Жанр: Боевик
Тайна Черного моря (Семь дней, которые едва не потрясли
...рт жег раны майора, подстегивая злобу. Спирт напомнил о недобитом
свидетеле.
Разделавшись с милиционером, Барышев резко повернулся к пребывающей в
полузабытьи девушке. Спирт пропитал его одежду, струйками бежал по щекам и,
высыхая, оставлял грязные дорожки. Лицо исказила ухмылка. Без лишних слов
он протянул тонкую, но мускулистую левую руку и вновь подобрал дневники.
Прижал их к груди. Потом ухватил Марину за подбородок и медленно, явно
наслаждаясь мучениями жертвы, потянул его вверх.
Запах спирта ударил девушке в нос, обжигающей волной проник в легкие. Она
судорожно вздохнула.
Ее липкая от собственной крови правая рука плавно поднялась, шурша кожей по
обоям, и наткнулась на оголенные провода в розетке.
Растворенный в крови белок фибриноген на воздухе превращался в
нерастворимый белок фибрин. Однако даже почти свернувшаяся кровь оказалась
хорошим проводником.
Цепь замкнулась.
Удар электрического тока заставил тело девушки выгнуться дугой, однако на
майора разряд подействовал куда эффективнее.
Между подбородком Марины и ладонью злодея дугой проскочила нитеподобная
искорка; спирт моментально возгорелся, и секунду спустя человек в
окровавленном халате вспыхнул синим пламенем. Еще секунду спустя огонь стал
желтым, коптящим; сквозь гул и треск прорвался злобный вой.
Майор выпрямился, судорожно вытянул вверх объятую пламенем правую руку,
левой все еще прижимая к груди бесценные, но тоже занявшиеся огнем
документы, потом медленно повалился на пол, дернулся и затих.
Минут двадцать огонь пожирал бездыханное тело вместе со злополучными
дневниками, и за погребальным костром с интересом наблюдала мэртва дивчина
по имени Марина. Обретшая покой и свободу. На ее коченеющей щеке стыла
фарфоровая слезинка.
Эпизод двадцать пятый. Куклы так ему послушны
31 июля, воскресенье, 14.48 по московскому времени.
Первоначально проект театрального фестиваля фольклорных коллективов "Новая
радуга" путешествовал по столам высокопоставленных чиновников администрации
Санкт-Петербурга не иначе как в папке с грифом "срочно". Сам мэр выразился
в том духе, что дело это весьма достойное и немалую пользу городу обещает.
Тогдашнего председателя Комитета по культуре и туризму даже отправили в
Бразилию за казенный кошт - изучать опыт устроителей карнавала;
председатель вернулся довольный и бил себя кулаком в грудь, что теперича с
задачей справится. Однако сперва не задались Игры доброй воли, потом
должность мэра переименовали в губернаторскую, а тут и в проведении
"Олимпиады-2004" северной столице отказали.
Но проект-то запустили! Уже подписанные спонсоры, старые девы из Союза
театральных деятелей и продюсеры, скрипя зубами, доделывали начатое и
зарекались впредь водить дружбу с чиновниками. Тем не менее, в отличие от
властей, зрители, соскучившиеся, видно, по этнографическим мероприятиям,
фестиваль приняли и почти все билеты раскупили загодя.
Свое выступление на этом празднестве театр пекинской оперы (не путать с
оперой "Куньцюй") "Ка-бара-сан" начал в четырнадцать ноль-ноль. В город
белых ночей актеры привезли три работы. "Битву на горе Нютоушань" разыграли
давеча в Петропавловке, "Схватку восемнадцати алоханей с царем обезьян Сунь
Укуном" - эпизод древнего эпоса - давали вчера на утренник. Сегодня же
показывали оперу на историческую тему "Цао Цао и Ян Сю".
Господин Доктор не жаловал нелегалку. Под прикрытием официальной вывески
работалось и сподручнее, и интереснее. Опять же, есть чем заняться
подчиненным в часы вынужденного простоя: если армия не воюет, она
разлагается.
Сам же Господин Доктор покоя не знал. Пока актеры (тайные сотрудники
внешней разведки КНР) в течение трех дней услаждали взоры северных варваров
экзотическим зрелищем, босс без устали крутил маховик поисковой машины,
понимая: время поджимает. Урочный день близок. Тысячи агентов в сотнях
закрытых и открытых учреждений по всей России слали миллионы отчетов,
донесений и докладов; люди Доктора проникали в архивы и библиотеки, под
видом журналистов брали интервью у ветеранов флота, МВД и КГБ; десятки
аналитиков пропускали через себя гигабайты информации, сортируя и
вышелушивая главное, отметая второстепенное. И только полпроцента
задействованных в операции имели представление, да и то смутное, о том, что
именно они ищут. Иные же из девяноста девяти с половиной процентов были
уверены, что готовят материалы для подробной энциклопедии российского и
советского флотов, другие полагали, что собирают факты для очередного
бестселлера о сталинских бесчинствах, третьи в поте лица разыскивали
компромат на высокопоставленных чиновников, четвертые, пятые...
Об установке знал только один человек: сам Господин Доктор. И только ему
было известно, сколько сил, государственных средств и человеческих жертв
затрачено на ее поиски. Поэтому Доктор не имел права проиграть. Ведь в
случае удачи она принесет планетарное господство, славу и величие своей
Родине, маленькой, несчастной, забитой стране, над которой нависла угроза
вечного рабства. Китай? Кто говорит о Китае? Ну его к Чи-ю, этот Китай!
Нет, речь идет о другом государстве, голосок которого на арене мировой
политики столь слаб и немощен, что совершенно тонет в самодовольном хоре
сверхдержав...
Ну ничего. Скоро все изменится. И дирижерская палочка окажется у
достойнейшего.
Господин Доктор собственноручно обрабатывал поступающую ему на стол
информацию. Как говорится, что с пагоды упало, конфуцианцам досталось. Не
дрогнувшей рукой вычерпывал он из казны средства для подкупа, взяток,
оплаты услуг посредников. Не спал. Почти не ел. Знал: разгадка совсем
рядом, руку протяни. Еще немного, еще чуть-чуть...
Время безжалостно осыпалось вокруг него листками календаря, как осенней
листвой. Приближался урочный день, после которого все станет неважно. После
которого останется только одно: пуля в висок.
И Господин Доктор торопился. И успел. Анализ последних поступивших
документов экспроприированного архива бывшего председателя Комитета
Государственной Безопасности Латвийской ССР, бывшего председателя Комитета
партийного контроля при ЦК КПСС, одного из лидеров пресловутого ГКЧП и
инициатора первого штурма Белого дома Бориса Карловича Пуго дал недостающие
фактики. И теперь не оставалось никаких сомнений, что сверхоружие размещено
на одном из четырех кораблей, прибывших в Питер на День Военно-Морского
флота. Но вот на каком? СКР "Беззаветный"? Или СКР "Тамбовский комсомолец"?
Крейсер "Грозный"? Или крейсер "Адмирал Серегин"? Эскаэры или крейсера? Вот
в чем вопрос...
Главный персонаж оперы император Цао Цао, выхваченный из мрака овалом
софита, густо навощенный красным (преданность и справедливость) и черным
(честность и прямота) гримом, взмахнул просторными рукавами мандаринового
халата и отступил на шаг. Его заковыристое движение отчасти напоминало
реверанс, но имело совершенно иное значение.
- О, как признателен я вам, почтенные мужи, что вы прийти изволили без
промедленья! Дела оставив, важные притом!
Роль императора была навечно закреплена за высоким, сухопарым китайцем Цин
Боминем.
"Не надрываются",- без особого раздражения подумал Господин Доктор, озирая
сцену из-за кулис. Ноздри вбирали привычный пропыленный запах тяжелого
недвижимого бархата. Этот запах, запах театра, не рождал в давно иссохшей
душе китайца никаких эмоций. Ничего не подозревающие приближенные
лицедействовали вовсю. Без рвения, правда, но профессионально. Бедные
овечки! Завтра они собираются праздновать день рождения своей бабушки,
семидесятилетней старушки Освободительной армии. Уже и затарились,
предвкушая... Они еще не знают, что никакого праздника не будет. Что не
будет никакого Китая. Они еще не знают, что он, Господин Доктор, вычислил
установку. Дело за малым: взять ее. Пора переходить к решительным
действиям. Отсчет пошел на минуты, и каждый человек на счету.
Доктор поискал глазами Дай Няньчжана. Тот, в противоположном конце сцены,
под нарисованной на шелке скалой, картинно выставив ногу вперед и прижимая
к груди круглый корпус инструмента, энергично щипал струны сипи.
Господин Доктор не крикнул, не шикнул, ни как иначе не дал о себе знать,
лишь поманил его острым крючковатым пальцем. И хотя Дай в этот момент, в
соответствии с амплуа "ушен" (воин-герой), смотрел четко перед собой, то
есть в зрительный зал, но каким-то шестым чувством усек распоряжение
начальника.
Не переставая играть на китайской круглой балалайке и не отворачиваясь от
зала, Дай Няньчжан бочком-бочком обошел по диаметру поющего Цина и оказался
рядом с прячущимся за кулисами Доктором. По правилам пекинской оперы
пройденный круг означал, что персонаж совершил далекое пешее путешествие;
такого эпизода сценарием, естественно, предусмотрено не было. Сбитые с
толку актеры принялись косить за кулисы - куда это воин-герой намылился на
ночь глядя, даже не испросив разрешения у императора? - а ведущий
музыкальную тему Цин Боминь решил сделать вид, что самоволия не заметил
вовсе; однако все же нечаянно сфальшивил, допустив голосом пассаж, более
подходящий для амплуа "сяошен" (молодой герой), но уж никак не для "лаошен"
(благородный пожилой герой).
"Отбросим соблюденье ритуалов: когда грозит опасность, не до них!"
Господин Доктор, соблюдая в бровях положенную суровость, окинул прибывшего
по приказу Дая с головы до ног. Синий (горделивость и смелость) и лиловый
(серьезность и деловитость) грим лежал по всем правилам.
Пусть лицедейство и не являлось главным в жизни подчиненных, однако в
вопросах маскировки командир соблюдал крайнюю щепетильность. Если его люди
выдают себя за актеров пекинской оперы, значит, они должны быть лучшими
актерами пекинской оперы. Должны петь лучше, чем певцы оперы "Сы си",
должны плясать лучше, чем танцоры оперы "Чуньтай", и должны декламировать
лучше, чем чтецы из "Хэчунь".
Даже если Господин Доктор и остался доволен внешним видом ближайшего
помощника, то ничем этого не показал. Он беззвучно пошевелил бескровными
губами, словно еще не решив, какой приказ отдать, и наконец еле слышно
спросил:
- Обстановка?
Звук его голоса походил на шорох разрываемой рисовой бумаги.
Докладывать обстановку, продолжая игру на музыкальном инструменте, значило
выразить непочтение, и Дай прекратил мучить струны сипи. Далее солирующий
на сцене Цао Цао был вынужден издавать звуки гимна только под заунывный
стон эрхуана[69], извлекаемый Чу Юйцзяо. Однако вербально отвечать со сцены
кому-то из-за кулис противоречило всем театральным правилам - не только
восточным, но и мировым. Поэтому Дай отодвинулся в полутень возле шелкового
задника, но так, чтобы оставаться видимым для Господина Доктора, и принялся
выделывать пассы, стараясь попадать в ритм императорской арии и по-прежнему
глядя в зал: левая рука с оттопыренными четырьмя пальцами плавно изгибается
над головой, оттопырив четыре пальца; правая, с зажатым в ней сипи и
отставленным большим пальцем, поднимается на уровень плеч; Дай немного
приседает, скрестив ноги, и откидывает голову назад; потом медленно
поворачивается вокруг своей оси, разведя руки в стороны, кланяется налево,
сгибает левую ногу в колене, легонько хлопает по ней инструментом...
Заметив, как старательно выкаблучивается актер, и подумав, что так и надо,
осветитель за "пистолетом" на галерке, из русских, навел на него свое
орудие труда. Оказавшись в круге света, Дай Няньчжан на миг сбился с ритма,
но тут же продолжал как ни в чем не бывало докладывать:
- До окончания спектакля сорок одна минута. На спектакль продано двести
тридцать три билета. Среди купивших, лиц категории "тао" - ни одного. Лиц
категории "хэнь" - ни одного. Категории "сю" - три человека.
Угловатая, меняющая очертания тень мима жадно облизывала декорации. Сцена
томно поскрипывала сухими досками.
Зрителям пантомима нравилась. Зрители, до этого напряженно пытавшиеся
въехать в сюжет оперы, начали шушукаться.
Только после доклада, на правах ближайшего, проверенного временем слуги,
Дай позволил себе ненавязчиво и с подобающей тревогой спросить плавным
движением левой руки сверху вниз: "А что случилось?".
- Началось,- холодным шепотом бросил помощнику Господин Доктор. И по
расширившимся на миг глазам понял, что услышанное истолковано правильно.
Раскрашенный в синий и лиловый Дай Няньчжан с покорной понуростью опустил
руку с зажатым в ней сипи к дощатому настилу сцены. Это не было проявлением
слабости. Это был безмолвный вопрос готового выполнить любое распоряжение
слуги: "Прикажете остановить спектакль?"
Именно такого и подбирал себе в замы Господин Доктор. Не умеющего здраво
рассуждать, зато готового в любое время дня и ночи с радостью умереть за
командира. Не сомневающегося в правильности любого начальственного решения,
как вербуемый в английский спецназ непалец.
Но что же делать? Спектакль прерывать нельзя: это будет выглядеть
подозрительно. Но и ждать сорок минут Доктор не мог: каждый миг промедления
приближал роковое завтра и грозил катастрофой.
- Действие продолжать,- выдержав паузу, решил Доктор. И тут же, без
перехода, резко потребовал: - Перечислите зрителей категории "сю".
Дай словно ждал именно этого приказа, начал отчет: три раза легонько,
неслышно топнул правой ногой по полу, четыре раза - левой, на миг
прищурился, точно от яркого света, потом низко опустил голову - так, чтобы
стала видна его перевитая золотой лентой косица, потом сложенными щепоткой
пальцами левой руки изобразил волну, сделал три шажка назад, три шажка
вперед...
"Шестой ряд, четвертое место: Светлана Золотарева, журналистка, трижды
ездила в Китай челноком. Девятый ряд, восьмое место: Леонид Рязанцев,
дальние родственники в Харбине. Связей не поддерживает. Одиннадцатый ряд,
одиннадцатое место: Лисицын Денис Андреевич, искусствовед. Восточный
факультет университета. Докторская диссертация по творчеству Лао Шэ".
- Терпеть не могу Лао Шэ,- без интонации процедил сквозь зубы Господин
Доктор и крючковатым пальцем потянул к себе край кулисы, чтобы выглянуть в
зал.
Он не боялся нарушить актерский принцип "Если, стоя за кулисой, ты видишь
зал, то и зал видит тебя" - благо, режиссерское решение монолога Цао Цао
позволяло совершить задуманное, оставаясь незамеченным, а идиот-осветитель
к этому времени свой инструмент уже убрал, смекнув, очевидно, что в графике
включения света "пистолет" на правой кулисе задействован не был. Освещена
была только фигура Цао Цао с воздетыми руками, остальные персонажи таяли во
мраке.
Впрочем, Господин Доктор Театральных наук озирал зал больше для проформы и
не сильно присматриваясь. Решение он уже принял. Рискованное, но
единственное. Чтобы и самураи были пьяны, и вассалы целы.
Будучи сыном Востока, с младых ногтей ревностно чтущим точность,
исполнительность, пунктуальность и законопослушность, он и мысли не
допускал, что, помимо трех человек несерьезной категории "сю", на спектакль
может зайцем просочиться представитель вовсе не названной Даем категории
"чжоу". Подвело, ой подвело Доктора незнание особенностей психологии
российского зрителя!
- Всем перейти на старокантонский диалект,- тихо, точно слова эти
предназначались лишь себе, отдал распоряжение командир. Он мог бы сказать
это еще тише, и все равно его бы услышали.
Дай сперва передал приказ группе - грустное пиликанье эрхуана вдруг
скрасила недолгая цепь типично курехинских аккордов сипи - и уж затем
посчитал возможным возразить Господину Доктору, проведя большим пальцем
левой руки горизонталь на уровне кадыка: "Не слишком ли опасно..." Большая
ошибка.
- Не слишком,- бесстрастно прервал резидент робкую криптофразу помощника. И
уже без прежней жесткости, иронично намекая на начальственное благоволение,
добавил: - Пойдемте подберем мне какой-нибудь наряд по теме. Проведем наше
последнее партийное собрание прямо на сцене. Но зрители не должны ничего
заподозрить.
Благо начальнику с подчиненным не пришлось говорить на английском, и
подчеркнутое даже не интонацией, а намеком на интонацию "вы" ткнуло
помощника носом в только что допущенную некорректность. Лягушки цаплю не
учат.
- Почему последнее? - по недомыслию шепотом, а не жестом спросил помощник.
Понял, что не получит ответа, что оплошал, и следом за быстро удаляющимся
господином, беззвучно, как куница, выскользнул со сцены.
Прима Цин Боминь, исполняющий роль императора Цао Цао, выходец из Шанхая,
приказал себе собраться с духом: кантонский, а тем более старокантонский,
он знал паршиво (зато за полчаса голыми руками мог обезопасить шесть соток
рисового поля от противопехотных мин-попрыгунчиков). Однако приказы не
обсуждаются, и Цао Цао продолжал свою протяженную арию-монолог на забытом
диалекте:
- И скажет грозная Ян Сю: "А где наместник Фу Цзиань? Хотеть я зреть его
немедля!" И смерти есть сие подобно...
Зал, терпеливо готовый снести любую ересь, почти без потерь перенес
экспромт. Только вот искусствовед Денис Андреевич Лисицын, откинувшись на
спинку кресла номер одиннадцать в одиннадцатом ряду, обитого пурпурным, но
уже несколько обшарпанным бархатом, с удивлением для себя отметил, что
перестал понимать, о чем поет вписанный в яркую окружность луча от софита
император Цао Цао. Вот до сих пор понимал, а дальше как отрезало.
Не то чтобы раньше Денис Андреевич отгадывал буквально все. Разговорный
китайский его коньком не был. Однако следить за развитием сюжета полученное
образование позволяло. А тут на тебе! И вроде слова те же самые. И вроде
понятные слова. А смысл пропал.
Искусствовед Лисицын нервно теребил бородку. Бородкой он втайне гордился.
Чай, не "шиком" брит. Покосился по сторонам. Зрители сидели с таким видом,
будто все понимали. А белобрысый сосед на десятом месте так и вовсе кивал в
такт отрывистому китайскому диалогу и улыбался, точно получал истинное
удовольствие от заморского действа на непонятном наречии. Откуда
искусствоведу было знать, что это и есть зритель категории "чжоу", как
родным языком владевший старокантонским диалектом,- Анатолий Хутчиш,
"зайцем" проникший на спектакль. Искусствовед вздохнул и вернул внимание к
сцене.
На сцене тем временем Цин Боминь завершил гимн на патетической ноте:
- Враг притаился среди нас. И цель его неведома!
Может быть, товарищ император и сфальшивил на четверть тона, зато в свое
время он был одним из тех, кого называли "синие вееры[70]".
На последнем слове Цао Цао опустил глаза долу и приложил ладонь ко лбу, что
означало глубокую скорбь. И все же ненатуральность движения была заметна из
зала, поскольку между ладонью и лбом остался незначительный просвет. Актер
инстинктивно опасался смазать границы между красным и черным гримом. Ведь
контрастность переходов сообщала искушенным, что император некогда начинал
службу с низших чинов.
Подсвеченные снизу разноцветными огоньками, актеры замерли в живописной
мизансцене: в центре, с почти прижатой ко лбу ладонью, в мандариновом
халате, стоял император Цао Цао. Слева, в метре от него, заломив руки,
возвышался рослый для китайца Ли Чжунюн, по упомянутому в либретто зеленому
(упрямство и хитрость) с искрой наряду которого можно было сделать вывод,
что герой сей есть родственник императора по имени Гао Лай, замысливший
недоброе.
Из-за спины коварного Гао Лая выглядывал подпевала Сун Имин и без азарта
елозил смычком по струне эрхуана. Эту роль исполнял выкрасивший пол-лица в
серебристый (инфернальность) цвет, немного полноватый, приземистый Чу
Юйцзяо.
Справо от императора, приложив ладонь к уху - то ли чтобы лучше внимать
владыке, то ли дабы разобрать, о чем перешептываются заерзавшие в
предчувствии финала зрители,- широко расставив ноги, стоял жилистый,
подобный ветви молодой вишни, Хэ Боацинь. Сегодня он играл управляющего
канцелярией искусств неблагонадежного Чжана Яошена, и потому лицо его
покрывала желтая (лукавость и злобность) краска. Тушь под правым глазом
немного подтекла. Актер из него был так себе, но смекалки ему было не
занимать.
Господин Доктор заметил Хэ Боациня и взял в услужение, когда в восемьдесят
третьем Ли Симин[71], совершая инспекцию по бескрайним бамбуковым
плантациям в провинции Учан, потерял именной перстень с монограммой самого
Великого Кормчего, и тысяча триста саперов регулярных войск с
миноискателями не сумели отыскать сию драгоценную вещицу. Расстроенный
Симин уже собрался начать казни, но тут, шалея от собственной смелости,
вперед выступил совсем юный Хэ Боацинь и предложил оригинальное решение.
В течение следующей недели жители окрестных деревень занимались ловлей
галок, а когда число пойманных птиц перевалило за пять тысяч, солдаты
привязали к лапке каждой из них по шелковой нитке и выпустили на плантации.
Перстень был найден за два часа.
За спинами актеров, во всю ширину сцены, свободно ниспадал полупрозрачный
шелковый задник, на котором рукой искусного художника были запечатлены
древняя шестиуровневая пагода, кленовая роща и поросшая терновником скала.
С этой скалы в финале главный герой должен будет броситься вниз (условно:
актер подпрыгнет на месте).
Однако до финала было еще далеко - двадцать девять минут.
- Чем провинили мы богов?! - в один голос выкрикнули более-менее обученные
старокантонскому Гао Лай, Сун Имин и Чжан Яошен, изобразив таким образом,
что песнь императора не оставила их равнодушными, и каждый сделал шаг к
авансцене.
Далее по пьесе приближенные императора должны были разойтись в разные
кулисы, чтобы отыскать таинственного Ян Сю, а Цао Цао полагалось метаться
по сцене, поднимать пыль полами халата и петь заключительную арию "Пред
взором моим юноши, кровью залитые, встали". В конце концов, потеряв
рассудок от предчувствия беды для всей Поднебесной, император, согласно
сценарию, должен прыгнуть в пропасть (как уже говорилось - подпрыгнуть на
месте), а его приближенные, вновь выйдя на авансцену, с горечью оплакать
участь своего любимого повелителя. Всђ. Занавес. Зрители, довольные,
расходятся.
Однако действие самым неожиданным образом свернуло на другие рельсы, и в
полной тишине на сцену быстро, четким командорским шагом вышел новый
персонаж: седой и страшный, как мертвец. Воин-балалаечник торопливо семенил
следом, пытаясь своим невозмутимым видом уверить зрителей, что вот такая
вот она, пекинская опера, и удивляться тут нечему.
При виде предводителя актеры замерли. Рыпнулись было вытянуться во фрунт,
но не стали. Управляющий канцелярией искусств медленно опустил задранную
ногу. Сиротливо тренькнул эрхуан; его печальный звон, как звук лопнувшей
бечевки чеховской бадьи, пронесся над притихшими зрителями.
Лишь в одиннадцатом ряду раздавался лихорадочный шелест программки: это
искусствовед Лисицын пытался соединить увиденное с обещанным. Персонаж в
программке отсутствовал. Искусствовед начал тихо накаляться, как утюг.
Вопреки мыслимым и немыслимым правилам, новоявленная фигура заняла место
перед императором и повернулась к залу спиной.
Зловеще подсвеченная снизу красными и синими огнями рампы, она была
облачена в длиннющий, грязно-сиреневого цвета, воняющий нафталином балахон
с меховым подбоем и высоким решетчатым воротником, расшитым парчовыми
летучими мышами и лягушками. Из длиннющих, волочащихся по сцене рукавов
торчали худые руки, перевитые сизыми венами, как браслетами. Не хватало
только уродливой короны на шишковатой голове для последнего штришка к
образу знакомого с детства Кощея Бессмертного: ничего другого, более
подходящего в театральном гардеробе подобрать Господину Доктору не удалось.
Остановившись перед придворными императора Цао Цао, Кощей в наступившей
тиши заговорил гулким, замогильным речитативом, даже не помышляя о
каком-нибудь па для отвода глаз. Стар был Господин Доктор, чтобы петь и
плясать. Не бодхисатвы и будды горшки лепят.
- Последнее собранье партячейки театральной позвольте объявить открытым. Я
буду председателем, а протокол вести почтенному Няньчжану мы поручим. Кто
за? Кто против? Воздержался? Единогласно принято. Встань в строй, товарищ
Дай Няньчжан.
Как котенка, прижимая к груди сипи, Дай на негнущихся ногах присоединился к
соратникам.
- Как последнее! - в унисон по привычке спели, хотя и выбиваясь из размера,
Цин, Ли, Чу и Хэ.
Этот неожиданный выкрик у четырех артистов получился столь искренним, что в
зале невольно зааплодировали. Не хлопал лишь искусствовед Лисицын. Он
нервно пытался рассмотреть программку на свет, пробовал на ощупь. И все
равно не обнаруживал недостающего персонажа. На лицо искусствоведа
постепенно наплывало выражение, какое обычно бывает у интеллигента,
заметившего, что его опять обвесила продавщица: взгляд в себя и безвольные
губы.
Господин Доктор смерил подчиненных тяжелым взглядом, в котором читались и
укор за несдержанность, и презрение к горячности.
Как только улеглись хлопки неконтролируемых зрителей, командир
мефистофельским басом продолжал:
- Откуда истеричность эта в вас? Вы бабы, а не воины! Я говорю: партийное
собрание проводим мы. Я говорю: последнее. Так что с того? Ты, Цин Боминь,
не отводи глаза. Уж так ли свято верен ты идеям Мао, как убеждаешь всех? А
ты, друг Чу Юйцзяо - ведь было главным для тебя всегда иметь возможность
убивать и кары вовсе не нести за это!.. Ты, Ли Чжунюн, который не способен
запомнить три цитаты, не все ль равно тебе, за что сражаться? Дай,- шеф
кивнул помощнику,- смело можешь записать в ведущемся тобою протоколе:
собрание сие последнее...
Фигура в костюме Кощея выдержала трагическую паузу, готовясь выдать
подчиненным страшную тайну. Напряжение достигло предела, напряжение
почувствовали даже зрители, хотя и не могли понять, почему у них мороз по
коже. Даже окончательно сбитый с толку Денис Андреевич перестал
рефлексировать и отдался созерцанию зрелища.
Наконец Господин Доктор отчеканил, будто гвозди вбивал в старые доски
сцены:
- ...Поскольку в эту ночь Коммунистический Китай исчезнет! Кто за? Кто
против? Воздержался? Единогласно принято.
И все же в его голосе можно было расслышать самодовольство свирепой
рептилии, утащившей жертву на
...Закладка в соц.сетях
