Жанр: Боевик
Мастер-снайпер
...ходится на той стороне моста? -
поинтересовался сержант.
На это у Реппа ответа не было. - Нет, господин сержант, - помолчав, сказал он. - Но
там моя мать.
- Так ты, значит, решил отправиться домой, да?
- Я обязательно найду офицера и отмечусь у него, как только повидаюсь с матерью, -
заверил Репп.
Сержант усмехнулся.
- Не думаю, что ты там найдешь хоть одного трезвого офицера. А если такой и
отыщется, то я сомневаюсь, что ему будет до тебя дело. Иди, черт подери. Иди к матери. И
скажи ей, что ты вернулся с войны.
Репп глубоко вдохнул холодный воздух и постарался сохранить спокойствие, пока
проходил по великому Романскому мосту между двумя половинами Боденского озера:
восточной, поражающей своим размахом, и западной, более живописной благодаря крутым
лесистым берегам. В конце этого сооружения он прошел под средневековой башней и вступил в
старый город Констанц. Это был курортный город, мощенный булыжником и дышащий
стариной, город именно того типа, который меньше всего интересовал Реппа. У этого города с
его казино, лодочными турами и зелеными парками на берегу озера не было никакого другого
предназначения, как только доставлять удовольствие. Его никогда не бомбили, и в военной
роли он чувствовал себя неловко, словно на него напялили чужеземный костюм. Солдаты,
толпившиеся на узких улочках, были совершенно не к месту среди этих булыжных мостовых,
арок, башенок, колоколен и шпилей. Репп шел среди них, никем не узнаваемый; они не
обращали на него внимания, так как были заняты тем, что кричали что-то женщинам или
задевали пьяных около базилики на Мюнстерплац. Даже офицеры находились далеко не в
лучшей форме - мрачная, грубая компания пораженцев. "Кюбели" и грузовики были брошены
вокруг площади, а на самой площади Репп заметил карабины, сваленные в кучу. Проталкиваясь
сквозь толпу, он чувствовал, как в нем поднимается гнев, но подавлял его, ведь он был просто
отставшим солдатом среди других отставших солдат.
Репп свернул с Мюнстерплац и направился вдоль Вессенбергерштрассе. Здесь, в этом
жилом районе, солдат не было, только изредка попадались старухи и старики, кидавшие в его
сторону вопросительные взгляды, с которыми он старался не встречаться. Он свернул на
Нойгассе, где дома были более обшарпанными, и стал искать дом № 14. Вскоре он нашел его.
Это оказалось двухэтажное строение с грязной облупившейся штукатуркой, очень похожее на
своих соседей по улице. Не глядя по сторонам и не раздумывая, Репп сразу постучал в дверь.
Через некоторое время закрытая на цепочку дверь приоткрылась.
- Кто там?
Он не мог разглядеть ее в тени прихожей. Но голос был ему очень хорошо знаком. Голос
звучал устало. Не то что в другие времена.
- Это я.
Дверь закрылась, звякнула цепочка, и дверь открылась снова.
Репп вошел в сумрачную прихожую, но ее там не было. Он прошел в гостиную. Женщина
стояла около стены в темноте.
- Ну вот, наконец-то я здесь, - сказал он.
- Вижу. Они сказали, что придет человек. Я должна была догадаться, что это будешь ты.
- А, - протянул он.
По правде говоря, он чувствовал себя неуверенно.
- Садись, садись, - подбодрила она его.
- Я грязный. Я спал в сараях, переплывал реки. Мне нужна ванна.
- Все тот же Репп, такой же привередливый.
- Пожалуйста, покажи, где ванна.
- Да, конечно. Она провела его через обшарпанную гостиную с вытертыми цветами на
обоях, изолированную от уличного шума шторами и ставнями, и затем вверх по какой-то
ветхой лестнице. В доме слабо пахло плесенью и дезинфекцией.
- Извини, что здесь так ужасно. Но мне сказали, что это должен быть дом, именно дом, а
это все, что можно было найти. Он чудовищно дорогой. Я арендовала его у вдовы, которая
считается самой богатой женщиной в Констанце. Говорят еще, что она еврейка. Но как такое
может быть? Я думала, что всех евреев давно уже забрали.
- Забрали, - подтвердил Репп. - Ты получила документы?
- Конечно. Все, что требуется. Можешь не волноваться. Билеты до Швейцарии.
Они прошли по короткому коридору в ванную комнату. Ванна стояла на ножках,
изображавших звериные лапы. Штукатурка на серых стенах облупилась, а от унитаза пахло. К
тому же зеркало покрылось пятнами, а на потолке виднелись сырые разводы.
- Не Гранд-отель, верно? - сказал Репп. Но она, кажется, этого не помнила.
- Верно.
Все это время она шла впереди него и только сейчас, в этой серой ванной комнате,
повернулась к нему всем лицом. Она искала в его глазах признаки шока. Но он не дал ей
увидеть этого.
- Ну и что? - наконец спросил он. - Ты ждешь, чтобы я что-то сказал?
- Теперь мое лицо не то, что раньше, правда? - спросила она.
- Не то, но это не важно.
Шрам красной линией пробороздил ее плоть от внутреннего угла глаза к подбородку,
огибая рот.
- На Востоке я видел и похуже, - заметил Репп. - После войны тебе это исправят.
Снова сделают тебя красавицей. То есть я хочу сказать, сделают тебя еще красивее. Ты
по-прежнему очень привлекательна.
- Стараешься быть добреньким, да?
Но для Реппа она оставалась великой красавицей. Она была самой прекрасной женщиной,
которую он когда-либо встречал. Ее светлые волосы были теперь коротко острижены, но тело
сохраняло прежнюю гибкость и грацию. Для истинной арийской женщины она была, пожалуй,
худощава, ее бедра были слишком узки для легких родов; впрочем, Репп никогда не
интересовался детьми. На ней была серая юбка в мелкую полоску, блузка из цветастой материи,
темные чулки, по-видимому очень старые, и туфли на высоком каблуке. Шея у нее была
длинной, и под светлой кожей было видно, как пульсируют синие вены. Лицо казалось
сделанным из фарфора или какого-то другого столь же изысканного, но хрупкого материала,
хотя взгляд был твердым и сильным.
- Вот горячая вода, - сказала она. - А гражданская одежда в комоде в спальне.
- Знаешь, Маргарита, похоже, что все это тебе ужасно не по душе.
- Я пойду приготовлю ужин. Ты, должно быть, очень голоден.
Они ели в неловком молчании в маленькой темной кухне, хотя то, что она приготовила, -
яйца, черный хлеб, сыр - было очень вкусно, а Репп после ванны чувствовал себя намного
лучше.
- Мне очень давно не приходилось так хорошо есть.
- Они дали мне много денег, эти твои люди. Черный рынок здесь очень богатый.
- А разве может быть иначе? Ведь совсем рядом Швейцария.
- Иногда можно достать свинину, говядину и даже телятину. И конечно, сосиски. -
Почти как до войны.
- Почти. Но ты все время знаешь, что идет война. И не потому, что везде солдаты, а
потому, что нет музыки. Нет настоящей музыки. По радио иногда играют Вагнера и этого
ужасного Корнгольда. Но ни Шопена, ни Хиндемита, ни Малера. Интересно, что они имеют
против Малера. Из всех наших композиторов он единственный, чьи произведения
действительно напоминают битвы. А ведь именно это они и любят, не правда ли? Так почему
же они не разрешают Малера?
Репп ответил, что не знает. Хотя он ничего не понимал в музыке, ему было приятно
видеть, что Маргарита так оживилась.
- Я очень люблю Шопена, - сказала она.
- Да, он хорош, - согласился Репп.
- Нужно было привезти сюда мой патефон. Или рояль. Но все происходило в такой
спешке. Не было времени даже для патефона. О рояле, разумеется, не могло быть и речи. Это
даже я понимала.
Он ничего не ответил. Затем она спросила:
- Кого ты видел за последнее время? Ты вообще-то видел генерала Баума? Он всегда
меня так смешил.
- По-моему, он убит. В Венгрии.
- О. Мне жать. А полковник князь фон Кюль? Очаровательный мужчина.
- Пропал без вести. В России. Скорее всего убит, но, возможно, в плену.
- А... но нет, это бесполезно. Большинство из них убито, так ведь?
- Полагаю, что многие. Жертва была гигантской.
- Иногда я чувствую себя привидением. Единственной оставшейся. Ты никогда не думал
обо всем этом с такой стороны?
- Нет.
- Это так печально. Все эти молодые люди... Ты помнишь Июльский праздник в 1938
году? Тогда я впервые увидела тебя. Уверена, что ты этого не помнишь. Я только что встала
из-за рояля. Во всяком случае, в зале было множество прекрасных молодых людей. Мы пели и
танцевали. Было такое счастливое время. Но большинство из этих людей сейчас уже мертвы,
да?
- Видимо, да.
- Но ты об этом не задумывался?
- Я был довольно сильно занят.
- Да, конечно. Но в тот вечер знаешь, что я почувствовала в тебе? Одухотворенность. В
тебе была духовная сила. Чтобы быть великим убийцей, надо обладать духовностью.
Слово "убийца" поразило его как физический удар.
- Ты знаешь, насколько это привлекательно? В тот вечер ты был словно священник,
непорочный и прекрасный. Ты был очень привлекателен. В тебе было какое-то особое качество.
Репп, Репп уже тогда был чем-то особенным. Я слышала, как другие тоже это говорили.
Некоторые женщины сходили по тебе с ума. Ты знал об этом?
- Каждый чувствует подобные веши.
- Ох, Репп, мы с тобой две странные птички, правда? Я всегда знала, что ты будешь
одним из тех, кто выживет. В тебе это было уже тогда.
- Я предпочитаю вспоминать наши более приятные времена.
- Берлин сорок второго? Когда ты был героем дня?
- Славное время.
- Думаю, тебе сейчас хочется переспать со мной.
- Да. Или ты превратилась в монашку? Насколько я помню, ты всегда была страстной.
Порой даже до неприличия. Как в ресторане на Лютерштрассе.
- У Хорчера. Да. Я тогда была очень порочна.
Тогда она коснулась его под столом и прошептала ему на ухо свое предложение. Они
вернулись в Гранд-отель и сделали именно то, что она предложила. Это была их первая встреча.
И это было до того, как начались эти ужасные налеты и Берлин превратился в руины, а вместе с
ним - и ее лицо.
- Впрочем, так, как было тогда, уже не будет, - предупредила Маргарита. - Я просто
знаю, что не будет. Не знаю почему, но могу сказать твердо, что так хорошо уже не будет. Но
наверное, это мой долг.
- Вовсе не долг. Это не имеет никакого отношения к долгу.
Вопрос чести: она должна хотеть его.
- Но это будет не из жалости? Ты можешь мне поклясться, что не из жалости?
- Конечно, могу. Я не нуждаюсь в женщине. Я нуждаюсь в укрытии и отдыхе. Впереди
меня ждет важное дело. Но я хочу тебя. Неужели ты не видишь?
- Наверное, вижу. Тогда пойдем.
Они поднялись в спальню. Репп занимался с ней любовью очень энергично, и через
некоторое время она начала отвечать ему тем же. Какое-то время им было так же хорошо, как и
раньше. Все, за что ни брался Репп, он делал очень хорошо, и это не было исключением. Он
чувствовал, как Маргарита открылась для него и принимала его, но его удивила собственная
боль, появившаяся откуда-то извне, откуда-то издалека.
Потом Репп надел брюки из шерстяной фланели, белую рубашку и коричневые тупоносые
ботинки - интересно, чьи? - и вынес свою личную форму и снаряжение в сад за домом.
Быстро работая лопатой, он все здесь и зарыл: куртку, ботинки, брюки, даже винтовку.
Закончив, он постоял и посмотрел на прямоугольник растревоженной земли, под которым
теперь лежала его военная личина. Он чувствовал себя очень странно. Он был без формы
впервые с... как давно? Несколько лет, по крайней мере, с 1936 года, с того первого года в
полевом лагере "Мертвой головы" в Дахау. - Тебе надо отрастить волосы. У тебя слишком
открыты уши, - деловито сказала Маргарита из кухни. - Хотя если все документы в порядке,
ты можешь выглядеть как фюрер и швейцарцам будет на это наплевать.
- В котором часу радиопередача?
- В шесть. Уже скоро. Здесь обычно все время звучала музыка. Теперь передают только
новости.
- Не беспокойся, скоро снова будет музыка. Евреи снова запустят музыку.
- Знаешь, кто-то сказал, что на Востоке были лагеря, в которых мы их убивали. Мужчин,
женщин и детей. Что мы убивали их миллионами чем-то вроде газа. Затем сжигали тела. Ты
можешь себе такое представить?
Репп ответил, что нет.
- Хотя, - добавил он, - они заслужили все, что получили. С них все и началось.
- Надеюсь, мы делали это. Надеюсь, это правда. И тогда тут нам нечего стыдиться. В
конце концов, мы делали добро для всего мира.
- Но всегда найдутся другие. Независимо от того, сколько их уезжало на Восток, всегда
находились еще.
"Внимание. Говорит Берлин. Говорит Берлин", - раздался сквозь треск голос из
динамика.
Репп повозился с ручкой настройки, чтобы улучшить сигнал, но голос так и не стал
чистым.
"Героический народ Великого Германского рейха продолжает свою борьбу против
чудовищных сил мирового еврейства, угрожающих нам со всех сторон. Красная Армия с боями
была отброшена к Балтике группой армии Север. В Венгрии твердо стоят наши верные части
СС. С момента смерти нашего вождя мы продол... "
Репп выключил радио.
- Он погиб?
- Да. Об этом объявили несколько дней назад. Где же ты был? Прятался в сарае. Стрелял
в смелых ребят. Убивал их. Поднял на воздух Вилли Бухнера.
- У меня был слишком беспокойный путь сюда.
- Но похоже, все продолжается. Я имею в виду войну. Складывается впечатление, что
она здесь навсегда. Даже сейчас я не верю, что она когда-нибудь кончится.
Он снова включил радио.
"...На юге Мюнхен вдохновляет всех нас, в то время как Вена продолжает..."
- Черт бы их побрал! - со злостью воскликнул Репп. - Американцы вошли в Мюнхен
несколько дней назад. Почему они не говорят правду?
- Правда слишком ужасна, - ответила Маргарита.
Прошел еще один день. Репп оставался дома, хотя около полудня и выходил в сад. На
улице было прекрасно, но немного холодновато. Начали вылетать майские жуки, и солнце ярко
светило. Но все это не радовало Реппа. Маргарита сказала ему, что соседи вполне безобидны: с
одной стороны - пенсионер-бакалейщик, а с другой - вдова, однако он продолжал
испытывать беспокойство. Кто-то из них мог видеть, как грязный солдат пробирался по
Нойгассе к берлинской даме. Подобные вероятности беспокоили его больше всего, так как он
не мог ими управлять. Было решено столько сложных проблем: сначала сам "Вампир", потом
побег во время американской атаки, опасный стокилометровый переход от пункта № 11 до
Констанца, выход на последнюю связь менее чем в полукилометре от швейцарской границы. И
будет преступлением провалить все по глупой случайности, из-за болтливого языка
любопытной соседки.
- Ты сегодня как тигр в клетке, - сказала Маргарита. - Ходишь из угла в угол. Ты не
можешь расслабиться?
- Это очень трудно, - ответил он.
- Тогда давай прогуляемся. Можно сходить в городской парк. Там сейчас очень мило.
Лодок напрокат больше не дают, но лебеди вернулись, и утки тоже. Ведь сейчас май, весна.
- Мои фотографии были в "Сигнале", и в "Черном корпусе, и в "Иллюстрированном
обозревателе". Кто-нибудь может меня узнать.
- Это маловероятно.
- Мне плевать, что это маловероятно. Я не могу рисковать. Прекрати трепать мне нервы
по этому поводу, понятно?
- Извини.
Он поднялся в спальню. В одном Маргарита была права: ожидание сведет его с ума. Он
сидит взаперти в маленьком обшарпанном домике на окраине Констанца, и весь его мир - это
часть улицы, видимая из окон второго этажа, прогулки по крошечному садику позади дома да
еще радио, голос умирающего Берлина, раздающийся из-под пепла.
Репп не привык бояться, но тут ему в голову пришла внезапная мысль, что он боится. На
войне, в сражении он всегда помнил об опасности, но никогда не испытывал самого страха. А
сейчас, когда на его плечах лежало все наследство войск СС, он узнал, что такое страх. Он не
подведет их, но сейчас это кажется таким далеким, таким бесконечно хрупким. "Клянусь, я вас
не подведу", - подумал он. Вообще-то клятва начиналась словами: "Я клянусь тебе, Адольф
Гитлер... ", но Адольф Гитлер был мертв. И что это значит? Что клятва превратилась в простые
слова? Умерла вместе с человеком, которому была адресована?
Репп знал, что это не так. Знал, что размышления вредны для него. Сомнения,
беспокойства и все прочие чувства, кроме стремления просто действовать, приводят к
самооправдательным мыслям. Человек - это то, что он делает; человек - это то, чему он
подчиняется.
Он подошел к шкафу, открыл выдвижной ящик и вытащил оттуда швейцарский паспорт,
тщательно сработанный, изрядно потертый, дюжину раз отштампованный, в котором
говорилось, что он - доктор Эрих Петерс, адвокат, из немецко-говорящего Берна. Все
прекрасно. Самым трудным была легенда.
Он заучил ее, как актер, старался правильно имитировать выговор, произносить слова
мягче, медленнее. "Да, у меня было юридическое дело в Тутлингене, клиент назвал своего
сводного брата исполнителем завещания, и, чтобы завещание получило юридическую силу, нам
нужна была подпись этого сводного брата. Он-то к нам не смог бы приехать!" Это надо было
произнести легко, с шуткой, снять недоверие улыбкой. "Ужасно, бомбежки, разорение, просто
ужасно!"
Это должно сработать.
Он посмотрел на себя в зеркало, стараясь найти там черты доктора Петерса. Темный
двубортный костюм определенно поможет, так же как и галстук, шляпа с полями и портфель. И
все же из зеркала на него смотрел усталый, измученный человек с впалыми щеками - не
очень-то похоже на доктора, который жил сыто и гладко все эти шесть тяжелых лет. Глаза
кажутся тусклыми, кожа - бледной. Может быть, когда он будет пытаться пересечь границу,
ему стоит прибавить себе краски и здоровья с помощью косметики Маргариты.
Но когда это будет? Когда?
- Репп, - испуганно сказала Маргарита у него за спиной.
- Да? - оглянулся он.
- Они здесь.
Она указала в окно. Репп выглянул на улицу. По улице медленно ехал маленький
открытый автомобиль с четырьмя настороженными пехотинцами.
- Черт! - сказал он. - Мы думали, они обойдут этот город.
Американцы в третий раз настигли его.
23
Времени на траур не было. Но кое на чем Литс все же настоял. Он хотел вырезать имя на
стволе дерева или на камне.
- Тогда он не останется анонимным. Тогда у него будет имя, он будет личностью. Репп
не смог отобрать это у него.
Потому что Литс верил, что это убийство совершил Репп - не буквально, конечно, но на
метафорическом уровне. Это была операция Реппа: с большой дистанции, в темноте.
У американского доктора, менее склонного к мелодраме, было другое объяснение:
- Перед самым освобождением несколько попавших в западню эсэсовцев пробрались на
склад и облачились в одежды заключенных. Они хотели смешаться с пленными. Но ничего не
вышло. И причиной тому лица, эти тощие изможденные лица концентрационных лагерей. У
них таких лиц не было; их сразу же узнали и забили до смерти. А ваш друг... ну что ж, он жил
среди нас. Из-за американской картошки и мяса он пополнел. Те люди увидели его на
территории лагеря и приняли за эсэсовца. Кого здесь винить? Просто еще одна ужасная
случайность.
Литс чувствовал, что его собственные эмоции останутся запечатаны внутри его. Он не мог
от них убежать. Он уставился на труп. Голова была раздроблена, зубы выбиты. Яркая кровь
заливала пыль на площади для построения, где его и нашли.
- Если тебе от этого будет легче, то проводи его тело до рва или куда там его
отправят, - холодно сказал Тони. - Подержи его за руку. Притронься к нему. В конце концов,
он всего лишь мертвый, а ты и раньше видел покойников.
Литс встал на колени рядом с телом, чувствуя себя при этом несколько нелепо. Он и на
самом деле взял его руку, которая была холодной и твердой.
Он чувствовал, как Сьюзен снова обвиняет его из темноты.
Литс обратился к мертвому еврею:
"Чего ты ожидал от нас? Чего вы, люди, вообще хотите? Мы должны выиграть эту войну,
мы должны беспокоиться о всей картине мира. Мне и в голову не приходило, что такое может
произойти. Я не знал. Я не зн... "
Литс почувствовал в холодной руке клочок бумаги. Он с силой разогнул пальцы. На
клочке бумаги карандашом было написано что-то на иврите. Он запихал бумажку к себе в
карман.
Через некоторое время за телом прислали двух немцев. Литсу хотелось бы ненавидеть их,
но это были два старых гражданских человека, банкир и булочник, и они с трудом смогли
поднять тело. Они жаловались по поводу носилок: те были слишком тяжелыми, они -
слишком слабыми, и это не их вина. Литс нетерпеливо выслушал их стенания, а затем жестом
руки приказал им заняться делом. В результате неимоверных усилий они донесли Шмуля к
месту захоронения, вырытому бульдозером рву, и поставили носилки на землю. Они старались
не заглядывать в широкую глубокую яму. Вонь разложения, несмотря на попытки справиться с
ней путем огромного количества негашеной извести, оставалась чудовищной. Два старика,
деликатно покашливая, отводили глаза от сотни сваленных в кучу тел, лежавших под вуалью
белого порошка на дне рва. Литсу хотелось набить им морду.
- Проваливайте отсюда к черту! - взревел он, и те в ужасе убежали.
Он неуклюже снял Шмуля с носилок. Когда тот оказался у него на руках, Литс поразился
тому, каким легким было его тело, вопреки причитаниям носильщиков. Литс спустился в ров, и
клубы известковой пыли закружились вокруг его сапог, сделав их белыми. Химикаты разъедали
ему нос и глаза, и тут он заметил, что большинство людей работают здесь в масках.
- Эй, капитан, выбирайтесь оттуда. Мы сейчас будем все это заваливать.
Это кричал офицер с другой стороны рва. Взревел двигатель. Блестящее лезвие ножа
бульдозера сверкнуло над краем колодца, толкая перед собой жидкую кучу выкопанной земли.
Литс опустил Шмуля на землю. Любое место здесь было для него хорошо. Он положил
его в длинный ряд почти бесплотных тел.
Выбравшись изо рва, Литс отряхнулся и махнул рукой, давая знать, что можно начинать.
Бульдозер начал сбрасывать землю в ров, и Литс несколько секунд смотрел, как она засыпает
тела.
- Вот так? И это все?
Он обернулся. Позади него стояла Сьюзен.
- Сьюзен, я... это просто... - и у него снова кончились слова. Она безучастно
посмотрела на него. У него за спиной бульдозер ровнял мягкую землю, переваливаясь и катаясь
взад-вперед.
- Так уж получилось, - сказал он. - Мне очень жаль. Сьюзен продолжала смотреть на
него.
- Никто из нас ничего не мог сделать. Я чувствую себя в ответе за это. Он прошел так
далеко.
При солнечном свете он увидел, каким бесцветным стало ее лицо. Судя по виду, ей
совершенно необходимо было выспаться. Работа с умирающими, с жертвами была ужасной,
невыносимой, и это, должно быть, пожирало ее, потому что она выглядела больной. На ее
верхней губе блестели капельки пота.
- Все, к чему ты прикасаешься, - сказала Сьюзен, - превращается в смерть, разве не
так?
Ответа на это у Литса не было. Он просто стоял и смотрел, как она уходит.
Но конечно, была еще записка.
Он не забыл о ней, но потребовалось какое-то время, чтобы найти среди пленников
человека, который мог бы ее прочитать.
У Литса болела голова, а Тони сгорал от нетерпения, и переводчик, бойкий молодой
польский коммунист, прежде чем перевести записку, выцыганил у них две пачки сигарет
"Лаки".
- Не слишком-то много, - заметил Литс, вручая сигареты и чувствуя себя обманутым.
- Вы спросили, я ответил, - огрызнулся парень.
- Это явно не стоило смерти.
- Он умер не из-за этого. С ним просто случился несчастный случай. Несчастные случаи
- одна из характерных черт войны, разве ты не понял? - сказал Тони. - Это, наверное,
какое-то кодовое название.
Они сидели в кабинете, где проводились допросы. Литс пытался прочистить свои мозги. У
него перед глазами все еще стоял товарный двор, полный трупов; растерзанный до
неузнаваемости Шмуль, лежащий в пыли; груды тел под химическим снегом; Сьюзен в своей
медицинской форме и ее обвиняющие глаза.
Он снова посмотрел на это слово. Оно должно было иметь какое-то особое значение,
какой-то второй смысл. Оно не могло быть случайным.
- А у них нет эсэсовской дивизии под названием "Нибелунги"?
- Тридцать седьмая, - подтвердил Тони. - Механизированное пехотное соединение.
Третьеразрядное: новобранцы и ограниченно годные. Сейчас где-то в Пруссии воюет с
русскими. Но это не то. Это должна быть от начала до конца операция "Мертвой головы". Репп
и защитники пункта номер одиннадцать. "Мертвая голова" - это ведь старые нацисты, можно
сказать, элита, одно из первых соединений СС. У них очень давняя история, восходит еще к
самому началу лагерной системы. Они избегают посредственностей вроде Тридцать седьмой
дивизии.
- Наверняка.
- Вообще-то это вполне обычное для Германии название. Кстати, улица между этим
прелестным местом и собственно городом Дахау называется Нибелунгенштрассе. Разве не
любопытно?
- А что, если... - начал Литс.
- Нет-нет, это просто забавное совпадение, я тебе гарантирую. Нет, в нашем названии
кроется шутка. Этакий грубоватый немецкий юмор. Здесь чувствуется рука великого остряка,
шутника.
- Что-то я не улавливаю...
- И в самом деле, это довольно-таки умно, - заметил Тони Литс, не поспевавший за
ходом его мысли, нуждался в разъяснениях.
- Так какая у нас отправная точка? - спросил он.
- Опера.
- Ах да, Вагнера, кажется? Какая-то длиннющая вещь, на несколько часов. Как-то
связана с кольцом.
- Верно. "Кольцо Нибелунга". Великий герой по имени Зигфрид крадет это кольцо. Вот
тут-то и скрыта шутка. Репп - это Зигфрид.
- А кто такие Нибелунги? - поинтересовался Литс.
- Я к этому и веду, - улыбнулся Тони. - Нибелунги, мой друг, это племя карликов из
старых сказок. Они живут под землей и охраняют сокровища.
Где же она?
Репп посмотрел на часы. Прошло два часа, ее нет уже два часа!
Он находился на верхнем этаже. Слегка отдернул занавеску на окне и выглянул на улицу,
стараясь заглянуть как можно дальше. Ничего. За последние несколько минут он делал это уже
раз десять, и каждый раз наградой ему было одно и то же: ничего.
Он чувствовал, что его гражданская одежда стала теплой и влажной. Ему было никак не
привыкнуть к ней. Туфли, черт бы их побрал, тоже не подходили, эти тупоносые ботинки с
зернистой поверхностью натерли ему мозоль на пятке. И теперь он хромал! Замурованный в
этом паршивом маленьком домике, он начал разваливаться на части; он болтался из угла в угол
в чужой одежде, с головной болью и расстройством ж
...Закладка в соц.сетях
