Жанр: Триллер
Людишки
...ем его никогда не существовало. Как только
женщина смылась с добычей, труп исчез. Брызги крови тоже. Дыры на матрасе затянулись,
полотенца сделались чистыми, сложились и вновь легли на полку в ванной. Короче говоря,
дело оказалось не сделанным.
Причудливо, однако. И, ясное дело, боженька приложил руку к этой шалости.
Поскольку мы этого не делали. Пэми Ньороге не из тех созданий, души которых мы хотели
бы погубить. Тот, Кому Мы Служим, поддерживает связь с неприятельским лагерем, а время
от времени наведывается туда собственной персоной, поэтому он довольно быстро дознался,
что произошло в том гостиничном номере в Найроби.
Большое значение имеет то обстоятельство, что боженька не поручил дело
прислужнику, который уже многократно общался с людьми, какому-нибудь дежурному
лизоблюду вроде Михаила, Гавриила или Рафаила. Весь этот бесхребетный сброд мог
проникнуться сочувствием к несчастным людишкам во время предыдущих встреч с ними.
Вот он и выбрал Аннаниила - приспособленца, посредственность, такую же безликую, как
зонтик в бюро находок.
Но что вытворяет этот Аннаниил? Что задумал этот низкопоклонник? Издевается над
шлюхой из племени банту, прибегает к хитрым уловкам, чтобы перенести ее из привычной
грязной лужи в такую же, но далекую кучу дерьма под названием Нью-Йорк и одновременно
подогревает в ней чувства вины и отчаяния. Но какое предназначение должна исполнить эта
мясная муха, когда попадет в Нью-Йорк? Как эта жалкая козявка может нести прямую
ответственность за уничтожение рода людского? И знаний, и возможностей у нее даже
меньше, чем у ее соплеменниц или коллег.
Значит, в козни вовлечены и другие. Этот безликий подхалим Аннаниил собирает их из
разных мест, не так ли? Заманивает в Нью-Йорк, сколачивает шайку, чтобы они сами
провернули это дельце. Это вполне в духе боженьки, верно? Он всегда должен иметь
возможность от всего отпереться. "Я тут ни при чем, они сами это сделали", - заявит он с
присущим ему пустым самодовольством. И все.
Но теперь мы начеку. Мы тоже взялись за дело. Мои товарищи уже разъехались по
разным странам в поисках следов Аннаниила. И мы раздавим тех людишек, которых он
избрал, преобразил и сорвал с насиженных мест. Раздавим, как шимпанзе давит вшей.
Чтобы вы не умерли. Вы, мои дорогие людишки.
Принцип наибольшей пользы для большинства.
Ха-ха!
АНТИТЕЗА
14
Заведовать отделом по связям с общественностью (ОСО) на атомной электростанции,
расположенной менее чем в ста милях от такого населенного города, как Нью-Йорк, - работа
нелегкая даже в самые спокойные деньки, но Джошуа Хардвик с радостью поступил на эту
должность и на всем протяжении своей трудовой деятельности почти никогда не падал
духом. Тридцатитрехлетний толстенький коротышка с открытым лицом, непоколебимо
благодушный беженец из одной городской рекламной компании, Хардвик был готов
воспевать мирный атом в составе лучшего хора, исполняющего такие здравицы; он умел
замазывать изъяны и выпячивать достоинства, живописать мирное, счастливое, безопасное,
энергетически обеспеченное будущее, лейтмотивом которого был образ маленькой девочки в
розовом кринолиновом платьице, играющей в мяч на широкой сочной лужайке. Не хуже
самого Ханса Бринкера умел он напускать на себя высокопарный вид и проскакивать время
от времени попадавшиеся на пути полоски тонкого льда (например, вопрос о безопасности
атомных станций или радиоактивных отходах), внушая толпе благоговейный трепет и
подбадривая ее изяществом и убедительностью своих выдумок.
Но это уж слишком! После двадцатиминутной буколической автомобильной прогулки
от своего дома в Коннектикуте до атомной станции Грин-Медоу-III Джошуа
нежданно-негаданно увидел... пикетчиков. Подобно заключенным на тюремном дворе они
маршировали по асфальтовому шоссе перед воротами.
О нет. С тех пор как станция получила лицензию на работу, тут ни разу не бывало
демонстраций. Безлюдье, покой и тишина этой сельской местности, похоже, отпугивали
горлопанов. Казалось, им были необходимы толпы и бетонные мостовые; без этих массовок
и декораций демонстранты и сами не до конца верили собственным лозунгам.
Пикет был очень скромный, меньше десятка недовольных. Неподалеку стояла
патрульная машина полиции штата, в которой дремали двое скучающих легавых. Но, может
быть, эти люди - лишь предвестники гораздо более страшных бед? Прищурившись и
склонившись к самому рулю своей "хонды", Джошуа попытался прочесть лозунги в руках
демонстрантов.
"Кроем мирный атом матом". Так, это мы уже видели.
"Мы вам не подопытные кролики!" Хм, это что-то новое, но что сие означает? С
лозунгами всегда так: их схожесть с криптограммами портит все впечатление.
"Не подпускайте к реакторам одержимого, гоните Филпотта прочь!" Что ж, сказано без
обиняков, хотя изречение и уступает прозрачностью куриному бульону. Одержимый
Филпотт. Это какой-то человек? Кто он?
Что это? Неужели у одного из демонстрантов нимб над головой? Джошуа захлопал
глазами, вгляделся снова. Нет, конечно, нет. Просто игра света.
Как всегда, Джошуа показал свою физиономию и свой жетон-пропуск охраннику у
ворот. Нынче утром тот выглядел угрюмее среднего, но все же, как обычно, махнул рукой:
проезжай, мол. Джошуа помахал в ответ и покатил вверх по пологому склону, скрывавшему
главные корпуса от праздных любопытных глаз (или, возможно, от глаз цепких и
внимательных) толпившихся на шоссе сограждан. По пути он размышлял о последнем,
третьем лозунге.
"Не подпускайте к реакторам одержимого, гоните Филпотта прочь!". Кажется, есть
какой-то ученый по имени Филпотт, эдакая высоколобая думающая машина. В Грейлинге,
что ли? Не так уж далеко отсюда. Филпотт, Филпотт... Джошуа не смог припомнить его
христианское имя. Справа от рабочих корпусов начиналось какое-то строительство, но,
погруженный в размышления, Джошуа не обратил на это особого внимания. Филпотт,
Филпотт... ученый... экспериментатор...
"Мы вам не подопытные кролики!"
О нет. Здесь? Здесь?! Джошуа сжался в комочек за рулем "хонды" и испуганно загнал
ее на свободный пятачок на стоянке.
Нет, они не посмеют.
Но они посмели.
- Не знаю, почему эти сведения так быстро просочились наружу, - сказал Гар Чэмберс.
- Я тут, ясное дело, ни при чем. Представитель станции не мог ничего выболтать, -
ответил Джошуа, не потрудившись скрыть раздражение.
Они сидели вдвоем в кабинете Гара, главного инженера станции и непосредственного
начальника Джошуа. Последний не старался скрыть раздражение, потому что оба знали:
сейчас ему предстоит выйти к людям и по крайней мере до конца рабочего дня вкалывать в
поте лица. Что ж, Джошуа был прирожденным заведующим ОСО, хоть это хорошо.
Четыре года назад, когда Грин-Медоу-III только открылась и эта должность была
свободна, Джошуа и его супруга, Дженифер, уже успели целый год прожить на своей даче и
понять, что им невмоготу терпеть Нью-Йорк, работать в Нью-Йорке и даже наблюдать
нью-йоркскую жизнь со стороны. Джошуа был легок на подъем, а посему быстренько
перековался из обнищавшего служащего неблагодарного городского предприятия в
сельского жителя, внештатного болтуна, эдакий временный рупор атомной энергетики.
Собственного мнения о мирном атоме Джошуа не имел, ни хорошего, ни дурного, равно как
и о кошачьем корме, губной помаде или подгузниках для взрослых - всем том, что он
когда-то рекламировал. Стало быть, если по милости демонстрантов за воротами и здешних
перестраховщиков, имеющих от него тайны, и эта работа перестанет радовать его, Джошуа с
легким сердцем пойдет на должность болтуна в комиссию конгресса штата Нью-Йорк по
туризму.
Все это Гар знал не хуже, чем сам Джошуа.
- Мы надеялись, что сумеем управиться раньше, чем придет пора делать первое
публичное заявление, - извиняющимся тоном проговорил он. - Когда люди поставлены
перед свершившимся фактом, все гораздо проще, ты и сам это знаешь.
- Так вот почему даже меня не посвятили.
- Я очень сожалею об этом, - оправдывался Гар. - Я и впрямь думал, что мы сумеем
обстряпать все по-тихому.
- Физик-экспериментатор, известный всему миру, намерен переехать сюда из
Грейлинга и ставить опыты с новыми источниками энергии, - наседал на Гара Джошуа. - И
ты надеялся сохранить это в тайне. Да сейчас она, должно быть, уже известна половине
здешних секретарш. Но только не мне почему-то!
- Вероятно, нас выдала стройка, - предположил Гар.
- Стройка. Ах, да, я видел нечто похожее, когда ехал сюда. Что это за стройка?
- Новая лаборатория. Для нашего высокого гостя, - ответил Гар. - На почтительном
удалении от реактора и могильника. Безопасность обеспечена. Неприятностей из-за нее не
будет, никогда и ни у кого.
- Разве у него нет лаборатории в Грейлинге?
- Вообще-то есть, - признал Гар.
Джошуа почуял тухлятинку.
- Так что ж ему там не сидится?
Вид у Гара сделался вконец расстроенный, даже немного болезненный.
- Иногда он поднимает что-нибудь на воздух, - ответил главный инженер. - Похоже,
тамошнее начальство решило, что университетский городок не самое подходящее для этого
место.
- Зато атомная электростанция - местечко в самый раз!
Гар развел руками.
- Джошуа, решение было принято на гораздо более высоком уровне, чем наш с тобой.
Гораздо, гораздо более высоком.
- Так, ладно, - ответил Джошуа. - Стало быть, наши хозяева будут что-то с этого
иметь. А нам-то перепадет что-нибудь?
Гар попытался скорчить мину, призванную выразить его надежду на лучшее.
- Может, слава? Мы - в средоточии самых передовых исследований в области
энергетики, как тебе такое?
- Не ахти что, - ответил Джошуа. - Но я попробую сварить кашу хотя бы из этого
топора. Может, кто-нибудь и заморит червячка.
Гар встрепенулся и встревоженно вскинул голову, будто услышал взрыв в коридоре.
- Заморит червячка?
- Ох, Гар, я уж и не знаю, - сказал Джошуа. - Я весьма и весьма обескуражен. Утаивать
от меня сведения, которые мне просто необхо...
- Я больше не буду, честное слово.
- Достаточно и одного раза.
- Джошуа, сейчас мне без тебя не обойтись, - взмолился Гар. - Не я придумал
перетащить сюда этого проклятущего гения, не я посадил его на наш горб. Но он здесь или
очень скоро будет здесь, и нам надо как-то скормить это общественности. Мы не можем
допустить, чтобы люди воспользовались присутствием тут доктора Марлона Филпотта как
предлогом для нового витка выступлений против атомных станций.
- Они уже воспользовались.
- Без тебя я пропал, - заканючил Гар. - Не покидай нашу команду, Джошуа.
- А разве команда меня не покинула?
- Мы тебя не оставим, не бросим. Не беги с корабля, когда он вот-вот пойдет ко дну.
Обнародуй наше заявление, Джошуа. Ну пожалуйста.
Джошуа уже успел немного смирить свое негодование. К тому же он знал, что в
комиссии по туризму будут платить чуть-чуть щедрее, а ехать туда значительно дольше.
Поэтому он поднялся со стула и сказал:
- Гар, только ради тебя. Я подумаю, что можно предпринять, но делаю это только для
тебя.
Гар тоже встал.
- Спасибо, Джошуа, - молвил он:
В последующие несколько недель, особенно после того как доктор Филпотт перебрался
в свою новую лабораторию на территории станции, демонстрации перед главными воротами
день ото дня становились все многолюднее. И все воинственнее.
Новолуние. В теплой тьме, овеваемой ласковым воздухом, Кван перелез через поручень
и проворно спустился по трапу на камбузную палубу. Было три часа утра, и все обитатели
палубы, по-видимому, дрыхли, измотанные дневными трудами. После гораздо более
приятных трудов и короткого сна в объятиях итальянской студенточки по имени Стефания
Ли Квану больше не хотелось спать, и он остановился на нижней палубе, ухватившись за
дрожащее ограждение. Ему пришла охота взглянуть на серебрившийся во мраке бурун за
кормой. В соленом воздухе ощущался едва уловимый запашок машинного масла, но Квана
это не беспокоило.
Благодаря вторникам он теперь мог переносить свое изгнание, свою долю беженца и
вынужденную безымянность. Только благодаря вторникам. Женщины редко оставались на
борту больше недели, но если такое случалось, Кван радовался любой возможности вновь
встретиться с уже знакомой ему дамой. Он научился держаться подальше от хмельного зелья
и привык дремать несколько часов во вторник пополудни, чтобы подготовиться к грядущей
ночи. И теперь его жизнь - по крайней мере один день в неделю - была более чем сносной.
Она стала вольготной. Даже роскошной.
Возможно, чересчур роскошной. В сложившихся обстоятельствах Квану ничего не
стоило забыться и возомнить себя кем угодно, только не бездельником с судового камбуза,
который укладывает в койку дам с верхних палуб, лазая к ним едва ли не по сточной трубе.
Он был участником мощного народного движения борцов с тиранией и угнетением,
маленькой, но важной частичкой борьбы за освобождение доброй четверти человечества
из-под ига престарелых душегубов.
"Нельзя допустить, чтобы вся эта роскошь подействовала на меня расслабляюще, -
говорил себе Кван. - Нельзя допустить, чтобы волокитство уволокло меня от
свободолюбия".
Иногда далеко по правому борту мерцали огоньки. Какой-то африканский город. Судно
шло на север вдоль атлантического побережья Африки. Следующий порт захода -
Барселона, потом - Роттердам и Саутгемптон. И снова море. В конце концов корабль
доберется до какого-нибудь порта Северной Америки, и тогда Квану придется искать способ
улизнуть на берег.
Может, какая-нибудь американская девица? Сумеет ли он уговорить американку
тайком прихватить его с собой? Сумеет ли затесаться в толпу провожающих, которые
поднимаются на борт в каждом порту, чтобы проститься с близкими?
Ладно, способ найдется, не один, так другой. Кван в этом не сомневался. Словно его
оберегал ангел-хранитель (возможно, в образе статуи Свободы), как там, на площади в
Тяньаньмэнь. Кван твердо знал, что не изнежится, не струсит, не позволит уложить себя на
лопатки. Перед ним непременно откроется желанный путь.
Вновь радостно переживая свое ночное приключение, чувствуя, что осваивается в
новом для себя мире, ощущая свою юность, силу, уверенность, Кван с улыбкой смотрел на
искристый бурун за кормой "Звездного странника", исчезавший в окутанных мраком
океанских просторах. Бурун этот казался ему исполненным самодовольства.
Больше всего Сьюзан привлекала в Григории его будничность. Он держал себя так,
словно отвага была самым что ни на есть обыкновенным свойством человеческой души,
словно быть храбрецом - это все равно что быть, к примеру, голубоглазым. Или левшой. И
выглядело это вовсе не как воплощение английского принципа "выше нос" и не как
присущее американцам сознательное подражание Хамфри Богарту или Индиане Джонсу.
Вероятно, в повадке Григория не было даже ничего исконно русского. Просто все
объяснялось личностью этого человека - немногословного, осторожного, но не трусливого,
смотрящего на свою жизнь как бы со стороны, бесстрастно, но не без любопытства.
"Наверное, он был замечательным пожарным, пока они не убили его", - часто думала
Сьюзан.
Сегодня она опоздала на двадцать минут, потому что у выезда на Таконик-Парквей
дорогу запрудили демонстранты, выступавшие против каких-то таинственных научных
изысканий на атомной электростанции. Григория не оказалось в палате, но медсестра по
имени Джейн, сидевшая за конторкой в коридоре, приветственно улыбнулась и сообщила:
- Он отправляет факсы.
- Спасибо.
Никому уже не казалось странным, что пациент онкологического
лечебно-исследовательского учреждения, расположенного менее чем в десятке миль от,
подумать только, атомной электростанции, отсылает факсом шуточки в Москву. По-русски.
Прошлой весной Сьюзан потратила немало дней и излазила весь Нью-Йорк в поисках
пишущей машинки с кириллицей. Наконец она нашла торговца машинками, человека по
имени Тайтель, у которого завалялась одна такая, давным-давно списанная завхозом
советского представительства при ООН. Теперь Григорий мог выстукивать свои приколы
двумя пальцами и не мучить какую-то многострадальную московскую секретаршу поистине
устрашающими каракулями.
По правде говоря, Сьюзан не считала шутки Григория такими уж смешными, но
понимала, что адресованы они не ей. Похоже, сидевшие возле факса в Москве
телевизионщики были довольны, а это главное.
Григорий, в общем и целом, держался бодро, и это тоже было очень важно. Сьюзан
могла приезжать из города только по выходным, и последнее время ей казалось, что он сдает
не по месяцам, а по неделям: худеет, чахнет, делается все более вялым. Глаза его ввалились,
их обрамляли серые круги. Зубы медленно, но верно расшатывались, а лицо становилось все
больше похожим на маску смерти, особенно когда Григорий смеялся. Он это сознавал и
старался смеяться, не разжимая губ, или прикрывал рот ладонью. Когда он неловким
движением поднимал руку и Сьюзан видела только его затравленные глаза, у нее
разрывалось сердце: смех составлял смысл жизни Григория, и необходимость душить,
прятать его воспринималась ею как жестокая несправедливость.
Факс стоял в маленькой каморке без окон, больше похожей на просторный чулан, чем
на комнату, и забитой разной конторской дребеденью: большой ксерокс, кофейный автомат,
машина для резки бумаги и высокий серый железный шкаф, набитый канцелярщиной.
Григорий сгорбился на единственном табурете, спиной к двери, и набирал костлявым
пальцем номер на кнопочном телефоне. Под рубашкой резко обозначились лопатки, похожие
на обрубки ангельских крылышек. Сьюзан всегда мечтала заключить его в объятия, но так ни
разу и не сделала этого.
Уловив движение за спиной, Григорий обернулся, увидел Сьюзан и улыбнулся плотно
сжатыми губами, словно тянул питье через соломинку.
- Замечательная машина - этот факс, - сказал он вместо приветствия. - Нажимаешь
несколько кнопочек с цифрами, и через какую-то секунду приходит сигнал, преодолевший
одиннадцать тысяч миль: линия занята.
Сьюзан улыбнулась в ответ. Уж ее-то улыбка выглядела как полагается.
- Это тоже одна из твоих шуточек? - спросила она. - Из тех, что ты им посылаешь?
- Нет, она из тех, которые я не посылаю, - ответил он и вновь принялся давить на
кнопки. - В Советах факс еще не вошел в повсеместный обиход. Я послал одну шутку...
тьфу, опять занято. - Он дал отбой и снова повернулся к Сьюзан. - Так вот, послал я, значит,
шутку: "Горячая линия связи Москва - Вашингтон заменена с телефонной на факсовую.
Действует исправно, но по настоянию КГБ на русском конце линии установлена
бумагорезательная машина". Петру Пекарю не понравилось. - Он хитровато взглянул на
Сьюзан. - Тебе, я вижу, тоже.
- Попробуй еще разок, - нежно проговорила Сьюзан, указывая на факс.
Григорий повернулся.
- Этот факс надо подсоединить к парусной лодке, - сказал он, выстукивая номер. -
Получится отличный якорь. Ага, занято. Этот сигнал - единственный признак делового
оживления в Москве. Все стоит, только факс в телецентре на улице Королева работает.
Еще три попытки, и он, наконец, пробился. Григорий скормил машине два листка с
шутками, занятными мыслями и предложениями, отнес оригиналы к себе в палату, принял
лекарства и приготовился отправиться на загородную автомобильную прогулку.
Вероятно, Григорий уже не увидит следующей смены времен года. Чак Вудбери,
троюродный брат Сьюзан и большой знаток СПИДа, принял Григория в Штатах, но очень
скоро передал его другим врачам, специалистам по вызванным радиацией раковым
заболеваниям. Они перепробовали миллион хитроумных методик, и всякий раз наступали
кратковременные улучшения, но потом недуг неумолимо брал свое, и его победная поступь
все убыстрялась.
В этот горный край в сотне миль от Нью-Йорка Григории прибыл в конце мая и успел
увидеть зеленое цветение весны и пышный расцвет лета. А сейчас созерцал начало осеннего
буйства красок. День ото дня на деревьях появлялось все больше красновато-коричневых,
багряных и золотистых листьев. Скорее всего Григорий проследит это превращение до
конца, увидит голые черные ветви на белом фоне небосвода и громадные горы рыжей, как
ржавчина, листвы вокруг древесных стволов. Вероятно, увидит он и первый зимний
снегопад. Но дотянет ли до конца зимы? Едва ли.
На фоне темной зелени сосен буйствовали сочные алые и желтые краски. Сьюзан ехала
через маленькие городки с домиками из серого камня, через более современные поселения,
где стояли постройки с дощатыми или алюминиевыми стенами. Григорий восхищался
бесконечной красотой этой незнакомой страны, которую он и не чаял увидеть, а иногда
вспоминал прекрасные бескрайние просторы России. Оба знали, что он никогда больше не
окинет взором российские просторы, но ни Григорий, ни Сьюзан не затрагивали эту тему.
Мало-помалу поездка утомила Григория. Наконец он сказал:
- Ужасно не хочется возвращаться, но...
- У нас еще завтрашний день, - напомнила Сьюзан. Ночь с субботы на воскресенье она
почти всегда проводила в мотеле неподалеку от больницы, чтобы иметь возможность
посвятить Григорию оба выходных дня. Он ни разу не сопровождал ее в этот мотель, и ни
один из них никогда даже обиняком не давал другому понять, что такое может случиться.
По обоюдному согласию эта тема считалась запретной. Иногда Сьюзан задавалась
вопросом: а может быть, ее чувства к Григорию - своего рода самозащита? Что, если она
просто хочет уберечься от настоящих, плотских, чреватых опасностью отношений с
мужчинами, вот и посвящает себя без остатка человеку, неспособному связать ее надолго. Но
нет, чувства были гораздо глубже и сильнее. Иногда она даже подумывала о ребенке от него,
о том, чтобы помочь ему оставить в этом мире какой-то отголосок, напоминание о себе.
Сьюзан никогда не делилась с Григорием этой мыслью: наитие подсказывало ей, что
отцовство в отношении ребенка, которого он никогда не увидит, который не появится на свет
при его жизни, скорее опечалит и огорчит, нежели обрадует его.
Да и способен ли Григорий на полноценное сближение? Он слаб, все процессы в его
организме протекают замедленно и вяло. Сможет ли он сейчас овладеть ею? Сьюзан не
решалась задать этот вопрос ему и чувствовала неловкость даже в те мгновения, когда
ловила себя на том, что задается им сама.
Она уже успела забыть об антиядерной демонстрации. Они катались без всякой цели,
колесили по круговому маршруту сквозь дождь падающих листьев и в конце концов выехали
на другую дорогу, которая тоже вела к больнице. Когда машина взобралась на низкий
взгорок, поросший желтеющими березами, буками, вязами и темно-зелеными соснами, перед
молодыми людьми, будто кадр из фильма, предстала эта плотно сбитая массовка. В каком-то
смысле она и впрямь являла собой эпизод из кинокартины, поскольку, все демонстрации
режиссируются загодя, на случай, если их будут снимать для телевидения. Внизу, как
обычно, кипели от ярости члены извечного триумвирата - демонстранты, полицейские и
телевизионщики, как бы заключенные в невидимый котел. А в дюйме от края поля зрения
камеры царил пасторальный покой.
- Думаю, я сумею проехать, - сказала Сьюзан, крепче сжимая баранку и
притормаживая на спуске.
Вдоль левой обочины тянулась высокая ограда из цепей, увенчанная поверху режущей
проволокой - современной и менее безобразной разновидностью "колючки". Лес за оградой
был еще пышнее, поскольку энергетическая компания распорядилась насадить тут
деревьев - главным образом сосен, - чтобы укрыть от глаз примостившуюся средь холмов
станцию. Только подъездная дорожка, ворота под напряжением, охранник да едва заметная
вывеска - вот и все признаки ее присутствия здесь.
В большинстве своем демонстранты толпились у ворот станции, но запрудили и дорогу
тоже, образовав неровный овальный гурт; они размахивали лозунгами, скандировали, а
местные полицейские и охрана станции пытались навести порядок и сдержать натиск.
Телевизионщики рыскали туда-сюда, будто акулы вокруг тонущего судна. В толпе то и дело
вспыхивали потасовки, привлекавшие все новых зрителей и участников, но быстро
выдыхавшиеся, поскольку обеим сторонам было выгодно избегать столкновений и не
позволять взаимной враждебности превышать некий заранее установленный уровень. Ни
одна из сторон не хотела бы предстать в неблагоприятном свете перед Вашингтоном, Олбани
и Уолл-стрит, где на самом деле и принимались все решения.
Справа от дороги местность была менее ухоженная - кусты, подлесок, бурелом,
мертвые деревья, засохшие ветки. Для пущей надежности энергетическая компания купила и
эти угодья, но не потрудилась облагородить их. Обочина напротив ворот станции была
шире; на ней рос бурьян и виднелся неглубокий кювет. Сьюзан прикинула и решила, что
сможет съехать с асфальта и миновать демонстрантов, не увязнув в толпе. Иначе придется
делать крюк в пятнадцать миль, а Григорий уже совсем умаялся.
Да, надо попытаться.
Вблизи демонстрация и выглядела, и звучала омерзительно. Физиономии участников
были искажены праведным гневом и иными пылкими страстями. На каменных ликах
легавых и охранников читалась еле сдерживаемая животная ярость. А лица телевизионщиков
сияли девственной, умиротворенной, порочной красотой Дориана Грея. Стекла машины
были подняты, но Сьюзан отчетливо слышала кровожадные нотки, сквозившие в истошных
голосах. Казалось, первобытное племя заводит себя, готовясь напасть на соседнюю деревню.
Хлопая глазами, Сьюзан сбавила ход и потихоньку начала забирать вправо, к кювету;
машина закачалась на неровной земле. Григорий смотрел в лобовое стекло.
- Они совершенно правы, - вдруг сказал он не своим голосом, полным горечи, гнева и
сознания пережитого крушения.
Машина уже почти миновала толпу, когда насилие вспыхнуло снова. Слева от них и
чуть впереди словно лопнула какая-то оболочка, не выдержавшая давления, страсти
перехлестнули через край, будто кипящая лава. Замелькали полицейские дубинки, ряды
демонстрантов дрогнули и заколыхались, и оператор телевидения, ищущий выигрышный
ракурс, попятился назад. Сьюзан была вынуждена остановиться, потому что он преградил ей
путь.
Она поостерегл
...Закладка в соц.сетях
