Жанр: Триллер
Рассказы
... это я терпела. И ни разу никому не пожаловалась. И даже в душе не
роптала. Но был день весною, когда я была так же слаба, как и он. В душу
мою вошло желание его смерти. Были ли очень мучительны те побои, которые он
мне тогда наносил, весна ли с этими призрачными белыми ночами так на меня
действовала-не знаю, откуда в меня вошло это желание. Так странно! Я
никогда не была ни злою, ни слабою. Несколько дней я томилась этим подлым
желанием. Я ночью садилась у окна, смотрела в тихий, неясный свет городской
северной ночи, с тоскою и со злостью сжимала свои руки и думала настойчиво
и зло: "Умри, проклятый, умри!" И случилось так, что он вдруг умер, вот в
этот самый день, ровно в два часа ночи. Но я не убила его. О, не думайте,
что я убила его!
- Помилуйте, я не думаю этого,- сказал Крагаев, но голос его звучал
почти сердито.
- Он умер сам,-продолжала Омежина.- Или, может быть, силою моего злого
желания я свела его в могилу? Может быть, так могущественна бывает иногда
воля человека? Не знаю. Но я не чувствовала раскаяния. Совесть моя была
совершенно спокойна. И так продолжалось до следующей весны. Весною, чем
яснее становились ночи, тем хуже было мне. Тоска томила меня все сильнее и
сильнее. Наконец, в ночь его смерти он пришел ко мне и мучил меня долго.
- А, пришел!- с внезапным злорадством сказал Крагаев.
- Вы, конечно, понимаете,- говорила Омежина,- что это был не покойник,
пришедший с кладбища. Для таких проделок он был все ж-таки слишком
благовоспитанный и городской человек. Он сумел устроиться иначе. Он овладел
волею и душою того, кто, как вы теперь, пришел ко мне в эту ночь, кто мучил
меня жестоко и долго. Когда он ушел и оставил меня изнемогшею от мук, я
плакала, как избитая девчонка. Но душа моя была спокойна, и я опять не
думала о нем до следующей весны. И вот каждый год, когда наступают белые
ночи, тоска начинает томить меня, а в ночь его смерти приходит ко мне
мучитель мой.
- Каждый год?- задыхающимся от злости или от волнения голосом спросил
Крагаев.
- Каждый год,- говорила Омежина,- бывает кто-нибудь, кто приходит ко
мне в этот час, и каждый раз словно душа моего мужа вселяется в моего
случайного мучителя, йотом, после мучительной ночи, тоска моя проходит, и я
возвращаюсь в мир живых. Так было каждый год. В этот год он захотел, чтобы
это были вы. Он захотел, чтобы я ждала вас здесь, в этом саду, в этой
одежде, со связанными руками, босая. И вот я послушна его воле. Я сижу и
жду.
Она смотрела на Крагаева, и на лице ее было то сложное выражение,
которое он потом с таким искусством перенес на свою картину.
Крагаев как-то слишком поспешно встал. Лицо его стало очень бледным.
Чувствуя в себе страшную злобу, он схватил Омежину за плечо, и диким,
хриплым голосом, сам не узнавая его звука, крикнул:
- Так было каждый, год, и нынче с тобою будет не иначе. Иди!
Омежина встала и заплакала. Крагаев, сжимая ее плечо, повлек ее к дому.
Она покорно шла за ним, дрожа от холода и от сырости песчинок под нагими
стопами, торопясь и спотыкаясь, больно на каждом шагу ощущая подергивание
золотой цепи и толчки золотых браслетов. И так вошли они в дом.
Сологуб Федор
Мудрые девы
В украшенном цветами и светлыми тканями покое Девы ждали Жениха. Их было
десять, они были юны и прекрасны, и были среди них Мудрые девы, и были
Неразумные.
Вечер отгорел и погас, как погасает в небе каждый вечер. Дыхание
темно-синего холода простерлось над землей, и далекие, вечные звезды начали
свой медленный хоровод. Девы приготовили все, что надо было для брачного
пира, и сели за стол. Одно место среди них было пусто,- то было место для
Жениха, которого ждали, но которого еще не было здесь.
Десять светильников горели перед Девами. На белой скатерти стола стояли
сосуды с вином и хлебы.
Тихие голоса беседующих Дев. Черная ночь молчала в саду за окнами
украшенного брачного чертога,- а издали доносились откуда-то веселые песни,
смех, музыка, шумные восклицания. Там, недалеко от дома, где ждали Девы
Жениха, веселились и пировали Девушки, юные Женщины и праздные Молодые
люди,- и всем им не было никакого дела ни до Жениха, приходящего во тьме и
тайне, ни до невесты, таинственно зажигающей высокий свой светоч. Они,
беспечные, плясали, и пели, и смеялись, и славили сладостные очарования
буйной жизни. В их песнях говорилось о том, что жизнь дается каждому только
один раз, что юность пролетает быстро и что надо торопиться вкусить ее
восторги и услады, пока еще кровь горит избытком стремительных сил. Тихо
беседовали Девы:
- Теперь уже скоро придет Жених.
- Да, мы скоро дождемся его.
- Как они там шумят!
- Как безумны их песни!
- Как грубо звучит в ночной тишине их хохот!
- Жениху будет неприятен этот шум.
- Жених добрый,- он не осудит.
- Он уже скоро придет.
- Не он ли это вошел в сад?
- Не он ли стоит у порога?
- Не он ли заглянул к нам в окно?
- Не пойти ли нам к нему навстречу?
- Нет, в саду пусто и тихо.
- У дверей нет никого.
- Только черная ночь смотрит к нам в окна. Длилась ночь. Ждали Девы.
Беседовали тихо. Все громче и веселей становились голоса пирующих. Жених не
приходил.
- Его все еще нет,- говорили опечаленные Девы
- Он придет в полночь,- говорили они, утешая себя.
- Будем ждать.
- Как долго!
- Как скучно!
- Не надо роптать на Жениха.
- Он придет.
- Надо ждать,-он утешит нас.
- Как долго ждать! Уже и полночь прошла.
Стали роптать Неразумные девы. Они говорили:
- Мы здесь сидим и ждем, а он забыл о нас.
- Может быть, и не придет.
- Может быть, он пирует с другими.
- Зачем же мы ждем его, глупые?
- Как весело там!
- Не смешно ли, что мы сидим здесь, за накрытым столом, а сами не пьем
и не едим, и не радуемся и ждем Жениха, который не приходит, хотя уже
прошли назначенные сроки!
- Не пойти ли нам туда, где так весело?
-Подождите,- говорили Мудрые девы - Жених придет.
- Он стукнет в дверь, станет на пороге, посмотрит на нас благостными
очами,- и тогда начнется у нас веселье, более светлое и радостное, чем то,
которому вы завидуете.
Но уже не захотели Неразумные девы ждать дальше. Они говорили:
- Мы пойдем туда, где весело. Идите и вы с нами. Если Жених не пришел
вовремя, то он может сходить за нами и туда, где мы будем. Можно оставить
ему на столе записку.
И взяли Неразумные девы свои светильники и ушли,- шесть Неразумных дев.
Остались четыре Мудрые девы. Они сели близко одна к другой и тихо
беседовали о Женихе и о тайне, и ждали.
Но Жених не пришел. Тишина и печаль томились и вздыхали в украшенном
брачном покое, где Мудрые девы проливали тихие слезы, сидя за столом,
перед, догорающими светильниками, перед нетронутым вином и неначатым
хлебом. Дремотные смежались порой очи, и грезился Мудрым девам Жених,
стоящий на пороге Радостные вставали они со своих мест и простирали руки -
но не было Жениха с ними, и никто не стоял на пороге.
Догорели светильники, побелели окна, птичьими щебетаниями засмеялся
утренний сад,- и поняли Мудрые девы, что Жених не придет. Они склонились
над столом и плакали долго. Чем ярче пылала заря, тем бледнее становились
их щеки.
Тогда сказала мудрейшая из Дев:
- Сестры, сестры! Вот уйдем мы домой и потом станем вспоминать эту
ночь. И что же мы вспомним? Мы ждали долго,- и Жених не пришел. Но сестры и
Неразумные девы, если бы они были с нами в эту ночь, не то ли же самое
сохранили бы воспоминание? На что же нам мудрость наша? Неужели мудрость
наша над морем случайного бывания не может восславить светлого мира,
созданного дерзающей волей нашей? Жениха нет ныне с нами,- потому ли, что
он не приходил к нам, потому ли, что, побыв с нами довольно, он ушел от нас?
Радостны стали Мудрые девы и перестали плакать. Они налили вино в свои
чаши, и разломили хлеб, и ели, и пили, и веселились.
- Жених ушел от нас рано.
- Краткое время побыл с нами Жених,- но сердца наши утешены и кратким
его пребыванием с нами.
- Жених ушел, но он - наш возлюбленный Жених.
- Он любит нас.
- Он оставил нам золотые венцы на головах наших. Окончив свою радостную
трапезу, встали Мудрые девы из-за стола. На пороге брачного чертога
остановились они все четыре, обнимая одна другую, и простерли с прощальным
приветом свои руки вслед уходящему Жениху. Глаза их были полны слез, и лица
их были бледны, и губы их улыбались печально.
В это время окончился шумный пир, и шесть Неразумных дев возвращались
домой. Остановясь у порога, где стояли Мудрые девы, Неразумные смеялись,
дразнили Мудрых и спрашивали:
- Дождались Жениха?
- Весел был ваш пир с Женихом?
- Что же вы одни и Жениха не видно с вами? Мудрые девы ответили им
кротко:
- Жених ушел.
- Мы его провожали.
- Вот уже белый хитон его мелькнул в последний раз из-за деревьев и не
виден больше.
- В ту сторону, где восходит солнце, ушел Жених. Не верили им
Неразумные девы, громко смеялись и говорили:
- Вам стыдно сознаться, что Жених не пришел к вам.
- Чем вы докажете, что он был с вами?
- Покажите нам его подарки. Мудрые девы отвечали:
- Он подарил нам золотые венцы.
- Он сам надел их на наши головы.
- Разве вы не видите золото наших венцов над нашими головами?
Неразумные девы,- пять из них,- смеялись и говорили:
- Никаких нет венцов на ваших головах.
- Вы сами себя уличаете вашей выдумкой.
- Должно быть, во сне видели вы, как приходил к вам Жених.
- Напрасно вы проскучали всю долгую ночь,- идти бы вам лучше было за
нами.
И ушли от порога пять Неразумных дев, издеваясь над Мудрыми девами и
всячески понося их. Одна же из них осталась у порога. Она упала к ногам
Мудрых дев, покрытым холодной утренней росой, и целовала ноги Мудрых дев, и
плакала горько, и говорила:
- Счастливые, счастливые Мудрые девы! Как завиден ваш высокий удел! С
вами пировал Жених, которого не увидели мои рчи и очи моих безумных подруг.
На ваши мудрые головы он своими руками надел золотые венцы, светло сияющие
как четыре великие солнца. На ваших руках-святыня его прикосновений, на
ваших губах - благоухание его поцелуев. О я, Неразумная! О я, несчастная!
Умереть бы мне у ваших ног, лобзая ступени, по которым к вам восходил Жених.
Мудрые девы подняли свою прозревшую в этот ранний час сестру и целовали
ее, и утешали нежно. Они говорили ей:
- Милая сестра, ты увидела на головах наших венцы, которых не могли
увидеть Неразумные девы.
- Мудростью и ведением тайны наделил тебя Жених.
- Венец, который был на голове Жениха, он оставил нам для той, которая
придет от неразумия к мудрости.
Коснулись Мудрые девы нежными пальцами ее головы и сняли с нее
поблекшие цветы буйного веселья. Говорили:
- Вот мы надели на тебя, милая сестра, золотой венец.
- Как ярко сверкает твой венец в лучах восходящего солнца.
- Возлюбленный Жених, подаривший тебе этот блистающий венец, и сам
придет к тебе, когда настанет время.
Одна за другой, по высокой лестнице брачного чертога и по дорогам сада,
ступая на те места, которых касались ноги Жениха, шли пять Мудрых дев,
увенчанные золотыми венцами, сияющими, как великие светила. С глазами,
полными слез, и с сердцами, объятыми пламенем печали и восторга, шли они
возвестить миру мудрость и тайну.
Ф. Сологуб.
Свет и тени
I
Худощавый, бледный мальчик лет двенадцати, Володя Ловлев только что
вернулся из гимназии и ждал обеда. Он стоял в гостиной у рояля и
рассматривал последний номер "Нивы", который принесли с почты сегодня
утром. Из газеты, которая лежала тут же, прикрывая один лист "Нивы", выпала
маленькая книжечка, напечатанная на тонкой серой бумаге, - объявление
иллюстрированного журнала. В этой книжечке издатель перечислял будущих
сотрудников, - полсотни известных литературных имен, - многословно хвалил
журнал весь в целом и по отделам, весьма разнообразным, и давал образчики
иллюстраций.
Володя начал рассеянно перелистывать серенькую книжку, рассматривая
крохотные картинки. Его большие глаза на бледном лице глядели устало.
Одна страничка вдруг заинтересовала мальчика и заставила его широкие
глаза раскрыться еще шире. Сверху вниз вдоль странички было напечатано
шесть рисунков, изображавших сложенные разными способами руки, тени
которых, отброшенные на белую стену, образовали темные силуэты: головку
барышни в какой-то смешной рогатой шляпке, голову осла, быка, сидячую
фигуру белки и еще что-то в этом же роде.
Володя, улыбаясь, углубился в рассматривание рисунков. Ему знакома
была эта забава: он сам мог сложить пальцы одной руки так, чтобы на стене
появилась заячья головка. Но здесь было кое-что, чего Володя еще не
видывал; и, - самое главное, - здесь все были фигуры довольно сложные, для
двух рук.
Володе захотелось воспроизвести эти тени. Но теперь, при рассеянном
свете догоравшего осеннего дня, конечно, ничего хорошего не выйдет.
Надо взять книжку к себе, сообразил он, - ведь она же не нужна.
В это время услышал он в соседней комнате приближающиеся шаги и голос
матери. Покраснев отчего-то, он быстро сунул книжку в карман и отошел от
рояля, навстречу своей маме. Она подходила к нему, ласково улыбаясь, такая
похожая на него, с такими же широкими глазами на бледном прекрасном лице.
Мама спросила, по обыкновению:
- Что у вас сегодня новенького?
- Да ничего нового, - хмуро сказал Володя.
Но ему сейчас же показалось, что он говорит с мамою грубо, и стало от
этого стыдно. Он ласково улыбнулся и стал припоминать, что было в гимназии,
- но при этом еще яснее почувствовал досаду.
- У нас Пружинин опять отличился, - начал он рассказывать об учителе,
нелюбимом гимназистами за грубость. - Ему наш Леонтьев отвечал урок и
напутал, а он и говорит ему: "Ну, довольно, говорит, садитесь, - вались
дерево на дерево!"
- А вы все сейчас и заметите, - сказала мама, улыбаясь.
- Вообще, он ужасно грубый.
Володя помолчал немного, вздохнул и заговорил жалующимся голосом:
- И все-то они торопятся.
- Кто? - спросила мама.
- Да учителя. Каждый хочет поскорее курс пройти, да повторить хорошенько
к экзаменам. Если о чем спросишь, так уж наверное подумают, что это
гимназист зубы заговаривает, чтобы до звонка протянуть, чтоб не спросили.
- А вы после уроков разговаривайте.
- Ну да,- после уроков тоже торопятся, домой или в женскую гимназию на
уроки. И все так скоро, - сейчас геометрия, а сейчас и греческий.
- Не зевай!
- Да, не зевай! Как белка в колесе. Право, это меня раздражает.
Мама легонько усмехнулась.
II
После обеда Володя отправился в свою комнату приготовлять уроки. Мама
заботится, чтобы Володе было удобно, - и здесь есть все, чему надлежит быть
в такой комнате. Володе здесь никто не помешает, даже мама не приходит к
нему в это время. Она придет попозже, помочь Володе, если это будет нужно.
Володя был мальчик прилежный и, как говорится, способный. Но сегодня
ему трудно было заниматься. За какой бы урок он ни взялся, вспоминалось
что-нибудь неприятное, - вспомнился учитель того предмета, его язвительная
или грубая фраза, брошенная мимоходом и запавшая в глубину души
впечатлительного мальчика. Случилось почему-то, что многие из последних
уроков сошли неудачно: учителя являлись недовольные, и дело у них не
клеилось. Дурное настроение их сообщалось Володе, и теперь веяло на него со
страниц книг и тетрадей хмурое и смутное беспокойство.
От одного урока он торопливо переходил к другому, третьему, - и это
мелькание маленьких дел, которые надо поскорее исполнить, чтобы не
оказаться завтра "деревом на дереве" своей скамьи, бестолковое и ненужное
мелькание раздражало его. Он начал даже зевать от скуки и досады и
нетерпеливо болтать ногами, тревожно двигаясь на стуле.
Но Володя твердо знал, что все эти уроки надо непременно выучить, что
это очень важно, что от этого зависит вся его судьба, - и он добросовестно
делал скучное для него дело.
Володя сделал на тетрадке маленькое пятнышко и отложил перо.
Вглядевшись внимательно, он решил, что можно стереть перочинным ножом.
Володя был рад развлечению. На столе ножа не было. Володя сунул руку в
карман и порылся там. Среди всякого сора и хлама, по мальчишеской привычке
напиханного в карман, нащупал он ножик и потянул его, а с ним заодно и
какую-то книжку.
Володя еще не знал, что это за бумага в его руке, но, уже вытаскивая
ее, вдруг вспомнил, что эта книжка с тенями, - и внезапно обрадовался и
оживился.
Так и есть, это - она, та самая книжка, о которой он уже и забыл,
занявшись уроками.
Он проворно вскочил со стула, подвинул лампу поближе к стене, опасливо
покосился на притворенную дверь, - не вошел бы кто-нибудь, - и, развернув
книжку на знакомой странице, принялся внимательно разглядывать первый
рисунок и складывать по этому рисунку пальцы. Тень выходила сначала
нескладная, не такая, как надо, - Володя передвигал лампу и так и этак,
сгибал и вытягивал пальцы, - и наконец получил на белых обоях своей комнаты
женскую головку в рогатом уборе.
Володе стало весело. Он наклонял руки и слегка шевелил пальцами, -
головка кланялась, улыбалась, делала смешные гримасы. Володя перешел ко
второй фигуре, потом к следующим. Все они сначала не давались, но Володя
кой-как справился с ними.
В таких занятиях провел он с полчаса и забыл об уроках, о гимназии, о
всем в мире.
Вдруг за дверью послышались знакомые шаги. Володя вспыхнул, сунул
книжку в карман, быстро подвинул лампу на место, причем едва не опрокинул
ее, - и уселся, сгибаясь над тетрадкою. Вошла мама.
- Пойдем чай пить, Володенька, - сказала она.
Володя притворился, что смотрит на пятно и собирается открыть ножик.
Мама нежно положила руки на его голову, - Володя бросил ножик и прижался к
маме раскрасневшимся лицом. Очевидно, мама ничего не заметила, и Володя был
рад этому. Но ему все-таки было стыдно, словно его поймали в глупой шалости.
III
На круглом столе посреди столовой самовар тихо напевал свою воркующую
песенку. Висячая лампа разливала по белой скатерти и темным обоям дремотное
настроение.
Мама задумалась о чем-то, наклоняя над столом прекрасное бледное лицо.
Володя положил руку на стол и помешивал ложкою в стакане. Сладкие струйки
пробегали в чае, тонкие пузырьки подымались на его поверхность. Серебряная
ложка тихонько бренчала.
Кипяток, плеща, падал из крана в мамину чашку.
От ложечки на блюдце и на скатерть бежала легкая, растворившаяся в чае
тень. Володя всматривался в нее: среди теней, бросаемых сладкими струйками
и легкими пузырьками воздуха, она напоминала что-то, - что именно, Володя
не мог решить. Он наклонял и вертел ложечку, перебирал по ней пальцами, -
ничего не выходило.
"А все-таки, - упрямо подумал он, - не из одних же пальцев можно
складывать, тени. Из всего можно, только надо приноровиться".
И Володя стал всматриваться в тени самовара, стульев, маминой головы,
в тени, отбрасываемые на столе посудой, - и во всех этих тенях старался
уловить сходство с чем-нибудь. Мама говорила что-то, - Володя слушал
невнимательно.
- Как теперь Леша Ситников учится? - спросила мама.
Володя в это время рассматривал тень молочника. Он встрепенулся и
торопливо ответил:
- На кота.
- Володя, ты совсем спишь, - с удивлением сказала мама. - Какой кот?
Володя покраснел.
- Не знаю, с чего мне пришло, - сказал он. - Извини, мамочка, я не
расслышал.
На другой вечер перед чаем Володя опять вспомнил о тенях и опять
занялся ими. Одна тень у него все плохо выходила, как он ни вытягивал и ни
сгибал пальцы.
Володя так увлекся, что не заметил, как подошла мама. Заслышав скрип
отворяющейся двери, он сунул книжку в карман и смущенно отвернулся от
стены. Но мама уже смотрела на его руки, и боязливая тревога мелькнула в ее
широких глазах.
- Что ты делаешь, Володя? Что ты спрятал?
- Нет, ничего, так, - бормотал Володя, краснея и неловко переминаясь.
Маме представилось почему-то, что Володя хотел курить и спрятал
папиросу.
- Володя, покажи сейчас, что ты спрятал, - говорила она испуганным
голосом.
- Право же, мама...
Мама взяла Володю за локоть.
- Что ж, мне самой к тебе в карман лезть?
Володя еще сильнее покраснел и вытащил из кармана книжку.
- Вот, - сказал он, протягивая ее маме.
- Что ж это?
- Ну вот, - объяснил Володя, - тут рисуночки есть, - вот видишь, тени.
Ну, я и показывал их на стене, да у меня плохо выходило.
- Ну, что ж тут прятать! - сказала мама, успокоившись. - Какие ж это
тени, покажи мне.
Володя застыдился, но послушно стал показывать маме тени.
- Вот это - голова лысого господина. А это - заячья голова.
- Ах ты! - сказала мама. - Вот ты как уроки готовишь!
- Я, мама, немножко.
- То-то, немножко! Чего ж ты краснеешь, милый мой? Ну полно, ведь я
знаю, ты все сделаешь, что надо.
Мама взъерошила Володины коротенькие волосы. Володя засмеялся и
спрятал пылающее лицо под мамиными локтями.
Мама ушла, а Володя все еще чувствовал неловкость и стыд. Мама застала
его за таким занятием, над которым он сам посмеялся бы, если бы застал за
ним товарища. Володя знал, что он - мальчик умный, и считал себя серьезным,
а ведь это все-таки - забава, годная разве только для девочек, когда они
соберутся.
Он сунул книжку с тенями подальше в ящик своего стола и не вынимал ее
оттуда больше недели, да и о тенях всю эту неделю мало вспоминал. Разве
только иногда вечером, переходя от предмета к другому, улыбнется он,
вспомнив рогатую головку барышни, - иногда даже сунется в ящик за книжкою,
да вспомнит сейчас же, как мама застала его, застыдится и скорее за дело.
V
Володя и его мама, Евгения Степановна, жили на окраине губернского
города, в собственном мамином доме. Евгения Степановна вдовела уже девять
лет. Теперь ей было тридцать пять лет, она была еще молода и прекрасна, и
Володя любил ее нежно. Она вся жила для сына, училась для него древним
языкам и болела всеми его школьными тревогами. Тихая, ласковая, она
несколько боязливо смотрела на мир широкими глазами, кротко мерцавшими на
бледном лице.
Они жили с одною прислугою. Прасковья, угрюмая вдова, мещанка, была
баба сильная, крепкая; ей было лет сорок пять, но по строгой молчаливости
своей она была похожа на столетнюю старуху. Когда Володя смотрел на ее
мрачное, словно каменное лицо, ему часто хотелось узнать, что думает она
длинными зимними вечерами на своей кухне, когда холодные спицы, позванивая,
мерно шевелятся в ее костлявых руках и сухие губы ведут беззвучный счет.
Вспоминает ли она пьяницу мужа? Или рано умерших детей? Или мерещится ей
одинокая и бесприютная старость?
Безнадежно уныло и строго ее окаменелое лицо.
VI
Долгий осенний вечер. За стеною и дождь и ветер.
Как надоедливо, как равнодушно горит лампа!
Володя оперся на локоть, весь наклоняясь над столом на левый бок, и
смотрел на белую стену комнаты, на белую штору окна.
Не видны бледные цветы на обоях... Скучный белый цвет...
Белый абажур задерживает отчасти лучи лампы. Вся верхняя половина
комнаты в полусвете.
Володя протянул вверх правую руку. По затененной абажуром стене
потянулась длинная тень, слабо очерченная, смутная...
Тень ангела, улетающего в небеса от порочного и скорбного мира,
прозрачная тень с широкими крыльями, с головой, грустно склоненной на
высокую грудь.
Не уносится ли из мира нежными руками ангела что-то значительное и
пренебреженное?..
Володя тяжело перевел дыхание. Рука его лениво опустилась. Он склонил
скучающие глаза на свои книги.
Долгий осенний вечер... Скучный белый цвет... За стеною плачет и
лепечет...
VII
Мама второй раз застала Володю за тенями.
На этот раз бычачья голова очень удалась ему, и он любовался ею и
заставлял быка вытягивать шею и мычать.
Но мама была недовольна.
- Вот как ты занимаешься! - укоризненно сказала она.
- Я ведь немножко, мама, - застенчиво прошептал Володя.
- Можно бы этим и в свободное время заняться, - продолжала мама. - Ведь
ты не маленький, - как тебе не стыдно тратить время на такие пустяки!
- Мамочка, я больше не буду.
Но Володе трудно было исполнить обещание. Ему очень нравилось делать
тени, и желание заняться этим частенько стало приходить ему среди
какого-нибудь интересного урока.
Эта шалость иной вечер отнимала у него много времени и мешала
хорошенько приготовить уроки. Приходилось наверстывать потом и недосыпать.
А как бросить забаву?
Володе удалось изобрести несколько новых фигур, и не только при помощи
пальцев. И эти фигуры жили на стене и, казалось иногда Володе, вели с ним
занятные беседы.
Впрочем, он и раньше был большой мечтатель.
VIII
Ночь. В Володиной комнате темно. Володя улегся в свою постель, но ему
не спится. Он лежит на спине и смотрит на потолок.
По улице идет кто-то с фонарем. Вот по потолку пробегает его тень
среди красных световых пятен от фонаря. Видно, что фонарь качается в руках
прохожего, - тень колышется неровно и трепетно.
Володе становится почему-то жутко и страшно. Он быстро натягивает
одеяло на голову, и, весь содрогаясь от торопливости, ложится поскорее на
правый бок, и принимается мечтать.
Ему становится тепло и нежно. В голове его складываются милые, наивные
мечты, те мечты, которые посещают его перед сном.
Часто, когда он ляжет спать, ему делается вдруг страшно, он словно
становится меньше и слабее, - и прячется в подушки, забывает мальчишеские
ухватки, делается нежным, ласковым, и ему хочется обнять и зацеловать маму.
IX
Сгущались серые сумерки. Тени сливались. Володе было грустно. Но вот и
лампа. Свет пролился на зеленое сукно стола, по стене прошмыгнули
неопределенные милые тени.
Володя почувствовал прилив радости и одушевления и заторопился вынуть
серенькую книжку.
Бык мычит... Барышня звонко хохочет... Какие злые, круглые глаза
делает этот лысый господин!
Теперь свое.
Степь. Странник с котомкой. Кажется, слышна печальная, тягучая
дорожная песня...
Володе радостно и грустно.
X
- Володя, я уж третий раз вижу у тебя эту книжку. Что ж, ты целыми
вечерами на свои пальцы любуешься?
Володя неловко стоял у стола, как пойманный шалун, и вертел книжку в
горячих пальцах.
- Дай мне ее сюда! - сказала мама.
Володя сконфуженно протянул ей книжку. Мама взяла ее и молча ушла, а
Володя уселся за тетра
...Поділитися у соцмережах
