Жанр: Триллер
Другой
...-
Это Харон, перевозчик в аду, детка; он пересекает реку, видишь? Эта река называется
Ахерон, река скорби, и он плавает туда и обратно, бесконечно. - Он перелистал еще:
изображение чертей, бесчинствующих в конклаве, пляшущих демонов,
сворачивающихся в клубок змей и разворачивающихся драконов, людей,
переживающих адские муки. Все это он описывал с удовольствием, минуя
завлекательные картинки Рая, - между этими страницами лежали засушенные листья:
дуб, клен, сассафрас, один или два цветка, роза, несколько лепестков подсолнуха.
Потом он уставился на страницу, долго молча глядел на нее, глаза его изучали
гравюру, вникали в мельчайшие подробности. Ребенок пискнул.
- Да, - сказал Нильс, очнувшись, - это здорово!
На картинке была устрашающая библейская сцена "Падение Вавилона":
кошмарное зрелище, всюду разрушенные кирпичные стены, вырубленные из камня
башни, увенчанные каменными слонами, чудовищные сфинксы, копающиеся в
отбросах стервятники, клыки воющих волков, блещущие в лунном свете. Нильс прочел
ребенку несколько строк из Апокалипсиса:
- "И воскликнул он сильно, громким голосом говоря: пал, пал Вавилон, великая
блудница, сделался жилищем бесам и пристанищем всякой нечистой и отвратительной
птице..." О, детка, тихо, не плачь, не плачь, детка, - заворковал он нежно над
плачущей девочкой, отложив книгу в сторону и щекоча младенцу подбородок.
- Когда ты так ухмыляешься, ты похож на бабуина, - сказал Холланд. Он вдруг
явился с дикой ухмылкой на губах. - Чему ты улыбаешься, в конце концов?
- Потому что я дядюшка. Это то, что должны делать дядюшки: качать, щекотать,
улыбаться. Ты тоже дядюшка.
- Дядюшка-черт.
- Не говори такого при ребенке. Торри твоя сестра, ее дочь - твоя племянница,
это делает тебя дядей.
Холланд фыркнул:
- Охота тебе придавать этому значение! Какой ерундой ты занимаешься.
Посмотри на это маленькое глупое лицо, как ты только можешь смотреть на него? И
ты, и все другие тоже... Маленькое дитя, подменное дитя. - Нильс видел, как он
протянул руку и ущипнул нежную плоть младенца. Почувствовав боль, девочка
заплакала, на коже вспухло красное пятно.
- Гадство, Холланд! - прошипел Нильс, прикрыл пятно пеленкой, пытаясь
успокоить дитя.
Тут как раз появилась Ада с подносом Александры.
- Что тут такое? Что случилось? - спросила она в тревоге. - Мне показалось,
что Евгения плачет.
Нильс крутил ручку музыкальной шкатулки.
- Все в порядке, ей просто жарко, вот и все. Да, детка, это все, правда?
Сладенькая моя.
Ада поставила поднос.
- Твоя мать не может съесть ни кусочка. Я не знаю, как мы будем вталкивать в
нее пищу. Доктор говорит, что она лишится тех последних сил, что еще имеет. - Она
снова приложила ладонь к щеке.
- Лауданум помог? - спросил он, осторожно уложив дитя в люльку. Она
покачала головой, нащупывая кончиком языка больной зуб. - Сочувствую тебе, -
сказал он.
Позже, когда он помог ей вымыть посуду, он взял книгу Доре и покачал ее на руке.
- Куда ты идешь? - спросила она.
- Ну, - ответил он с очаровательной улыбкой, двигаясь к двери, - я хотел пойти
к маме и показать ей несколько картинок, пока не стемнело.
Теплый вечер веял через луга из-за реки, и дедушкины часы мерно отбивали
девять, когда Нильс спустился в нижний холл, забросив по пути книгу в комнату Ады.
Он встретил Аду на передней лестнице, согнувшуюся под тяжестью люльки.
- Погоди! - Он бросился ей на помощь, взялся за одну ручку, и вместе они
прошли коридором с ребенком между ними.
- Твоей маме понравилось чтение?
Да, ответил он, маме понравилось. Более или менее.
- Хотя она опять нервничает, - поспешил он добавить. - Не может перестать
плакать.
В спальне Торри и Райдера они переложили ребенка в колыбель, висевшую между
окнами. Большой белый полог свисал с потолка, защищая ее от москитов. Торри
повязала шелковые банты по краям полога, а внутри устроила уютное пуховое
гнездышко: мягкий матрасик, простынка и покрывало, связанное Адой. Нильс
осторожно перевернул девочку на животик, как учила его Торри.
- Слишком жарко, - сказал он, когда Ада набросила на девочку простынку -
девочка тут же попыталась ее сбросить. Он откинул ее и повесил на край колыбельки,
в ногах. - Так будет лучше.
- Да, так ей хорошо, пока не похолодает, можно не укрывать ее, ты прав. -
Переставив какие-то мелочи на бюро, Ада стала изучать открытый рот в зеркале,
трогая воспаленный зуб пальцами и гримасничая от боли.
- До сих пор болит? - Она кивнула, и он сказал: - Я думаю, ты должна принять
свое болеутоляющее. То, что доктор Брайнард тебе выписал.
Она отмахнулась:
- Не люблю я эти пилюли, после них у меня иногда головокружение начинается.
- А ты сразу ложись, и все. Я налью тебе имбирного пива и принесу пилюлю.
О, мальчик был так заботлив. Она разгладила морщинки на лице ладонью.
- По-моему, ты кое в чем все-таки ошибаешься. Не верю, что ночью будет дождь.
- Она обернула полог вокруг колыбельки.
- Будет. Будет обязательно. Я сам здесь все сделаю, ты можешь идти.
- Не забудь выключить свет.
Он постоял у колыбельки, покачал ее, улыбаясь младенцу - маленькое ангельское
личико, - постукивая по колыбельке. Неожиданно вспомнив про музыкальную
шкатулку, оставшуюся в переносной люльке, он достал ее и положил в колыбельку. Он
завел шкатулку, и под звуки музыки младенец зашевелился.
Младенец в колыбельке
На дереве висит...
Нильс протянул палец, девочка вцепилась в него и закрыла глаза. Маленькое
мирное существо. Он смотрел, как она безмятежно засыпает, нюхал ее нежную
розовую кожицу, целовал красную отметину на животике.
О, как осторожно вынул он палец из крохотного кулачка, укутал колыбель пологом
и еще раз завел музыкальную шкатулку.
Вот ветер задувает,
И дерево трещит...
Он выключил свет. Раздраженный вопль остановил его в дверях, он вернулся. На
бюро стояла лампа-кукла, которую он выиграл для Торри на карнавале. Он включил
ее: лампа под юбкой отбрасывала круг мягкого персикового света на колыбель,
рассеиваясь далее в темноте, маленькое злобное личико ухмылялось ему.
Проходя мимо дедушкиных часов возле кладовки в коридоре, он вдруг вспомнил,
что тетушка Ви просила его убрать клюшки дяди Джорджа. Полный желания
услужить, он побежал на кухню, стащил мешок с клюшками по ступеням и поставил
его на место в кладовой. Фу, ну и жарко же в ней. И пахнет тоже необычно. На крючке
висела кожаная куртка, отец носил ее на войне, она испускала острый запах кожи. Он
поставил мешок в угол и попытался закрыть дверь кладовой. Гадство, не закрывается!
Он толкнул ее несколько раз, закрыл и поднялся наверх, на площадку, глядя в нижний
холл, где мерцал слабый свет. Снаружи ветер закручивал вихри вокруг дома, внутри
слышались редкие невнятные шумы: занавески на окнах хлопали, будто надоедливые
белые руки, где-то звенел хрусталь, оконное стекло вибрировало, балки скрипели под
линолеумом. Дверь кладовки тоже заскрипела, будто кто-то давил на нее изнутри,
пытаясь выйти. Так-так, сказали дедушкины часы, так-так.
Казалось, что сам дом дышит, напрягает все свои силы, борется, стараясь удержать
равновесие, как живое существо, - так ложка балансирует на краю стакана, прежде
чем упасть. Возбуждение наэлектризовало воздух. Раскачиваясь на верхней ступеньке,
дрожа от предчувствия, Нильс вместе с домом ждал грозы, черной тучей летящей через
реку. Потом он вдруг решил пойти послушать, как будут трещать грозовые разряды в
детекторном приемнике.
Но не раньше, чем отнесет Аде пилюлю.
Это разразилось вскоре после одиннадцати. Первые вспышки отозвались в
наушниках легкими щелчками. Облака, как сине-черные чернила, текли с запада. Ветер
набросился на фруктовый сад, яблоки посыпались на землю, будто бомбы, ветки
ломались, листья дрожали в панике; ветер рвал траву клочьями, которые летели через
луга к амбару, тряс верхушки елей, в бешенстве раскачивал каштан, сбивал сливы с
деревьев.
Другая вспышка. Лежа в постели, глядя на пятно сырости над головой, различая в
нем черты лица, Нильс регулировал звук в наушниках. Еще вспышка. Сняв наушники,
он подошел к южному окну и посмотрел через дорогу. Небо высветилось серебром, он
быстро сосчитал: 1-2-3-4-5... После пяти - гром. Звук сыплющейся гальки,
закончившийся необычайным треском в сопровождении гулкого раската. Опять
ослепительный свет высветлил тени за окном. Нильс зажмурил глаза в ожидании
удара. Прежде чем грохот стих, начался дождь: целые ручьи, будто стрелы, пролились
с неба, обдавая его лицо холодом и сыростью. Он бросился закрывать окно и тут
увидел свет в комнате Торри: свет пробивался из открытых окон, ставни хлопали об
стены на ветру. Он почувствовал, как волоски дыбом встают на руках. Сквозь весь этот
грохот он слышал завывание гармоники:
Нянг-данг-га-данг-гаданг!
Кто быстро и легко бежит -
Дойдет, пока свеча горит...
Он рывком распахнул дверь и выбежал в коридор. На лестничной площадке
остановился едва живой. Внизу парадная дверь была распахнута и ритмично стукалась
с металлическим звуком об радиатор. В гостиной ревело радио. Порывы ветра гнали по
полу мокрые листья, сбивали их в кучи по углам, заставляли взлетать до середины
лестницы.
Нильс повернулся, пробежал через холл в северное крыло, потом вдоль по
коридору. Гром гремел в печных трубах, дождь хлестал сквозь открытые окна. Лужи
блестели на полу под занавесками, трепыхавшимися, когда ставни со всего размаху
захлопывались. Поток сырого воздуха мощно задувал в комнату, раздувая гардины на
окне, шлепая ими о створки рам. Сквозняк дергал кисточки полога и раздувал
москитную сетку, колыша прозрачные волны над раскачивающейся на ветру
колыбелькой. Из колыбельки шел свет: странный, дикий, ненатуральный. Он вошел.
Плетеная ивовая люлька валялась, брошенная у стены. Сетка шлепнула его по глазам.
Он вцепился в нее, сорвал, скомкал и бросил в колыбельку, туда, где лежала лампакукла,
чтобы не видеть ее пошлого коричневого лица, ее хитрого взгляда. Лампочка
под юбкой-абажуром освещала приглушенным персиковым светом связанное Адой
покрывало и пустую колыбель.
3
Одно он мог сказать точно: она следила за ним, будьте уверены. Следила издали,
но не упуская из виду. С лицом, перекошенным от боли и ярости, как он полагал.
Ярости и недоумения, поскольку она до сих пор не знает, что нужно предпринять. Он
мог бы ей подсказать, если бы она спросила. Но она не спрашивает - как будто боится
ответа. Она просто преследует его, заметно прихрамывая, и наблюдает, наблюдает...
Перед входом в церковь стояли в ряд автомобили. Изнутри доносилась музыка. Он
пересек бульвар и вошел. Два ассистента мистера Фули с бутоньерками в петлицах
перешептывались в вестибюле. Когда они повернулись к нему спиной, Нильс
проскользнул в открытую дверь и спрятался в нише за последней скамьей. Перед ним
- выпрямленные спины певчих. Женщины рыдали. За кафедрой бубнил мистер
Тассиль: нераспустившиеся бутоны, утраченные надежды, Жизнь Вечная...
Аккомпанемент органа под управлением профессора Лапинуса. Отпевали сына ЛаФеверов
- менингит.
Нильс медленно повернулся, и на лицо его пала разноцветная радуга света,
пробивающегося сквозь витражное стекло, где он увидел во всем великолепии Ангела
Светлого Дня: крылья ее такие белые, такие величавые, одежды ее, чистые и
развевающиеся, выражение лица - светлое, мирное, безмятежное, фигура склонилась
в поклоне, изящная рука грациозно протягивает ему лилию.
Какое-то время он пребывал в полузабытьи, внимание раздвоено между Ангелом и
церемонией отпевания. Когда начался вынос гроба на кладбище и все засуетились,
Нильс остался в уединении в своей нише, слушая орган, на котором продолжал играть
профессор - репетируя избранные места из воскресной мессы, полагал Нильс, - и
весь ушел в созерцание Ангела. "Опору в старости даруешь мне..." Любимая молитва
Ады. От этих слов на него всегда веяло надеждой. Но не сегодня. Надежда? Какая
может быть надежда? Ведь младенец пропал.
И где он может быть теперь?
Спроси Холланда. Холланд знает.
Но Холланд не говорит.
И дни с тех пор все были ясными, ясными, и полными печали, и бесконечно
изменчивыми. Теперь уже Торри искала убежища у себя в комнате, и бывший всегда
поблизости Райдер переходил от надежды к отчаянию. Теперь дядя Джордж пил еще
больше; можно было подслушать под дверью, что они с тетей Валерией почти не
разговаривают друг с другом. Люди теперь приходили и уходили, топая вверх и вниз
по ступенькам, расспрашивая, записывая, фотографируя, будоража и без того
взбудораженную атмосферу дома. Среди ночи все вдруг просыпались, мучимые
кошмарами. Одна Винни теперь ходила из комнаты в комнату, пытаясь позаботиться
обо всех, пытаясь всем улыбаться, быть смелой, хранить веру, держать новости в
секрете от Александры...
Но мама знала, так или иначе.
Так или иначе, она слышала - или чувствовала - правду.
Бедная мама, это было ужасно. Они не могли заставить ее спокойно сидеть в
кресле: день и ночь слышно было, как она сердито раскатывает по комнате, врезаясь в
вещи, сбивая их на пол. Она разбила свое карманное зеркальце, сломала черепаховый
гребень, разрезала ножницами вышитые домашние туфельки. А потом, два дня спустя,
ночью, Нильс лежал - к несчастью, на кровати Холланда, - слушая детекторный
приемник, глядя на лицо на потолке, и не слышал скрипа колес из-за наушников. Когда
он повернулся, он увидел лицо матери, склонившееся над ним. О, это лицо!
Мертвенно-белое, глаза густо обведены черным, ярко-алый рот открывается и
закрывается, - стоит подумать об этом, как его начинает бить озноб. Бедная
обманувшаяся мама - как он мог объяснить ей, что он - Нильс? Это Холланду, он
был уверен, предназначался целый град ударов, обрушившихся на него, в него были
направлены ее молчаливые проклятия. Самая очевидная ошибка: она приняла его за
его брата, лежащего в собственной постели. И после этого она удалилась, ушла прочь
от зла. И дом стал еще печальнее, чем прежде.
В лечебнице ей будет лучше, думал он.
Он пытался улыбнуться в ответ на улыбку Ангела в окне. Что это было? Что-то
такое, о чем она напоминала ему... нет - что-то, о чем он хотел, чтобы ему
напомнили... о чем он забыл...
Смешок. Холланд, совсем рядом, в нише, сидит, глядя на него.
- Не можешь вспомнить, не можешь?
Гадство! Он читает его мысли.
- Вспомнить - что?
- Ты знаешь. - Загадочная улыбка. Еще смешок. Низкий, хитрый, как Одиссей.
- Что в этом смешного?
- Я просто подумал...
- Что?
- Тебе опять снились кошмары сегодня ночью, правда? Да, снились. Ты всю
простыню сбил в комок. Что-то терзает тебя.
Нильс напрягся.
- Мне снился младенец.
- Ну и что там с младенцем?
Профессор Лапинус кончил играть на органе. В любой момент он мог подойти к
ним. Нильс прошептал торопливо:
- Я был в таком огромном доме, и я заблудился. Куда бы я ни поворачивал, я не
мог найти дороги. Я шел очень долго, шел, шел и потом услышал это.
- Что? - Лицо Холланда было разноцветным, голубым и красным, желтым и
зеленым, калейдоскоп теней от витража.
- Младенец. Дочка Торри. Плачет, плачет, так что просто сердце разрывается, и я
хотел найти ее и отнести Торри...
- И тут ты проснулся с криком. Ты псих, Нильс.
- Холланд!
- Что?
- Где она?
- Девочка? - Холланд пожал плечами. - Откуда я знаю.
- Нет, ты знаешь.
- А я говорю, не знаю. Что я еще должен сказать? Нильс почувствовал, как у него
сводит челюсти.
- Холланд, верни ее.
- Кого, Нильс?
- Девочку! Верни ее - она не твоя, она Торри. Это ее дочка. Ты должен вернуть
ее! - Снова, и снова, и снова. Мольба превратилась в молитву, и профессор Лапинус
смотрел, оставаясь в тени, качая головой, бедный малыш, он говорит сам с собой.
- Спросить у эльфов? - Нильс был изумлен этим легкомысленным советом.
Угроза, вот что требовалось, чтобы привести его в чувство. - Холланд, если ты не
вернешь ее, я расскажу.
Долгое, бесконечное молчание. Затем Холланд спросил мягко:
- Что ты расскажешь?
- Все. Все!
- Ты не скажешь.
- Скажу! - прошипел он сквозь сжатые зубы, сжимая спинку скамьи. Он клялся
вслух, и профессор Лапинус, застигнутый врасплох этой страстной речью, шагнул к
нему, чтобы вывести мальчика на солнечный свет.
Она стояла на той стороне улицы, когда он прошел через вестибюль в портик.
Профессор Лапинус оставил его у дверей, и Нильс прыгнул за колонну, затем
проскользнул в боковую аллею, от дерева к дереву, надеясь остаться незамеченным.
Минуя кованые стальные ворота, он прошел через кладбище на кукурузное поле и
остановился оглядеться по сторонам. Стебли лежали на утомленной земле между
остистыми бороздами. Закатное солнце покрывало красновато-коричневые, коричневоохряные
поля теплой медной глазурью. Скирды скошенной кукурузы стояли на страже
на границе поля живых и поля мертвых. Через борозды смотрело на него пугало:
хромое и оборванное до дыр, набитое соломой, с толстым соломенным лицом.
Издалека донеслось хриплое карканье вороны; ветер легко перемешивал шелуху от
початков, казалось, он шепчет его имя. Нильс... Нильс... Он сжал кулаки. Нильс... Сухие
болтливые языки, шепчущие... что? Напоминающие ему - о чем? О том, о чем он
позабыл, о чем хотел напомнить ему Ангел. Что это было? Что не в порядке с его
мозгами, почему он не может вспомнить? Ну ничего, он вспомнит. В одно
пронзительное мгновение вспыхнет свет и все станет ясно, все откроется ему и всем
остальным. Он ведь рожден в сорочке, не так ли? Разве он не русский наполовину? Так
будет.
Там вдали похороны шли полным ходом. Провожающие сгрудились вокруг
разверстой могилы Эрни Ла-Февера, покуда мистер Тассиль зачитывал 23-й псалом -
нет никаких сомнений, что он читал именно его. Выкрашенные красным и золотым
листья шуршали над чернеющей ямой. Где-то пела птица. Но там, среди этих людей,
похоже, некому было отметить странный контраст между чарующей песней птицы и
нестройными печальными руладами певчих. Нильс наблюдал за тем, как ствол
освобождается от всего лишнего, отдает все отжившее - легкие листья, летящие...
летящие... Листья, кружась, падали на крышку гроба. Лежащий лист походил на руку,
дающую благословение.
Затем он снова увидел ее - на краю поля, под деревом с кроной, похожей на
зонтик. Ждет, одна рука на бедре, лицо в тени, будто она укрывается от солнца под
огромным пылающим зонтом, ее жакет, шляпка, перчатки - все черное на фоне
огненных листьев. Она пересекла газон, потом, шагая через борозды, пошла вдоль
скошенной кукурузы, - голова покачивается, слабая, полная надежды улыбка мерцает
на устах.
Он сунул руки в карманы, посмотрел на нее исподлобья.
Опять он увидел какое-то подобие нимба вокруг ее головы на фоне неба, все та же
белая, мерцающая окружность, напоминающая сияние вокруг Ангела Светлого Дня.
Только вместо лилии она держала в руке черную перчатку.
- Детка.
- Что ты здесь делаешь?
- Гуляю, так же как и ты.
- Но что ты делаешь? - давил он на нее. - Почему ты не дома?
- Что мне делать дома?
- Сегодня ведь обед.
- Да, с этим много хлопот. Винни все сделает. И твой дядя. Я нужна здесь. - Она
сделала видимое усилие, чтобы как-то смягчить застывшую жесткость черт лица.
- Douschka, - сказала она, и это прозвучало как начало.
- ты помнишь, что мы с тобой говорили о секретах?
Конечно, он помнил: каждый может иметь свой секрет.
- Но иногда это неправильно - хранить секрет. - Ее пальцы взлохматили ему
волосы, уже потемневшие, не столь выгоревшие на солнце. - Разве не так?
- Когда?
- Когда из-за твоего секрета страдают другие люди. Тогда надо рассказать.
- Ты имеешь в виду: выдать? - Волосы упали ему на глаза, скрывая от ее
взгляда. Он затаил дыхание, надеясь, что она не спросит.
- Нильс, посмотри на меня. - Он поднял голову, но не смотрел прямо на нее. Он
чувствовал. Вот сейчас, через минуту, она спросит, он точно знал.
- У тебя есть тайна. Открой ее мне. Скажи Аде, - попросила она ласково.
- Я не могу. - Он ждал, отвернувшись, пряча от нее глаза за густой челкой.
Вдали гроб уже опустили в могилу, родственники бросали пригоршни земли на
крышку, прежде чем засыпать яму.
- Детка?
Он чувствовал, что она все еще смотрит на него, предчувствуя, что она сейчас
сделает: через минуту-другую она спросит. Разумеется, она подозревает. Он знал это.
Разве он не говорил Холланду. Там вдали певчие покидали кладбище, выходили за
ворота на дорогу.
- Нильс.
Вот оно и пришло. Он узнал этот не терпящий возражений тон. Она подберет
несколько подходящих слов, скажет их, и из слов образуется вопрос. Булавка-месяц
блестела на воротнике.
- Твой секрет как-нибудь связан с пропавшим младенцем?
Видишь: она не знает, только подозревает.
- Да, - ответил он покорно.
- Ты должен сказать мне. - Он еще артачился. - Разве ты хочешь, чтобы Торри
страдала, как она сейчас страдает?
Нет. Конечно, он не хочет. Он встретил ее взгляд, и теперь их связывали две вещи:
ее вопрос и его ответ. Раз она спросила об этом, должен он сказать? Он должен. Нет.
Нет, Холланд, я не могу. Ты ведь обманул меня. Он чувствовал, как забилось сердце,
как кровь зашумела в ушах. И вопрос маячил, как непрошеный гость.
Эти глаза, такими они кажутся старыми, такими усталыми, когда смотрят снизу
вверх - потому что она встала на колени и обхватила мальчика руками. Булавкамесяц
холодила ему щеку. Он не хотел плакать, но слезы явились непрошено. В груди
таилась боль, сердце колотилось изо всех сил. И у нее тоже, он слышал его биение
сквозь ткань жакета.
Теперь, знал он, ее руки завладели им, ее руки успокаивали, не допуская
сопротивления, вопрос должен быть задан, для этого она преследовала его, не
выпускала ни на миг из виду.
И это пришло: вопрос прозвучал, мягко, но решительно.
Он дергался, пытаясь освободиться. Ее руки удерживали его.
- Не спрашивай меня! Я не знаю!
- Кое-кто знает. Ты должен сказать.
- Я не могу. Я дал слово.
- Ты можешь.
- Это секрет. Я обещал.
- Обещал кому?
- Ты знаешь!
- Скажи!
- Я обещал ему!
Он вырвался. Тонкая цепочка капель выступила вдоль щеки, там, где булавкамесяц
царапнула его. Он взял у нее носовой платок, отошел на некоторое расстояние,
вытер щеку и посмотрел вдаль, за копны, на чучело, чье хрупкое тряпичное тело
болталось на ветру. На одном плече, как огромный черный эполет, сидела ворона,
повернув голову к нему.
Глядя неотрывно в лицо пугала, он видел, как постепенно, черточка за черточкой,
оно менялось, становилось другим лицом. Лицом, которое он мог узнать. Мог, но не
хотел. Лицо больше не было соломенным, но все в пятнах лишая, разложившееся,
плоть ссохлась, глаза впали, губы оттянуты назад от высохших десен, обнажая зубы
цвета слоновой кости. Тем не менее чье оно? Чье? Погоди! О, Иисус! Теперь он видел:
копна светлых волос, выгнутые брови, ухмыляющийся рот - будто он подло радуется
тому, что может торчать здесь, среди кукурузы, издеваясь над ним.
- Нильс, он мертв. Холланд умер. - Она подошла, взяла его за руку, насильно
отвернула прочь от Того, Другого лица. - Помнишь, детка? В день его рождения.
Холланд! Пойдем, ты должен признать это наконец. Это больше не игра. Ты
понимаешь?
Он покачал головой, не желая, чтобы она одержала верх над ним, потому что
тогда, он чувствовал, она станет сильнее, станет для него угрозой.
- Нильс... - начала она, но замолчала, не зная, как продолжить, разрываясь
между жалостью и страхом. Потом повторила вопрос и остановила его, когда он начал
отвечать. - Нет, детка, не говори мне, чтобы я спросила у Холланда...
Он на глазах превращался в чертенка, эльфа, отталкивающего вида и с дурным
нравом, лицо его выражало неистовую зловредность, как лицо куклы-лампы.
- Да! Холланд! - выкрикивал он. - Холланд - если хочешь знать правду!
Холланд взял младенца! Пришел вечером и положил пилюли - шесть пилюль - в
твой стакан с имбирным пивом, дождался, пока ты уснешь, потом взял ребеночка, унес
его прочь, а на его место положил куклу-лампу - маленькое подменное дитя.
- Нет, детка...
- Да! Он ненавидел младенчика! Потому что девочка была такая хорошенькая,
потому что мы все любили ее! Он ненавидел ее! - Он выкрикивал, выдавливал из себя
всю заразу скопившегося уродства и злобы. - Я боялся - я знал, что он может
обидеть девочку. Я пытался уберечь ее. Хотел остановить его. Но я не мог. - Он
перевел дух и бросился дальше. - Он взял младенчика, он убил Рассела...
Она задыхалась, мысли ее мешались по мере того, как сыпались разоблачения,
одно за другим, ничего, ничего более не утаивалось от нее. Да, Рассел видел кольцо,
поэтому Холланд подложил вилы в сено. Увидел кольцо? Она не поверила. Кольцо? Он
поведал ей предысторию о подарке Холланда, с каким трудом он получил его, как при
помощи ножниц для обрезки роз...
- Ножницы для роз?
- Да, я повесил их обратно на крючок.
А миссис Роу?
Нет, это была случайность, Профессор хотел просто попугать ее, честно...
Холланд, Холланд, Холланд... Натравил осу на тетю Фаню, отравил крысу Рассела
- это все он сделал. И маму тоже, мама рылась в свитках Чаутаука... столкнул маму с
лестницы.
О, Боже, великий Боже. Нильс! Нильс!
Опомнившись от ужаса, она смотрела, как он уходит прочь, повернувшись спиной
к пугалу, его лицо - страстное, невинное, задумчивое, негодующее. Что же ты
наделала, думала она. К этому вопросу она должна была прийти, раньше или позже.
Что же ты наделала? Она стояла, глядя сквозь голые ветви дуба, думая, бессильные
руки, затянутые в черные перчатки, судорожно сжаты, - руки, которые всю ее жизнь
не оставались без дела, всегда в работе, всегда исполняют назначенный урок, теперь
же им оставалось только судорожно сжиматься - бесполезные, беспомощные.
Он подошел к ней и потянул за перчатку. Она только задумчиво покачала головой,
потом крепко взяла его за плечи.
- Скажи эти слова, детка, - скажи их раз и навсегда. Пусть это будет началом.
Он не хотел понимать.
- Какие слова?
Она силой заставила его посмотреть через поле на кладбище, на их фамильный
участок.
- Я хочу, чтобы ты сказал вслух эти слова, чтоб
...Закладка в соц.сетях
