Жанр: Боевик
Обет молчания Контора 1-9.
...а. Не стал бы исполнитель палить в кого ни попадя. И значит,
если кого и ранил, то только того, кого нужно. То есть дело хоть и не до
конца, но сделано. Продолжать его - только привлекать к себе внимание. Пока
Резидент валяется на реанимационной койке, он угрозы не представляет. А там
можно будет посмотреть. У них лишнего времени за каждым подраненным
свидетелем гонки устраивать тоже нет. У них сроки, за срыв которых погоны
вместе с головами снимают.
А мне, пока заговорщики не спохватились, надо снова лететь в Москву. Но
уже не в Контору. Контора для меня закрыта. Да и лететь надо не мне. Я в
больнице под капельницей лежу и не могу одновременно бороться за жизнь на
реанимационной койке и шататься по аэропортам. Лететь надо новому, с
незнакомыми лицом, фигурой, жестами мужчине неопределенно-средних лет. Я
даже знаю, с какими именно лицом, фигурой и жестами. Я давно держал в запасе
этот образ и документы, этому образу соответствующие. Кажется, приспело
время использовать старую заготовку.
Глава шестая
Технолог не должен был участвовать в деле лично. В его обязанности
входила подготовка к Акции исполнителей и последующее избавление от
исполнителей как от ненужных свидетелей руками подготовленных им же
чистильщиков.
И те и другие подчинялись только ему и никому более. И перед теми и перед
другими он, не желая светить свое лицо, появлялся только в маске и только в
самом крайнем случае. Только трем исполнителям позволялось видеть его без
маски. Эти исполнители были командирами, через которых шло общение с
основной массой бойцов, этим исполнителям отводилась особая роль в Акции, и
этих исполнителей должны были прибрать чистильщики первыми. Но они об этом
не знали и сильно гордились доверием, выказанным по отношению к ним старшим
командиром. Они были пацанами, исполнители. И по возрасту, и по опыту, и по
вере в святую братскую взаимопомощь, и по практически полному отсутствию
критичности по отношению к себе и к обстоятельствам. Они были молодыми
бульдожками-щенятами, только что оторвавшимися от материнских сосков, но уже
с остро заточенными зубками, свирепой задиристостью, гонором и уверенностью
в собственной непобедимости.
Технолог всегда отбирал таких. Он не любил опытных бойцов. Опыт всегда
предполагает возраст, а возраст - некоторое развитие интеллекта. Исполнитель
не должен иметь интеллекта, он должен иметь крепкие мускулы, отменную
реакцию и уверенность в правоте полученного приказа. Чего бы тот от него ни
требовал! Всем этим требованиям прекрасно соответствовала молодежь.
Молодежь, которую Технолог отбирал лично сам.
Сроки, отпущенные на отсев и подготовку бойцов, были крайне сжатыми. С
утра до ночи они маскировались на местности, пристреливали различные типы
оружия, метали гранаты, подрывали учебные мины, бегали кроссы, не
догадываясь о конечной цели изматывающих тренировок. Технолог не ставил
задачи сделать из них настоящих, широкого профиля профессионалов. Это и не
требовалось. На всю эту братию довольно было одного высокопрофессионального
специалиста - его самого. Прочим отводилась роль сложнорефлекторных
приставок к винтовкам, минам, пистолетам и т.п. диверсионному вооружению.
Такую схему разработали и опробовали в практике еще японцы. В
высокотехнические торпеды и самолеты-снаряды они сажали не самых развитых
пилотов-камикадзе, которые умели крутить штурвал и не отворачивать при виде
летящего навстречу зенитного снаряда. Они имели слабое представление о
гидро- и аэродинамике, но зато отлично усваивали простейшие патриотические
истины. Им не нужны были фигуры высшего пилотажа и искусство навигации и
захода на посадку в сложных метеоусловиях. Их полет был прям и одноразов. Не
стоило тратить время на обучение тому, что не могло пригодиться в практике.
Их обучали одной-единственной воинской дисциплине - искусству кинжального
полета от базового самолета до борта американского авианосца, но обучали
сверхпрофессионально. Здесь им не было равных.
Технолог исповедовал ту же школу. Не стоит учить одного человека всем
премудростям убийства, если его можно заменить десятком
узкоспециализированных бойцов. Все равно один человек не может быть более
зорким, выносливым, сильным, чем десять. Кто-то из этого десятка непременно
лучше его владеет приемами рукопашного боя, минирования или стрельбы.
Одинаково хорошо уметь все невозможно.
Нужно заменить одного исполнителя несколькими, и тогда индивидуальные
способности каждого найдут достойное применение. Не надо минера посылать на
стрелковый рубеж, а стрелка заставлять отбиваться руками от трех вооруженных
палками противников. Пусть каждый занимается своим делом. Кроме всего
прочего, это сузит объем владения необходимой им для исполнения дела
информации.
Одиночки-профессионалы могут пригодиться в локальных направленных на
единственную, слабо охраняемую жертву операциях, в масштабных они бесполезны
и даже вредны. Масштабные покушения требуют привлечения усилий множества
людей. Конечно, можно собрать полсотни высококлассных спецов, но толку от
них будет ничуть не больше, чем от выдрессированных на конкретные действия
новобранцев-сопляков. Толку будет столько же, а вот гонора на порядок
больше. К увешанному звездочками и орденами профи не на всякой хромой козе
подъедешь. Кроме того, их, действующих профессионалов, не так уж много
наберется по стране, и привлечение к делу даже десятка мгновенно станет
известно всем остальным. Какой уж тут режим секретности! Да и как-то не с
руки после завершения операции "чистить" своих бывших коллег-однополчан, с
которыми не один пуд носимого диверсионного пайка съеден.
Нет, молодежь во всех отношениях предпочтительней. И силенок у них
поболе, и глаза позорче, и сантиментов поменьше. Их только расставить
правильно да верную цель указать, в остальном промашки не будет. И после
возни никакой. Они еще правил игры не усвоили, подвоха не ждут, что такое
"уборка территории", не знают и сами свои глупые стриженые затылки под удар
подставят. За ними даже бегать не придется - приходи и убирай.
А пока пусть они, соревнуясь друг с другом, бегают, прыгают, стреляют,
устраивают кулачные потасовки, не понимая, что чем более в этом в сравнении
с другими преуспеют, тем быстрее приблизят свой печальный исход. Такова
логика борьбы. Они все же лучше, чем свои. Хотя свои, дойди до дела,
поблажек тоже не заимеют. Правила - они равны для всех...
Теперь единственным моим союзником в борьбе за жизнь Президента мог быть
только сам Президент. Может быть, я и не стал бы ратовать за его спасение
(мне что, больше всех, больше самой Конторы надо?), если бы в интригу
покушения не была вплетена моя жизнь. Мы могли либо вместе умереть, либо
вместе спастись. Уж так сложилось.
Мне нужен был Президент!
Но это легко сказать - "Мне нужен Президент", а где его, кроме как в
телевизоре, взять? Наши правители в народ без охраны не ходят. Да и народ
тот на поверку нередко оказывается тоже охраной: охрана стережет Президента
от охраны на встрече Президента с охраной. Любое новое лицо на таком
"стихийном народном гулянье" что бельмо на глазу.
Как подобраться к Президенту, чтобы не быть остановленным ни его
телохранителями, ни пасущейся вблизи командой заговорщиков? Последние будут
оберегать Президента от сомнительных контактов с рвением даже большим, чем
личная охрана. Но даже прорвавшись, как успеть сказать то, что я должен
сказать до того, как в мои ребра уткнутся пистолетные стволы?
Обратиться в президентскую приемную? Отстоять в очереди, дождаться
аудиенции у какого-нибудь сто первого референта, бухнуть ему без подготовки:
"А вы знаете, что на вашего Президента готовится покушение?" - нарваться на
встречный вопрос: "А вы кто такой?", рассказать о Конторе, о которой никто
слыхом не слыхивал, и отправиться вначале в психушку, а потом без пересадки
на тот свет от случайной передозировки внутривенной инъекции. Не выйдет!
Пойти в Безопасность? А откуда я знаю, что она во всем этом не замешана, а
если замешана не вся, то как я отличу правильных от неправильных? У них на
погонах участие в заговоре не пропечатано. Приду просить аудиенции с
Президентом, а в результате добьюсь встречи с исполнителем приговора?
Отпадает.
Двинуться в Контору? Нет, увольте. Один раз уже пробовал. Оттуда, как
показывает опыт, прямой ход по эскалатору в метрополитен и под колеса
поезда. Не устраивает.
Как ни крути, но прорваться к Президенту напрямую, без посредников, мне
не удастся. Президент даже в сортир в одиночку не ходит. Надо искать
передаточное звено.
Передаточное... То есть звено, которое передает. Что-то передает. Слово,
предмет, письмо... Письмо. Почему бы не письмо? Почему Президент не может
получить письмо с просьбой о свидании? Не чета ему исторические фигуры не
брезговали эпистолярным жанром. И ничего зазорного в том не видели.
Только вот как получить? По почте? Но до передачи адресату его
перещупают, пересмотрят десятки рук и глаз. Из рук в руки? Хорошо бы, но мне
эти руки еще на подходах за спину завернут и в двойной морской узел скрутят.
Из рук в руки - через руки? Желательно через одни руки. Скажем, я
переправляю письмо охраннику, он - Президенту.
Но где гарантии, что охранник передаст письмо Президенту, а не его
окружению? Даже наверняка передаст окружению: секретарям, референтам,
помощникам. В итоге тот же вариант, что при использовании почты, - десятки
рук, десятки глаз, среди которых обязательно попадутся руки и глаза
заговорщиков. Безнадега!
Неужели нет выхода? Неужели любое письмо пойдет обходным, подцензурным
путем? Неужели на Президента не распространяется конституционное право тайны
переписки?
Нет, не распространяется. На него в первую очередь и не распространяется.
Если бы Президент лично просматривал каждое письмо, он бы только тем
единственно и занимался с утра до вечера. А он еще ест, пьет, физическую
форму поддерживает и государственные проблемы разрешает.
Подведем итог - любая почта Президента перлюстрируется, и обойти это
невозможно. Так? Нет, не так! А личная? Та, что идет от мам, пап, двоюродных
бабушек и дедушек? Тоже просматривается? А та, что пишет сам Президент? Ой,
не верю! Не дело референтов совать носы в интимную жизнь Хозяина. Значит,
если Президенту придет письмо от матери или братьев, он их прочитает лично?
Безусловно. Вот только писем от них он скорее всего не получает. Зачем
водить пером по бумаге, если довольно поднять трубку прямого телефона?
Хорошая идея, но пустая. Личной переписки у Президента нет. Некому ему
писать, и ему писать некому. Только если записочки самому себе: мол, не
забудь выключить утюг и позвонить президенту США.
Самому себе... А я говорю, переписки нет! А я говорю, писать некому! Как
же некому, если есть кому! Вот и выход!
Вопрос второй: как заставить Президента поверить, что все написанное не
есть бред той незабвенной сивой кобылы? Дать самые горячие, от "честного
пионерского" до "мамой клянусь", заверения? Не поверит. И будет прав. Мало
ли кто в детстве клялся пионерским галстуком, что варенье из банки соседская
кошка вылакала. Неубедительно.
Вот если бы я знал код ядерного чемоданчика. Да написал его... Тут бы
Президент поверил! Тут бы он в черта лысого поверил. Знаю я этот код? Нет,
не знаю. И не надо мне его знать. Я в другие тайны посвящен. Я такие "тайны
знаю, о каких не каждый из ближайшего президентского окружения осведомлен! Я
о Конторе знаю! Ну что, не поверит Президент корреспонденту, который высшими
государственными секретами владеет? Откажет ему в свидании?
Я думаю, нет.
Вот и решение проблемы. Не откладывая дела в долгий ящик, я отправился в
центральный архив. Мне позарез нужен был образец президентского почерка. Не
может быть, чтобы в архивных развалах не нашлось какого-нибудь
собственноручного творения интересующего меня человека. Не всегда же он был
Президентом, не всегда наговаривал свои мысли секретарям и стенографисткам.
В архиве, прикрывшись очередннмя липовыми документами и липовой же
докторской степенью, я быстро добрался до требуемой мне информации. Я нашел
не один, а по меньшей мере полсотни образцов президентского почерка. Правда,
все они были удивительно однообразны - шли наискосок по листу и разрешали,
запрещали или соглашались. Обычный канцелярско-бюрократический жанр. Но это
не суть важно. Я и не предполагал отыскать многостраничную любовную
переписку. Главное, есть буквы, наклон и толщина линий, сила нажатия пера.
Совмещая образцы почерка, не забывая делать поправку на возраст, я очень
быстро составил нужную мне бумагу. Президент в записке самому себе напоминал
о необходимости встречи (три восклицательных знака) с Просителем - далее
неразборчиво фамилия имя и отчество, - который будет ожидать от него звонка
с... по... по телефону... А в конце, для закваски, одно из цифровых
обозначений Конторы. Об эти цифры он не мог не споткнуться. Эти цифры были
тайной тайн.
Конверт я надежно запечатал и поверх крупным, известным в кругах
приближенных почерком надписал:
"Прочитать лично, без задержки! Очень важно!"
Ну не станут рабы-референты вскрывать письмо Хозяина, на котором он
собственноручно начертал "Лично" и "Очень важно!". Поостерегутся.
Любопытство в них не может быть сильнее инстинкта самосохранения. Им теплые
кабинеты и зарплата важнее очередной, пусть даже самой сенсационной сплетни.
Передадут адресату. А адресату, хотя бы из любопытства, отчего свое письмо
не вскрыть? Вскроет, прочтет письмо, увидит заветные цифры, перечтет, но уже
с гораздо большим вниманием и, если не дурак, - а чтобы Президент, и вдруг
дурак, как-то не верится, - в условленное время подойдет к телефону. Вот
такой расклад. Остался пустяк - вручить письмо посредникам.
На подготовку операции "почта" я убил несколько дней и очень приличную
сумму денег. Деньги - на выкуп некоторых видеоматериалов из архивов
центральных телестудий (и в первую очередь не самих телевизионных
репортажей, а не вошедших в передачи "черновиков"), время - на отсмотр их.
Снова и снова я прокручивал кассеты, на которых хранились сюжеты из программ
новостей, рассказывающие об официальных визитах и встречах Президента. Я
замедлял, фиксировал, укрупнял изображение отдельных, интересующих меня
объектов, пытался в хаотичном движении сотен голов уловить логику их
взаимодействия. Я вычислял состав и тактику действия президентской охраны.
Очень скоро я знал в лицо всех - и дальних, и ближних телохранителей, знал,
кто за что отвечает, кто кому подчиняется и кто что и в каком случае делает.
Завершив подготовку, я дождался очередного общения Президента с народом.
На этот раз это были колхозники. Установить маршрут передвижения
правительственного кортежа труда не составляло. Надо было лишь отсмотреть,
где чистят, подновляют, переасфальтируют и расширяют дороги, где красят
заборы, трактора, комбайны и фасады домов, где завозят в магазины дешевые
продукты и чуть ни вениками выметают поля. Я просто сел в угнанный "жигуль"
и обкатал все ближние к объявленным для визита районы. Во время одного из
"стихийных" митингов я ввинтился в гущу народной толпы, согласно
утвержденному сценарию "воодушевленно приветствующей своего Президента".
Огибая скучающих, от нечего делать лениво рассматривающих окружающий пейзаж
и фасон головных уборов соседей, "рядовых колхозников" (а карманы у них от
чего оттопыриваются - от прихваченных с поля средств производства?), я
приблизился к эпицентру событий.
- Да подвинься же, подвинься! - возмущался я, продираясь сквозь сомкнутые
плечи. - Не слышно ни черта!
Я разыгрывал образ недалекого деревенского простачка, желающего любой
ценой поручкаться с любимым вождем. Между прочим, талантливо разыгрывал! А
то дали бы мне преодолеть второе охранное кольцо.
- Ну где он, где? Покажи! - орал я, наступая на чьи-то ноги. - Ну ни
хрена же не видать! Понарожали дылд стоеросовых!
Мне было очень важно определить дрейф правительственной делегации внутри
толпы и, определив, зайти ей в тыл. Не сразу, не без потерь пуговиц, но мне
это удалось. Сделав последний отчаянный рывок, я достиг первого кольца
охраны. Ближние телохранители механизаторов и скотников не разыгрывали -
стояли открыто, в полном боевом - костюм "тройка", белая рубаха и под ней
бронежилет - облачении. И случайные, сдерживающие напор толпы удары локтем
под ребра не изображали - осаживали людей жестко, открыто, не боясь
продемонстрировать силу. Вот они-то мне и были нужны. Я наметанным глазом
быстро определил, кто здесь командир, а кто рядовая сошка. Недаром же я чуть
не сорок часов подряд перед экраном сидел, отсмаа-ригая программы
телевизионных новостей. Теперь пригодилось.
Heт, сам я к телохранителям но подошел - я не сумасшедший попадать липший
раз в поле зрения профессионально обученной правительственной охраны. Я
передал конверт одному из реально присутствующих на митинге "представителей
народа":
- Отдай, скажи: обронил кто-то.
Письмо пошло по рукам. Второй человек, третий, четвертый. Пятым неизбежно
будет охранник. Вот он. Передача состоялась.
Незадачливого "подателя" быстро и профессионально взяли в клещи, отрезав
от основной толпы. На всякий случай. Любые нестандартные действия людей в
окружении Президента пришло истолковывать как угрозу.
- Ну вы че, вы че, мужики! Полегче!
Придерживая руку, охранник взял письмо, оглядел и сунул в карман. По его
слегка напрягшемуся взгляду, по паузе, которая понадобилась для повторного
прочтения надписи на конверте, я понял, что письмо дойдет до адресата.
Теперь мне оставалось только ждать.
Подготовка исполнителей вошла в завершающий этап. Их ожидало
"посвящение". Его придумал Технолог. Он не верил в "чистеньких" бойцов.
Незапятнанный исполнитель - потенциальный предатель. Единственное, что
гарантирует его реальное подчинение командирам, - кровь. Желательно неправая
кровь.
Технолог определил жертвы. Это были просто люди, или, как их еще
называют, "люди из телефонной книги", волей жребия назначенные на заклание
на алтаре последнего испытания. Люди эти были раскиданы по всей территории
страны. Исполнители должны были определить способ, форму и время убийства.
Должны были привести приговор в исполнение. Среди жертв могли оказаться
женщины, дети, старики. Среди жертв чаще всего и были женщины, дети и
старики. Технолог желал чистого эксперимента. В молодого, крепкого мужчину
легче выстрелить или воткнуть нож.
Любые сомнения исполнителей, попытки переиграть, отсрочить акцию,
предпочесть косвенные (отравление, отстрел из винтовки с оптическим прицелом
и т. п.) способы ликвидации прямым, или, говоря иначе, "контактным" (нож,
молоток, удушение и пр.), любые последующие угрызения совести и депрессии
истолковывались против бойцов.
Исполнители вышли на "охоту".
Трое не смогли перебороть себя и лишить жизни ни в чем не повинных, как
им показалось в последний момент, людей. Пятеро засветились во время
проведения акции. Еще трое продемонстрировали неадекватные психические
реакции после завершения дела. Двое написали рапорт с просьбой о переводе на
другую работу. Один оказался болтуном, растрепавшим своим бывшим "дворовым"
знакомым о характере службы.
Все они были списаны в брак. Нет, их никто не убивал. Такое количество
"случайных" примерно одного возраста и вида трупов могло быть замечено
соответствующими органами. Их накачали сложного состава фармакологическими
препаратами, вычислили силами местной милиции как виновников
немотивированных, жестоких убийств и либо застрелили во время задержания при
попытке оказания вооруженного сопротивления, либо, признав психами (а они
ими уже и были), отправили на "лечение" в закрытые психушки, либо признали
виновными и приговорили к "вышке".
Это надо было для оставленных в живых, которые должны были знать, что их
ожидает в случае ослушания. Учеба перестала напоминать игру в
казаков-разбойников.
Учеба стала напоминать подготовку наемных убийц. Чем она в
действительности и являлась.
На каждого прошедшего отбор было открыто уголовное дело, на основании
действительно совершенных ими убийств. В деле были протоколы осмотра места
преступления, фотографии жертв, показания свидетелей, отпечатки пальцев.
Было все то, чему положено быть. И еще был проект приговора на натуральных
бланках, с необходимыми в таких случаях печатями, росписями судьи,
заседателей и отклоненными апелляциями. С приговором, одинаковым для всех:
высшей мерой наказания - смертной казнью. И еще были газетные очерки и
видеозаписи о ходе следствия над их "пойманными милицией" недавними
сослуживцами.
Все это должно было наглядно объяснить сомневающимся отсутствие
возвратной дороги. Объяснить, что ни одной только смерти надо опасаться им,
но еще и позора судебного разбирательства, где для окружающих, для своих
родственников, для своих матерей, отцов и приятелей они будут не героями
невидимого фронта, выполнявшими специальное задание, а рядовыми
убийцами-бытовиками с явно выраженными садистскими наклонностями.
Двое исполнителей, не выдержав такой завершающей психологической атаки,
предприняли попытку самоубийства, один подался в бега. Этих трех, отловив,
вылечив и подкормив, ликвидировали перед глазами однополчан, руками этих же
однополчан, повязав таким образом всех раз и навсегда кровавой круговой
порукой. Единственного, отказавшегося стрелять в своих недавних друзей, убил
ударом кулака в горло Технолог, предложив всем прочим произвести по одному
контрольному выстрелу в еще шевелящееся, агонизирующее тело.
Отбор кандидатур исполнителей Акции был завершен. О чем Технолог подал
рапорт Координатору.
Координатор отметил значительный перерасход средств, связанных с
подготовкой исполнителей, и высокий процент выбраковки кандидатов, но ничего
не сказал. Он не лез в чужие дела. Он не знал, как происходила подготовка и
выбраковка "бойцов". Он не хотел этого знать Его это не интересовало. Его
интересовал конечный результат и его в связи с этим работа. Каждый должен
заниматься своим делом. Делом Координатора была политика, точнее скрытые
пружины, двигающие этой политикой. Одной из таких пружин была подготовка
исполнителей.
- Когда возможно будет задействовать работников вашего подразделения в
Акции? - только спросил он.
- В любую минуту, - ответил Технолог.
За полторы минуты до условленного времени я, вскрыв уличный "шкаф" связи,
подключился к городской телефонной сети. Присоединив к клеммам небольшой но
с очень серьезной начинкой телефон, я стал ждать. Вряд ли технари,
сконструировавшие и изготовившие по заказу Конторы этот хитрый аппарат,
могли предполагать, что в его наушнике зазвучит голос самого Президента!
Указанный мной в письме номер находился по меньшей мере в двадцати
кварталах от меня. И тем не менее, если исходить из худшего, из того, что
нас будут прослушивать с целью установления моего местоположения, разговор
не должен длиться больше минуты. За большее время меня, выщелкивая с помощью
специальной аппаратуры - "шкаф" за "шкафом", можно вычислить и накрыть
силами подвижного наряда. Минута, минута с четвертью - максимум. После этого
мгновенная эвакуация.
Тридцать секунд до контакта.
Двадцать.
Пятнадцать.
Вряд ли Президент, надумай он позвонить, выдержит время точно. Он Учебок,
где самыми драконовскими методами вбивали привычку к пунктуальности, не
заканчивал. Для него плюс-минус несколько секунд такого значения, как для
меня, не имеют.
Четырнадцать секунд.
Двенадцать.
Десять.
Интересно, прореагирует он на мою просьбу или нет. Может, подумает, что
это блеф, розыгрыш, передаст письмо помощникам. Правда, код Конторы...
Восемь секунд, шесть, пять, четыре, три...
Я напрягся.
Две.
Одна.
Ноль.
Контрольное время.
Раздался тихий зуммер. Точно в назначенный срок! Ай да Президент! Не
всякий спец может выдержать такую точность.
- Але. Говорите.
Знакомый голос. Его голос! Голос Президента!
- Я вас слушаю.
- Мне необходимо сообщить вам о заговоре в верхних эшелонах власти, о
готовящемся против вас покушении. У меня есть доказательства.
Прошло шестнадцать секунд из максимально возможной минуты.
- Вы можете назвать ваши координаты, фамилию, звание?
- Нет.
- Вы уверены, что не ошибаетесь?
- Уверен! Мои подозрения подтверждены фактическим и вещественным
материалом. Тридцать девять секунд.
- Вы согласитесь встретиться с моими доверенными лицами?
- Нет. Только с вами.
Пауза. Восемь секунд до опасного предела.
- Хорошо, как мы встретимся?
- Я прошу вас позвонить через трое суток в то же время по телефону...
Все, отбой, отключение, уход. Будем надеяться, что меня не засекли.
Все-таки я добился того, что считал невозможным в принципе. Я добился
личной встречи с первым лицом государства! Все-таки я молодец!
Следующие семьдесят два часа мне предстояло труд
...Закладка в соц.сетях
