на придорожных рынках: проезжие самогон не
брали - почему-то брезговали.
В результате отчетность по борьбе с незаконным оборотом оставалась нулевой.
Область недоумевала; область требовала. Плотник зарылся в нормативные документы,
пробовал разные схемы. Но независимые юристы, как бы даже с садистским
удовольствием разбивали его схемы в пух и прах. Валентин впадал в отчаяние, начальство
грозило лишением премии. Без премии его убогая зарплата стремилась к бесконечно
малой точке.
В пришедшей из области депеше, помимо требований объяснений по поводу
безрезультатной работы был и пункт второй, крайне неприятный. Областное руководство
предлагало отчитаться о движении изъятой и конфискованной алкогольной продукции,
находившейся в незаконном обороте, со дня начала этой безвыигрышной компании.
Валентин запросил данные для сверки с районной налоговой; они тоже подавали такой
отчет, и наверху данные сопоставляли. Разница в оценках достигла трех ящиков водки.
Договориться с налоговой не удавалось: там водкой занималась женщина, помешанная на
законности и точности; как будто бы это кому-то требовалось? За такой разрыв, как
чувствовал Плотник, ему запросто могли указать на дверь. А еще маленький ребенок, а
еще теща, а еще жена не работает. Валентин даже не мог напиться - не на что было.
Смешно до слез - но факт!
Валентин поднял голову на Сергея:
- Что за женщину взяли на Авторынке?
- Обыкновенная женщина. Два ящика самопала.
- Надо завести уголовное дело.
- А как? Ни понятых, ни свидетелей! Полицейский и из налоговой не могут быть
свидетелями - было же разъяснение прокуратуры!
- Если очень хочется, то можно. Заводи дело, мне в отчет нужно. Хоть что-нибудь!!
Понимаешь!!!
- Да ладно, Валя, заведу, конечно.
- Заводи и вызывай на допрос. Начинай прямо сейчас.
Из Дневника Саши Куценко.
"22 сентября. Пришли деньги из части! Большая сумма. Я был счастлив. Теперь мне
хватит на оплату обучения в институте. Ездил в свой родной сельскохозяйственный, ходил
к декану. Отнеслись ко мне с уважением, все-таки как ореол, надо мной висит: " В Чечне
воевал!". Если бы ко мне раньше так относились бы, я и в армию не попал бы. Короче,
приняли хорошо, но все равно получился в итоге облом. Оказывается, на очное обучение я
опоздал. Сроки истекли. Декан предложил два варианта: дожидаться следующего года,
или перейти на заочный. Она смеялась, и говорила: "Тебе теперь заочное обучение в
самый раз подходит - армия уже не страшна, бояться нечего. А заочно учиться Вам будет
легче; и подрабатывать можно, и, честно говоря, с заочников спрос не такой. Переходите
на заочный! Советую". В общем, я прикинул, и она меня убедила.
Посмотрели мои данные, оказалось, что только философия у меня одна и не сдана. Так
что первая заочная сессия меня практически и не касается. А философию я сдам.
Эта грязная свинья, Элла Эмильевна, давно не работает - уехала за границу, говорят.
Вообще, философы в институте все новые, меня не знают. Так что, думаю, та старая
история мне никак не повредит.
Внес первый взнос за учебу. Теперь дело пойдет. По дороге домой думал, где же мне
устроиться на работу в Новопетровске? Ничего не придумал. Профессии-то у меня нет!
Но вернулся домой все равно довольный.
Вечером встречался с Оксанкой. Она снова плачет: мать вызывают на допрос к
следователю. Это уже пахнет керосином. И деньги дома кончаются. Отец у них носился
по Новопетровску как угорелый, искал работу. Кто-то взял грузить арбузы в фуры. Деньги
небольшие, но он и этому рад.
Жалко мне Оксанку, и родителей ее жалко, но не знаю чем
...Закладка в соц.сетях
