Жанр: Триллер
Скачущий череп
...гой
раз уж думаю: а может, мне и вправду пора - долой со двора?
- Ну, что ты заладил, ей-богу! - всплеснул руками отчаявшийся вразумить
родителя Куприян.
Как ни старался он, никакие уговоры и увещевания не помогали. Пробовал
даже ругаться на отца, и стыдил его, и корил - тоже все бесполезно.
Филат вроде бы и понимал сына, порой давал туманные обещания
"образумиться", но сам продолжал ходить на ночные свидания с покойницей. А
когда ему стало совсем невмоготу от преследований, скандалов и нравоучений,
нанялся он сторожить избушку седьмой бригады, полевой стан по-нынешнему, где
косцы и метчики оставляли технику, инвентарь, иногда - лошадей. Домой
приходил только изредка, днем, чтобы взять нехитрой еды, помыться в бане, а
ночевал больше там, в бригадной избушке, в семи верстах от села, среди
хлебов, лесов и волчьих логов. Ночевал чаще всего один, у колхозников
седьмой бригады не были приняты ночевки в поле - семь верст до дому не
считались расстоянием. Когда в сумерках скрывалась за косогором последняя
телега, Филат чувствовал облегчение и даже что-то вроде радости: теперь уж
никто не мешал ему беседовать со страшным, но таким притягательным
призраком, прилетавшим к нему и сюда, в неближние леса, чуть не каждую ночь.
А если все же случалось, что кто-то из трактористов или метчиков
оставался ночевать на полевом стане, то, наслышанный о странностях Филата,
спать уходил на сарай, оставляя старика в избушке одного со своими
причудами - ночными бдениями и беседами с невидимкой.
Однажды довелось ночевать и мне на том бригадном стане. Я тогда дергал
веревочку (так называлась работа копнильщика) на "Коммунаре" у комбайнера
Прокопия Жданова, человека на редкость добродушного и неунывающего, самым
сердитым ругательством которого было - "ёшь твою в роги". Естественно таковым
было и прозвище.
Помнится, роса в тот вечер долго не выпадала, мы бросили жатву только к
полуночи и решили домой не ездить, а заночевать в поле. Сначала
расположились прямо на отволглых соломенных копешках, но было очень свежо, и
кто-то предложил поехать в избушку седьмой бригады. Мы все, комбайнер,
тракторист, отгрузчики зерна, охотно согласились, захватили котомки с
остатками еды, сели в дощатый фургон, запряженный парой лошадей, и скоро
подкатили к полевому стану.
Меня поразили темень и тишина, царившие здесь. Нас никто не встретил.
Не залаяла даже собака. Одинокая избушка и стоявший на отшибе сарай, которые
смутно просматривались во мгле, казались безжизненными. Мы уже решили, что
на стане никого нет, однако когда зашли в избушку и Прокопий чикнул спичкой,
то перед нами предстала неожиданная картина. На кровати в фуфайке и шапке
сидел, нахохлившись, бородатый Филат. Он, прикрывая ладонью лицо от света,
смотрел на нас каким-то усталым, отрешенным взглядом. Впечатление было
такое, что мы оторвали его от неких важных дел или дум.
- Чего сумерничаешь, хозяин? Примай гостей, ёшь твою в роги! - бодро
сказал Прокопий. Филат нехотя поднялся, молча зажег керосиновую лампу без
стекла и снова сел на кровать, покрытую старым тряпьем.
- Не найдется ли чайку, дядя Филат? - спросил Прокопий все тем же
бодро-непринужденным тоном, желая вызвать сторожа на разговор. Но Филат
снова не произнес ни звука в ответ, лишь молча указал на старый, облупленный
чайник, стоявший на буржуйке. Мы все испытывали чувство неловкости от того,
что хозяин был явно не рад нашему ночному вторжению. А Прокопий, все еще не
теряя надежды расшевелить его, сказал не столько с вопросительной, сколько с
утвердительной интонацией:
- Видать, помешали тебе...
Этот вопрос-утверждение прозвучал явно бестактно, ибо все мы тотчас
поняли его скрытый смысл. Понял, конечно, и Филат, что имел в виду Прокопий.
Но снова ничего не ответил, а только слабо и как бы обреченно махнул рукой
и, поднявшись, вышел за двери.
Подавленные этой странной односторонней беседой, мы молча подогрели чай
на железной печке, доели остатки съестных припасов и пошли спать на сарай. А
когда проходили мимо Филата, сидевшего на крылечке, он, наконец, сипло
выдавил единственную фразу, услышанную мною от него в ту ночь:
- Ложитесь в избушке, там теплее, а мне все равно не спать.
- Ладно, отдыхай, дядя Филат, мы как-нибудь на сеновале, - ответил
Прокопий уже без нарочитой бодрой нотки, скорее даже с грустным сочувствием.
Сухо шуршавшее сено на сарае было устлано какими-то дерюгами. Мы легли
на них вповалку, не раздеваясь. Мне досталось место с краю, напротив лаза в
дощатом фронтоне. Лаз был обращен к избушке, и я долго еще смотрел на тускло
светившееся оконце, в котором мелькала тень Филата.
Он то ходил из угла в угол, то присаживался к столу и, подперев голову
рукой, недвижно смотрел на огонек, то выходил на крыльцо, но скоро опять
возвращался в избушку, точно бы ждал кого-то.
С жадным вниманием, смешанным со страхом, я следил за ним, надеясь
увидеть его встречу с призрачной гостьей, однако время текло, а к Филату
никто не прилетал, не приходил. Наконец, огонек в окошке погас, избушку
поглотила мгла, и я незаметно заснул под дружное похрапывание своих
сотоварищей.
Когда закончились полевые работы и на бригадном стане сторожить стало
нечего, Филат вернулся домой, похудевший, с запущенной бородой. И первое
время, к радости родных, не возобновлял своих ночных бдений. Однако вскоре
сын и невестка снова стали замечать, что он в полуночный час ведет беседы с
покойницей. Надеялись, что эти вылазки во двор прекратятся с наступлением
холодов, однако и морозы не остановили Филата. Он продолжал по таинственному
зову выходить на свидания с тенью усопшей. Но, правда, недолго. В декабре,
на Катерину-санницу, слег, стал жаловаться на боли в груди и удушье,
проболел недели две и тихо отошел.
Суеверные люди не преминули увидеть в его кончине козни нечистой силы и
утверждали, что это "она" его все же сманила к себе, а мыслящие более здраво
говорили, что он просто схватил простуду, маясь от бессонницы и полуодетым
коротая морозные ночи на козлах во дворе.
Скачущий череп
Нас воспитывали в презрении к собственности, к корысти, к чистогану, и
мы действительно росли полными бессребрениками. Но все же и нам хотелось
иногда иметь некоторые деньжонки. Пусть самые скромные, какую-нибудь мелочь
или мятый рублишко. Однако и таковые водились у нас редко. И раздобыть их в
глубинном селе было трудно, почти невозможно. Даже у взрослых колхозников,
работавших в основном за натуральную оплату, карманы были пусты. Ну, а у
нас, крестьянской ребятни, и подавно.
Нет, мы не были лентяями, и я уже говорил об этом. Мы начинали работать
рано, чуть ли не с малолетства. Сперва возили копны в сенокосную пору,
пололи колхозный огород, табачные и картофельные делянки и даже пшеничные
посевы (да-да, в те годы пололи и хлеба, притом вручную), потом, немного
повзрослев, шли на конные грабли, на косилки, в подпаски, прицепщиками на
трактора или штурвальными на комбайны... Да мало ли разных работ на селе! Но
заработков своих мы не видели, не ощущали. Колхозникам платили только дважды
в год: раз осенью зерном, после расчетов с государством, а второй - уже
зимой, после отчетного собрания, - деньгами. Но деньги эти были ничтожными.
К тому же их получали за нас родители и пускали вместе со своими на покрытие
налогов, на затыкание срочных дыр в хозяйстве...
Конечно, какие-то копейки перепадали изредка и от родителей, но чтобы
иметь свой свободные деньги - на кино, на конфеты, на игру в чику, - нам
приходилось изобретать различные пути добывания их.
Прямо сказать, путей этих было немного. И почти все они сходились к
приемному пункту сельпо, к "Утильсырью". Для получения денег туда
требовалось сдать что-либо с крестьянского двора, из лесу или с поля. И вот
одни ловили сусликов, бурундуков, зайцев и сдавали пушнину, другие искали
куриные яйца, "плохо лежавшие" в своих или соседских подворьях, третьи
собирали металлолом, тряпье и кости...
Именно с последним сырьем, с костями, связана в моей памяти одна
страшная история, которую я также хочу рассказать.
Палую скотину и лошадей у нас хоронили за селом, на скотомогильнике (к
которому почему-то как магнитом тянуло живых деревенских коров, и они, роя
копытами землю, подолгу ревели дикими трубными голосами) или же, если трупы
были относительно свежими, увозили на колхозную звероферму, где содержались
то лисы, то еноты. Однако нередко падаль выбрасывали и просто где-нибудь в
лесу, в черемуховом колке, в глухой лощине - подальше от глаз.
И вот однажды мой сосед и приятель Гришка Кистин сообщил мне, что он
видел в Пашином логу у колка лошадиные кости, почти целый скелет, дочиста
обработанный волками, лисицами и воронами. Неплохо бы его притащить и сдать
в "Утильсырье".
Мне это предложение показалось дельным. Речь шла о десятках килограммов
костей. Как говорится, игра стоила свеч. Дело было зимой, и мы решили идти
на промысел с санками, притом - немедля, сегодня же, чтобы опередить
возможных конкурентов.
Надобно сказать, что у меня были преотличные деревянные санки,
сработанные отцом. Точная копия настоящих саней-розвальней, с высокими
головками, с шинеными полозьями, фигурными копыльцами и даже - с отводами,
заплетенными посконной веревкой. Неплохие санки имел и Гыра, правда,
железные и без отводов, но тоже довольно вместительные.
- Как стемняется, так и пойдем, - сказал Гыра.
- Зачем ждать, когда стемняется? - не понял я.
- Да не тот это груз, чтоб везти напоказ по деревне.
И только тут дошло до меня, насколько прав мой приятель. Мне живо
представилось, как тянем мы на санках грубые мослы, с потеками обмерзлой
крови, через Школьный проулок на главную улицу, а из дома напротив выходит,
например, Римка Юркина, на которую я не дыша оглядывался по десять раз за
урок с соседней парты... Случись такое, впору провалиться от стыда сквозь
землю.
А Гыре пришлось бы еще труднее. Он был года на два постарше меня и хотя
еще не окончил семилетки, но уже считался почти что взрослым парнем. Его
запросто пускали на вечерние сеансы. Он даже дружил в открытую с
одноклассницей Галькой Петуховой и провожал ее из клуба домой. Правда, жила
она на другом краю села, на Московской заимке, однако частенько приходила
вечерами к школе на пятачок, где обычно собиралась молодежь, в аккурат
напротив переулка, через который шла прямая дорога из Пашина лога.
Словом, выход был действительно один - отправиться за лошадиными
костями под покровом тьмы. Верно, и это не гарантировало от нежелательных
встреч на улице и за селом, но все же снижало их вероятность.
Чтобы не вызывать лишних подозрений у наших приятелей и не выслушивать
назойливых расспросов о задуманном предприятии, мы договорились с Гришкой
встретиться за деревней, у поскотинных ворот, до которых каждый добирается
поодиночке.
И вот, едва стемнело, я наскоро похватал толченой картовницы с хлебом и
солониной, надернул теплую отцовскую фуфайку и, сказав матери, что сбегаю,
мол, на Шолохову катушку, отправился совсем в другую сторону, "на охоту".
Вечер был тихим и довольно морозным. На небе сиял молодой месяц, но
свету он давал еще слишком мало, чтобы рассеять густеющую темноту. Снег был
сухим, жестким и звучно скрипел под валенками. Для пущей конспирации я пошел
не улицей, а огородами, держась собачьих троп и волоча за собой санки на
длинном поводке; потом нырнул в знакомую дыру в жидком тыне, примыкавшем к
бревенчатому заплоту пятой бригады, и наконец выбрался на дорогу, которая
вела к нязьмам, к зерносушилке, называемой у нас мангазиной, и к тем
поскотинным воротам, где назначалась встреча с компаньоном. Дорога была
безлюдной. Только у мангазины попался навстречу мельник Андрей Мясников,
возвращавшийся с мельницы, но он ничего не сказал, а лишь молча кивнул мне,
словно бы с пониманием и одобрением нашей затеи, и пошел дальше в своей
белой от мучной пыли тужурке.
У раскрытых ворот поскотины никого не было. А тьма между тем все
сгущалась, и мороз становился все забористей. Слабый свет от ломтя луны
принимал какой-то молочно-бледный оттенок, отчего сплошные снега, лежавшие
за поскотиной, казались погруженными в туман, а лес перед ними - слишком
мрачным, особенно - высокий гребень кладбищенских берез, угрюмо выделявшийся
в глубине.
Мне стало жутковато, и я уже втайне пожалел, что так легко согласился
на ночной поход за этими дурацкими костями. Ведь впереди еще были километры
пути в пустынных снегах, в темном логу, по берегу застывшего Пашина озера, в
сумрачном зимнем лесу, где вполне могли объявиться волки и даже черти...
Когда я живо представил все это, у меня под фуфайкой забегали мурашки.
Однако в эту минуту раздался короткий свист, и, оглянувшись, я увидел
бежавшего ко мне Гыру с санками.
- Пришел? Не сдрейфил? - крикнул он. - Ну, молодцом. А то я уж думал,
что одному придется идти на промысел.
- Молчи, свистун, ты бы один и к поскотине струсил, - попытался я сбить
с приятеля излишнюю спесь "старшего".
- Ну-ну, не забывайся, отрок. Мне не впервой бродить по ночным полям и
лесам. Не забудь, что я два сезона прицепщиком отбухал. А там всякое бывало.
На это мне нечего было возразить Гришке. Он хоть и любил прихвастнуть,
но действительно уже не одно лето работал на взрослых работах - был и
прицепщиком, и пастухом, где ночные смены - привычное дело. Я же покуда мог
похвалиться лишь тем, что гонял с конюхом лошадей в ночное да возил копны на
покосе у Кругленького, с ночевками на сеновалах кошар. Это тоже было
почетно, но лишь на детском уровне, поэтому, чтобы уесть товарища, мне
пришлось искать другой ход:
- Прибавь еще ночные дежурства с Галькой Петуховой, - съязвил я.
- С Галькой? О, с Галькой нигде не страшно, даже и на кладбище.
Так, с нарочитой беспечностью болтая и подначивая друг друга, быстро
шли мы, почти бежали по снежной равнине, держа на поводках легко скользившие
салазки. Дорогу до спуска в Пашин лог одолели почти незаметно. Несмотря на
наступившую ночь и полное безлюдье, мы, кажется, не испытывали особого
страха. Однако подслушавший наш разговор, наверное, заметил бы
преувеличенную бодрость и громкость голосов, звучавших среди снежного
безмолвия. На косогоре, перед тем как спуститься в лощину, Гыра остановился
и, вглядываясь из-под руки в сумеречную даль, картинно произнес:
- И видят: на холме, у брега Днепра, лежат благородные кости...
- Их моют дожди, засыпает их пыль, и ветер волнует над ними ковыль, подхватил
я с дурашливым подвывом.
- Не вой, болван, а то волков накличешь, - сказал Гыра шипящим баском,
и я понял, что как он ни храбрился, у него тоже подрагивали поджилки. Однако
не спешил его осуждать. Молчаливая, чуть подсвеченная с неба разложина,
которая открылась теперь перед нами, не особенно манила в свое лоно. И хотя
мы прежде бессчетное число раз бывали у Пашина озера, особенно летом, и
знали здесь каждую тропинку и каждый кустик, сейчас мрачноватая котловина с
островками темного леса внизу казалась чужой и неприветливой. Мне вдруг
расхотелось спускаться в лог за добычей.
- Едва ли чего найдем впотьмах. Может, лучше утречком пораньше, а? как
бы между прочим поделился я сомнением.
Но Гыра даже не повернул головы в мою сторону. Все так же пристально
всматриваясь в сумрачную долину, точно прикидывая расстояние, он процедил
сквозь зубы, притом почему-то по-немецки:
- Морген, морген, нур нихт хойте - заген алле фауле лейте.
Поскольку я был в немецком не силен (мы только приступили к его
изучению, да и то занятия вел физрук), я удивленно уставился на Гыру, и он
снисходительно перевел для меня тарабарщину:
- Завтра, завтра, только не сегодня - так говорят все ленивые люди.
- Трусливые, - уточнил я самокритично.
- Пока - ленивые, - сказал Гыра.
А помолчав, он добавил с серьезной раздумчивостью:
- Чертей здесь нет, это точно. Какой черт попрется в эдакий морозище к
обглоданным костям? А вот лиса или волк могут забрести по старой памяти. Но
я для них приготовил "перышко".
И Гыра, отвернув полу шубейки, вынул из ножен свое знаменитое "перо" с
наборной плексигласовой ручкой, подаренное ему старшим братом-фэзэошником.
Длинный нож тускло блеснул в воздухе и с глуховатым звяком снова был
отправлен в ножны. Это оружие, признаться, не особенно успокоило меня,
скорее даже усилило тревогу за исход нашего сомнительного предприятия, но
анализировать ощущения уже было некогда. Гришка, спрятав нож, решительно
зашагал по дороге в лог, и мне ничего не осталось, как последовать за ним.
Санки покатились под гору, обгоняя нас, и теперь их приходилось
придерживать за поводки, точно охотничьих собак, рвавшихся вперед, навстречу
добыче. Гыра даже попробовал прилечь на санки, чтобы скатиться с горы, но
дорога была не торной, полозья под гнетом проваливались в снег, и санки не
ехали.
Чем дальше мы погружались в лог, тем выше поднимались сугробы. Они
обступали нас с обеих сторон, особенно вспучиваясь там, где березы подходили
близко к дороге. Да и сама дорога становилась все более рыхлой, со снежным
горбом между колеями. Идти было все труднее, и я даже упал раза три, а
Гришка каждый раз восклицал с издевкой: "Подвинься, я лягу!" или: "Чо
нашел?" - и подхохатывал с натужным весельем. Наконец слева за деревьями
показалась продолговатая котловина Пашина озера, замерзшего и занесенного
снегом.
- Теперь уже рядом, - сказал Гришка, уверенно шагавший впереди. - В
случае чего - ори. И как можно громче, понял?
Видно, и он не особенно надеялся на свое обоюдоострое "перо", коли
советовал помогать криком "в случае чего". В логу было заметно темнее, чем
наверху, в чистом поле. Даже белокорые березы казались черными и угрюмыми.
Полумесяц потускнел, подернутый дымчатым облачком. Вокруг него колючим
блеском мерцали звезды, однако и от них свету было немного на заснеженной
земле. Деревья совсем не давали тени, и если все же были видны довольно
четко, как и санная дорога, и Гришка, семенивший впереди, то это, казалось,
благодаря самосвечению нетронутых снегов. В логу было совершенно безветренно
и тихо, и в этой мерзлой тишине с особенной пронзительностью слышался скрип
снега под ногами и шуршание санок.
- Эх, надо бы собак взять! - крикнул Гришка.
Я хотел было ответить ему обычным присловьем, что, мол, хорошая мысля
приходит опосля, но промолчал, скованный подкрадывающимся страхом.
Вот, наконец, Гришка свернул с дороги и побрел, утопая в снегу, в
сторону черемухового колка. К нему вел единственный санный след, уже
порядочно занесенный снегом. Я тоже свернул за приятелем.
Идти было трудно. Непрочный наст проваливался под ногами, и если бы не
штанины, предусмотрительно выпущенные поверх валенок, мы бы тотчас начерпали
стылого снега. Я старался ступать в Гришкины следы, но его шаг был слишком
широк для меня, невольно приходилось бить свою тропу. Рубаха прилипла к
спине. Хотелось лечь на снег и передохнуть, но мой компаньон упрямо ломил
вперед без перекуров, отставать от него было страшновато, и я из последних
сил тащился за ним, волоча по сугробам свои салазки с саноотводами.
Чем ближе мы подбирались к добыче, тем больше пестрело следов на
снегу - от самых крупных, в ладонь, не то волчьих, не то собачьих, до
меленьких, видимых только вблизи тропы, - мышиных или ласкиных. Впрочем,
следы были явно не свежими, расплывчатыми, запорошенными снегом.
У самого колка увидал я выбитую площадку, как бы очерченную кругом
разворота саней, на ней-то и лежали "благородные кости", белые, словно
облитые известью. Мне представлялся огромный лошадиный скелет, с головой,
ребрами и ногами, но костей оказалось куда меньше. Видимо, часть из них уже
растащило зверье. А те, что остались, валялись на снегу в "разобранном" виде
и беспорядке. Даже от станового хребта торчал лишь обрубок с несколькими
грудинными ребрами. С него-то, не мешкая, и начал Гыра погрузку сырья.
- У тебя с отводами, клади всю мелочь, а я завалю эту хребтину, почему-то
шепотом сказал он мне.
Я бросился собирать мослы, ребра, копыта с бабками и укладывать их, как
поленья, повдоль санок, сверху положил тазовую кость и притянул весь воз
припасенной веревкой. Кости были удивительно чистыми, гладкими, будто
выточенными на станке. Гыра тоже увязал свой груз и, направляясь к тропе,
просипел с сожалением:
- Головы нет, а была голова, сам видел.
Хотя груженые сани тянули порядочно, все же идти назад по проторенным
следам было легче, и мы скоро выбрались на дорогу. Здесь, у кромки леса,
Гыра остановился передохнуть. И снова стал ворчать, досадуя на исчезновение
черепа:
- Целый пуд костей! Надо же! Неужто его уперли волки?
Покачал головой сокрушенно и вдруг, взмахнув руками, заорал с
паническим ужасом:
- Череп! Смотри - скачет череп!
Я резко оглянулся, прошитый дрожью, и действительно увидел, что вдоль
пробитой нами тропы, неловко подскакивая, мчится в сторону колка что-то
белое и ноздреватое. Оно и впрямь было похоже на скачущий череп.
- О-о-ой-ой-ёй! - завопил Гыра с каким-то утробным отчаянием, точно ему
наступили на чирей.
- А-а-а! - невольно заблажил и я вслед за ним.
И наши голоса, накладываясь один на другой, троекратно отдались эхом в
глухом логу, словно в колодце. Череп между тем, погружаясь в сумрак, сделал
кубаря и, белесо сверкнув, исчез за гребнем дальнего сугроба.
С минуту мы стояли молча, оглушенные увиденным. Я чувствовал, как на
мне шевелится шапка, а ноги, теряя упругость, становятся ватными и
примерзают к снегу. Гыра первым пришел в себя.
- Дергаем отсюда! Нечистое место! - крикнул он сдавленным голосом и
помчал по дороге так, что санки его запрыгали по снежным ухабам и застучал
по доске обрубок хребтины.
Я тоже автоматически затрусил вперед, с трудом передвигая непослушные
ноги. Скоро дорога пошла в косогор, но это не сбавило Гришкиной рыси.
Кажется, даже напротив.
- Аллюр два креста! - сердито понукал он себя и пер с припрыжками,
отчего санки его мотались по дороге от обочины к обочине, грозя
перевернуться.
За ним и я, несколько оправившись от парализующего ужаса, несся теперь
"аллюром" и почти на чувствовал тяжести груза.
Вскоре косогор кончился, мы вылетели на гладкую дорогу, прочищенную
тракторным клином, и еще некоторое время чесали не сбавляя скорости по
равнине среди волнистых снегов, освещаемых тускловатым полумесяцем. Потом
Гришка постепенно перешел на шаг. И сделал это вовремя, потому что у меня
скололо бок, сдавило дыхание, и я уже готов был рухнуть в сугроб на обочину.
С полкилометра мы прошли молча, отдыхиваясь и одумываясь. Затем Гыра
остановился, поднял физиономию к луне и уныло по-волчьи завыл:
- У-у-а-а-у-ы-ы...
- Да ты чо, совсем с катушек съехал? - сказал я сердито и не без
страха.
Здесь, в сумеречном заснеженном поле, звуки эти навевали отнюдь не
игривое настроение.
- Я представил, как пел волк у тех костей, а рядом скакала конская
голова.
- Может, это все же был заяц? Уж больно похоже оно прыгало, а потом
крутанулось, сметку дало...
- Сам ты заяц! Хэх, - нервно хохотнул Гыра. - Я что, зайцев не видел?
От черепа не отличу? А черные глазницы, а белый оскал, и все без звука куда
это денешь? Ты слыхал, что раньше в Пашином озере кони тонули, а потом
видели в логу скачущие головы?
- Я слыхал, под Гладким Мысом...
- Да и здесь их хватает, - оборвал Гыра мои возражения. - Только ты об
этом никому, понял? Иначе сниться начнут или встречаться ночами. Нечистая
сила тайну любит, болтунам она мстит без жалости. Это уж я знаю.
- Так, может, бросить эти чертовы кости? Они ж сырые, мерзлые... Куда
мы с ними?
- Во-о, "завыла, как заплатила..." Сейчас, брошу, как же. Такие версты
отмахали, столько страху натерпелись... Да этим костям теперь цены нет.
Пусть только не примут! - погрозил Гыра кулаком куда-то в небо.
Чтобы не встретиться с кем-нибудь, мы вошли в село не прямым школьным
проулком, а через мангазину - Юшковым, в который выходил огород наших
соседей. Почти моим путем. Однако в последнюю минуту решили кости домой не
тащить, а сразу везти их в сельпо и сгрузить во дворе, у конторки приемщицы
"Утильсырья".
Для этого все же пришлось почти целый околоток пройти по главной
сельской улице, но, к счастью, никто нам не встретился. Время уже было
довольно позднее. На высоком сельповском крыльце сидел в тулупе сторож дядя
Викул. Он с полуслова понял нас и пропустил во двор.
А назавтра приемщица Фая, поколебавшись некоторое время, махнула рукой
и приняла лошадиные кости. Правда, с большой скидкой "на сырость", но мы не
стали торговаться. Видимо, успокоилась, смирилась с таким исходом дела и
лошадиная голова. Во всяком случае, она никогда больше не являлась нам ни
наяву, ни в самом кошмарном сне.
И все же явление скачущей конской головы долго было памятно нам. Мы
знали, что, по народному поверью, увидеть ее, равно как и лошадь во сне, это
нехорошо, это - ко встрече с кривдою, с большою ложью и коварным
обманом. И сперва, по отроческой наивности, посчитали тем коварством решение
приемщицы заплатить нам половинную цену за кости, добытые с таким трудом и
риском, а
Закладка в соц.сетях
