Жанр: Боевик
Секрет государственной важности
...ждал большевика-подпольщика на явочную квартиру.
Приходилось расклеивать прокламации и разбрасывать листовки, собирать деньги
и продукты для арестованных.
В дни меркуловщины Великанов познакомился с одним из комсомольских
вожаков - военным моряком Часовитиным.
Когда Федя узнал, что на "Синем тюлене" ему в одиночестве придется
выполнять куда более опасное поручение, он сначала заколебался. Каратели не
должны высадиться в Императорской - вот что он должен был сделать. А как?
Целый вечер он сидел у старого механика Острейкина, несколько лет
проплававшего на "Синем тюлене"; многому научил он Федю, но это был, так
сказать, подсобный материал. На судне все зависело от обстановки, от того,
как сложатся обстоятельства. Главное, пожалуй, заключалось в том, сумеет или
не сумеет Федя найти себе помощников на пароходе. Не чувствовать в тяжкий
момент дружеской поддержки, не иметь возможности посоветоваться, быть всегда
одиноким - самое тяжкое, что может быть в жизни... Да и задание такое, что
выполнить его, может статься, одному не под силу. Великанов не знал, что
сначала все планировалось по-другому, что у пославших его не оказалось
другого выхода. На "Синий тюлень" его устроил по просьбе матери
дядя-механик. И вот Федя на пароходе в роли уборщика...
"Ты будешь скользить на волосок от гибели, - сказал ему большевик Василий
Руденко на прощание. - Будь осторожен, но если припрет - иди на все, не
прощай никому... Они же не прощают". И он передал Феде видавший виды наган с
потертыми щеками деревянной ручки.
Федя теперь вспомнил книгу Жюля Верна "Пятнадцатилетний капитан". Как там
просто получилось: чтобы сбить с курса корабль, положили топор под магнитный
компас, стрелка резко отклонилась, и корабль пошел вместо Америки к
Африке...
Попробуй-ка на самом деле так сделать! На "Синем тюлене", как и на других
пароходах, вахтенный помощник каждые полчаса сверяет показания главного
компаса на верхнем мостике и путевого, по которому правил рулевой. Конечно,
можно попытаться вывести из строя оба компаса, но это уже сложнее, и все
равно почти сразу разоблачат. Здесь не пятнадцатилетний капитан, тут
непрерывно стоит бдительная вахта и действовать надо по-иному.
Сидя на раскладушке, Великанов думал, вздыхал. Длинный день подходил к
концу, и он вспомнил свою каюту. И фотографию над изголовьем... Он
улыбнулся. Ложась спать и просыпаясь, он тихонько говорил девушке с тугими
косами: "Спокойной ночи, Танечка", "Доброе утро, Танечка"... Федя знал ее
давно, с малых лет.
Они вместе жили в Императорской гавани, потом оба учились во
Владивостоке, мечтали о новой жизни, спорили, ходили в театр.
В мореходном училище Великанов услышал сентиментальную морскую песенку.
Она и Тане понравилась. В свободную минуту, глядя на фотографию, Федя
напевал:
Девушку из маленькой таверны
Полюбил суровый капитан,
Девушку с глазами дикой серны
И улыбкой, как морской туман...
Окончив гимназию, Таня уехала домой, в Императорскую. А Федя продолжал
учиться в мореходке и твердо знал, что они скоро снова увидятся.
Квакающий голос японского офицера привлек внимание Великанова. Он
подвинулся к окошку буфета
- Куда, зачем вы решили повернуть, Оскар Казимирович? - спрашивал
черноволосый японец, сидевший в дальнем конце стола.
- В первую удобную бухту, господин Тадзима, - уклонился капитан,
прихлебывая чай - Мне нужна пресная вода. Вы чувствуете, чай чуть-чуть
солоноват. Хе-хе, механики, как всегда, перепутали клапана, подмешалась
морская вода... Пользуясь случаем, поручик Сыротестов хочет взять кое-какой
груз - шерсть для валенок.
- Ах, вы имеете в этой бухте свой склад? - не отставал японец, улыбаясь и
показывая зубы и бледные десны.
- Спросите у поручика. Я не интересовался подробностями. Я, господа,
только извозчик Мне говорят: "Поехали!" - я еду. Мне говорят: "Стоп!" - я
останавливаюсь... Тпру! - неожиданно произнес капитан и сделал руками жест,
словно натягивая вожжи. - Конечно, если надо напоить свою лошадку, хе-хе,
тут ничего не поделаешь.
Услышав о непредвиденном заходе в первую же бухту, Федя испытал истинное
удовлетворение. Насчет воды капитан сказал правду. Великанов-то это хорошо
знал: это он подмешал морскую воду. Он, Федя, вмешался в жизнь большого
парохода, управляемого чужими, и теперь они вынуждены тратить время на
приемку пресной воды. Вот только что за дела у поручика на берегу?
Федя посмотрел на Сыротестова. Разъевшийся и румяный, поручик напоминал
приказчика модного магазина, позванивал шпорой и внимательно изучал потолок
кают-компании. Он считал, что ему повезло. Не пришлось открывать все карты
Оскару Казимировичу. Когда капитан попросил разрешения зайти в бухту Орлиную
для пополнения запасов воды, он разрешил - вот и все. Ну, а уж если попали в
эту бухту, то и он, Сыротестов, кстати заберет там и свой груз. Все
получилось само собой. Поручик покрутил свои усики колечком. Он был очень
доволен.
Мадам Веретягина бесцельно расставляла и переставляла на столе деревянные
бочоночки лото. Капитан Тадзима украдкой взглянул на русского офицера,
прекратил расспросы и, видимо, углубился в какие-то свои приятные
размышления.
Американец Томас Фостер перелистывал молитвенник, и руки его, как всегда,
немного дрожали. Проповедник был изрядно под градусом.
Слегка покачивало. Две медные керосиновые лампы, надраенные до блеска,
шевелились над столом. Они висели на всякий случай, если с электричеством
что-нибудь случится. На ламповой меди, как крошечные солнца, сияли белые
колпачки плафонов.
Молчание затянулось и стало тягостным.
Веретягина поднялась, резко отодвинув деревяшки. Подойдя к иллюминатору,
она раскрыла шторки и стала пристально вглядываться в ночной мрак.
По трапу простучали чьи-то сапоги
- Разрешите, господин капитан, - сказал матрос, появляясь в дверях. -
Свет мешает смотреть вперед. Берег близко. Николай Иванович просил...
- Хорошо, хорошо, - машинально помешивая в стакане серебряной ложечкой,
кивнул Гроссе. - Лидия Сергеевна, дорогая, закройте шторку... Вахтенные на
мостике ничего не видят.
- Николай Иванович просил вам передать, - сказал матрос, - с востока
несет туман.
- Хорошо, хорошо, - кивнул Гроссе.
Матрос ушел.
- Мне так страшно, - поежилась Лидия Сергеевна, задернув занавеску. - Там
совершенная темнота, и под нами целая верста воды. Темнота давит на меня,
как крышка гроба. Ужас, ужас... Вы говорите - туман, а я перестала понимать,
где у нас туман, а где мрак отчаяния.
- Под нами три версты соленой воды, - поправил капитан, любивший во всем
точность.
Все молчали.
- Вы знаете, конечно, поэму Кольриджа "Старый моряк", - продолжала мадам
Веретягина. - Дайте папироску, господа... Матрос убил альбатроса, и вот
команда видит, как на горизонте появляется корабль-призрак. Я напомню
несколько строк. - И она перешла на речитатив. Голос ее, чуть сипловатый,
был бы все же, пожалуй, даже приятен, если бы не нотки истеричности.
Все спят на нем могильным сном
Среди ночной тиши.
Ни звука не слыхать на нем,
Не видно ни души.
Но вот на палубе жена,
В одежде гробовой,
Страшна, угрюма и бледна,
А с нею и другой...
Это смерть и дьявол, - пояснила Лидия Сергеевна. - Они наказывают
матроса.
Она глубоко затянулась; пуская дым, забавно выпячивала нижнюю губу.
- Что это вы, дорогая, пугаете нас на ночь глядя, - поморщился капитан.
Маленький Оскар Казимирович был суеверен. И любил порисоваться перед
дамами. Он всячески старался казаться побольше ростом: носил высокую
фуражку, сапоги с высокими каблуками. Однако это почти не помогало, женщины
не обращали на него внимания. И трубку с длинным прямым мундштуком он стал
курить для солидности. О, женщины! Но эта какая-то странная...
А мадам Веретягина продолжала декламировать:
То хаос смерти был. Озера, реки
И море - все затихло. Ничего
Не шевельнулось в бездне молчаливой,
Завяли ветры в воздухе немом,
Исчезли тучи - тьме не нужно было
Их помощи: она была повсюду...
Господа, мне по ночам чудится заупокойный звон. Во сне я вижу ужасы,
ужасы. Мое тело раздирают раскаленные железные когти... Разве можно жить
после всего, что произошло... Гибнет цивилизация. Гибнет мир.
- Не волнуйтесь, друг мой, - мягко сказал поручик Сыротестов, слегка
картавя. Он подошел, тронул женщину за плечо. - Все пройдет, вы еще будете
счастливы.
Капитан посмотрел на них, допил чай, пожелал всем спокойной ночи и ушел
отдохнуть перед хлопотным утром.
Капитан Тадзима отправился к себе наслаждаться одиночеством. Проповедник
Томас Фостер, поручик и Лидия Сергеевна вышли вместе. Они долго сидели
втроем по ночам за виски и картами или трясли кости в кожаном стакане.
Старпом Обухов остался один. Он задумчиво мял в руках хлебный мякиш,
слепил из него какую-то загадочную рогатку.
Великанов знал великую заботу Валентина Петровича. Молодая жена осталась
во Владивостоке, и каждый вечер Обухову мерещились разные страхи. Как там
она одна... К утру он успокаивался: для ревности у него не было никаких
оснований, но что поделаешь с сердцами в разлуке! От этих колебаний
настроения страдал не только сам старпом, но и его подчиненные. С утра
Валентин Петрович был человек человеком - внимательный, вежливый, а вечерней
вахте порой крепко доставалось от него ни за что. А моряк он был что надо.
Отлично знал судовождение и дальневосточное побережье до самой реки Анадырь.
Каждый капитан не отказался бы от такого старпома. Команда уважала и любила
его.
На мостике три раза сыграл колокол. Одиннадцать часов. Вахтенный матрос
сбегал на корму посмотреть на счетчик лага. Пароход тихо скользил по черной
водной глади, вздрагивая на работающем гребном валу. Из-под винта спиралями
поднимались на поверхность белые пузырьки воздуха. Рваные полосы пены шли за
кормой. В потревоженной воде голубовато светилась морская живность.
На кормовой палубе, за деревянной перегородкой, мирно жевали сено
обреченные на съедение коровы. Темно и тихо. Лениво крутится маховик лага,
отмеривая милю за милей.
На палубу вышел солдат в нижней рубахе. Он постоял, навалившись на
планшир, выкурил самокрутку и швырнул окурок в море. Красный огонек черкнул
в темноте и пропал.
Ушел солдат досыпать. А от мачты отделилась невысокая фигура и скользнула
на корму. Зажглась переносная лампа у счетчика лага. Кто-то открыл стекло и
передвинул стрелку немного вперед, всего на одну черточку. И опять на корме
темно и пусто.
Передвинута маленькая стрелка прибора... На одно деление. Пустяк,
кажется, и ровно ничего не значит. Однако это не так. Лаг отмечает
пройденное пароходов расстояние. Привязанная на конце длинной веревки-линя
вертушка, схожая с маленькой торпедой, вращается в воде за кормой судна и
накручивает линь. Количество оборотов вертушки зависит от скорости хода. Чем
быстрее движется пароход, тем больше оборотов делает вертушка. Вращение линя
передается счетчику; его механизм превращает обороты вертушки в мили. Лаг -
ответственный прибор. По лагу ведется счисление, наносится место судна на
карте, если нельзя определиться точнее. Если лаг покажет больше или меньше,
чем действительно пройдено, и вахтенный посчитает, например, что опасные
камни уже позади или их еще не проходили, и повернет пароход, может
произойти кораблекрушение.
Ночь... Но, как всегда, работает судовая котельная. Там чистят топки. На
палубе потянуло угарным дымом, летучей пылью золы. А вот вылез и один из
виновников - перепачканный углем кочегар. Отдышавшись на свежем воздухе, он
принялся за выгрузку шлака. Пустая железная бадья, громыхая, опускалась в
недра кочегарки. Наверх он выкручивал ее полную, дышащую сернистой копотью
и, отцепив тросик, опрокидывал за бортом.
Изредка он отдыхал, присаживаясь на железный кожух, вытирал пот грязной
сеткой или нагибался над шахтой и перебрасывался с товарищами двумя-тремя
словами.
Под главной палубой, этажом ниже, в твиндеке, тоже еще не спят.
Фельдфебель Тропарев сидел на лавке, закутав простыней огромное волосатое
тело. Он только что из бани: на распаренном лице выступили мелкие капельки.
Солдат Веточкин, худой, как чахоточный,ь- полная противоположность
начальству - положил фельдфебельскую ногу себе на колени и срезал отмякшие
мозоли.
Тропарев откинулся к дощатой переборке, почесывал бороду и сопел от
удовольствия.
В твиндеке все было сделано грубо, топорно: деревянный щелястый настил,
двухъярусные нары. Обычно здесь перевозили пассажиров, так сказать,
четвертого класса. Под потолком красновато светились, вернее, тлели угольные
лампочки. У нар - шеренги сапог с портянками на голенищах.
Солдаты разошлись по постелям: кто уже задремал, кто вполголоса
переговаривался с соседом. Пахло заношенным бельем, махоркой. В полумраке
дальних нар кто-то наигрывал на гармонике, однообразно и невесело: "Ай да
ты, ай да я, ай да барыня моя".
За переборкой стены мерно дышала паровая машина.
- Ты с пятки натоптыши сыми, - рокотал фельдфебель. - Ногти обровняй... -
От рук солдата ему щекотно, он пошевеливает пальцами. - Хорошо, Веточкин,
ты, брат, генерал в этом деле.
- У вас, господин фельдфебель, простите за выражение, - поднял голову
солдат, - ногти что копыта. Десять лет при банях работал, а таких не
видывал, струмент не сразу берет.
Тропарев захохотал, ему лестно.
- А ты не торопись, - отсмеявшись, грозно пробасил он, - твое мастерство
тихость любит.
Сегодня фельдфебель был в отличном расположении духа и склонен
поговорить. Он обернулся к двум солдатам, с интересом смотревшим на операцию
с мозолями.
- Вот ты, Захаров, скажи, с каковых мест за белой властью идешь?
- С Урала мы, - нехотя отозвался солдат с простоватым, исклеванным оспой
лицом. - Нас полковник Каппель мобилизовал. Вот и добрались до окияну...
- Ну, а семья? Тянет небось к семье?
- Что ж, семья подождет... двое детишек тама. - Солдат вздохнул и стал
слюнявить козью ножку, свернутую из газетной бумаги.
- Тебе, Захаров, видать, белая власть куда как дорога, - с легкой
насмешкой спросил Тропарев. - А за что воюешь?
- Как - за что? Присяга.
- Молодец, - похвалил фельдфебель. - Ну, ты!.. - рявкнул он, дернув ногу.
- Осторожнее, под ноготь не тыкай!
Солдат-мозольщик испуганно вздрогнул, звякнули ножницы. Тропарева
боялись. Напрасно он не придирался, но за провинности взыскивал строго.
А Захаров как бы про себя продолжал:
- Красных комиссаров на столбах вешал... Теперь они мне, ежели что... -
Он провел ладонью по шее.
- А я при тюрьме в Иркутске служил. Каждую ночь мы красных выводили.
Много душ загублено, прости господи, - вступил в разговор второй солдат с
недоброй ухмылкой. - Наши солдатики, почитай, все в крови перепачкались.
- Какая же она христианская душа, ежели большевик... Дура, - ткнул его в
бок фельдфебель. - За каждого красного нехристя сорок грехов с тебя на том
свете спишут.
- Да есть ли, господин фельдфебель, тама хозяева?..
- Ты что? - нахмурился Тропарев. - Где, на том свете?
- И на том, и на этом, - ухмыльнулся второй солдат. - Я слышал, вскорости
снова присягать будем. Генерал Дитерихс должон к власти подойти. Нам не
впервой. Царю-батюшке присягу давал, господину Керенскому. Потом Колчаку,
потом еще два раза присягал, кому - не упомню. А последняя присяга купцам
Меркуловым... Не собьются на том свете, кто кому присягал?
- А ты веруй, а не испытуй! - Тропарев грозно зашевелил бородой.- Должон
сам знать, для какой надобности живешь... Всякая власть от бога. - Помолчав,
уже мирно спросил Захарова: - Кончим войну, снова хлеб будешь сеять?
- Захочет он теперь в земле ковыряться, жди, - откликнулся кто-то из
глубины нар. - Да и дадут ли? Раньше таким-то ноздри рвали.
В твиндеке воцарилось молчание, стихла гармонь.
- Теперь коготки у вас, господин фельдфебель, - подобострастно хихикнул
Веточкин, - как у барышни со Светланки. - Мозольный мастер бережно обтрогал
в последний раз огромную ногу. Ловко высморкался, прижав ноздрю пальцем. -
Все, господин фельдфебель, готово.
- Афанасий Иванович, - спросил немолодой солдат, - в пятом году мне в
Питере знавать приходилось подполковника Дитерихса. Росту он среднего,
однако жилистый. Кавалерист, господ офицеров верховой езде обучал. Я при ем
конюхом служил... Здесь тоже Дитерихс, в генерал-лейтенантах ходит. Может,
он и есть?
- А кто его знает, - равнодушно сказал Тропарев. - Может, и он. А ты что,
признаться хочешь? Министром все равно не сделает... Дух-то от тебя! -
Фельдфебель покрутил носом.
Раздался смех. Солдат-конюх всюду носил с собой терпкий, стойкий запах
лошадиного пота.
- Афанасий Иванович, - послышался еще голос из глубины твиндека, -
дозвольте спросить.
- Ну, что тебе? - не оборачиваясь, прогудел Тропарев.
- Правда ли, что вы из попов, что вас того... расстригли?
- Правда.
- А дозвольте узнать, за какую провинность?
- За дело. Не умеешь, сказали, шить золотом - бей молотом.
- Ребята разное тут говорят... - не унимался любопытный.
- Расскажите, господин фельдфебель, - попросил еще кто-то.
Тропарев привычно огладил густую бороду. Несколько солдат слезли с нар и
сели за стол, поближе.
- Гм... гм... Антиминс во хмелю потерял.
- А что это за штука такая, Афанасий Иванович?
- Святыня. Антиминс для попа - что полковое знамя для полковника, -
наставительно пробасил фельдфебель. - Сам пропадай, а знамя выручай... Без
антиминса нельзя обедню служить. Когда в церкви пожар, поп должон детей
своих бросить и за антиминсом бежать. Поняли? Утварь золотая пропадет -
никто слова не скажет. А антиминс... беда!
- Поняли, спасибо, Афанасий Иванович. А так, ежели сказать, на что оно
походит, антиминс этот?..
- Желтый шелковый плат, посередине господне погребение черной краской
отштамповано, а по углам четыре евангелиста...
- И всего дела?
- А ты слушай, ежели спросил, - нахмурился Тропарев. - Главное в
антиминсе - святые мощи, кои в нем зашиты, и митрополичье освящение. Рукой
архиерея чернилами написано, для какой церкви, когда, где и кем освящен. -
Он поерошил бороду, помолчал.- А дале вот что: церковь моя как раз и
загорись. А я у купца бражничал... Ну, из церкви-то я антиминс вынес, а
потом куда дел - не упомню. Тут, конечно, я и вовсе с горя запил.
- И вас в отставку, по чистой?
- В отставку. Кровью похотел позор смыть.
- Жалеешь, Афанасии Иванович, церковь-то?
- Обману много, - сказал фельдфебель и спохватился: - Ты, любопытный!..
Попадья моя от сраму померла, сын кипяток на себя опрокинул, тоже бог
взял... И пошло, пошло. Когда везет, так везет, а уж как запоперечит, так
хоть ты убейся... Семечкин, ты винтовки проверил? - Тропарев кивнул на две
утыканные оружием беленькие, свежеоструганные пирамиды, укрепленные по
бортам. Разговор круто съехал на другое. - Господин поручик говорил, завтра
у берега будем, так ты того...
Глава шестая
О ПОЛЬЗЕ РУССКОЕ БАНИ И БЕРЕЗОВОГО ВЕНИКА
Из всех окраин Владивостока Первая речка, пожалуй, не самая глухая.
Однако и здесь, кроме собачьего лая да паровозных гудков, сегодня ничего не
услышишь. Низенькие, побеленные известью домики почти невидимы в тумане.
Василий Петрович Руденко долго плутал на немощеных пустых улицах. Туман
был и на руку ему, и мешал. Он подходил то к одному, то к другому дому и
старался прочитать фамилию хозяина на дощечке у ворот. Вот он увидел
вывеску: ядовито-желтый самовар, из-под его крышки белыми кудрями клубится
пар. Внизу одно слово - "Ремонт". Маленькие домики можно было различить,
только наткнувшись на них. Путник стучал в калитку, пытаясь кого-либо
вызвать, но в ответ раздавался лишь заливистый собачий лай.
Невольно вспомнил Василий Петрович последние суматошные дни. После
спокойного сидения на Русском острове ему досталось крепко. Сначала все
пошло хорошо. С помощью Кондрашева он поступил в артель грузчиков, и удалось
выполнить почти все задание. Но его все же выследили. А как взглянул
полковник из контрразведки, словно выстрелил! Откуда он взялся на причале
именно в тот день?.. Руденко долго не мог уйти от преследования - очень
цепким оказался шпик. На Семеновском базаре оторваться не удалось. Только на
Первой речке, на запасных путях, он обманул сыщика, буквально завертев его
среди сотен железнодорожных вагонов. Совершенно случайно Руденко очутился у
вагона, где жили хорошие знакомые; на счастье, они оказались дома и помогли
ему спрятаться. Они же связали его с Кондрашевым и другими товарищами; он
увиделся с ними, узнал обо всех событиях... На "Синем тюлене" почти полный
провал. Что скажет товарищ Андрей? Неприятное чувство не покидало Руденко,
как в детстве, после двойки по арифметике. Кроме того, чутье подсказывало,
что сыщики не оставили его в покое. Если бы не туман, он вряд ли решился на
свидание с товарищем Андреем.
Холодная стена тумана скрывает подпольщика, но и преследователь может
быть совсем рядом... Наконец Руденко повезло. Китаец в синей короткой
курточке нес на коромысле воду в банках из-под бобового масла.
- Послушай, - окликнул его Руденко, измученный затянувшимся поиском, -
вдова Севастьянова где живет, знаешь?
Китаец знал, где живет вдова Севастьянова. Надо было пройти две улицы и
свернуть на третью. Напротив водоразборной колонки дом с тремя окнами.
Шел, сворачивал и наконец пришел, куда было нужно. На расшатанном
деревянном крыльце долго очищал сапоги от густо налипшей глины.
Представитель партийного центра ждал сегодня Василия Петровича на новом
месте.
Надо сказать, товарищ Андрей немного нервничал. Прежде всего беспокоило
оружие - новая партия, приготовленная к отправке в партизанский штаб.
Хранить его в городе было опасно. По всем данным, японцы должны скоро уйти
восвояси. Зато белые генералы не сразу собираются покинуть Приморье, воевать
еще хотят. Им надо вырвать зубы как можно скорее, партизаны должны нанести
последний удар полной мощью. В сопках и лесах скопились немалые силы... На
каком пароходе моряки собираются переправлять оружие? На этот вопрос сегодня
должен ответить Руденко. И людей надо кормить. Он вспомнил про тысячу мешков
муки. Партийный центр поручил ему это срочное и сложное дело. Любым способом
нужно достать тысячу мешков муки. Любым способом, но без копейки денег. У
товарища Андрея роились на этот счет самые затейливые планы; он достанет
муку... А как на "Синем тюлене"? "Интересно, что придумают товарищи моряки,
- усмехнулся он. - Каким манером они свернут шею карателям?" Сам живой и
предприимчивый, он всегда радовался неожиданно удачному ходу своих
подопечных. В шахматной игре он любил коня. "Не просто туда-сюда ходит конь,
как все прочие, а с заворотом, с хитрецой".
Потом вспомнилось Народное собрание. Правители Приморья решили разогнать
непослушных. Даже такая маленькая, совсем мизерная демократия оказалась им
не по нутру. Конечно, это так назвали - "Народное собрание", оно совсем не
представляет народ. Там были люди, в подавляющем большинстве своем
настроенные против Советской власти. Из семидесяти пяти депутатов сорок три
составляли блок несоциалистов, десять депутатов от демократического союза с
примыкающими, семь человек - трудовая партия и пятнадцать - эсеры с
окружением. Ждать от такого сборища чего-нибудь хорошего не приходилось,
товарищ Андрей знал это. Однако в происходившей схватке он сочувствовал в
душе депутатам собрания, волей-неволей они все же затрудняли действия
главного врага.
Но вот он повернулся и увидел за спиной гитару, красовавшуюся на стене.
Гитара была дорогая, выложенная по краям перламутром. Взгляд его оживился,
повеселел. Он не прочь был побренчать на семиструнной в свободную минуту.
Любил народные песни, особенно про Волгу и Стеньку Разина. "Это русская
песня, самая русская, - говаривал он. - Как услышу ее, мурашки по телу
пробегают. Слушаю и чувствую, как силы во мне прибавляются. И жаль чего-то,
и гордость в груди. Много стоит хорошая песня для русского человека".
Товарищ Андрей не выдержал, снял гитару, тронул струны. Расстроена,
наверно, давно на ней не играли. Он принялся было накручивать колки,
позванивая струнами, но тут вскоре пришел Руденко.
- С хорошими вестями? - спросил товарищ Андрей.
- Не очень хороши мои вести, - не сразу и с трудом выговорил моряк. - На
"Синем тюлене" всех наших - помните, перебирали прошлый раз? - взяла
контрразведка. Троих выпустили, а семеро еще на Полтавской.
- Да-а... - Товарищ Андрей поправил пробор в седеющих волосах. - А тех,
что выпустили, с судна долой?
- Конечно.
- Туманов под арестом?
- Под арестом.
- А Тимчук?
- Его прежде всех сцапали. Теперь другой радиотелеграфист на "Тюлене",
скорее всего, курасовский глаз. Солдат сразу на борт пригнали. У трапа днем
и ночью часовой. Такова была обстановка. Да, забыл: японский офицер и
американский поп из ихнего клуба на Широком молу тоже погрузились. "Синий
тюлень" снялся ночью без всяких объявлений.
Помолчав, Руденко сказал:
- Теперь доложу, что удалось сделать. Пристроили мы на пароход одного
паренька. Его рекомендовали наши комсомольцы. Дмитрий Часовитин ручался.
Нахмуренные брови товарища Андрея чуть разошлись.
- Часовитин? Постой, ег
...Закладка в соц.сетях
