Жанр: Боевик
Секрет государственной важности
... отдыха, ни срока... Каждую свободную минуту Павелихин
тянул его к доске, подымая иной раз с постели, отрывая от книги. Но
увлеченность молодого командира шахматами была столь подкупающа и он с
каждым днем делал такие успехи, что Зубчиков смирился.
"Ну черт, - говаривал он, - с тобой играть стало невозможно, чуть
промажешь - и мат... Как Чигорин!"
Сегодня Павелихин тоже разбудил комиссара в пять часов, не дав как
следует отдохнуть после утомительного перехода. И сам командир не выспался:
всю ночь его жгли клопы, расплодившиеся в теплой фанзе во множестве.
Павелихин сидел за доской, в русской рубахе с воротом нараспашку. Партия
разыгрывалась с переменным успехом под завывание ветра в дымовых трубах. В
критический для комиссара момент, когда он еле вывел короля из-под удара,
дверь распахнулась и на пороге возникли бородатый великан поп и женщина в
бархатной телогрейке.
За ними ввалились народноармейцы и два партизана с красными лоскутами на
папахах.
- Кто у вас тут главный? - спросила женщина, прищурив со свету глаза.
- Ну, что тебе? - Павелихин недовольно оторвал взгляд от шахмат.- Кто вы
такая? - присматриваясь к женщине, поправился он.
- Я священник села Лучково, а это моя попадья, - прогудел за Лидию
Сергеевну Тропарев. - Едем в город к детям, учатся они там. А сейчас,
говорят, суматоха началась, беляки бегут, в городе убийства, грабежи. -
Широкий, бычий затылок попа побагровел. - Дети...
- Не надо речей, понял с полслова, - перебил Павелихин. - Пропустить. -
Он горел желанием поскорей победно закончить партию. - Проводите их до
первой заставы.
Командир ни на секунду не усомнился, что имеет дело со
священнослужителем.
Особенное впечатление произвела на него дремучая бородища Афанасия
Ивановича.
- А бабенка у тебя ничего, гражданин поп, - подмигнул он, когда Лидия
Сергеевна уже направилась к выходу.
- Вы бы сначала себя привели в порядок, - тотчас отозвалась Веретягина,
даже не обернувшись. - Называется командир батальона...
Павелихина задели не так слова, как тон, которым они были произнесены.
- Ну, ты... - нахмурился он.
- Простите ее, господа-товарищи, - поспешил вступиться Тропарев, -
строгая она у меня, не любит, когда мужчины...
- Ладно, - махнул рукой командир, решив, что яриться на бабу нечего, -
береги свою попадью, тебе другой не положено.
Когда они вместе с народноармейцами вышли, комиссар, молчавший все это
время, сказал:
- Гм... А попадья, между прочим, правильно отбрила... Ты, Кузьма, бороду
бы хоть малость подправил, а то как зверь. И рубаха у тебя, гм... постирать
бы...
- Владивосток заберем - сбрею, - пообещал Павелихин. - А вы кто? - Он
удивленно заметил, что двое в папахах и не думали выходить из фанзы.
- Мы-то партизаны, родимый, - отозвался более пожилой. - Видишь? - Он
показал на красную ленту. - А вот вы... Что за войско, и понять не могу.
Кубики зеленые, кокарды...
- Народно-революционная армия Дальневосточной республики, -
заинтересованно отозвался комиссар. - Ты что, не знаешь разве?
- Наш командир только Советскую власть признает... Так-то, родимый.
- Эх ты, голова... - укоризненно сказал комиссар, - да ведь Ленин так
приказал... Без Дальневосточной республики России с японцами пришлось бы
воевать... А воевать нечем. В двадцатом году - и Врангель, и поляки, и
голод, и разруха, самое тяжелое время. Надо было Советскую Россию спасать.
Вот и создали Дальневосточную республику. Японцы против Советской власти
воевать хотели, а республика-то самостоятельная, демократическая. Тут
разговор другой, понял? Одним словом, буфер.
- Вроде понятно, однако наш командир тоже за Советскую власть стоит,
родимый. А мы воюем с японцем.
- "Наш командир"!.. - стал горячиться Зубчиков. - Партизаны - другая
линия. К партизанам японцы не могут придраться. Это не власть, а партизаны.
Ленин сказал: "...не только отдалить войну с Японией, но, если можно,
обойтись без нее..." В этом вся соль. Мы и обошлись. Для этого
Дальневосточную республику создали.
- А когда японцы к себе уплывут, родимый? - не отступался бородач.
- Вот тогда и Советская власть на всем Приморье. - Зубчиков передвинул
королеву. - Давай, командир, доиграем.
- Спасибо, родимый, за науку. - Партизан поправил папаху. - Когда наш
командир говорит, вроде он прав. И твои слова праведные... Однако раз
республику ликвидируем, значит, за нами правда.
Партизаны вышли из фанзы.
- Вот, - в сердцах проворчал Зубчиков, - есть же такие командиры!
- Знаешь, комиссар, - не сразу откликнулся Павелихин, - мы тут в шахматы,
а японцы и беляки город грабят... Ударить бы сейчас - и в порошок! Наших
много собралось...
- А дальше что? Война с японцами? Сколько раз мы спорили... Ты
согласился, а теперь снова. - Его лицо приняло страдальческое выражение. -
Эх, нет, видать, болезни тяжелее, чем глупость.
- Понимаю, все понимаю, а душа иного просит... Ну, ходи, твой черед...
У ближайшей заставы сопровождающий слез с телеги. Передал бойцам приказ
пропустить попа, не удержался, ласково похлопал по шее лошадь и зашагал
обратно.
Когда страхи миновали, Афанасий Иванович вспомнил большое село, которым
проходили недавно. До них там стоял партизанский отряд. Неожиданно налетели
белогвардейцы-каратели. Ну, обычная история: свалка, убитые и раненые с
обеих сторон... Не это взволновало Тропарева. Ему запомнился один из
партизан, мальчишка на вид. Мужики говорили, комсомолец, - Тропарев не
понимал этого слова. Юношу пытали на допросе, а он молчал. Тогда у него,
живого, вырезали сердце. Он, Тропарев, сам видел вспоротую, юношескую грудь
и отшатнулся, крестясь. Но еще больше поразила его Лидия Сергеевна, когда он
рассказал ей об этом.
- Я бы со всеми большевиками так, всем бы своими руками сердце вырвала, -
отозвалась она спокойно. - А казаки молодцы, перецеловала бы их за это.
Веретягина вынула из мешка свой передник с красным крестом и надела его.
"Передник мне очень к лицу", - подумала она.
Афанасию Ивановичу захотелось выкинуть ее с телеги. "Перецеловала бы...
Тварь, разве ты женщина? Тварь! - мысленно твердил он, стискивая замызганные
вожжи. - Ишь прихорашивается, красоту наводит".
Он старался не смотреть на Веретягину. "Довезу до города, там брошу,
пусть к своим идет", - решил он. Но вышло иначе.
Лидию Сергеевну обуревали другие мысли. Она опять видела себя богатой, в
кругу избранного общества. Только бы захватить пушнину, успеть бы...
- Скоро будем в городе, - продолжала она уже вслух. - И сразу к генералу
Дитерихсу. Я расскажу о соболиных мехах. Пусть перехватит "Синий тюлень" в
море, пока не поздно...
- Ну, а потом что? - сдерживая отвращение, спросил Афанасий Иванович.
- О-о, потом заграница, весь мир.
- А Россия?
- Мне наплевать на Россию, - отчеканила Веретягина. - Хоть бы ее не было
совсем.
"Ну все, сволочь!"
Тропарев остановил лошадь. В голове у него стучало и звенело.
- Сам мерзок есть паче всех и вся... Жалко, такую тварь от смерти спас, -
мрачно сказал Афанасий Иванович, слезая наземь. Выразительно помахивая
веревочными вожжами, грозно добавил: - Вали куда хочешь, да поскорее, пока
не передумал, - и бросил поводья в телегу.
- Чтоб вы все подохли! - зашипела Веретягина. - А за жизнь свою я
расплатилась. Ты мужик, а я генеральша, век меня благодарить должен! - И она
злобно хлестнула лошадь.
Не сделал ли он, Афанасий Тропарев, глупость, от которой не поздно
отказаться? Нет! И он решительно зашагал по шоссе обратно.
Тропарев явился прямо к командиру стрелкового батальона Павелихину. Вошел
в фанзу и остановился у двери. Командир подстригал перед осколком зеркала
бороду.
- Ты чего, поп? - удивился он. - Вернулся?
- Вернулся, - опустил голову Тропарев.
- Ну, садись.
Афанасий Иванович продолжал стоять.
- Садись же, черт тебя дери! - рассердился командир.
Тропарев испугался и поспешно сел.
- А попадья где?
- Не попадья она мне вовсе, а я расстриженный, - решился на правду
Афанасий Иванович. - Последнее время у каппелевцев фельдфебелем служил. - А
про себя молился: "От бед моих, господи, изведи мя, яко един преблаг и
милосерд..."
Павелихин не мог поверить. Больше чем этот человек, вряд ли кто мог так
походить на попа.
- Врешь, - убежденно сказал он, глядя на серебряный крест, на бороду
лопатой. - Ты - фельдфебель?!
- Рота!.. Слушай мою команду!.. - взревел Афанасий Иванович. - По ранжиру
станови-сь!
- Довольно, верю, - зажал уши ладонями Павелихин. - А зачем ты, -
помолчав, спросил он, - ко мне пришел? Хочешь, чтобы расстреляли тебя, как
белую сволочь?
- Хочу с вами, - глотнул слюну Тропарев. - С попами свято, с боярами
почетно, а от них прочь да подальше. В России что угодно буду делать. - Он
снял крест и швырнул его в угол.
- Задача... - хмыкнул командир. - Вот что, гражданин поп, без комиссара я
твоего дела не решу. Подумаем. А сейчас под арест отправлю.
- Спасибо, - сказал Афанасий Иванович и вдруг заплакал.
Глава тридцатая
ПАРОХОДЫ ДОЛЖНЫ ОСТАТЬСЯ ВО ВЛАДИВОСТОКЕ
Справа от шоссе рыжели кирпичные постройки; налево, у полосатого
семафора, - синий кузов вагона прямо на земле. На крыше вагона развевался
японский флаг.
Сюда и направлялась Веретягина.
Время подходило к полудню, стало теплее. На небе появились белые
причудливые облака, медленно выползавшие из-за гор. Сверкая под солнцем,
уходили на Владивосток серебряные нити железнодорожных рельсов.
Неподалеку от семафора толпились солдаты. У края только что выкопанной
ямы стояли на коленях со связанными руками и ногами пять человек -
приговоренных к смерти. На глазах у всех повязки. Лидия Сергеевна заметила в
стенке ямы перерезанный корень. Он был разрублен лопатой, кожа сорвана;
словно голый, он белел в черной земле.
"Наверно, корень этого дерева, - подумала Веретягина, взглянув на молодой
дубок у ямы, - бедненький, ему больно".
Японский офицер, судя по погонам, в чине, равном подпоручику, медленно
снял с себя шашку с ремнями, потом мундир и повесил все это на сучок дуба.
Солдаты, хмуро поглядывая на приговоренных, насаживали на винтовки штыки.
Увидев постороннюю женщину, один из них, замахнувшись винтовкой, отогнал ее
от могилы.
Лидия Сергеевна чуть-чуть отошла и остановилась, продолжая наблюдать.
Повесив мундир, офицер вынул из ножен шашку и потрогал лезвие большим
пальцем.
"Он снял мундир, - отметила Веретягина, - чистоплотен, наверно,
аристократ. Сейчас он убьет", - и затаила дыхание.
Офицер подошел к приговоренным сзади, взмахнул шашкой и, издав гортанный
крик, рубанул по шее первого с края. Голова отвалилась и с глухим стуком
упала в яму. Туловище пошатнулось, японец подтолкнул его носком сапога...
Еще удар, в яму упал второй, но он был только ранен - видать, рука с шашкой
сорвалась, удар был неточен.
Лидия Сергеевна услышала всхлипывания. Тихонько плакал пятый у ямы,
подросток с желтыми прямыми волосами над повязкой.
Офицер тяжело дышал, глаза были безумны. Когда тело мальчика свалилось в
яму, он что-то скомандовал солдатам. Те не тронулись с места...
Нервным движением офицер сорвал белую, траурную ленту с эфеса шашки.
Неожиданно пожилой японский солдат выкатил глаза и закричал что-то, видимо
неполагающееся. Офицер, шумно втягивая воздух, ударяя себя кулаками в грудь,
показывал на тела, лежавшие в яме.
Остальные солдаты напряженно слушали. Офицер вдруг закричал на высокой
ноте и с треском сорвал погончики с плеч пожилого солдата. Он бросил их на
землю и топтал короткими желтыми сапожками.
С бешеными глазами, с шашкой наголо, офицер вновь что-то приказал
солдатам. Но они не шелохнулись, испуганно переглядываясь. Тогда офицер
тонко вскрикнул и несколько раз ударил шашкой пожилого солдата...
- Господин офицер, - спросила Веретягина, когда японец пришел в себя,
надел мундир и перепоясался желтыми ремнями, - кто эти люди?
- Большевики. Убили в городе японского солдата, - поправляя дрожащими
руками мундир, ответил офицер. - Вы знаете, мадам, большевик, партизан...
Заразу надо жечь, жечь!
- Кажется, земля шевелится, - Лидия Сергеевна показала на холмик сырой
земли, - прикажите солдатам еще раз проверить. Большевики? О, я отлично
знаю, что такое большевики... Прошу вас, господин офицер, доставить меня во
Владивосток. Я должна срочно видеть генерала Дитерихса. У меня важное
сообщение.
На Китайской улице Василий Руденко убедился, что за ними следят. Господин
в клетчатом пиджаке, в узких брюках немного быстрее, чем следовало, перешел
улицу напротив японского консульства. Переглянувшись с попутчиком,
коренастым грузином, Руденко свернул в переулок. Пройдя завод фруктовых
напитков, попутчики оказались на Алеутской. Клетчатый пиджак, беззаботно
помахивая тросточкой, шел следом.
Руденко и коренастый грузин, делая вид, что ничего не замечают,
продолжали оживленно беседовать, не ускоряя и не замедляя шаг.
- На Семеновский, - тихо сказал Руденко. И оба направились к базару.
Несмотря на тревожную обстановку. Семеновский базар торговал в полную
силу. Просторная площадь кишела людьми. Полно китайцев, солдат и казаков.
Это был китайский район города. Китайцы заселяли все ближайшие улицы:
Пекинскую, Алеутскую и Семеновскую. Здесь китайские магазины, театры,
парикмахерские, бани, харчевни...
Руденко и его товарищ мгновенно растворились в толпе. Клетчатый пиджак
растерялся. Сдвинув котелок на затылок, он бросался туда и сюда, словно
собака, потерявшая кость.
Владивосток - молодой и красивый город. Но он плохо благоустроен.
Большинство улиц пребывало в первобытном состоянии, особенно там, где жил
простой люд. Водопровод и канализация пока лишь в некоторых домах. Воды в
колодцах не хватало, ее развозили в бочках на лошадях или разносили
жестяными банками китайцы. Ночью по улицам тянулись зловонные обозы с
нечистотами. В городе одна другую сменяли вспышки заразных заболеваний, даже
холеры; иногда заползала и черная гостья - чума. Особенно все это стало
заметно за время интервенции, когда население удвоилось за счет беженцев.
Но Владивосток не только город - это первоклассная русская крепость на
Тихом океане. На прибрежных сопках спрятаны под землю дальнобойные пушки,
форты на Тигровой горе, батареи на Эгершельде. Бастионы на мысе Чуркине. И
еще одна твердыня - Русский остров, - прикрывающая город с моря.
Владивостокская крепость - бельмо на глазу интервентов. Японские генералы
мечтали обломать зубы ослабевшему русскому медведю и укрепить свое
господство на Тихом океане. И вот сейчас крепость в руках японцев. А ведь
некоторые форты были как подземные города, их готовили на долгую и упорную
борьбу. Последние дни ходили упорные слухи, что самураи хотят уничтожить
форты на сопках, взорвать огромные склады боеприпасов.
Китаец Ван, хозяин харчевни "Волшебные фонарики" у Семеновского базара,
засучив рукава, снимал с решета готовые паровые пампушки и складывал их на
деревянное блюдо. От раскаленной плиты Вану было жарко. В медной кастрюле
бурно кипела вода для пельменей, в котелке варилась лапша. Сырые пельмени
лежали на доске, присыпанной мукой, и ждали гостей. Тут же стоит противень
фарша из зеленого лука и свинины. В фарше много лука и самая малость мяса.
Кухонный мальчишка, родственник Вана, за порогом колол дрова для плиты.
Харчевня "Волшебные фонарики" - небольшое заведение: десяток столов,
накрытых потрескавшейся клеенкой, деревянный щербатый пол, обои с какими-то
немыслимыми цветами... На стенах красные и синие плакаты-иероглифы с
изречениями Конфуция, засиженные мухами; пучки разноцветных бумажных лент. С
потолка на длинных шнурах свешивались бумажные фонарики. Ван по вечерам
зажигал в них свечи.
Посетителей сегодня немного. В дальнем углу, за двумя столиками, сидело
несколько китайцев, одетых в поношенные куртки. Рядом у стены сложены
рогульки - деревянные приспособления для переноски на спине тяжестей. От них
и пошло прозвание носильщиков: рогульщики. Четверо, дымя трубками, играли; в
руках у них продолговатые дощечки с непонятными непосвященному значками.
Остальные наблюдали за игрой, закусывая большими плоскими пельменями -
фирменным блюдом харчевни Вана.
В игре чувствовалось напряжение. Обычно болтливые китайцы молчали.
Изредка слышались одобрительные возгласы: "Шангоу, шангоу!"
В другом углу, под портретом какого-то китайского генерала, сидели еще
двое гостей - русских. Они беспокоили Вана, уж слишком были непохожи на
обычных его посетителей: в хороших отглаженных костюмах, с высокими
накрахмаленными воротничками. Русские тянули водку, принесенную с собой,
заедали селедкой и посматривали на входную дверь, словно дожидались кого-то.
- Эй, ходя, хозяин, поди сюда! - позвал один из русских. Это был господин
Кукин с Полтавской. Сегодня он выглядел вполне прилично, хотя впечатление
несколько портила большая лысина на круглой, как шар, голове. - Наша хочу с
тобой мало-мало водка пить, паша угощает. - Он показал на бутылку
смирновской.
- Спасибо, - вежливо ответил Ван. - Только не калечьте, господа, напрасно
русский язык. Я его хорошо знаю.
- Гляди, Соломаха, - с некоторым уважением сказал Кукин, - как чисто
выговаривает китаеза... Садись! - Он хлопнул по стулу.
Соломаха, высокий и тощий, лишь недобро посмотрел на хозяина.
Ван поклонился и сел. Соломаха налил до краев чайный стакан, пододвинул
китайцу.
- Один я не будут пить, спасибо, - сказал Ван. - Только вместе, за
компанию. - Ему бросились в глаза странные руки тощего незнакомца -
тонкие-тонкие пальцы с набухшими суставами.
Русские переглянулись. Соломаха нехотя налил Кукину и себе.
- Ну, ходя, за процветание твоего заведения, - поднял он стакан. - Самое
главное, чтобы его большевики не отобрали, а тебя не повесили вон на том
дереве. - Он показал на рослый тополь возле окна.
Китаец поклонился без улыбки. Все выпили.
- Вот что, ходя, - утерев губы надушенным платком, сказал Соломаха, -
если хочешь заработать...
Ван заметил у него еще одну особенность. Разговаривая, агент все время
раздвигал и сдвигал пальцы левой руки.
- Называйте меня, пожалуйста, "господин Ван", без клички, - не вытерпел
хозяин.
- Хорошо, хорошо. - Соломаха резко раздвинул и сдвинул пальцы. - Господин
Ван... В конце концов, это мелочи, главное в другом. Если нам поможешь -
десять тюков американской подошвенной кожи в твоем распоряжении... И место
на уходящем пароходе. Как?
- Хорошо, - подумав, ответил Ван. - Я, правда, не собирался уезжать из
Владивостока, но на этих условиях...
- Ну, вот и ладно... Мы ищем большевиков, - без всякого перехода
продолжал Соломаха, - у нас есть сведения, что они собираются в твоей
харчевне... Погоди, погоди, - поднял он руку, видя, что китаец намерен
возразить. - Конечно, ты не знал, что они большевики. Это ясно. Так вот:
один из них - широкий в плечах, с толстой шеей и здесь вот, - Соломаха
показал на бровь, - синий шрам. Второй худенький, волосы расчесывает так, -
Соломаха показал, - пробор посередине, усики... А третий из моряков, грузин,
чернявый, волосы вьются. Понял? - И опять раздвинул пальцы.
Китаец кивнул.
- Давай-ка еще по стаканчику, - сказал Кукин, - беседа складнее пойдет.
Выпили еще раз.
- Со шрамом? - вспомнил Ван. - Я видел... Два раза видел, - уточнил он, -
вот за этот столик садился. А других... Нет, не заходили, не буду
обманывать, господа, я бы заметил.
На анемичном лице Соломахи показалась тонкогубая улыбка; он, довольный,
обернулся к приятелю.
- Мы предполагаем, что сегодня они все у тебя соберутся. Кожу, господин
Ван, - уточнил Соломаха, - мы выдадим немедленно, как только захватим
большевиков. Пусть твой мальчишка прибежит к нам и скажет два слова:
"Пельмени готовы". Мы на том конце переулка, в аптеке, будем ждать. -
Соломаха снова пошевелил пальцами.
- Хорошо, хорошо, - кивал китаец, - только, пожалуйста, не забудьте ваше
обещание. Могу я посмотреть кожу, хотя бы один тюк?
- Потом, потом, - скривился Соломаха, - кожа самая лучшая... Ну, Кукин,
что ты на это скажешь? - спросил Соломаха, когда они вышли из харчевни. - На
кожу китаеза клюнул, ха-ха. Я таких насквозь вижу, недаром меня в Петербурге
учеником Савинкова называли. Да-с. А только не видать этому китайцу кожи...
- Соломаха самодовольно усмехнулся.
Проводив русских гостей, хозяин "Волшебных фонариков" вернулся на кухню.
Подозвал мальчика и тихо сказал ему несколько слов. Из головы Вана не
выходили конвульсивные пальцы незнакомца, его потные руки.
Когда часы с кукушкой отметили три, в харчевню вошел Руденко, за ним -
черноволосый грузин. Осмотревшись, они сели у самой двери.
Ван чуть заметным жестом показал им на комнатушку рядом с кухней.
Дверной звонок звякнул еще раз. И нового гостя хозяин провел в ту же
комнату. Это был товарищ Андрей.
Подпольщики выслушали рассказ Вана о попытке контрразведчиков подкупить
его. Руденко сказал:
- Ох, как хочется им напоследок ужалить нас! Теперь других дел у
контрразведки нет, как за большевиками бегать. Как мы с тобой того франта на
базаре обошли, а? - Руденко рассмеялся и хлопнул грузина по плечу. - Не
отчитаться сегодня им перед Курасовым. Что будем делать, товарищ Андрей? Как
бы, серьезно, не угодить к тому полковнику.
- Нельзя этого допустить, - пригладил волосы подпольщик. - Сейчас у меня
к вам всего несколько слов. Партийный комитет обращается к морякам и
грузчикам. Час настал... Пусть моряки разбирают машины, выносят части на
берег, пусть портят, ломают двигатели, если иначе нельзя. Главное - не дадим
пароходы белякам. Пусть их японцы увозят на своих судах. Ты оставайся,
дорогой друг, - сказал товарищ Андрей, приметив, что Ван собирается выйти из
комнаты, - от тебя секретов нет. Скатертью белякам дорога. Народное добро
понадобится во Владивостоке. Японцы сейчас сами грабят и белогадам не
препятствуют. Задержать пароходы - задание партии. Это сейчас основное.
Забастовка начнется завтра, - продолжал он уже скороговоркой, - пусть
попляшут. Рабочая охрана действует, - товарищ Андрей усмехнулся, - партизан
в городе много, просочились. Если бы не японцы, дали бы мы офицерью
прикурить. Наша охрана не позволяет, где возможно, грабить склады и
население... Японцам кое-где уже влетело...
Товарищ Андрей, видимо, не закончил, но в это время в кладовку вбежал
мальчик и сказал что-то по-китайски.
- Офицерский патруль, и с ними контрразведчики, идут к нам, - перевел,
побледнев, Ван. - Уходите скорей, товарищи. Вот сюда, в эту дверь. - Из
комнатки был второй выход, во двор.
- Спасибо, товарищ Ван!
Руденко, товарищ Андрей и чернявый крепыш, представитель профсоюза
моряков, выбежали через кухонное крыльцо.
Ван как ни в чем не бывало принялся усердно раскатывать тесто для
пельменей. Но он с тревогой прислушивался к шуму на улице.
Под окнами "Волшебных фонариков" пробежало несколько офицеров, впереди
них - господин в клетчатом пиджаке и узких брюках. Он размахивал тросточкой
и что-то кричал.
Патрульные офицеры с повязками на рукаве ворвались в харчевню. Начался
обыск.
Солнце ярко светило над Владивостоком. Лучи его озаряли вершину самой
высокой горы. Когда русские основали город, там гнездились орлы. Теперь гора
так и называлась: Орлиное гнездо.
Ветерок легонько трогал голубую воду Золотого Рога. На рейде и у причалов
дымились русские и иностранные военные корабли, пароходы. На серый воинский
транспорт грузились японские солдаты, соблюдая образцовый порядок.
По Светланской прохаживалась заметно поредевшая взволнованная публика.
Люди останавливались и молча провожали глазами колонны японских войск. Город
полнился мерным солдатским шагом. Генерал Точибана со штабом экспедиционного
корпуса перебрался на броненосец "Кассуги".
ГУДКИ СЕГОДНЯ ЗВУЧАТ РАДОСТНО
Еще недавно дорогу в южное Приморье преграждали спасские крепостные
укрепления. Грозные форты располагались между озером Ханка и западными
отрогами Сихотэ-Алиня. Здесь проходила главная линия обороны белых. Перед
командованием Народно-революционной армии стояла задача: взять приступом
спасские укрепления - ворота на Владивосток.
Восьмого октября по приказу командарма Уборевича шестой Хабаровский и
пятый Амурский полки перешли в наступление. Народноармейцы шли на приступ
под градом вражеских пуль, рвали колючую проволоку под артиллерийским
обстрелом.
Вскоре в руки Амурского полка перешел форт номер три. Девятого октября
красные полки снова пошли в наступление. Троицко-Савскому кавалерийскому
полку, дравшемуся вместе с дивизионной школой, ценой тяжелых усилий удалось
захватить деревню Дубровскую. Хабаровский полк после ожесточенного штурма
ворвался в форт номер один и занял северную часть города Спасска.
Белые отчаянно сопротивлялись. Они понимали, что здесь решается их
судьба.
Командование Народно-революционной армии бросило в бой последние резервы.
Со стороны Анучина вступили в схватку партизаны. В середине дня четвертый
Волочаевский полк захватил форт номер пять.
В конце дня девятого октября каппелевцы с большими потерями о
...Закладка в соц.сетях
