Жанр: Триллер
Правила охоты
...Чифуни, - он вступил в контакт с
военной разведкой Соединенных Штатов, снабжая их информацией о Китае. В этой
области он мог оказать им неоценимую помощь. Дело в том, что перед началом войны
интересы Японии и США во многом пересекались.
Адачи невольно присвистнул.
- А он был довольно энергичным парнем, этот Ходама! Он что, в самом деле
стал
американским шпионом?
- Мы не знаем, - покачала головой Чифуни. - Может быть, американцы так и
думали, но они, скорее всего, ошибались. Я сомневаюсь, что Ходама действительно
стал шпионом в том смысле, какой ты вкладываешь в эти слова. Безусловно, он
уравновешивал эту свою деятельность тем, что финансировал операции "Кемпей Тай"
- тайной полиции - в том же Китае.
- А потом упали бомбы, - задумчиво сказал Адачи. - Даже для куромаку это
было неприятной неожиданностью.
- Очень неприятной, - подтвердила Чифуни. - Япония капитулировала, на
Японских островах высадились американцы, прибыл Мак-Артур, и через очень
короткое время Ходама был арестован и брошен в тюрьму Сугамо, где он и дожидался
суда. Между прочим, его классифицировали как военного преступника особой
важности.
- Думаю, так оно и было на самом деле, - заметил Адачи. - Тем не менее, его
не повесили.
- У него было припрятано немало денег, порядка нескольких сот миллионов йен.
К тому же он был превосходным оратором. Он знал многое и многих, он мог нажать
на многие тайные пружины и связи. На свободе оставалось немало люден, которые
продолжали на него работать. Короче говоря, часть его денег пошла на
финансирование новой политической партии - демократия снова входила в моду.
- Либеральная партия, которая в 1955 году объединилась с демократами и
которая под названием Либерально-демократической правит страной вот уже Бог
знает сколько лет! Вот это да! С другой стороны, почему бы менее противоречивой
и
радикальной партии не уступить, коль скоро в дело пошли такие козыри?
- Ты забегаешь вперед, - покачала головой Чифуни, глядя прямо в глаза Адачи
и
медленно расстегивая блузку. Кожа под ней была солнечно-золотой. Затем Чифуни
расстегнула лифчик, обнажив небольшие, но полные груди с торчащими острыми
сосками.
- Не торопись, - попросила она.
Адачи слегка приподнял бровь. Он был рад, что, вернувшись домой, переоделся
в
легкий халат - якату. Легкая хлопчатобумажная ткань давала полный простор
напрягшемуся жезлу его страсти. Останься он в брюках - и теперь он непременно
почувствовал бы себя стесненным грубой тканью. О, светлые небеса! В некоторых
отношениях западная культура была все же совершенно варварской.
- Суд над военными преступниками состоялся здесь, в Токио. Он продолжался
без малого два с половиной года, и наконец 23 декабря 1948 года семеро из
обвиняемых - шесть генералов и один премьер-министр - были казнены. Вскоре
после этого Ходаму выпустили на свободу. Формально он даже не был обвинен, не
говоря уже о том, чтобы предстать перед судом.
- Виновные наказаны, невинные - отпущены на свободу, - заявил Адачи. -
Вот тебе и современное правосудие!
- Ха! - Чифуни расстегнула молнию на юбке и, слегка приподнявшись на
коленях, сняла ее через голову с изяществом, какое и не снилось большинству
танцовщиц из стриптиз-шоу. Адачи на мгновение задумался, сколько раз уже Чифуни
совершала это движение и перед кем, однако эта мысль причинила ему легкую боль,
и
он поспешил о ней забыть.
Чифуни между тем подвинулась вперед, расстегнула застежку якаты и осторожно
приняла в себя корень наслаждений. Затем ее рука скользнула в его горячую
промежность и слегка сжала его ядра особым способом, чтобы продлить эрекцию и
отдалить извержение.
Адачи даже застонал от наслаждения. Занятия любовью с Чифуни были
совершенно не похожи на то, что ему случалось проделывать с другими женщинами.
В любви Чифуни была художником и музыкантом. Взгляд, звук, прикосновение, вкус,
запах - она играла на всех его чувствах словно на музыкальном инструменте. Но
больше всего ей нравилось играть с его разумом. Адачи был зачарован Чифуни, но
одновременно боялся. Он любил ее, но не доверял. В их отношениях не было ни
конкретности, ни предсказуемости. Кроме всего прочего, Адачи почти ничего не
знал
о ней, а ее личное дело, как и дела всех сотрудников секретных служб, было
закрыто
от посторонних.
- До 1952 года, когда между Японией и США был подписан официальный
договор, - продолжала Чифуни с невозмутимым видом, - мы считались
оккупированной территорией, на которой хозяйничала военная администрация во
главе с Дугласом Мак-Артуром, Верховным главнокомандующим войск союзных
держав. И, как всегда, Ходаму потянуло туда, где была сосредоточена действенная
власть. Его освобождение из тюрьмы произошло как раз вовремя; он получил
великолепный шанс и немедленно им воспользовался, занявшись сдерживанием
коммунизма.
Когда всем стала очевидной та угроза, которую представлял для Запада
сталинский коммунизм, в Вашингтоне возобладали антикоммунистические
настроения. Было создано Центральное разведывательное управление, и Запад начал
наносить ответные удары. Между тем коммунистическая угроза приобрела
глобальный характер. Ее масштабы требовали самых решительных мер, некоторые из
которых были вполне легальны. Но не все.
В то время командование оккупационных войск и консервативно настроенное
правительство Японии совершенно официально проводили политику, направленную
на противостояние коммунистической заразе. Поэтому и произошло то, что японцы
называют гиаккоси - неожиданный политический поворот на 180 градусов. В те
времена преобладало мнение, что для того, чтобы выстоять перед лицом коммунизма
Советов, нужна "сильная Япония". Это означало, что кое-кто из бывшей
милитаристской верхушки, опиравшейся на мощный промышленный потенциал,
должен был вернуться в высшие эшелоны власти. Раз так нужно, значит, так тому и
быть.
Почти столько же могло было быть сделано и через неофициальные каналы. Там,
где требовались наиболее радикальные методы - например для того, чтобы
разгромить коммунистическую организацию или обуздать рвение левой газетенки, -
власти и ЦРУ использовали банды наемных головорезов из местных. Довольно скоро
стало ясно, что все эти специальные приготовления нуждались в тщательной
организации, а точнее - в организаторе. Именно за эту возможность и зацепился
наш
Ходама. Получая немалые деньги от ЦРУ, он использовал банды якудза для того,
чтобы осуществлять свою политику твердой руки и денежных вливаний, добиваясь
того, чтобы на выборах победили политики, чья антикоммунистическая
направленность не вызывала сомнений.
Предвоенные убийства и прочие эксцессы наглядно показали, что японские
политики никогда не были чистыми как стекло, однако расцвет взяточничества,
оказавшего самое пагубное влияние на хрупкую систему послевоенной демократии в
стране, произошел почти исключительно по вине ЦРУ. То же самое происходило и во
Франции, в Италии и в других странах.
Коммунизм удалось сдержать, но дорогой ценой. Организованная преступность с
самого начала получила в свое распоряжение огромные суммы наличных денег и
тесные связи с политическим истэблишментом. Связи с политиками означали для них
надежную защиту.
Понятно, что в подобной обстановке наш куромаку - Ходама - чувствовал себя
как рыба в воде.
Адачи открыл глаза. Чифуни замолчала и потянулась обеими руками к затылку,
так что ее груди соблазнительно приподнялись. Волна черных волос, мерцающая в
свете свечей, хлынула на ее хрупкие плечи. Чифуни наклонилась вперед, чтобы
поцеловать его, и Адачи обнял ее тело, прижимая к себе и лаская во время долгого
поцелуя.
Окружной госпиталь "Коннемара", 2 января
У них не было времени ждать санитарного вертолета, и Килмара принял решение
воспользоваться транспортом, который доставил на остров террористов.
Никакого иного решения просто не было. Его рейнджеры сделали все, что было в
их силах, но этого было недостаточно. Фицдуэйн был слишком тяжело ранен, жизнь в
нем отступала под натиском смерти.
Килмара резонно предполагал, что вертолет террористов, отважившихся на эту
секретную операцию, должен быть полностью заправлен, чтобы топлива хватило и для
обратного полета. Та же логика подсказывала ему, что после посадки на острове
преступники вполне могли снова залить баки доверху из предусмотрительно
захваченных канистр.
Так оно и оказалось. К счастью, один из солдат группы "Дельта" прошел
подготовку в подразделении-160. Он умел летать быстро и невысоко, а приземлиться
способен был на десятицентовую монету. Единственным его недостатком было то, что
он не имел никакого понятия о местной географии и о принятом в Ирландии порядке
радиопереговоров между пилотами и наземными службами. Про себя Килмара
подумал, что, кроме всего прочего, его тягучая речь уроженца Джорджии вряд ли
будет понята кем-нибудь из местных. Именно поэтому вместе с ним в вертолете
отправлялся сержант Хэнниген - присматривать за раненым, указывать направление
полета, а также в качестве переводчика.
Небольшая высота полета была жизненно необходима. Одно легкое Фицдуэйна
было пробито, а чем выше поднимался вертолет, тем разреженнее становился воздух,
и раненому потребовалось бы значительно больше усилий, чтобы нормально дышать.
Легкое вполне могло отказать.
Для уоррент-офицера "Дельты", натасканного на бреющий полет, низко значило
низко. Для его коллеги из подразделения "Ирландских рейнджеров" это был самый
что
ни на есть дух захватывающий полет в его жизни. К сожалению, Хэнниген был
слишком занят, чтобы в полной мере насладиться мастерством американца.
Специального сиденья в вертолете предусмотрено не было, и он вынужден был
работать, стоя на коленях. Шум и вибрация заставляли его бдительно следить за
состоянием пациента. Он постоянно измерял пульс и кровяное давление, с трудом
удерживая на месте дренажные трубки и капельницы. Предметом его неустанной
заботы было и состояние дыхательных путей Фицдуэйна.
К тому времени, когда вертолет опустился на площадку возле районного
госпиталя
"Коннемара", сержант Хэнниген был уверен, что жизнь Фицдуэйна висит на волоске и
что он, скорее всего, не выкарабкается.
Полет на вертолете занял полчаса. С момента выстрела прошло чуть больше
сорока пяти минут.
Специалист-травматолог Майк Гилмартен, заранее проинструктированный по
радио, был в курсе дела. Пока его бригада готовилась к операции, он попытался
поставить свой собственный диагноз. Линда Фолей, консультант-анестезиолог, тут
же
бросилась проверять дыхательные пути, чтобы обнаружить или предотвратить их
закупорку. Было совершенно ясно, что Фицдуэйн уже почти не может дышать сам.
- Кислород, - распорядилась она.
К лицу Фицдуэйна немедленно поднесли плотно прилегающую воздушную маску,
соединенную с кислородной подушкой Сестра тут же принялась сдавливать подушку в
руках, нагнетая кислород в легкие пациента.
Фицдуэйн был бледен восковой бледностью, а кожа его была влажной и холодной
на ощупь. Он боролся за жизнь из последних сил, преодолевая головокружение и
теряя
сознание от боли. Из ран его медленно вытекала соломенного Цвета серозная
жидкость, а вся одежда была сплошь испачкана в крови. Он делал тридцать пять
судорожных вдохов в минуту, а кровяное давление упало до восьмидесяти
миллиметров ртутного столба. Сердце работало с частотой сто сорок ударов в
минуту.
К этому времени Фицдуэйн почти истек кровью, и организм его реагировал на
все
окружающее так, как реагировал бы раненый зверь, готовый либо сражаться, либо
броситься наутек. Это объяснялось огромным количеством адреналина и других
гормонов, выброшенных в кровь в результате травмы. Точно так же реагирует на
ранение любое, самое примитивное животное.
Организм Фицдуэйна сам, не спрашиваясь все еще бодрствующего сознания,
перекрывал кровоснабжение менее важных органов, направляя кровь к головному
мозгу, чтобы тело могло продолжать жить и сопротивляться. Конечности же,
лишенные крови и кислорода, побелели и стали влажными.
Гилмартен тем временем выстукивал грудную клетку Фицдуэйна. Звук повсюду
был глухим. Необходим был срочный дренаж грудной полости.
- Трубчатая торакостомия, - объявил он, и ассистенты ринулись к нему на
помощь. Раненый начинал терять сознание.
- Лигнокаин, - распорядился Майк. Кто-то вложил в его протянутую руку
шприц для подкожного впрыскивания местного обезболивающего, и он немедленно
сделал инъекцию, стараясь смягчить острую боль. Не дожидаясь, пока пройдет трипять
минут, необходимых для того, чтобы лекарство подействовало, он сделал
разрез в
мышцах над нижней оконечностью пятого ребра и оттянул мышцы зажимом.
Но этого оказалось недостаточно. Действуя пальцем в резиновой перчатке,
хирург
расширил рану.
- Дренаж номер тридцать два, - отрывисто бросил он. Ему тут же передали
сорокасантиметровую пластиковую трубку, и Майк вставил ее в пространство над
ребром. Как и в случае с канюлей, первой вошла в тело Фицдуэйна полая
металлическая игла. Когда ее вытащили, пластиковая трубка надежно встала на свое
место.
По этой прозрачной трубке тут же ринулся красно-синий пузырящийся поток -
смесь венозной и артериальной крови. Проходя через водяной обтюратор, она
попадала в стоящий на полу контейнер. Вторая, короткая трубка, торчавшая из
контейнера, выпускала наружу воздух, который вместе с кровью вырвался из легких
пациента. За первые две минуты из грудной полости вытекло примерно пол-литра
крови.
- Грудная клетка сократилась и стабилизировалась, - обратился Гилмартен к
Линде Фолей.
- О`кей, - кивнула анестезиолог. - Дыхание в норме. Пожалуй, мы выиграли
немного времени. Нужно будет проверить, не возобновилось ли кровотечение.
- Верно, - кивнул врач. - Циркуляция.
- Обе капельницы пережаты, - сказала Фолей. - Я переключаю шланги на
аппарат Гартмана для вливания ноль-отрицательной крови.
Ноль-отрицательная кровь, хранимая в холодильных камерах на случай
экстренных обстоятельств, была универсальной, совместимой с любой другой группой
крови.
Фицдуэйн, пребывая в полубессознательном состоянии, не видя и не понимая
происходящего вокруг него, испуганный и растерянный, принялся сопротивляться. От
его резких движений иглы, воткнутые в вены, могли выскользнуть из сосудов и
застрять под кожей.
- Прилепите их пластырем, - посоветовала Фолей, проверяя правильность
установки игл. Резиновые груши были у нее под рукой, так что, закачивая воздух в
емкость, она в любой момент могла сделать так, чтобы вливаемая жидкость
поступала
быстрее.
Гилмартен тем временем обнажил раненую ногу и наложил новую давящую
повязку, пока сестра вручную зажимала артерию. Он обратил внимание на то, что
нога
ниже раны была неестественно белой, а это значило, что бедренная артерия и вена
серьезно пострадали. Дело осложнялось осколками раздробленной кости.
- Что за каша! - выбранился врач. - Готовьте его на стол.
Замечание Гилмартена относилось к ране на бедре, которая стала теперь
основным объектом его забот. Фицдуэйн и так потерял немало крови, кровотечение
продолжалось. Рана в грудь была довольно серьезной, однако опыт показывал, что
грудная клетка и легкие обладают значительным запасом прочности, особенно если
не
задет ни один жизненно важный орган. Что касается ноги, то из-за поврежденных
сосудов она была лишена притока крови в полном объеме. Огромная кровопотеря
угрожала не только ампутацией конечности - она угрожала гибелью.
Приготовления продолжались.
Рентгенолог произвел снимок грудной клетки, на котором были отчетливо видны
положение дренажной трубки и само легкое, расправившееся после его прободения.
Без труда можно было разглядеть и место, куда попала пуля. Следующим этапом был
рентген позвоночника, рентген таза и наконец - рентген искалеченной ноги.
Тем временем, благодаря торакостомии грудной полости, постоянному вливанию
свежей крови и другим процедурам, давление Фицдуэйна повысилось до ста на
девяносто один, а пульс замедлился до сотни ударов в минуту.
Теперь он был полностью подготовлен к операции. С момента его прибытия в
госпиталь прошло тридцать минут. С момента выстрела прошел час с четвертью.
Каталку, на которой лежал Фицдуэйн, повезли в операционную.
Глава 4
Япония, Токио, 3 января
Чифуни ушла незадолго до рассвета.
Когда ее губы в прощальном поцелуе прижались к его губам, Адачи приоткрыл
глаза, но возражать не стал. Она никогда не оставалась на всю ночь, всякий раз
упорно
отказываясь объяснить почему. Так и шло. Со временем, надеялся Адачи, все должно
измениться. Пока же убийство, кендо и длительные занятия любовью настолько
утомили его, что он немедленно заснул снова.
Проснулся он точно по сигналу будильника. Японская электронная индустрия
подчас чересчур сильно полагалась на всякие новшества, и эта нелепая штука -
часы
в форме попугая - была куплена ему в подарок во время одной прогулки по
Акихабаре. Попугай выглядел устрашающе и непристойно, с цифровым электронным
табло на животе и отвратительным визгливым голосом, от которого Адачи всегда
мутило. Как бы там ни было, он исправно будил его по утрам, а кроме того, с этой
жуткой птицей были связаны кое-какие сентиментальные воспоминания. Несмотря на
это, Адачи твердо решил на днях пристрелить зеленую нечисть. Кстати, что это он
об
этом вспомнил? Ах да, нужно найти револьвер...
Он отправился на поиски и довольно скоро обнаружил свое оружие в ящике
комода, под носками. Это был "намбу" тридцать восьмого калибра с барабаном на
пять патронов. "Револьвер" не шел, конечно, ни в какое сравнение с личным
оружием
американцев, однако в мирной Японии и эта детская игрушка выглядела весьма
внушительно. Тяжело вздохнув, Адачи прицепил тяжелую железяку к поясу, а
подумав - присовокупил две кольцевые обоймы с патронами для быстрой
перезарядки, добиваясь того, чтобы вес всей этой амуниции хоть сколько-нибудь
соответствовал истинной тяжести его огорчения. И все же приказ оставался
приказом.
Потом он неожиданно задумался о том, что большинство японцев никогда в жизни
не держали в руках оружия. Сам Адачи, имей он возможность выбирать, наверняка
тоже отказался бы, однако даже в японских Силах самообороны солдат не мог не
взять
в руки винтовку.
Служба в парашютно-десантных войсках нравилась Адачи, но он никогда не
связывал свою военную карьеру с возможностью и необходимостью убивать. Ему
просто нравились чувство товарищества и прыжки с парашютом. Когда во время
тренировок на Атсуги судьба сводила его с американскими десантниками, с их
наградами "Пурпурного Сердца" и прочими блестящими боевыми значками, он
смотрел на них со смесью благоговения и растерянности. Адачи просто не мог
представить себе, как можно намеренно убить другое человеческое существо.
За завтраком Адачи выпил чашку душистого травяного чая, съел немного риса,
пикулей и чуть-чуть жареной рыбы. Поклонившись урне с прахом предков, которую
держал в нише стены в гостиной, он вышел из дома и направится к станции метро.
Мимоходом глянув в зеркало в прихожей, он отметил, что глаза его все еще
выглядят
ввалившимися, однако если не принимать во внимание вполне объяснимой усталости
- как-никак, он проспал не больше трех часов, - самочувствие его было
превосходным.
Еще не было семи, а поезд уже был битком набит спешащими на работу клерками
сарари - молодыми людьми, служащими на окладе, одетыми в синие или серые
деловые костюмы, белые сорочки и консервативного стиля галстуки. Кое-где между
ними были втиснуты офис-леди - секретарши, машинистки и прочие. Вполне
вероятно, что многие из них обладали университетскими дипломами и даже
научными степенями, однако вся серьезная работа выполнялась мужчинами. От
женщины требовалось только уметь подавать чай, красиво кланяться и быть готовой
выйти замуж. Иными словами, женщины были гражданами второго сорта.
Адачи всегда считал себя человеком, придерживающимся умеренно
прогрессивных взглядов, однако он не мог не признать, что до того, как он
встретил
Чифуни, сложившийся статус-кво его более или менее устраивал. Теперь же он вес
чаще ловил себя на том, что смотрит на офис-леди и других японок со вновь
пробудившимся интересом и любопытством. В самом деле, если его Чифуни и есть
образчик подлинного характера женского населения Японии, то в недалеком будущем
в стране должны были наступить совсем иные времена!
Адачи вытащил из кармана сложенный номер сегодняшней "Асахи симбун" и
быстро просмотрел раздел новостей. Но новостей не было: в парламенте разразился
очередной скандал по поводу взяточничества, да еще американцы продолжали
возмущаться сложившимся торговым балансом с Японией.
Все оставалось как прежде. Адачи умело перегнул газету несколько раз - чтобы
проделать это в переполненном вагоне в час пик, требовалось настоящее искусство,
как для оригами - и быстро пробежал глазами котировки ценных бумаг. Здесь тоже
ничего не изменилось. Акции "Никкей" день за днем продолжали расти; похоже, их
покупала половина населения Японии. Цены на недвижимость словно сошли с ума.
Адачи в этой связи имел все основания радоваться, что когда-то был парашютистом.
Хороший затяжной прыжок с приличной высоты как нельзя более наглядно
напоминал, что все поднимающееся вверх непременно должно упасть вниз. Именно
поэтому Адачи вкладывал деньги в ценные бумаги с большой осторожностью.
Поезд дернулся, и Адачи поднял глаза. В нескольких футах от себя он заметил
молодую прелестную девушку, судя по всему - секретаршу, на лице которой заметно
было едва сдерживаемое отчаяние. В следующий момент она посмотрела прямо на
него, и Адачи увидел в ее глазах немую мольбу. Причина была очевидна: вагон был
переполнен, и один из "белых воротничков", среднего возраста клерк-сарари с
круглым и невыразительным лицом, прижимался к ней сзади, пользуясь теснотой.
Это была совершенно обычным делом. В давке метро мужчина незаметно
прижимался к женщине и либо начинал ее лапать, либо удовлетворял свое
любострастие каким-нибудь другим способом. Женщина не смела даже возразить.
Где-нибудь на Западе дама вполне могла оторваться от обидчика или выразить свой
протест иным способом, но японские женщины воспитывались в покорности.
Остальные же пассажиры, каждый из которых, несмотря на царящую вокруг тесноту,
уединялся в своем собственном мирке, обычно не вмешивались.
Адачи вздохнул. Идеи Чифуни когда-нибудь будут стоить ему головы. Он начал
протискиваться в том направлении и, остановившись рядом с осажденной
секретаршей, улыбнулся клерку. Тот неуверенно улыбнулся в ответ. Тогда Адачи
вытянул руку и дружеским жестом опустил се на плечо клерка.
Он правильно выбрал нужную точку. Сарари побелел от боли и на следующей
станции пулей вылетел из вагона.
Девушка неуверенно посмотрела на Адачи. Он пришел ей на выручку, но такое
поведение выходило далеко за рамки общепринятого. Теперь секретарша гадала, что
же последует дальше. К тому же Адачи подмигнул ей, и девушка, совершенно сбитая
с
толку, вспыхнула. Детектив, в свою очередь, не знал, как ему выйти из положения.
К
счастью, он вовремя вспомнил, что в кармане у него лежит целая пачка карточек
центра общественных связей Столичного полицейского департамента. Карточки были
совершенно идиотские: на них был изображен герб департамента - мышеподобная
зверушка по имени Пеопо, а также напечатаны телефон экстренной службы и телефон
дежурного офицера. Эти карточки следовало раздавать законопослушным жителям,
избегая, конечно, бандитов-якудза, иначе можно было стать посмешищем всего
криминального Токио.
Как бы там ни было, но девушка заметно успокоилась и слегка поклонилась в
знак
признательности. Адачи улыбнулся ей еще раз и очень скоро вышел на своей
станции.
Группа Адачи работала в большом зале на шестом этаже.
Все здесь было распланировано с таким расчетом, чтобы каждый мог видеть, чем
занимаются его товарищи. Для сосредоточенной индивидуальной работы это было не
очень удобно, однако руководитель получал превосходную возможность для надзора и
сплочения своей команды.
В отделе Адачи было тридцать детективов, включая его самого. Три группы по
восемь человек под командой девятого - сержанта, да три стола у окон,
принадлежащие самому Адачи и двум его инспекторам, - таков был расклад
дежурной части. За столом Адачи и работал, лишь изредка используя свой личный
кабинет. Дальше по коридору находилось несколько индивидуальных кабинок для
допросов, и каждый, кто нуждался в уединении для того, чтобы сосредоточиться на
какой-то мысли, мог в любой момент отправиться туда на столько времени, сколько
ему потребуется.
Тем не менее, индивидуальная инициатива, как правило, не поощрялась.
Групповые действия считались основой японской социальной культуры, и до сих пор
это себя оправдывало. Чаще всего в Японии можно было услышать высказывание, что
молоток, дескать, бьет по тому гвоздю, чья шляпка выступает. Это, однако, не
значило, что система не признает инициативы. Она даже поощрялась, но лишь до тех
пор, пока служила общему прогрессу.
Лично Адачи не переставал удивляться, сколько гвоздей приподняли свои шляпки
в последнее время, однако у него было сильное подозрение, что так на самом деле
было всегда. Хитрость заключалась лишь в том, чтобы избежать удара молотком, и
лучшим, что было придумано для гвоздя в этом отношении, была самая простая и
примитивная тактика: нужно было сделать вид, что ты гвоздем не являешься. В
качестве варианта гвозди могли собраться вместе и притвориться группой.
И все же, если быть откровенным до конца, в Японии почти невозможно было
остаться вне той или иной общности людей.
Когда Адачи вошел в зал, большинство столов было занято. Сотрудники у него
подобрались отборные, ибо служба в элитном подразделении рассматривалась как
привилегия сама по себе, однако и дисциплинарные требования были строги. Как
правило, его сотрудники работали по семьдесят-восемьдесят часов в неделю, не
считая
тех трех часов, которые каждый из них ежедневно тратил на дорогу, и почти
обязательных групповых возлияний в ближайшем баре по окончании рабочего дня.
...Закладка в соц.сетях
