Жанр: Триллер
Парящий дракон 1-2.
...... Он так пристально посмотрел на этих двоих, что они
мгновенно уселись в машины и не останавливались
вплоть до стоянки, где в безопасности и тишине обменялись страховыми карточками.
Сцепив зубы, Турок двинулся в обратный путь на противоположную сторону.
Кости ломило. Через несколько минут он
пойдет в вонючий, три фута шириной, туалет позади "Абрази". Он представил, что
бы с ним произошло, если бы он все-таки
разбил дубинкой ветровое стекло проехавшей мимо дорогой иностранной консервной
банки, - какое бы наказание он ни
получил в отделении, удовольствие от этой выходки того бы стоило.
А теперь он должен бороться с теми, кто делает левый поворот с
противоположной стороны Пост-роад. Он предупреждающе
поднял руку и перешагнул через желтую линию. Машина, игнорируя его сигналы,
проскочила прямо перед ним, заднее окно
пронеслось футах в двух от лица Турка. Обычно Турок никогда не замечал, кто
ведет машину, - у него всегда было странное,
непонятное ощущение, что их никто не ведет, - но сейчас он злобно заглянул в
заднее стекло и увидел, что на него смотрит
испуганное лицо Дики Нормана.
Казалось, что оно зависло перед глазами на невозможно долгое время. Лицо
Дики светилось тем бледным светом, которым
светится только мертвая кожа, и было обезображено черными шрамами. Глаза,
абсолютно желтые вокруг зрачков, были такими
же безжизненными, как и лицо. Язык Дики заворочался во рту в тот момент, когда
Турок приник к заднему стеклу, - Дики
пытался что-то произнести. Затем видение исчезло: машина, проехав перекресток,
скрылась вдали.
Турок тупо уставился в одну точку и, не обращая внимания на поток
транспорта, держа перед собой руку, автоматически
перешел дорогу. Свисток выпал изо рта и повис на груди.
Он благополучно добрался до поста и отправился к "Абрази", даже не
обернувшись назад, чтобы проверить, все ли в порядке
со светофором. Майк Абрази, пожилой человек за прилавком, сказал:
- Похоже, что тебе пришлось побегать сегодня, а. Турок?
- Заткнись, ублюдок, - гаркнул Турок и заскочил в туалет. Он успел как раз
вовремя. Он все еще видел перед собой лицо
Дики Нормана.
Когда он вышел - за ним по всему магазинчику несся запах туалета, - то
увидел, что движение пришло в норму.
Он посмотрел вверх по Пост-роад: от моста по направлению к ближнему концу
Мэйн-стрит двигалась небольшая группа
людей, которая привлекла его внимание какой-то неуместностью. Сначала он узнал
Грема Вильямса. Этого человека он просто
презирал: Вильямс сбежал из страны, вместо того чтобы попытаться помочь ей.
Потом он узнал Ричарда Альби, мужа
последней жертвы. Рядом с Альби шла Пэтси Макклауд. Турок знал ее, она росла на
его глазах здесь, в Хэмпстеде; ему также
было известно, что она вышла замуж за футбольного игрока Леса Макклауда, который
покончил с собой на шоссе 1-95 неделю
или две назад. Пэтси - хорошенькая женщина, с большими глазами и такими длинными
волосами. Вместе с этими тремя шел
подросток, совсем мальчик, которого Турок не знал. Прежде чем вновь заняться
уличным движением, Турок увидел, как
четверка, освещенная солнцем, повернула на Мэйн-стрит... И вторая престранная
вещь произошла в этот день с Томми Турком.
Он позавидовал этим четверым. Их внимание друг к другу было настолько
велико и искренне, что он остро и отчетливо
ощутил, что эти люди были своего рода семьей. На мгновение он даже удивился, что
так ясно видит эту группу - как будто они
стоят посреди ярко освещенной лужайки в полдень. Ему хотелось быть с ними, быть
частью этой близости. И именно это
последнее желание вызывало у него зависть.
Но, когда они свернули за угол. Турок заметил сгорбленную спину Вильямса, и
они вновь превратились в обыкновенных
граждан. Турок нажал на кнопку, и она опять застряла. Он начал потеть, и перед
его глазами появилось лицо Дики Нормана,
который, не мигая, смотрел на него через заднее стекло автомобиля. Турок закрыл
глаза и осторожно надавил на кнопку
указательным пальцем. Раздался громкий щелчок, и светофор поменял свет. Турок
открыл глаза и понемногу успокоился...
Глядя на машины, проскакивающие через перекресток, он подумал, что еще пара
таких дней, и он может не дождаться пенсии.
Ричард Альби мог бы рассказать Томми Турку о том, что он видел. В тот
момент, когда Турок заметил его с друзьями на
Мэйн-стрит, Ричард, не обращая внимания на катящиеся по щекам слезы, рассказывал
о своих длившихся несколько дней
видениях о Лауре и ребенке, о Билли Бентли и о том сне, в котором земля была
залита кровью. И когда время дежурства Турка
истекло, он вернулся обратно в участок и отпечатал подробные отчеты о двух
сегодняшних столкновениях, переоделся и
отправился домой, в Виннибаго. Дома он выпил пять баночек пива и заснул, глядя
по телевизору баскетбольный матч.
В восемь часов Турок проснулся, пробормотал, что пора бы перехватить, пошел
в маленький туалет внутри домика -
меньший, чем у "Абрази", но едва ли более чистый, - освободил мочевой пузырь,
побрился и выкупался. Покинув домик, он
отправился вверх по Пост-роад к "Билли Озу".
"Билли Оз" - бар в черном районе Бриджпорта, но не один темнокожий никогда
не переступал его порога. Это был бар
полицейских. Владелец, Билли О'Мер, прослужил в полиции Олд-Сарума двадцать лет,
прежде чем какой-то щенок не наехал
на него в украденной машине и не превратил нижнюю часть тела в сплошное месиво.
Теперь он катался в инвалидной коляске
из одного конца бара в другой и объяснял всем, что человеческие существа годятся
разве для того, чтобы делать из них дерьмо,
а особенно дети, евреи, протестанты, мексиканцы, пуэрториканцы, женщины и, более
всех, владельцы баров. Если бы
чернокожий когда-нибудь только сунул голову в бар "Билли Оз", то Билл О'Мер,
наверное, тут же бы умер от расистского
апоплексического удара.
Когда Турок вошел, сидевшие за столиками шесть или семь парней, взглянув на
него, тут же умолкли. Это означало, как
догадался Турок, что они говорят о Ройсе Гриффене.
Единственный полицейский в этой части штата, застрелившийся за последние
десять лет, Гриффен служил предметом
многих разговоров и слухов в полицейском баре. Турка от этого тошнило: ему
казалось, что эта группа копов, трепавшихся о
Ройсе Гриффене, была еще более нудной, чем Билли О'Мер, который все время
рассказывал о том, сколько чернокожих
пытались вломиться в его заведение.
- О Господи, неужели вы, чертовы ублюдки, опять перемываете кости Ройсу?
Дайте этому маленькому ублюдку немного
отдохнуть, а? Ну застрелился и застрелился, и хватит. Оставьте его в покое.
Сержант полиции из Бриджпорта по имени Дэнни Салго сказал:
- Спорю, ты хорошо над ним поиздевался. Турок.
- Можешь быть уверен в этом, - ответил Турок. - Все издевались над ним. На
что ты, черт побери, намекаешь?
- Ни на что, Турок, - быстро проговорил Салго.
- Так оно лучше. Из-за одной паршивой собаки каждый, кому не лень, начинает
рассуждать о том, что было десять лет назад!
Билл О'Мер поставил перед Турком кружку пива и небольшой стакан "Джека
Дэниелса" со льдом; Турок сперва прикончил
бурбон, а потом принялся за пиво.
- Ну-ка, сообщи мне, Турок, какие-нибудь хорошие вести, - сказал Билл
О'Мер. - А то от этих парней только и слышишь, что
произошло что-то плохое. То чин капитана не дали, то машина в аварию влетела.
Йоханссен собирается уходить - он собирается
служить в Лос-Анджелесе.
- Лос-Анджелес? - удивленно переспросил Салго. Йоханссен был
двадцатичетырехлетним полицейским, работающим в
Хэмпстеде. - Да они там недавно повыгоняли кучу ребят. Какого черта тебе там
понадобилось, просто хочется поразвлечься?
Ты просто маленький щенок, Йоханссен, они и тебя вышвырнут вон.
Йоханссен, еле сдерживая себя, покачал белокурой головой:
- Да я здесь закис уже. Даже Бобо думает о том, что отсюда пора уходить. Я
сам слышал это.
- Бобо Фарнсворт просто дерьмовый полицейский, вот что я тебе на это скажу,
- отрезал Салго. - Сосунок.
Турок неожиданно разозлился.
- Бобо совсем неплохой коп, - сказал он. - Значит, Йоханссен уходит. Он еще
молод, но и он хороший коп. - И Турок
засмеялся. - Ты хотел услышать хорошие новости, О'Мер? Эй, Йоханссен! Ты
приедешь на "Хор мальчиков" на следующей
неделе?
Йоханссен кивнул.
- Вот тебе и добрая новость, Билли. Новая полночь для развлечений
хэмпстедских и сарумских парней. Но эта будет совсем
бешеной. Тебе просто повезет, если после нее бар останется стоять на прежнем
месте.
О'Мер смеялся - он помнил, как помнили и все посетители бара, что произошло
после Первой ежегодной встречи
полицейских их округа, которая проходила в театре Натмега, что расположен позади
Мэйн-стрит. На ней присутствовало около
полутора сотен полицейских из Хэмпстеда и Олд-Сарума. За три доллара, уплаченных
при входе, они получили столько пива,
сколько могли выпить, и по шесть фунтов поп-корна каждый. К концу встречи театр
был завален раздавленными кукурузными
хлопьями и пустыми банками из-под пива, а те парни, что помоложе, - которые
кричали и шумели на протяжении полутора
часов, - были готовы веселиться и дальше. Группа копов, сделав небольшой крюк,
завернула к "Билли Озу", и в два часа ночи
маленький бар был предоставлен в полное распоряжение девятнадцати пьяных
полицейских и трех местных, работающих в
баре девушек. К четырем часам в баре пахло словно в раздевалке школы; к пяти
девочки перестали давать сдачу и за один вечер
заработали примерно двухмесячную сумму денег; к шести все, кроме Билли, уже были
на полу, все девочки были голые и
многие мужчины тоже. Повсюду валялись пяти- и десятидолларовые купюры, мокрые и
слипшиеся от пива. В шесть тридцать
Билли угостил всех за свой счет и выдворил их за дверь. Двое или трое, среди них
был и Йоханссен, тут же отправились прямо
в полицейское управление на очередное Дежурство.
- Хорошо бы, чтобы получилось не хуже прошлого раза, - сказал Салго.
- Я не думаю, что в этом году пригласят пожарников, Дэнни, - усмехнулся
Турок. Это была старая полицейская шутка.
Турок и все остальные находились в знакомой обстановке ночной попойки, и
никто не говорил ничего такого, чего другие не
слышали бы много раз до этого, но посреди ночи в баре Турок ощутил то, чему
позавидовал сегодня, когда увидел маленькую
группку - Пэтси Макклауд, Грема Вильямса и тех двоих: теплоту и близость,
которые так стремился обрести. Это ощущение
подарил ему маленький полицейский бар в бриджпортском гетто.
- Пожалуй, мне уже пора, - проговорил он в десять минут второго ночи. -
Пора по домам. А то скоро я стану похож на
старую Джозефину Тейлор. Сегодня видел ее внучку.
Потенциальная жертва изнасилования. Пока.
В час тридцать Турок вышел из машины и начал подниматься по крутой насыпи,
которая отделяла его участок, где стоял
небольшой домик на колесах, от дороги. Виннибаго стоял на клочке земли,
купленной Турком у города в 1941 году. Рядом с
участком располагался придорожный бакалейный магазин, который одновременно
служил заправочной станцией; позади него
росли деревья. Когда Турок добрался до середины насыпи, он услышал, что позади
домика кто-то бродит - оттуда раздавались
громкие шаги.
- Только этого не хватало, - прошептал он и начал вытаскивать из кобуры
пистолет. Кто-то пытается влезть в Виннибаго -
первая мысль была об этом.
- Выйдите на такое место, где я смогу вас разглядеть, - прокричал он,
думая, что скорее всего это парочка детей лазит по
деревьям. - Вы, черти, а ну, выходите сюда!
Он тихо выбрался на верх насыпи. Турок огляделся так быстро, как только
умел, и подбежал к белому забору на
противоположной стороне своих владений. Отсюда он сможет рассмотреть вход в
Виннибаго. Но никого не было видно.
- Выходите! - прокричал он. Ответа не было. Турок обежал дом и проверил
часть участка, находящуюся за домом.
Сейчас его уже заливал пот, и он дышал так тяжело, что пояс впивался в
живот. Несмотря на услышанный шум, никаких
детей рядом с домиком Турок не обнаружил.
И тут он вновь услышал этот звук - двигалось тяжелое существо. Оно
приближалось из-за деревьев, что росли позади
участка.
Турок отер рукавом пот со лба. От деревьев к нему направлялась чья-то тень.
- Какого черта ты там делаешь? - прокричал он. - Это что за игра такая?
Турок вспомнил о том, что увидел сегодня утром: страшное лицо Дики
Нормана.., но, конечно, этого всего не было.
- Я полицейский, и я вооружен! - проорал он.
Фигура продолжала молча и упорно пробираться сквозь деревья.
Слишком много "Джека Дэниелса" и слишком много пива. Тело, выбравшееся на
открытое пространство, принадлежало
Дики Норману; он был голый и такой белый, что, казалось, отражал лунный свет...
- Я не знаю, что ты такое, но тебе лучше оставить меня в покое, - произнес
Турок и прицелился в грудь Дики.
В то мгновение, как Дики сделал новый шаг, Турок ощутил запах - жуткий,
незабываемый запах, который он узнал еще
будучи молодым полицейским. Тогда, в конце сороковых, за ледником Ренкер-Бразер,
они обнаружили в машине тело
охотника. Тот потерялся в снежном буране и погиб от холода в середине января;
нашли его в апреле. И когда Турок открыл
дверь машины, то подумал, что его будет выворачивать всю оставшуюся жизнь.
Дики произнес что-то непонятное, слова терялись в гудении тысяч мух. Он
сделал еще один шаг по направлению к Турку.
8
Через два часа после смерти Турка Микки Забер О'Хара опять приснилось, что
она спит со своим Томми. Она погладила
худенькое тело девятилетнего мальчугана, сняла мокрые водоросли со лба,
поцеловала холодные влажные щеки. Она обняла
его, пытаясь во сне согреть малыша. О, она так любила Томми! Она с силой прижала
к себе его плечи и почувствовала, что под
ладонями осыпается песок.
Муж храпел рядом. И Микки нежно положила руку на ледяной бок сына. Рука
оказалась в тине, грязь текла между
пальцами. Сонная Микки тем не менее понимала, что она не спит. Все это реально,
и каким-то чудом Томми сейчас рядом с
ней. Она погладила его лицо, ресницы мальчика задрожали.
Сын дает ей шанс соединиться с ним. Все, чего она хотела, это быть с ним
рядом.
Утром оба тела исчезли. Хэмпстед перешагнул через очередной порог и теперь
стоял на границе между жизнью и смертью.
ПАРЯЩИЙ ДРАКОН
ТОМ 2
Питер СТРАУБ
Перевод с английского: М. Галина, Н. Вайсфельд
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Владычество
ЧРЕВО КИТА
"Лирический", "призрачный" - такими словами можно было описать тот
беспорядок и хаос, которые царили в реальном
мире. Этот разлад действовал на людей самыми разнообразными способами, и
некоторые из них были удивительно приятные.
Театр ужасов, расположившийся в подвале заброшенного дома на Пур-Фокс-роад,
могли видеть лишь три человека.
Остальные, фигурально выражаясь, закрывали глаза, и странные пляшущие видения
развлекали и успокаивали их. Отто
Брюкнер предвидел, что через восемь недель после аварии на "Вудвилл Солвент"
Хэмпстед и округ Патчин будут извиваться в
объятиях его изобретения, ужасы вроде тех, что таились в подвале дома Бейтса
Крелла, хлынут на улицу, но, конечно, ему и в
голову не могло прийти, что этот ужас найдет себе родную душу в лице бывшего
колониста по имени Гидеон Винтер. Отто
хорошо знал, на что способно его разумное облако, - и этого было достаточно,
чтобы отправиться в другой мир, лучший, чем
этот. Но у людей Хэмпстеда не было его дара предвидения, они понятия не имели,
что уже перешли Рубикон, - все они,
включая и наших четырех друзей, лишь понимали, что становится все труднее
отделить реальное от воображаемого. То, что
вместе видели Пэтси и Табби, то, что видели Ричард, Пэтси и Грем, когда пытались
спасти Табби из цепких объятий зеркала,
они воспринимали, не пытаясь объяснить, - какими бы странными ни казались эти
события.
Десмонд О'Хара, прилетевший из Австралии на похороны сыновей, ощутил это в
тот момент, когда он проснулся и
обнаружил, что в постели нет жены. Он обыскал весь дом, испугавшись, что и она
отправилась в полночь на Грейвсенд-бич. Он
сам не мог понять, как, будучи настолько взволнованным, он снова заснул и
проспал до середины следующего дня; ему
снилось, что Микки разговаривает с ним, спрашивает о ценах на опалы в ГуберПеди,
посмеивается над ним.
Когда в полночь он проснулся, абсолютно не ориентируясь в том, что же
происходит, ему показалось, что он все еще слышит
голос жены. Сумасшествие, подумал он, и все-таки решил обойти дом, чтобы
проверить, не вернулась ли она; проходя через
столовую, он увидел, что она смотрит на него из большого длинного зеркала.
Но было ли это "лирическим"? Было ли это "призрачным"? Десмонда О'Хара, все
еще пошатывающегося после длинного
перелета из Австралии и состоявшейся восемью часами позже церемонии похорон
сыновей, появление в зеркале собственной
жены скорее привело к мысли, что он больше никогда ее не увидит. Ее фигура
абсолютно ясно вырисовывалась на поверхности
зеркала - она глядела на него изнутри, опершись на обратную сторону зеркальной
рамы.
Белели цветы, которые она поставила на стол, темную поверхность обоев
позади них прорезали белые полосы - все было
совершенно знакомым в том, зазеркальном, мире: широкое лицо Микки смотрело на
него, словно лицо, замерзшее под
прозрачным льдом реки. Ужас, охвативший жену, казалось, заставил ее улыбаться.
Когда он включил свет, она пропала.
И похоже, что подобное происходило со многими людьми.
Сами того не зная, они уже были в чреве кита.
Внешне город оставался тем же старым милым Хэмпстедом: большие особняки,
акры уютных лужаек. Но, приглядевшись,
вы бы заметили, что многие дома брошены, что окна глядят на улицы пустыми
темными глазами и что многие зеленые
лужайки перед домами превратились в заросшие дикой травой луга. Люди старались
не выходить на улицу после наступления
темноты, и потому они не видели полыхающих вокруг города пожаров. Они могли бы
услышать громкие голоса детей,
поджигавших покинутые дома, но люди оглохли.
Крики? Вопли? Когда, прошлой ночью? Мы совершенно ничего не слышали.
Конечно, мы были очень заняты - мы
упаковывали вещи в эти последние несколько дней, так что засыпали очень крепко,
еле хватало сил, чтобы добраться до
постели, а потом приснился такой смешной сон...
Если они были здравомыслящими людьми, то закрывали уши, глохли и продолжали
собираться. Если они видели мужчин,
ссорящихся посреди Мэйн-стрит, хорошо одетых мужчин, поставивших на асфальт
дипломаты, чтобы заняться кровавой
дракой, - они просто пожимали плечами и спешили домой. Они откладывали
происшедшее в памяти на потом: разве по всей
Америке сейчас не гуляет волна жестокости?
Вот только вчера на шоу Фила Донахью... Да, мир - сумасшедшее местечко, все
это знают... Если они были в здравом уме,
они бормотали все это себе под нос, продолжали укладываться и надеялись, что
вопли на улице, похожие на вой волков, собак
или визг свиней, постепенно затихнут, удаляясь в другой квартал.
Иногда по ночам Пэтси и Табби слышали голоса этих так называемых нормальных
людей.
"Мы уверены, что нам удастся вместить много вещей в этот старый фургон, мы
подумываем отвезти детей повидаться с
мальчиком Джона: в конце концов, у них всех один отец, и все мы - одна семья..."
"Нет, я не видел старую миссис Эллис, смешно, я несколько дней даже не
вспоминал про нее, а ведь мы привыкли
здороваться по утрам..."
"Человек, замотанный в бинты, говорите?.."
"Сгорел? Дом Эллисов? Не могу поверить, что не заметила этого: я прохожу
мимо этого дома дважды в день. Видимо,
задумалась о делах, завтра утром мы отправляемся на Кайова-айленд..."
Под этим ложным спокойствием скрывалась безумная, дикая тревога, совершенно
ненормальная, которая требовала бежать
бежать бежать отсюда, не слушать никого, только БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ,
ПРЕЖДЕ ЧЕМ ЭТО
ПРОИЗОЙДЕТ...
Пэтси и Табби слышали и это тоже; ко второй неделе июля они заметили на
улице несколько человек с блестящей,
поврежденной кожей. А однажды Пэтси услышала на улице вопли: "Прокаженные!
Прокаженные!" - и увидела, что дети
бросают камни в забинтованного человека, который пытается спрятаться от них. Ни
Пэтси, ни Табби не были уверены в том,
что поступают здраво, но они не могли бежать, они не могли бросить здесь все,
они должны принять то, что выпадет на их
долю.
Табби не мог видеть, как их жизнь становится похожей на худшие дни во
Флориде. Кларк пил начиная с полудня, и Табби
часто приходилось кормить его практически насильно. Он ненавидел это - кричать
на отца, стучать над плитой кастрюлями в
полуискусственной ярости. Иногда Кларк в ответ кричал на него, иногда гордо
вставал и уходил из-за стола, но чаще всего он,
как ребенок, наклонял голову и ел то, что Табби ему приготовил. Если при этом
присутствовала Беркли Вудхауз, она пробовала
еду, посмеивалась над ними обоими и тут же возвращалась к телевизору. Телевизор
и постель - пожалуй, ничто больше не
интересовало подругу отца. К концу дня помада на ее губах расплывалась и красные
полосы спускались вниз, к подбородку.
Табби старался, чтобы Пэтси не заходила в дом: он был не против, если Грем
увидит Беркли и отца в конце дня, но если бы
их увидела Пэтси, то его бы это унизило.
Табби не хотел всматриваться в мерцающую даль, в глубине которой отец
собирался окончательно убить себя. Во Флориде
Кларк по крайней мере должен был искать работу, быть в форме; там он носил
чистые рубашки и менял нижнее белье, но
теперь, когда его поддерживали деньги отца, он впал в какое-то оцепенение,
словно ящерица на солнечном склоне; Табби
казалось, что если он принюхается к ладоням отца, к старым майкам, то ощутит
запах спирта - настолько алкоголь пропитал все
его существо. Как-то вечером, глядя, как отец запихивает в рот очередной кусок
картошки, Табби вдруг заметил, что над
головой отца появился какой-то смутный свет, небольшое светящееся пятно, которое
двигалось вместе с ним. Беркли шумно
возилась с кубиками льда, так что он не мог спросить ее, но Табби решил, что,
видимо, поглощенный отцом алкоголь
материализовался. Откуда-то взявшаяся муха закружилась и уселась на руку Кларка.
Кларк посмотрел на нее словно на какуюто
экзотическую птицу, резко поднял руку и с силой хлопнул по столу. Муха
перелетела на голову Кларка, а на поверхности
стола, вернее, на кромке столешницы образовалось пятно крови, которая словно
просочилась из дерева. Табби завороженно
глядел на него: кровь перекатывалась под кулаком отца, как подсолнечное масло.
Лишь на секунду - эта была та самая
"призрачность", которая заставила бедного Табби затрястись - он увидел под
кулаком хорошенькое личико Беркли, с ужасом
выглядывавшее из кровавой лужицы. Табби резко повернулся - она все еще стояла
около мойки и колола лед, между губами
зажат ее "Тарейтон", одно бедро чуть приподнято, чтобы с большей силой нажимать
на замерзшую глыбу; слышался хруст
льда, разбиваемого о кухонную раковину. Все это было реальным, а ужасное
застывшее лицо, возникшее на поверхности стола
в луже крови, было только видением. Когда Табби вновь взглянул на отца, странное
пятно над его головой уже растворилось в
воздухе, как серый кот, которого описывал Ричард. Табби вернулся к несвязному
разговору с Кларком и вновь услышал стук
льда по раковине; он боялся, что шум в ушах оглушит его. Золотой браслет на
запястье Беркли казался красным.
Дес О'Хара, который не понимал, как произошло, что он потерял всех своих
близких, и который намного меньше, чем
Табби, понимал, почему так случилось, взял бутылку деламаньянского коньяка и
девятого июля, в среду, в шесть тридцать утра
зашел в гараж. Он залез в машину, включил двигатель, сделал погромче радио. Дес
О'Хара пил коньяк, слушал Скотта
Гамильтона, исполняющего на саксофоне нежную композицию "Я бы сделал для тебя
все", а в это время выхлопные газы
уносили его жизнь. Он был в чреве кита, и он знал об этом и больше не мог этого
вынести.
Ричард Альби, который каждое утро шел пешком по Маунт-авеню на работу, тоже
думал о том, что или мир, или он сам
слетел с катушек: какие только странности не встречал он на этих прогулках! И
Джону Рему, подрядчику по работам в
Хиллхэвене, и клиенту было известно, что случилось у Ричарда; клиент предложил
ему отложить работу на несколько месяцев,
но Ричард, знавший, что у Джона Рема полно неоплаченных счетов, настоял на том,
что все будет сделано в оговоренные ранее
сроки. Это была хорошая мысль.
После первого периода отчаяния - периода глубокого шока, когда он
практически не мог дышать от боли, когда он
проваливался в глубокие фантазии, - после того как он поговорил и поплакал с
Гремом, Пэтси и Табби, работа помогла бы ему
взять себя в руки. Он забывал о страдании в те короткие мгновения, когда просто
смотрел, как работает Джон Рем.
Если бы плотник мог быть художником, то Джон Рем стал бы Рембрандтом: в его
руках кусок тяжелого дуба начинал
танцевать и петь, он был настолько искусным мастером, что мог бы практически
полностью выточить все портики в
хиллхэвенском особняке. Только такие старые мастера, как Джон Рем, обладали
техникой, которую Ричард хотел использовать
при отделке интерьера: сделать формы, чтобы воссоздать лепку потолка, и
осторожно убрать деревянные украшения на углах
оконных рам и на дверях, которыми кто-то двадцать лет назад решил
"модернизировать" обстановку.
Рема интересовало и то, сколько слоев краски и эмалей наложено на панелях
библиотеки, ему хотелось определить их
первоначальный цвет. Все это было Ричарду по душе, и временами, когда он видел,
какие чудесные, великолепные вещи
выходят из-под резца седобородого Джона, на его глаза наворачивались слезы.
Вполне возможно, что реставрационные работы
в Хиллхэвене и Джон Рем уберегли Ричарда от судьбы Десмонда О'Хара: он вынужден
был столько поднимать и переносить, с
тех пор как ушли его помощники и помощники Джона, что, несмотря на то что внешне
он постарел лет на пять по сравнению с
маем, Ричард окреп. К вечеру он буквально не мог держаться на ногах от
усталости.
Он на скорую руку готовил что-нибудь на кухне, стараясь не смотреть туда,
где лежала от
...Закладка в соц.сетях
