Жанр: Триллер
хроники брата кадфаэля 19. Святой вор
...х сторон, почел справедливым вернуть ее в
Шрусбери, откуда началось это ее необычайное странствие, дабы именно здесь
предоставить ей возможность самой выбрать место, где она желает остаться. Во всяком
случае, святая Уинифред ничем не выказала своего неудовольствия против того, чтобы
остаться в моей часовне, где ее приняли со всем почетом. Сюда я привез ковчежец
добровольно. Однако я не отказываюсь от своих претензий. Святая Уинифред пришла ко
мне. Я с радостью принял ее. И если будет на то ее воля, я увезу ее с собой обратно и
положу на алтарь не менее богатый, чем ваш.
- Милорд! - вмешался приор Роберт, с трудом сдерживая возмущение. - Ваши
доводы не выдерживают критики. Раз уж святым дано обращать себе на пользу деяния
далее злых людей, то, несомненно, с не меньшим успехом им дано обращать во благо
деяния людей доброй воли. Мы бесконечно обязаны вам за то, что вы возвратили нам
нашу святую, но от этого ваши претензии на нее не становятся более весомыми. Вот уже
более семи лет святая Уинифред счастлива, находясь у нас, в наш дом она и вернулась.
Отныне она не должна покидать нас.
- Однако она дала знать брату Тутило, что прониклась сочувствием к разоренной
Рамсейской обители, - вмешался Герлуин, настаивая на своем, - и что она желает уйти
отсюда. И она ушла, дабы помочь нам.
- Насколько я понимаю, все три стороны настроены весьма решительно, - заметил
граф Роберт твердо и спокойно. - Не стоит ли нам довериться какому-нибудь
беспристрастному судье и согласиться с его решением?
В покоях аббата повисло напряженное молчание.
- У нас есть такой судья, - промолвил наконец аббат Радульфус властно и твердо.
- Пусть святая Уинифред сама явит нам свою волю. В последние годы жизни она была
весьма ученой женщиной. Она толковала писание своим монахиням, а теперь будет
толковать его своим почитателям. Когда епископа посвящают в сан, то предсказание о его
будущей деятельности получают, кладя ему на плечо евангелие, раскрывают его и читают
какой-либо стих. Вот и мы проведем свой выбор по книге, положенной на ковчежец
святой Уинифред и будем считать, что такова и есть ее собственная воля. Зачем отдавать
право выбора кому-то другому, право, которое принадлежит святой Уинифред?
После продолжительного молчания, покуда все собравшиеся оценивали столь
неожиданное предложение аббата, граф Роберт произнес с явным удовлетворением:
- Согласен! - Кадфаэлю показалось, что граф просто смеется. - Это будет
воистину справедливый суд. Святой отец, дайте нам два дня, чтобы привести свои мысли
в порядок, еще раз оценить справедливость наших претензий и помолиться о том, что
долженствует каждому из нас. А послезавтра пусть состоится выбор по книге. Каждый из
нас обратится с иском к святой Уинифред и смиренно примет ее приговор.
- Просвети меня, - попросил Хью Кадфаэля, когда час спустя они сидели в его
сарайчике. - Я не бывал на собраниях епископов и архиепископов. Каким образом
веление небес толкуют при выборах по книге, о которых говорил аббат Радульфус?
Разумеется, я знаю обычный способ предсказания будущего, когда наугад открывают
евангелие и тыкают пальцем в страницу. Но какой в этом смысл при посвящении
епископа в сан? Ведь если предсказание окажется плохим, то ничего уже не сделать,
епископа уже поздно менять.
Кадфаэль снял с огня стоявший на решетке жаровни кипящий горшок и поставил его
на земляной пол охлаждаться, затем бросил на угли пучок сухой травы, чтобы пригасить
пламя, и лишь потом неторопливо и осторожно разогнулся и сел подле своего друга.
- Сам я, как ты понимаешь, тоже не присутствовал на подобных собраниях, -
сказал он. - Епископы собираются в своем узком кругу. Но что удивительно, итоги
выборов каким-то таинственным образом становятся известны. Наверное, кто-то
умышленно выбалтывает их. А может, и выдумывает. Но выборы эти происходят именно
так, как сказал аббат, причем в весьма торжественной обстановке. Во всяком случае, так
мне рассказывали. Евангелие кладется на плечо избираемого епископа, его открывают
наугад, после чего кладут перст на страницу...
- Кто это делает? - потребовал ответа Хью, спрашивая о самом существенном и
сомнительном моменте во всей процедуре.
- Ну, я как-то не спрашивал. Наверное, архиепископ или тот епископ, который
проводит обряд посвящения в сан. Разумеется, это может оказаться и друг, и враг, но я
уверен, что все делается честно. Впрочем, кто знает? Так или иначе, выбранный стих из
евангелия говорит о будущей деятельности нового епископа. Иногда весьма точно.
Достославному Вустерскому епископу Волстану выпал вот такой стих: "...вот, подлинно
израильтянин, в котором нет лукавства". Иным повезло меньше. Знаешь, Хью, что вышло
Роджеру Солсберийскому, который впал в немилость у короля Стефана? "...Связавши ему
руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю".
- Трудно поверить! - воскликнул Хью, поднимая скептически сдвинутые брови.
- Неужели никто не припомнил ему этого после его падения? Интересно, что послали
небеса Генриху Винчестерскому, когда его посвящали в сан. Пожалуй, даже я мог бы
подобрать подходящий стих.
- Думаю, ему выпало что-нибудь из Матфея, там, где он говорит, что ложные
пророки умножатся среди нас. Что-нибудь вроде: "Если начнут кричать - Вот Христос!
- не верь им". Но толковать тут тоже можно по-разному.
- На этот раз там, где евангелие не говорит предельно ясно и не допускает
разночтений, придется, пожалуй, изрядно потрудиться, - заметил Хью. - Как думаешь,
почему аббат Радульфус пошел на это? Разумеется, удачный ответ можно подстроить. Но
едва ли аббат пойдет на такое. Неужели он так уверен в справедливости небесной?
Кадфаэль уже задавал себе этот вопрос и пришел к выводу, что аббат и впрямь свято
верит в выборы по книге и рассчитывает на то, что евангелие подтвердит право Шрусбери
на владение ковчежцем святой Уинифред. Кадфаэль не переставал дивиться тому, что
странным образом ожидает чуда от ковчежца, в котором мощи святой Уинифред
пролежали всего-навсего трое суток, после чего вновь упокоились в родной валлийской
земле. И, более того, дивился от бесконечной милости, которая распространялась на этот
ковчег через многие-многие мили, несмотря на то что вместо святой Уинифред в
ковчежце лежал обыкновенный грешник. Некая невидимая аура чуда витала над ее
алтарем. Святой здесь не было, не было никогда, но некий дух ее принесен сюда и являл
ее присутствие удивительными милостями.
- Думаю, аббат уверен в праведности суда святой Уинифред, - повторил
Кадфаэль. - Он понимает, что по-настоящему она никогда не покидала и не покинет нас.
После ужина Кадфаэль возвратился в свой сарайчик, дабы сделать все
приготовления на ночь. Он пригасил жаровню до утра и проверил затычки в своих
кувшинах, бутылях и флягах. В этот поздний час монах никого не ждал к себе и весьма
удивился, когда дверь у него за спиной тихо, почти бесшумно, отворилась и в сарайчик
вошла Даални. В слабом желтом свете масляной лампадки девушка выглядела необычно:
черные волосы, заплетенные в косу с красной лентой, несколько локонов свободно
спадали у висков, ярко-синее, цвета ее глаз, платье, витой золотой поясок. Девушка
быстро затворила дверь и с улыбкой встретила взгляд монаха, которым тот окинул ее с
ног до головы.
- Мой парадный наряд. Я только что пела для графа Роберта. Теперь он беседует с
моим хозяином, поэтому я удалилась. Думаю, не ошибусь, если скажу, что Реми уедет
отсюда в Лестер вместе с Робертом Боссу. Если только верно разыграет свою партию, а
музыкант он хороший. Да и графа на мякине не проведешь.
- Не нуждается ли твой хозяин в моих лекарствах? - Кадфаэль хотел понять, зачем
явилась девушка.
- Нет. И я тоже нет. - Даални, как и в прошлый раз, была чем-то озабочена, но не
спешила переходить к делу, с которым пришла. - Бенецет говорит, что Тутило обвиняют
в убийстве. Говорит, Тутило убил человека, которого обманом вовлек в кражу вашей
святой. Но Тутило не мог этого сделать, - уверенно заявила она. - Он не насильник, а
просто мечтатель. Он не способен к действию.
- Однако от мечтаний он все-таки перешел к делу, украв нашу святую, - резонно
заметил Кадфаэль.
- Прежде чем сделать, он долго мечтал об этом. Украсть-то он мог, но это же
совсем другое дело. Тутило жаждал облагодетельствовать свою обитель, жаждал
исполнить свою мечту, чтобы его оценили и похвалили. Едва ли он украл бы что-либо для
себя лично. Но для Рамсея, конечно, мог и украсть. Он даже принялся мечтать о том, как
вызволит меня из моего рабства, - тихо промолвила девушка и улыбнулась, вспоминая
невинность и неопытность юного Тутило. - И вот теперь вы держите его под замком, и
впереди его не ждет ничего хорошего. Даже если ваша святая останется здесь и даже если
Тутило избежит суда шерифа, то Герлуин увезет его в Рамсей, где ему придется заплатить
и за то, что он пытался украсть, и за то, что кража не удалась. Они будут морить его
голодом. А если дело обернется иначе и его признают убийцей, то и вовсе повесят. -
Наконец-то она перешла к тому, что, собственно, хотела узнать. - Где вы держите его? Я
знаю, он в темнице.
- Тутило находится в карцере, рядом с проходом в лазарет, - ответил Кадфаэль, -
Карцеров всего два, ибо обычно у нас не так уж много провинившихся. Как бы то ни
было, через запертую дверь до него не доберутся и его враги, если они вообще у него
имеются. Полчаса назад я навещал Тутило, он крепко спит и, судя по всему, проспит до
заутрени, а то и дольше.
- Потому что, как я уже сказала, совесть у него чиста, - радостно заметила
Даални.
- Мне кажется, Тутило не сказал нам всей правды, - мягко промолвил Кадфаэль.
- Это я насчет чистой совести. Но я не стал тревожить его сон, бедняге нужно отдохнуть.
Даални пожала плечами и улыбнулась.
- Конечно, он умеет лгать. Ложь - неотъемлемая часть его фантазий. Нужно быть
очень уверенным в нем и в самом себе, чтобы отличить, когда он лжет, а когда говорит
правду. Нужна взаимная уверенность! - сказала девушка, поймав вопрошающий взгляд
Кадфаэля. - Мне и самой пришлось научиться лгать, иначе было бы не выжить. Точно
так же и Тутило. Но пойти на убийство? Нет, невозможно!
Девушка все не уходила. Она переходила от одной полки к другой, трогая рукой
бутыли и пучки сушеных трав, что свисали с балок, и искоса поглядывала на монаха. У
нее явно имелось еще что-то, о чем она не торопилась спрашивать. Правда, что это были
за вопросы, догадаться не составляло труда.
- Его хотя бы кормят? Нельзя же морить человека голодом. Кто присматривает за
ним? Ты?
- Нет, - терпеливо ответил Кадфаэль. - Еду носит ему привратник. Но я могу
навещать его. Могу и навещу. Знаешь, милая, если ты желаешь ему добра, оставь его в
покое там, где он есть.
- Небогатый у меня выбор! - заметила Даални с горечью.
Но Кадфаэль подумал, что горечи явно маловато. Он почувствовал в голосе девушки
скорее показную печаль, нежели истинное смирение. Должно быть, она уже принялась
строить свои планы и обдумывать пути их осуществления. Завтра ей оставалось лишь
проследить за привратником и узнать время, когда тот ходит к Тутило, а заодно и
выяснить, где в привратницкой висят рядышком два ключа от карцера. До Уэльса рукой
подать, а при дворе любого валлийского принца с таким голосом, как у Тутило, и с его
способностями к музыке всегда можно найти надежное убежище. Но стоит ли ему
уносить с собой груз обвинения в убийстве и пребывать в постоянном страхе, что его
выследят и схватят? Нет, пусть уж лучше он посидит здесь и посрамит диавола. Ибо
Кадфаэль был убежден, что Тутило не мог совершить акт насилия в отношении другого
человека и не должен жить с этим проклятием всю оставшуюся жизнь.
Даални все медлила, словно хотела спросить еще кое о чем. Глаза девушки были как
бы полуприкрыты смуглыми веками, но ясно блестели в полумраке. Наконец она
повернулась и спокойно пошла к выходу.
- Спокойной ночи, брат, - сказала она от порога, не повернув головы и затворив за
собой дверь.
В этот вечер Кадфаэль не особенно задумывался о визите Даални, полагая, что едва
ли она перейдет от своих дерзких фантазий к делу. Однако на следующий день он
переменил свое мнение о ней, ибо заметил, как около полудня Даални приглядывает за
привратником, идущим из трапезной мимо лазарета в сторону карцера. Едва привратник
исчез из виду, Даални пересекла большой двор, направляясь к привратницкой. Вроде бы
не глядя по сторонам, она прошла в ворота, постояла несколько минут, поглядывая на
Форгейтский тракт, потом вновь вернулась к привратницкой. Доска, где на гвоздях висели
доверенные привратнику ключи, находилась как раз подле открытой двери, так что
девушке не составило труда заметить, который из гвоздей пуст, а заодно и ключ от
второго карцера, висевший на соседнем гвозде. Ключ с виду почти такой же, как и от
первой кельи.
И все-таки эти очевидные приготовления могли быть обусловлены лишь фантазиями
девушки. Вполне возможно, она и не собиралась осуществлять их. Тем не менее еще до
наступления вечера Кадфаэль перемолвился словечком с привратником. Едва ли девушка
станет действовать до наступления сумерек, а то и полной темноты. Ей не нужно
наблюдать за привратником во время ужина, ибо она уже знала ключ, который был ей так
необходим. Перед тем как отправиться на повечерие, привратнику следовало просто
перевесить искомый ключ на другой гвоздь, а вместо него повесить ключ от другой кельи.
Кадфаэль не следил за девушкой. В этом не было необходимости, а кроме того, он
был совершенно уверен, что ничего дурного не случится. Ее положение столь уязвимо,
что едва ли она осмелится действовать. День прошел спокойно, со всеми своими
обычными службами, чтениями и молитвами, по часам расписанными в монастырском
уставе. Кадфаэль занимался своими делами тем более прилежно, что голова его была
занята совсем другим, и он чувствовал в этом свою вину, хотя мысли его были поглощены
важным делом, касающимся справедливости, вины и невиновности. Каких бы наказаний
ни заслуживал Тутило за свои имевшие место преступления, следовало как-нибудь
оградить его от позора, которого он никак не заслуживал. Находясь в монастырской
тюрьме, юноша был надежно защищен от посягательств светской власти, ибо церковь
крепко держалась за свои привилегии и защищала даже своих преступников. Окажись
Тутило вне монастыря со всею тяжестью возложенных на него обвинений, он превратился
бы в беглеца, которого повсюду преследует закон, да и всякая попытка к бегству будет
поставлена ему в вину.
Перед самым повечерием Кадфаэль проверил все в своем сарайчике и, выйдя из
травного сада, увидел у ворот всадника. Сулиен Блаунт приехал на пегом мерине, ведя в
поводу оседланную коренастую лошадку, но без седока. Его сопровождали два грума.
Весьма неожиданный визит на ночь глядя. Кадфаэль пошел к воротам, покуда Сулиен
спешивался и поспешно что-то говорил привратнику. Видимо, нечто весьма срочное
привело его сюда из Лонгнера в столь поздний час.
- Что случилось, Сулиен? Зачем ты здесь об эту пору?
Юноша живо повернулся к Кадфаэлю.
- Кадфаэль, я приехал с просьбой к аббату. А быть может, еще потребуется добрая
воля субприора из Рамсея. Моя мать просит, чтобы приехал юноша-музыкант, Тутило. Тот
самый, что уже играл и пел для нее, помогая ей заснуть. Она благоволит к нему, а он к
ней. На этот раз она заснет очень надолго, Кадфаэль. До утра она не доживет. И кое-что
хотела бы сделать, ей это нужно... Не знаю, что именно, я не спрашивал, да и ты не стал
бы, если бы видел ее...
- Парень сидит сейчас под замком, - мрачно сказал Кадфаэль. - После того как
два дня назад он побывал у вас, на него упало подозрение в тяжком преступлении.
Неужели твоя мать так плоха? Едва ли аббат отпустит юношу к вам без твердых гарантий,
что он вернется обратно.
- Я знаю, - сказал Сулиен. - У нас побывал Хью Берингар. А под конвоем?.. Сам
видишь, сколько нас, мы справимся, если надо, даже свяжем его. Ты хотя бы попроси
аббата! Скажи ему, что это ее последняя просьба. Смерть долго не брала ее, но теперь,
клянусь, это конец. Аббат знает мою мать, он поймет ее и согласится!
- Подожди, - сказал Кадфаэль. - Я пойду и спрошу аббата.
- Постой, Кадфаэль... Ты сказал, два дня назад? Но два дня назад мы не посылали
за ним.
Вот, значит, как! Впрочем, удивляться тут особенно нечего. Такой поворот дела не
раз приходил Кадфаэлю на ум. А то слишком уж все просто. Стало быть, Тутило прознал
о том, что ему грозит, и загодя убрался подальше от обители, надеясь избежать
неприятностей. Но теперь это уже не имело значения.
- Не беспокойся, тут все ясно, - сказал он. - Подожди меня здесь!
Аббат Радульфус находился один в своей обшитой деревянными панелями
приемной. Нахмурив чело, он выслушал сообщение Кадфаэля о позднем визите Сулиена
Блаунта из Лонгнера.
- Пробил ее час, - печально вымолвил он. - Как я могу отказать? Ты говоришь, у
них хорошая охрана? Тогда пусть едет.
- А как же Герлуин? Не спросить ли мне позволения и у него?
- Нет. В пределах этих стен Тутило находится в моем распоряжении. Я отпускаю
его. Кадфаэль, сходи и сам отведи его к ним. Времени у нее мало, и не стоит тратить его
попусту.
Кадфаэль поспешно вернулся к воротам.
- Он поедет, - сказал он. - Аббат отпустил его. Подожди, сейчас приведу.
Сняв ключ с гвоздя в привратницкой, Кадфаэль не удивился тому, что соседний
гвоздь уже пуст. Все теперь происходит с какой-то таинственной предопределенностью. В
конце концов Даални решилась действовать. Должно быть, она стащила ключ во время
вечерни. Девушка взяла ключ с того гвоздя, с которого днем его брал привратник, но ей
нужно было дождаться темноты, а потом уже действовать дальше. Теперь наступило
самое подходящее время, ибо братья должны собраться в церкви на повечерие. Кадфаэль
оставил посланцев из Лонгнера дожидаться у ворот, а сам поспешно свернул за угол
здания для учебных классов, за которым подле калитки в монастырской стене, ведущей на
мельницу и к мельничному пруду, находился карцер и где в узком проходе уже
сгустились ночные тени.
Даални была уже здесь. Кадфаэль сразу же обнаружил это, хотя о присутствии
девушки свидетельствовала лишь слабая дополнительная тень, вжавшаяся в стену подле
входа в карцер. Монах услышал, как скрежещет ключ в замке, к которому не подходит,
как взволнованно и раздраженно дышит девушка в тщетных усилиях открыть дверь.
Кадфаэль услышал, как Даални в гневе топнула ногой и скрипнула зубами, слишком
занятая своим делом, чтобы заметить его приближение. Он обхватил ее за плечо и ласково
отстранил.
- Бесполезно, дитя мое! - сказал он. - Дай-ка я попробую.
Даални тихо вскрикнула от отчаяния и дернулась, пытаясь вырваться. В карцере
сохранялась тишина, хотя лампадка узника все еще горела. Сверху, из зарешеченного
окошка, слабо сочился ее свет.
- Да погоди ты! - сказал Кадфаэль. - Ты хочешь что-то сказать ему, и я тоже. Так
и поступим. - Он наклонился и подобрал выпавший из замка ключ от второй кельи. -
Идем, я впущу тебя.
Ключ, который принес Кадфаэль, легко повернулся в тяжелом замке, и монах
отворил дверь. Прямо у входа в напряженной позе стоял Тутило, лицо его слегка
раскраснелось, золотистые глаза были широко распахнуты. Он ничего не знал о
намерениях Даални и теперь не понимал, чего ожидать, - зачем вообще отворилась дверь
его тюрьмы в этот поздний час, когда все дозволенные посещения были уже совершены?
- Говори, что хотела ему сказать, - предложил девушке Кадфаэль. - Только
коротко, не теряй времени, ибо его нет ни у меня, ни у него.
На мгновение Даални замешкалась на пороге, но затем решительно вошла в карцер,
словно боялась, что дверь может захлопнуться у нее перед носом, хотя Кадфаэль стоял
совершенно неподвижно. Изумленный Тутило переводил взгляд с монаха на девушку,
ничего не понимая.
- Тутило, - быстро проговорила Даални своим грудным голосом, - уходи
отсюда. Вот тут, через калитку в стене, за ней ты будешь свободен. Никто тебя не увидит.
Все монахи на повечерии. Уходи, пока еще есть время. Беги в Уэльс. Не жди, покуда здесь
из тебя сделают козла отпущения. Беги... Торопись!
Тутило оживился, в глазах его заблестели золотые искорки.
- Свободен? Что ты наделала? Даални, они обвинят тебя... - Тутило повернулся к
Кадфаэлю, дрожа от неизвестности: друг или враг стоит перед ним? - Я не понимаю!
- Она пришла, чтобы сказать тебе это, - промолвил Кадфаэль. - Но у меня тоже
есть для тебя сообщение. К нам приехал Сулиен Блаунт, он привел для тебя лошадь и
просит поехать к его матери прямо сейчас, ибо леди Доната умирает и перед смертью
хочет еще раз увидеть тебя и услышать.
Тутило застыл как вкопанный. Золотые искорки в его глазах пригасли и
превратились в чистое, ровное сияние. Губы юноши почти беззвучно прошептали:
- Доната?
- Беги! - крикнула Даални. - Я сделала это для тебя. Как смеешь ты теперь
отказываться! Беги, пока не поздно. Он один, а нас двое. Он не сможет тебя задержать!
- Я и не буду его держать, - сказал Кадфаэль. - Оставляю выбор за ним.
- Умирает? - спросил Тутило упавшим голосом, чистым, спокойным и
печальным. - Это правда, она умирает?
- И просит тебя приехать, - повторил Кадфаэль. - Просит, как ты сказал, что
просила два дня назад. Но на этот раз она действительно просит, просит в последний раз.
- Ты слышал меня? - резко, но спокойно спросила Даални. - Дверь открыта. Он
говорит, что не станет держать тебя. Выбирай! Я сделала все, что могла.
Тутило, похоже, не слышал ее слов.
- А Герлуин отпускает меня? - спросил он Кадфаэля с сомнением в голосе.
- Не Герлуин, а аббат Радульфус дозволяет тебе поехать. Под твое честное слово
вернуться, и под конвоем.
Неожиданно Тутило взял Даални за плечи, правда довольно нежно, и отстранил ее от
выхода. Затем он резко поднял руку, неуклюжим движением провел ладонью по щеке
девушки, как бы жестом беспомощного извинения.
- Она ждет меня, - ласково промолвил он. - Я должен ехать к ней.
Глава восьмая
Как только Тутило сделал выбор, Даални усмирила свое раздражение и прекратила
просьбы. Она поняла, что изменить ничего уже нельзя, и, завернув за угол, молча
наблюдала за тем, как Тутило сел на лошадь, после чего небольшая кавалькада
проследовала за ворота и двинулась через Форгейт. Дорога, идущая от ярмарочной
площади, куда более подходила для всадников, так что не было нужды ехать по узкой
тропе, на которой Тутило споткнулся в темноте о тело убитого Альдхельма. Пробил
колокол, зовущий монахов к повечерию. И именно в этот час Даални намеревалась
вывести Тутило за калитку в монастырской стене, дабы выпустить его в мир, о котором,
быть может, юноша уже горько пожалел и в котором, впрочем, не так уж и сладко
пришлось бы беглому послушнику. И все же Даални почла бы за лучшее, если бы Тутило
и грозившую ему виселицу разделяли по меньшей мере миль двадцать и валлийская
граница. Слушая звуки монастырского колокола, Даални стояла и размышляла.
Вернувшегося к ней от ворот Кадфаэля она встретила тяжелым, пристальным взглядом,
проникавшим, казалось, в самые дальние уголки его сердца.
- Ты ведь не считаешь его убийцей, - твердо сказала она. - И знаешь, что он не
мог сделать ничего плохого этому бедному пастуху. Ты и впрямь не стал бы его держать и
дал бы уйти ему из тюрьмы?
- Да, - подтвердил Кадфаэль. - Если бы он так решил. Выбор был за ним, и
Тутило сделал его. А сейчас, извини, я спешу на повечерие.
- Я буду ждать тебя в сарайчике, - сказала Даални. - Мне нужно поговорить с
тобой. Теперь я верю тебе и расскажу все, что знаю. Даже если это ничего не доказывает,
ты, может, усмотришь в этом нечто, чего я не вижу. Чтобы помочь Тутило, нужны мозги
получше моих, да и две головы лучше, чем одна.
- Интересно, ты печешься об этом юноше для своей пользы или просто по доброте
сердечной? - спросил Кадфаэль, изучающе глядя в решительное лицо девушки. Та лишь
тихо улыбнулась. - Ну ладно, - сказал Кадфаэль, - я пошел. Вторая голова и мне не
помешает. Если замерзнешь в сарайчике, раздуй мехами мою жаровню. Потом я притушу
ее, дерна у меня много.
Даални сидела, склонившись над пылающей жаровней, на щеках ее и на челе,
обрамленном черными волосами, играли огненные блики. В сарайчике пахло деревом и
сушеными травами, пучки которых шуршали над головой, раскачиваемые потоком
теплого воздуха, который шел от жаровни.
- Теперь ты знаешь, что в тот вечер никто не посылал за ним из Лонгнера, -
сказала девушка. - Правдоподобный предлог для того, чтобы оказаться подальше от
обители, когда придет пастух. Конечно, на этом дело бы не закончилось, но это позволяло
оттянуть худшее, да и Тутило редко загадывает дальше, чем на день вперед. Если бы
удалось потянуть еще несколько дней, то, так или иначе, спор о мощах святой Уинифред
решился бы и Герлуин отправился бы восвояси, прихватив Тутило с собой. Правда, и там
его не ожидало ничего хорошего. Ведь если небеса выскажутся против претензий
Герлуина, весь его гнев и раздражение сторицей обрушатся на голову бедного Тутило.
Тебе это хорошо известно. Ведь все эти монахи таковы, какими явились на свет, и
монашеская ряса лишь усугубляет их пороки и достоинства. Если они явились в мир
жестокими и равнодушными, то становятся еще более жестокими и равнодушными, и
наоборот. Ничего не поделаешь. Это же происходит и с Тутило. Он солгал насчет
Лонгнера, чтобы убраться подальше из монастыря. Он в долгу у леди Донаты и теперь
поехал расплатиться.
- Это не просто долг, - промолвил Кадфаэль. - Леди приворожила его с первого
взгляда. Чем бы ты ни поманила его, он все равно поехал бы к ней. Но ты, кажется,
говорила, что Тутило отлично знал о предстоящем визите Альдхельма? Откуда он узнал
это? Братьям ничего не говорили. Об этом знали только я и аббат. Впрочем, он, видимо,
счел необходимым сообщить приору Роберту.
- Тутило узнал это от меня, - сказала Даални.
- А как узнала ты?
Даални бросила на Кадфаэля быстрый взгляд и внутренне напряглась.
- Все верно, мало кто знал об этом. Помог случай. Бенецет подслушал ра
...Закладка в соц.сетях
