Жанр: Триллер
Гири
...тности, как сегодняшняя.
"И, наверное, такая же поганая", - с презрением подумал Спарроухоук.
Лично ему все эти поп- и рокзвезды казались законченными и клиническими
придурками.
Когда девушек отпустили и они юркнули за дверь, Спарроухоук обернулся к
одному из охранников и проговорил:
- Проверь медпункт. Узнай, обращался ли сегодня кто-нибудь из молодых людей
за помощью. С травмами. Меня интересуют сломанные пальцы и ушибленные ноги.
Если возьмешь этих счастливчиков за шиворот, сообщи мне по рации. Я хотел бы
поговорить с ними наедине.
- Что, если они начнут лезть в бутылку? - спросил охранник. - Не станут
сотрудничать. Или будут грозиться тем, что подадут в суд?
Спарроухоук весело взглянул на охранника и широко улыбнулся. А это был
неулыбчивый человек.
- Дорогой мой мальчик! Все дело в том, что эти траханые джентльмены изъявят
самое активнейшее желание сотрудничать со мной. Для начала я сам их хорошенько
припугну тюрьмой. На них можно повесить сейчас все, что угодно. Начиная от
нападения, изнасилования и заканчивая торговлей наркотиками. Когда они подпишут
бумажку о том, что ни к кому не имеют никаких претензий, я начну с ними
разговаривать. Я буду задавать вопросы, а они будут живенько на них отвечать,
захлебываясь от желания не упустить ни одной подробности. В этом я тебя заверяю.
- А как насчет Чудо Женщины?
- А это уж предоставь мне. Твоя задача - отыскать обоих ковбоев. Давай.
Оставшись в одиночестве, Спарроухоук достал из внутреннего кармана своего
пиджака блокнот и золотистой ручкой вписал на свободной страничке имя - Мишель
Асама. Чуть ниже он вывел слово - боец. Еще ниже - воин. Последнее слово было
точнее. Спарроухоук подчеркнул его.
Он отложил блокнот и подумал о последнем настоящем воине, с которым
встречался в своей жизни. Это было в Сайгоне. Воина звали Джордж Чихара.
- Значит, ты назвала меня майором... - пробормотал англичанин задумчиво.
Напарником Деккера была тридцатитрехлетняя Эллен Спайсленд, светлая
негритянка с высокими скулами, рыжими волосами и очень привлекательная, несмотря
на плоский нос. Он был у нее сломан в тринадцатилетнем возрасте, когда ее попытался
изнасиловать в Гарлеме какой-то подонок, а она не далась. Она была замужем за своим
третьим мужем, который был гаитянским художником, только-только начинающим
пробиваться в арт-галереи и салоны Нью-Йорка. Он был сильнее и телом и духом
первых мужей, к тому же он и Эллен боялись одиночества больше чем чего бы то ни
было другого. Так что их брак был, как говорится, "обречен" на успех.
Они работали вместе уже два года. В участке их звали "Чернокожая и Деккер".
Одним из первых дел в их совместной работе было расследование извращенного
надругательства над восемнадцатимесячной малышкой. Они почти сразу же вышли на
след негодяя. Им оказался кубинец. Один из тех, кто прибыл в Америку с так
называемой "Флотилией Свободы". Большинство из прибывших были преступниками
и головорезами, от которых Кастро рад был избавиться.
Детективы постучались в дверь квартиры кубинца, и голос изнутри пригласил их
войти.
Они вошли и... напоролись на пушку.
В лицо им глядело дуло тринадцатизарядного автоматического браунинга. В
следующее мгновение грохнул выстрел. Деккер весь напрягся. Он ждал смерти и
готовился принять в себя злосчастную пулю.
Но оказалось, что стрелял вовсе не кубинец. У Спайсленд за время работы
детективом сформировалась твердая привычка носить оружие на боевом взводе в
сумочке и держать там руку, входя в подозрительные бары, квартиры и ночные клубы.
Сегодня эта привычка, наконец, себя оправдала. Выстрелила она. На пол из
сумочки тут же посыпались монеты, ключи, губная помада... А пуля тридцать восьмого
калибра вошла кубинцу в живот на дюйм выше ременной пряжки. Умирал он тридцать
шесть часов в больших мучениях.
Это был первый случай в практике Спайсленд, когда она при задержании
вынуждена была застрелить преступника. Для нее это стало небольшим праздником,
который она решила отметить тридцатипятидолларовой бутылкой "Дом Периньон".
О шампанском знали только у нее в семье и Деккер. Она сказала ему:
- Двадцать лет я только и мечтала о том, чтобы когда-нибудь вогнать пулю в
брюхо мерзавцу, подобному тому, который сломал мне нос в детстве. Двадцать лет.
Она ждала, что он как-то отреагирует на это.
И не дождалась.
Но на следующий день на своем рабочем столе она обнаружила сверток,
перевязанный подарочной лентой, и открытку от Деккера. Внутри оказалась
очаровательная сумочка от "Генри Бендла". В участке это не прошло незамеченным.
Не успела закончиться неделя, как Эллен получила на свой стол еще одиннадцать
новых сумочек. Некоторые были подарками с шутливым сюрпризом, другие -
действительно сумочки из дорогих, известных магазинов. Каждая сопровождалась
открыткой от коллеги-офицера.
Словом, она успешно прошла экзамен на хорошего полицейского. Теперь всякий
бы согласился иметь у себя такого напарника.
Спустя полгода пришла уже очередь Деккера помочь ей. Она как-то отвела его в
сторонку и сказала:
- Метла строит из себя полицейского. Бляха и все остальное. Я не знаю, как тут
быть. Равнодушно смотреть не могу, и ничего поделать с этим тоже не могу.
В каждом участке была своя Метла, то есть уборщик. Обычно это были настоящие
фанаты полицейской работы, увлечение которых порой доходило до такой степени,
что они сами начинали притворяться полицейскими. Такие "слуги закона" могли
натворить все, что угодно.
Деккер спросил недоверчиво:
- А ты уверена в том, что утверждаешь?
- Мне сказал Котлович. С другими он говорить просто боится. Метла напугал его
до смерти.
Котлович, владелец находящегося неподалеку магазина одежды, был никому не
известен в участке, кроме Эллен. Дело в том, что он являлся также в той или иной
степени коллекционером живописи. Эллен была ему обязана. Котлович не только
покупал картины, выполненные ее мужем, но и познакомил гаитянца с владельцами
некоторых галерей, некоторые из которых проявили к нему интерес.
Что же касается страха перед Метлой, то у Котловича были на то серьезные
основания. Метла весил почти три сотни фунтов и порой на него нападала жуткая
агрессивность. За глаза его называли Бычачьим Членом.
Эллен сказала:
- Он забирает у Котловича его товары. Все, что угодно. Свежие сорочки, нижнее
белье, пиджаки... Тот ничего не может с ним поделать. Он думает, что Метла
настоящий полицейский, хотя и сильно в этом сомневается.
- Ерунда какая-то! Зачем Метле шарить по полкам Котловича? Ведь на него
ничто магазинное не налезет! Что он преследует этими набегами?
- Господи, да продает, конечно! Он бросает своими действиями тень на весь
участок, а я ничего не могу поделать. Если расскажу обо всем капитану, то прослыву
стукачом, Манни. Метла мне не по зубам.
Мало того, что я черная и к тому же женщина, - уже хотя бы поэтому мне нелегко
работается, - да тут еще стану стукачом!
Он мягко взглянул на нее и осторожно спросил:
- А закрыть на это глаза ты не можешь? Плюнуть и забыть?
Она ответила без тени колебания:
- Нет, Манни. Не могу. Может быть, я что-то не понимаю, но, на мой взгляд,
настоящий полицейский не имеет права так поступать. Какой-то барбос будет
порочить звание нашей профессии, а мы будем молча смотреть на это? Не знаю... Если
бы я, к примеру, работала в этом участке лет десять уже к этому времени, то, наверно,
смогла бы глядеть на это сквозь пальцы... Тогда бы мне, может, и впрямь было
наплевать на Метлу... Но я не могу! Ведь меня до сих пор некоторые называют за глаза
новичком! Проверка для меня не закончилась с тем кубинцем! Помнишь, что было,
когда я только пришла сюда? Только ты один согласился взять меня в напарники! Или
уже забыл?
- Ерунду говоришь.
- Может быть... Даже допустим, что я уже вжилась в наш участок. Все равно...
порой очень трудно.
- Вот как сейчас?
- Вот как сейчас, Манни. С Метлой. Мне не нравится этот парень. Думаю, его
место отнюдь не здесь. Когда никого из нас нет поблизости, он прямо становится
"героем кварталов"! Постоянно выпячивает свое пузо, а тебе известно, какое оно у
него. Я как-то видела, чем он занимается на улицах подальше от нашего участка. Когда
поблизости нет полицейских. Он очень тщательно подбирает свои цели. Это не наши
подопечные, а их соседи. Дерьмовые ребята, что тут скажешь, но без явного
криминала. Он сует им в рожу бляху, и они вынуждены откупаться. И в участке это
всем известно. Только не надо говорить, что ты впервые об этом слышишь! У нас
принято на такие дела не смотреть излишне внимательно. Всем с ним весело. Его
держат у нас как какую-нибудь игрушку. Каждый, проходя, отвешивает ему пинок, а
он только довольно хихикает. Но позволяет он такое обращение с собой только
нашему брату, полицейским. Со всеми другими он - царь зверей! Черт возьми, ну, вот
что мне делать? Котлович хороший человек. Он не для того приехал сюда, чтобы его
задирали всякие ослиные задницы, типа Метлы! И потом... он действительно так
хорошо относится к Генри и ко мне...
В глазах ее проступили слезы.
Деккёр сказал:
- Ладно, я знаю кое-кого в участке, кто мог бы все устроить.
- Кого?
- Я думаю, тебе необязательно это знать.
- Ты прав. Мне необязательно это знать. Я просто хочу одного: чтобы Метла
испарился!
Он испарился ровно через двадцать четыре часа. Деккер, как информатор, сделал
звоночек Рону в департамент, а дальше уже было дело техники: в дело вступила особая
комиссия по служебным злоупотреблениям министерства внутренних дел.
Позже Эллен радостно восклицала:
- Манни, ты просто чудо! И ты прав. Я хочу знать, кто это сделал. Я не хочу
знать, кто приглядывает в участке за всеми нами, божьими детьми. Просто... Когда
увидишься с ним, поцелуй его четыре раза. Дважды в одну щеку и дважды в другую.
От меня. Мне наплевать, кто он такой. Он мне помог, и ты поцелуешь его за это четыре
раза!
Мичи вернулась в его жизнь, и теперь Деккеру оставалось только жалеть о том, что
он не может с такой же легкостью избавиться от Ле Клера, как Эллен избавилась от
своего врага Метлы. Ле Клер давил на Деккера. Детектив хотел уже под удобным
предлогом уйти от Ромейн, перестать с ней общаться. Ле Клер запрещал даже думать
об этом. Он прочно уселся на шее Деккера и не хотел оттуда слезать. Потому что
прокурор хотел завести дело на сенатора Терри Дента, на Константина Пангалоса.
Потому что он хотел "раскрутить" "Менеджмент Системс Консалтантс". Потому что,
как и многие другие федеральные прокуроры, он хотел, чтобы его имя мелькало на
газетных страницах. Потому что ему нравилось ощущение власти и собственной
значимости. Наконец, потому что, как узнал Деккёр, кандидатура Ле Клера была одной
из тех, которые рассматривались на занятие высокого поста заместителя обладателя
первого кресла в министерстве юстиции США.
Ле Клер, сидя на шее у Деккера, популярно объяснял тому, почему он это делает:
- Необходимость не оставляет человеку выбора. Знаете, что является, как говорят,
двумя самыми худшими вещами в жизни человека? Получить, что ты хочешь. И не
получить, что ты хочешь. Второго я наелся уже за все эти годы досыта. Теперь хочу
попробовать первого. Хотя бы попробовать. Так что, не дай, бог, миссис Реймонд
уплывает из вашей жизни, дорогой вы мой!
Всю первую неделю после возвращения с того света Мичи Деккёр не виделся с
Ромейн, изобретая каждый раз для отказа более или менее убедительный предлог. Он
чувствовал, что еще немного - и он проникнется к ни в чем не повинной женщине
такой же неприязнью, какую он питал в отношении Ле Клера.
Все свободное время - от своей работы и от работы Мичи в "Пантеон Даймондс"
- он проводил с ней. Времени этого, надо сказать, было очень немного. Мичи
пропадала в своем офисе целыми днями. Две трети компании управлялись токийским
конгломератом, а Мичи одна контролировала последнюю треть. Как и заведено у
большинства японских мужчин-бизнесменов, она работала до седьмого пота и не
признавала восьмичасового рабочего дня. К тому же она часто устраивала и вела
семинары для тех американских корпораций, которые хотели познакомиться с
японской теорией предпринимательства. "Уолл-Стрит Джорнал", "Ньюсуик", "НьюЙорк
Таймс и три женских журнала постоянно охотились за ней, не давая проходу и
умоляя дать интервью.
А Ле Клер не давал проходу ему. Деккёр уже не знал, куда от него деться. Когда бы
прокурор ни позвонил ему прямо в доджо, - как, например, сегодня вечером, - это
был верный сигнал того, что он хочет подчеркнуть: командую парадом я, а ты всего
лишь моя лошадь. Такое отношение было у подавляющего большинства американских
"законников" к тем полицейским и агентам, которые находились у них в подчинении.
Звонок в доджо означал также еще и то, что Ле Клер требует немедленной новой
информации.
Ле Клер был черной кляксой в мире, состоящим сплошь из белых юристов,
отобранных один к одному из лучших юридических школ Уолл-Стрит. Ле Клер хотел
не просто выделиться в этом мире, который отторгал его, но править в нем.
- Просто хотел напомнить вам о завтрашней утренней встрече, - сказал Ле Клер
в трубку. - С нетерпением жду того момента, когда вновь вас увижу.
Деккер поморщился. Он виделся с ним два дня назад, а по телефону разговаривал
только вчера. Ле Клер окончательно замордовал детектива.
- Слышали что-нибудь от вашей девочки?
- Вы имеете в виду Ромейн?
- Ну, насколько мне известно, у вас пока только одна девочка. Или произошли
какие-то изменения, о которых мне следует знать?
- Никаких изменений, о которых вам следует знать.
- На этих выходных вылетаю в Вашингтон. У меня назначена встреча с
министром юстиции. Вообще-то, это вечеринка с ужином, который дается в честь
бразильских полицейских, но я предпочитаю называть это встречей. Это будет
хорошая проверка. Люди министра и он сам будут внимательно наблюдать за мной,
смотреть, адекватно ли я веду себя в присутствии высоких гостей. Он уже целый месяц
приглашает к себе в Вашингтон ребят, у которых есть шанс попасть к нему в
заместители. Вместе с женами. Чтобы посмотреть, как мы умеем вести себя в свете. В
эти выходные подошла моя очередь. Было бы очень хорошо, если бы я полетел к нему
с важными новостями. Пусть знает, что мы умеем работать и хорошо оправдываем то,
что наши задницы сидят в мягких креслах.
- Моя задница никогда не знала мягкого кресла.
- Ладно, это я к слову. Вы уже слышали о Де Мейне и Бенитезе?
- Нет, а что?
Это были два нью-йоркских детектива, приписанные к оперативной группе Ле
Клера. Деккер был знаком с Де Мейном. Это был опытный полицейский волк,
которому уже скоро выходила пенсия. С Бенитезом он виделся всего раз или два уже в
оперативной группе. Это был спокойный, уравновешенный человек. Пахал страшно,
рассчитывая когда-нибудь поступить в юридическую школу.
- Они отчислены из состава оперативной группы, - ровным голосом сообщил Ле
Клер. - Не отвечали поставленным требованиям.
- Но ведь такое решение может плачевным образом сказаться на их карьере.
- Именно это я им и сказал на прощанье. Более того, я лично позаботился об этом.
Пришлось сделать пару-тройку телефонных звонков. Теперь я могу вам гарантировать,
что быть уволенным из состава моей группы - незавидная доля. Это сказывается на
карьере действительно весьма и весьма плачевно. Так что... Работайте, Деккер,
работайте, вот все, что я могу вам порекомендовать. Не отпускайте миссис Реймонд,
которая, как я слышал, является довольно хитрой щучкой. Выясните, что она нам
может предложить в качестве серьезной новой информации. Ну, до скорого.
"Ох-хо-хо... Хочешь не хочешь, а приходится вертеться, - невесело подумал
Деккер, кладя трубку. - Ле Клер может кинуть подлянку кому угодно. Включая
Мичи. Шоколадный Член!"
Деккер набрал номер Ромейн и с облегчением вздохнул, когда напоролся на
автоответчик. Он не рассчитывал на то, что сегодня ему удастся встретиться с Мичи,
но с Ромейн он видеться тоже не хотел. Не сейчас. Он не хотел встречаться с ней по
крайней мере до того момента, пока не придумал способ общаться с ней вне постели. А
придумать такой способ было нелегко. Сердцем он полностью был с Мичи. Хада ту
хада, как говорят японцы. Кожей к коже. Способность взаимного общения и, сверх
того, добровольное раскрытие себя друг перед другом, демонстрация искренности.
Только с Мичи он мог удовлетворить этому требованию.
Он очень надеялся на то, что Ромейн не перезвонит ему.
И ошибся. Не прошло и получаса, как она - взволнованная и счастливая -
позвонила ему в доджо. Деккеру ничего другого не оставалось, как назначить ей
свидание через два часа. Он чувствовал себя неуютно, понимая, что должен
использовать эту встречу исключительно в интересах Ле Клера, а не своих. Все это
напомнило ему о том времени, когда он не способен был распоряжаться собой, своей
жизнью, когда ею распоряжались другие.
Манфред Фрейхер Деккер, - названный в честь барона Манфреда фон Рихтофена,
легендарного Красного Барона и летчика-аса времен Первой Мировой войны, -
родился в 1951 году в Йорквиле, старейшей и крупнейшей манхэттенской немецкой
слободе. Его отец владел небольшим ресторанчиком на Восточной стороне
Восемьдесят Шестой улицы, славящейся своими пивными забегаловками, кабаре и
сосисочными. Его мать была в этом же ресторане певичкой, а также выступала в
местном радиошоу, ориентированном на германоговорящих жителей города.
Когда разразилась Корейская война, его отец, бывший во Вторую Мировую
лейтенантом, был вновь мобилизован и погиб при Пусане, когда плененный им
северный кореец вырвал чеку у спрятанной за пазухой гранаты и взорвал тем самым не
только себя, но и лейтенанта Деккера.
Мать Манни продала ресторанчик, оставила сына на попечение дальних, не
чувствующих себя ни к чему обязанными родственников, а сама подалась в Голливуд,
куда ее приглашали петь в мюзиклах.
В возрасте двенадцати лет Манни воссоединился с матерью. Годы плохого
обращения, предоставленности самому себе и поганого питания не прошли даром.
Мальчик рос хилым и болезненным, тихим и до крайности пугливым. Его мать, не
поднявшаяся в Голливуде выше положения эпизодической актрисы, вернулась в НьюЙорк
для того, чтобы выйти замуж за талантливого агента. Этот человек был слишком
погружен в свою работу, был слишком занят своими клиентами, чтобы обращать хоть
какое-то внимание на пасынка. Он вообще воспринимал Манни как какую-то
жизненную помеху, неизбежную жертву, которую ему пришлось принести, женившись
на его красивой матери.
- Двенадцать лет он жил без меня, - говорил агент. - Не понимаю, почему бы
ему не прожить без меня и еще двенадцать? Я же не могу гробить на него все свое
время!
Они переехали в Гринвич-Вилидж. Манни здесь держался особнячком, был
замкнут в себе, как, впрочем, и на прежнем месте жительства. Именно в силу того, что
он был одиночкой и новичком, именно из-за того, что он был худ, как тростинка, и
физически немощен, Манни вскоре стал объектом развлечения местных подростков.
Он дрался с итальянцами, ирландцами, пуэрториканцами. Манни был забит страхом.
Он почти всегда выходил из драки проигравшей стороной. Чернокожие ребята из
соседнего района, которые любили нагрянуть по выходным в Гринвич-Вилидж в
поисках легкой добычи, находили ее в лице Манни. Деньги, наручные часы, зимнее
пальто, школьные учебники... Ничто долго не задерживалось у бедняги, все
отнималось силой. К тому времени, как ему исполнилось пятнадцать лет, он уже
дважды был порезан ножом. Рентген на грудную клетку, который был назначен в связи
с последним ранением, попутно выявил, что Манни когда-то подцепил туберкулез. В
его правом легком были обнаружены два темных пятнышка. Оба уже отвердели и, повидимому,
не представляли никакой опасности. Теперь всем стало ясно, почему он рос
таким слабым и почему всегда чувствовал усталость, хотя нигде особенно работой не
нагружался.
Ему назначили обследование, целью которого было выяснить: полностью ли его
организм подавил болезнь или нет? Когда стало ясно, что он здоров, мать
обрадовалась. Но лично Манни это не прибавило хорошего настроения. Страх
навсегда, казалось, укоренился в нем.
- Черт возьми, я не пойму никак, ты чего от меня добиваешься? - кричал отчим
Манни на его мать. - Я не могу разорваться между ним и моими клиентами. Ты же
знаешь, что я работаю по двадцать четыре часа в сутки! Я не знаю, пусть в конце
концов носит у себя в кармане свой нож! Пусть займется тяжелой атлетикой! Я оплачу,
так и быть...
В самом деле, пошли его в ближайшую МХА (Молодежная Христианская
Ассоциация). Если ничего другого не получится, то там по крайней мере научат
хорошо драпать!
Мальчик, действительно, в первый же выходной день пошел в местную МХА, но
не тяжелая атлетика и не бег привлекли там его внимание. На втором этаже он
остановился, как вкопанный, перед открытыми дверями в класс карате. Вид
рукопашного боя. Инструктором там был маленький и гибкий, как проволока,
американец. У него была армейская прическа "ежиком", а двигался он с такой
скоростью, что Манни, отвесив челюсть, только смотрел и смотрел на него
зачарованным взглядом. Его движения, как уже тогда подметил мальчик, отличались
не только убойной силой, но и невероятной строгостью и красотой. Манни не мог
отвести от него глаз.
В классе занималось несколько десятков мужчин и женщин, - были здесь и дети,
- которые часами отрабатывали базисные удары руками и ногами, блоки, устраивали
легкие спарринги и заканчивали исполнением ката, формальными упражнениями,
предназначение которых было в том, чтобы закрепить в каратисте до автоматизма
основные стойки, движения, отработать классические виды атак и их отражение.
Инструктор класса Рэн Добсон был военным. Сержантом морской пехоты. Он работал
на призывном участке в Манхэттене.
Под конец каждого занятия с ним оставались несколько "продвинутых" учеников,
с которыми он репетировал выступление, готовящееся для демонстрации в одном ньюйоркском
колледже.
Продвинутые ученики - каждый из которых был намного крупнее Добсона -
атаковали его сначала по одному, потом по двое, трое, четверо. С легкостью
защищаясь от наседавших учеников, юркий морской пехотинец демонстрировал такую
красоту движений и силу, что вконец очаровал Манни.
Под конец ученики, распалившись, стали атаковать его уже не с голыми руками, а
с дубинками, даже стульями. Каждый раз подобные атаки заканчивались полным
триумфом их тренера. Даже со связанными руками он мог одолеть одновременно
троих.
Потом один ученик пошел на него с ножом. Он полосовал воздух перед его лицом,
животом, коленями. Лезвие было длинным, широким и поблескивало на свету.
Каждую атаку Добсон отбивал без видимого труда, более того, устраивал целое
комическое представление - то отвешивал обладателю ножа легкий пинок, то
неожиданно брал его за нос, - все покатывались со смеху. А больше других -
Манни.
Когда репетиция выступления была закончена и отзвучали громкие аплодисменты
со стороны присутствующих, Манни, который всегда робел перед взрослыми и редко
когда заговаривал с ними, решительным шагом направился навстречу Рэну Добсону.
Все мысли о тяжелой атлетике и беге, если они и были, тут же забылись. Манни
подыскал для себя кое-что получше.
Он изучал с Добсоном шотокан в течение двух лет. Миниатюрному морскому
пехотинцу было тридцать два года. Голос у него был тихий и всегда спокойный. Родом
он был из Оклахомы. Кроме карате, был также обладателем черных поясов в дзюдо,
кендо и джиу-джитсу. Он был самоучкой в боевых искусствах и во все остальном.
Заканчивал заочно третий курс колледжа. Его упорство в достижении своих целей
передалось и Манни, который превратил Добсона в идола, поклонялся ему. Ничего
удивительного, ведь это был его первый настоящий учитель в жизни, не только в
карате. Это был его первый сенсей.
Шотокан являлся требовательным, агрессивным и очень мощным японским стилем
карате. Добсон, как казалось тогда Манни, достиг в нем совершенства. Действительно,
его движения были красивы, энергичны, строги, и выполнял он их с потрясающей
грацией, которая, однако, для врага могла стать смертельной. Манни во всем подражал
своему учителю и работал в том же стиле, что и тот. С самого начала ему пришлось
уяснить три главные вещи: работать надо четко, с предельной скоростью и полной
самоотдачей.
Рэн не уставал повторять, что карате тренирует не только тело, но в равной степени
и сознание. Он говорил, что эту боевую дисциплину можно применять в том или ином
виде во всех сложных случаях жизни. Однако это вовсе не означало, что каратист
всегда должен был прибегать к помощи своих быстрых рук и ног. Карате требовалось
воспринимать не столько как боевую технику, а как образ мышления, план будущей
жизни и, что самое главное, как тренировку на развитие нравственности. Если не
ставить перед собой изначально задачу достичь этих целей, все обучение пойдет коту
под хвост. Никакие достижения в технике исполнения ударов не компенсируют
неразвитость характера.
- Положи на спину осла хоть целый рюкзак с умными книгами и надень на него
очки, он все равно останется ослом с грязной задницей, - говорил Добсон. - Что же
касается применения боевой техники, то ты прибегаешь к ней только в том случае,
если нет иного выхода, когда использованы все без исключения возможности для
примирения. Когда ты не можешь утихомирить противника словом, лучше просто
опусти глаза и отойди в сторону. Да, отойди в сторону! Ты не ослышался. Когда ты
знаешь, что можешь положить его спиной на землю и не делаешь этого, ты
становишься достойным того знания о карате, которое в тебя вложено. Значит, тебе
можно доверять, как каратисту. Значит, у тебя есть характер. У тебя есть сила.
- А если противник все равно на меня лезет?
- Если лезет, тогда применяй свои навыки в бою. Рэн особый акцент делал на
расчете энергии во время боя. Он говорил, что это самое главное. Атаковать
необходимо четко и со всей силой. Уничтожь врага одним ударом руки или одним
ударом ноги.
- Если ты не положил ег
...Закладка в соц.сетях
