Модести блейз Рассказы

      Питер О'Доннелл
Рассказы:
Умереть не сегодня. Берлинский трюк. Спасение Принцессы.
Питер О'Доннелл "Модести Блейз" Умереть не сегодня (рассказ) "A Better Day to Die" 1972
Преподобный Леонард Джимсон сцепил пальцы и сделал над собой усилие, чтобы не обрушить всю свою ярость на сидевшую рядом темноволосую женщину. - Проклятие нашего мира, - говорил он, - это насилие. А вы выступаете поборницей и защитницей насилия. Вы не просто прибегаете к насилию, но и проповедуете его... - Прибегаю крайне редко и уж вовсе не проповедую, мистер Джимсон. Я стараюсь по возможности избегать насилие. Модести Блейз говорила несколько рассеянно. Ей порядком надоел этот молодой и серьезный священнослужитель. Они сидели в маленьком автобусе, катившем по ухабистой дороге, которая вилась серпантином, уходя на север, к Сан-Тремино. - Пожалуйста, не думайте, что мои антипатии направлены лично против вас, мисс Блейз. Ничего подобного, - сказал Джимсон, отворачиваясь к засиженному мухами и пыльному окну, за которым проплывала залитая солнцем и иссушенная жарой природа. - Моя деятельность требует от меня любви к человечеству, а неприязнь я испытываю лишь к ошибкам, которые совершают люди. Я ненавижу не грешника, а сам грех... - Понимаю, - уныло кивнула Модести Блейз. Еще добрых три часа автобус будет кружить по пыльной ухабистой дороге, прежде чем вскарабкается к СанТремино. Продолжать дискуссию с Джимсоном - значит разжигать его проповеднический пыл. Нет уж, лучше подождать, пока он рано или поздно умолкнет, исчерпав все аргументы, и заметит молчание оппонента, хотя надежды эти были довольно призрачными. Джимсон говорил уже битый час, с того самого момента, как они выехали из Орситы, и пока не выказывал ни малейших признаков утомления. К сожалению, на первых и наименее гневных стадиях его разглагольствований Модести сочла неправильным сразу и резко ладить его, поскольку у нее были перед священником определенные обязательства. Но теперь уже поздно. Теперь Джимсона невозможно остановить. Он говорил, распаляясь все сильнее и сильнее. Вчера вечером Модести и Вилли Гарвин приехали на машине в Орсито и остановились в единственном отеле этого городка. Кроме них, там также оказался преподобный Леонард Джимсон под опекой которого находилось с десяток чистеньких, но довольно жалких школьниц и смуглолицый водитель старенького школьного автобуса. В первые полчаса пребывания в отеле Вилли Гарвин, любознательность которого сочеталась с удивительным умением мгновенно удовлетворять ее, доложил Модести, что молодого священника с фанатическим блеском в голубых глазах зовут Леонард Джимсон, что он работает в Миссионерском обществе Южной Америки, которое содержало школу для девочек-сирот в Сакете, и что он везет эту маленькую стайку выпускниц в Сан-Тремино, где, по договоренности, эти девочки должны начать работать в домах тамошних наиболее состоятельных семей. Хорошее шоссе проходило двадцатью милями западнее, но мятежники под водительством Эль Мико снова начали заявлять о себе, а потому Джимсон решил провезти своих подопечных по старой заброшенной горной дороге. Большинство автомобилистов теперь пользовалось шоссе на востоке, которое делало большой крюк в целый день пути, а потому горная дорога казалась наиболее удобной. Именно по этой дороге и собирались двинуться дальше Модести и Вилли, но в восемь утра Вилли вернулся в отель пешком из гаража, и на лице его было написано удивление и даже смущение. - Я дал маху, Принцесса. Вчера вечером я попросил их обслужить машину... - Что в этом плохого? - А вот что... Они загнали ее на мост, но забыли включить ручной тормоз и не поставили колодки. Она и съехала... Модести поморщилась. Как-никак это был "мерседес". - Грохнулась вся? - Нет, только передними колесами... - Сколько им нужно времени, чтобы все починить? - Часов шесть-семь. - Это слишком долго, Вилли-солнышко. Я хотела быть в Сан-Тремино к полудню. Или чуточку позже... В Сан-Тремино умирал Гарсия. Его дочь послала телеграмму, но Модести не было в Лондоне. Она находилась с Вилли в Буэнос-Айресе, и Венг переслал ей телеграмму туда. Через час после получения печального известия они с Вилли уже были в пути. В свое время Модести и Гарсия были членами группировки Луша, действовавшей в Танжере, и Модести крутила рулетку в казино с семнадцати лет. Шестидесятилетний Гарсия занимал в ее прошлом особое место. Когда Луш погиб от рук конкурирующей группировки, Модести Блейз сплотила воедино уцелевших и перепуганных людей Луша и стала создавать новую организацию. Поначалу это было непросто. Но именно Гарсия поддержал ее и словом, и делом, и пистолетом. С его помощью Модести удержала ядро группировки, вселив уверенность в ее членов, а затем поставила дело на широкую ногу. Так стали проступать очертания Сети, преступной организации, действовавшей с большим успехом на международном уровне. Теперь Гарсия умирал в своем родном городке Сан-Тремино, куда вернулся богатым человеком, после того как Модести распустила Сеть. В телеграмме говорилось, что появление Модести очень скрасило бы последние часы умирающего. Инцидент с машиной сильно огорчил Модести. Ей было неприятно думать о задержке даже на несколько часов. О том, чтобы взять напрокат другую машину, нечего было и мечтать. Основу транспорта в этом городишке составляли телеги, запряженные осликами. - Я попрошу, чтобы меня подвезли на школьном автобусе, - сказала она Вилли. - А ты подъедешь в машине, когда ее приведут в порядок. - О'кей. Думаешь, его преподобие не станет возражать? - Вряд ли я успею совратить его овечек до Сан-Тремино. Кроме того, это дает ему шанс побыть добрым самаритянином. Леонард Джимсон дал согласие. Преподобный настороженно взглянул на Модести, когда она только обратилась с этой просьбой и назвала себя, в его глазах мелькнуло нечто похожее на испуг. Тогда эта реакция порядком озадачила Модести, но теперь она понимала, в чем дело. После первых же десяти минут, проведенных в его обществе, Модести получила ответ на свой невысказанный вопрос. Надо же было так случиться, что из множества служителей церкви судьба свела ее именно с тем, кто имел представление о ее прошлом. Его первые же слова, произнесенные в автобусе, развеяли все возможные сомнения. - У нас, кажется, есть общий знакомый, мисс Блейз, - сказал Джимсон. - Вы знаете Майка Дельгадо? - Знала, - коротко отозвалась Модести. Она не стала рассказывать, что Майк Дельгадо погиб в далеком Афганистане, что он наставил на нее свой пистолет и издевался над Модести, полагая, что уже ничто не спасет ее от верной смерти. Но она, улучив момент, выхватила свой револьвер и сумела уложить его на месте, опередив на какую-то долю секунды, правда, он успел нажать на спуск и ранил ее в руку. - Я не видела его уже пару лет, - добавила она. - И я не видел его три года, - сказал Джимсон, и в его словах послышалась угрюмая радость. - Я имел несчастье провести почти две недели с ним в больнице, когда Майк попал в аварию около Рио-де-Жанейро. Мы занимали соседние койки. Это плохой человек, мисс Блейз. Он рассказывал мне о своих подвигах, а когда понял, как удручают меня его истории, с особым удовольствием рассказал о вас, мисс Блейз. Он апостол насилия. - Возможно, Дельгадо сгущал краски, мистер Джимсон. Он просто почувствовал, что вы болезненно реагируете на эти байки, и потому из кожи вон лез, чтобы произвести особенно яркое впечатление. - Да, ему это доставляло самое настоящее наслаждение, - согласился преподобный Джимсон, нервно стискивая ладони. - Но при всех скидках на преувеличения меня просто приводит в ужас, что молодая женщина оказалась способной на такие деяния. Тут-то все и началось. Джимсон говорил без умолку. Вскоре выяснилось, что он отнюдь не обычный пацифист, свято убежденный в том, что насилие - корень всех зол этого мира. Он не жалел слов на осуждение насилия во всех его многообразных проявлениях - от мировых войн и гангстерских разборок до, как он выразился, гладиаторских поединков и кулачных бойцов на современных аренах, а также до домашнего насилия в виде порки ребенка. Джимсон отвергал какие-либо оправдания. Любой акт насилия, по его глубокому убеждению, только приводил к новому разжиганию нездоровых страстей. Слушая его вполуха, Модести пожалела, что рядом нет Вилли Гарвина. Сейчас как нельзя кстати пришлось бы прекрасное знание Псалтыря с его грозными речениями. Вилли давно выучил наизусть эту книгу, когда провел год в калькуттской тюрьме, где из всей печатной продукции в его распоряжении имелся только Псалтырь. Модести не сомневалась, что Вилли был бы достойным оппонентом преподобному Леонарду Джимсону. В какой-то момент Модести поняла, что фонтан красноречия преподобного никогда не иссякнет. Теперь в его гневных речах отчетливо прослеживался конкретный объект критики, и недостатка в фактах он не испытывал. - Вы убивали, - тихо говорил он, уставившись в проход между сиденьями. Вверенные его попечению девочки как ни в чем не бывало тараторили поиспански, не обращая на его речи ни малейшего внимания. То ли они плохо понимали по-английски, то ли эта тема была им слишком хорошо знакома. - Вы убивали, - повторил священник и затряс головой, словно ошарашенный этим открытием. - Это никак не укладывается у меня в голове. Это так чудовищно, что ум человеческий отказывается принимать подобное... Модести изнывала от скуки, перерастающей в раздражение. - Лично мой ум вполне принимал это, - холодно заметила она. - Поскольку альтернатива была простой: или убиваю я, или убивают меня. Джимсон пристально посмотрел на нее. - По-моему, лучше, если бы погибли вы, - сказал он с мрачным спокойствием. - Понимаю. Благодарю вас. - Я не имею в виду лично вас. Лучше умереть мне, чем убить другого. - Лучше для кого? - Для мира в целом. Для человечества. Человечество выше отдельной личности, мисс Блейз. Каждый из нас смертей. Каждому приходит время умереть. Вы же спасали себя, прибегая к насилию... - Отвечая на насилие. - Это одно и то же. Вы руководствуетесь ложными и опасными принципами, мисс Блейз, - глухо произнес он. - Всех нас ожидает Страшный суд, и я уверен: когда он настанет, вы дорого заплатите за ваши принципы. - Тем больше оснований мне постараться отдалить этот день. - Она улыбнулась, стараясь смягчить резкий ответ, но ее собеседник никак не отреагировал на улыбку. - В тот день вам будет не до смеха, - коротко сказал священник. Модести чуть подалась вперед и потянула за рубашку на пуговицах, которую носила навыпуск, чтобы немного проветрить томившееся от жары тело. Она ничего не имела против убеждений Леонарда Джимсона, равно как и против утверждений, что Земля плоская. Просто она сильно устала от его голоса. - Вы много говорите о зле, мистер Джимсон, - задумчиво произнесла она. - Но видали ли вы его? Вплотную? Крупным планом? Я имею в виду настоящее зло... - Что вы имеете в виду под настоящим злом? - Я имею в виду жестокость, - сказала она. - Я имею в виду людей, которые чувствуют себя хорошо, только когда наступают кому-то на горло. Тех, кто чувствует себя Всевышним только потому, что у него в руке пистолет. Тех, кто может убедиться в своей собственной реальности, лишь выпуская кишки другим. Жестокость многолика, она дает о себе знать постоянно в малых дозах... Но когда вдруг сталкиваешься с чем-то грандиозным по своей жестокости... - Она посмотрела на обвисший воротничок священника, пожала плечами и закончила: - Тогда начинаешь думать, что есть и одиннадцатая заповедь, которая будет поважнее "не укради" и "не пожелай осла ближнего своего". Модести замолчала. И снова испытала приступ досады на себя. Вообще-то за ней не водилось привычки откровенничать с незнакомыми людьми. Джимсон смотрел на нее с какой-то растерянностью. Затем он беспомощно покачал головой, пожал плечами и вздохнул. Лицо его утратило прежнюю напряженность, и он вдруг улыбнулся с удивившей ее непосредственностью. - Увы, - сказал он, - похоже, мы не в состоянии найти общий язык. Модести тоже улыбнулась, словно предлагая перемирие. - Вы сделали все, что в ваших силах, мистер Джимсон. А потому есть смысл не тратить больше на это времени. - Скорее всего. - Он откинулся на спинку сиденья и расслабился. Мгновение спустя он сказал: - Вы случайно не знаете, каков счет в матче? - Простите? - Я имею в виду крикет... Англия - Австралия. Они начали серию матчей в четверг. - Ах, вы про крикет. - Снова он поразил ее. - Вчера у Англии было двести девяносто шесть после шести ворот... - Вы болеете? - спросил он, и в голосе его появился интерес. - Я больше интересуюсь деревенским крикетом. Но Вилли Гарвин следит за профессиональным чемпионатом... Вчера он как раз поймал по радио в машине последние известия. А вы, как я погляжу, старый болельщик? - Должен признаться, крикет - моя страсть, - с грустью признался Джимсон. - Я, право, стесняюсь этого... Фанатики всегда бывают докучливыми. - Мне иногда приходилось от этого страдать, - кивнула Модести. - А вы сами играете? - Играл, когда учился в Кембридже. - В его голосе послышались тоскливые нотки. - Вы славились подачей? - поинтересовалась Модести. - Подача у меня была самая обыкновенная, но зато я был хорош в поле... - Он застенчиво улыбнулся и, словно боясь утомить собеседницу, вытащил из кармана потрепанное Евангелие и, откинувшись на спинку, начал читать. Модести посмотрела в окно. Они проезжали по широкой дороге. Справа и слева поднимались поросшие кустарником горные склоны, теряясь в вышине. Потрескавшаяся земля была изрезана сотнями тонких извилистых впадин - по ним в дождливые сезоны с гор устремлялись потоки. Дорога стала уходить вверх, и мотор надрывно завыл, помогая машине карабкаться в гору. Внезапно Модести увидела, как лобовое стекло автобуса разлетелось вдребезги. И только потом она услышала звуки выстрелов. Еще толком не успев осознать, что же случилось, она упала в проход. Да, думала она, четыре выстрела, стреляли сзади и чуть сбоку от автобуса. Из автоматической винтовки. По меньшей мере одна пуля попала в водителя, который качался из стороны в сторону на своем сиденье. Двигатель заглох. На какое-то мгновение машина застыла на повороте, затем стала медленно двигаться назад. Две школьницы оказались перед Модести в проходе, оглашая салон пронзительными воплями. Модести оттолкнула их плечом, кинувшись к водителю. Она едва успела нажать на тормоз, как послышался скрежет металла обо что-то твердое: автобус съехал с дороги и уперся задними колесами в каменный уступ. Школьницы закричали, загалдели, но Леонард Джимсон попытался призвать их к спокойствию и порядку на своем отнюдь не безупречном испанском. Водитель лежал у ног Модести с дыркой от пули в спине. Крови вытекло подозрительно мало. Модести перевернула его и по выходному отверстию на груди поняла, что он убит. Модести подняла голову и посмотрела в окно. К автобусу по склону двигались цепочкой семеро мужчин. Вооружены они были чем попало. У одних имелись старинные нагрудные патронташи, у других патронные сумки. Кое у кого на поясах болтались гранаты. Модести услышала, как кто-то крикнул, и поверх автобуса прошла новая автоматная очередь. Сзади по дороге к автобусу приближалось еще пятеро. Модести посмотрела на школьниц. Они уже не кричали - одни молчали, другие что-то тихо бормотали или хныкали. Джимсон стоял на коленях, молитвенно сложив руки и прикрыв глаза. Губы беззвучно шевелились. Модести протиснулась к нему, потрясла за плечо. Он открыл глаза. В них была тревога, но страха не было. - Выведите девочек, - сказала Модести. - Выходите первым с поднятыми руками и платком. Последняя очередь - это предупреждение... Он кивнул, встал и двинулся к двери, призывая своих подопечных к спокойствию, уверяя их, что бояться нечего. Модести взяла свою сумку и последовала за ним. Она решила, что это скорее всего, люди Эль Мико. Небольшой отряд, который проник глубоко в горы. Партизаны, повстанцы, бандиты - в зависимости от того, кто о них говорил, - представляли немалую опасность. Модести не знала, почему они решили обстрелять автобус. Возможно, потому, что любили стрелять по всему, что движется. Она вышла из автобуса и почувствовала всю мощь беспощадного солнца. Джимсон стоял возле своих овечек и махал платком. Модести стояла за школьницами. Она открыла сумочку и извлекла из нее пистолет МАВ-25, ругая себя за то, что оставила свой чемодан в Орсито, чтобы потом его привез Вилли. Там было кое-что весьма полезное при подобных обстоятельствах. Она вынула коробку-аптечку и моток однодюймового пластыря, поставила ногу на подножку автобуса и прикрепила к бедру конец ленты. Разумеется, сейчас пистолетик был пустой игрушкой, но кто знает, если удастся его припрятать, может, он еще и сослужит добрую службу. Впрочем, совершенно не хотелось думать, сколь долго эта часть ее тела будет функционировать как тайник. С тех пор как Модести вышла из автобуса, прошло всего лишь десять секунд. Крик повторился. Вооруженные люди приближались. Модести потянулась было за пистолетом, но внезапно к нему протянулась рука и ухватила оружие за ствол. Резко повернув голову, Модести увидела, что Джимсон держит в руке пистолет так, словно эта вещь может заразить его дурной болезнью. - Нет, - сказал он, глядя ей в глаза, чтобы не видеть ее голой ляжки. - Нет, мисс Блейз... - Глупец! - свирепо прошипела она. - Отдайте сейчас же! Это наш единственный шанс. - Нет, - упрямо повторил он, качая головой. Пистолет описал в воздухе дугу и, перелетев через капот автобуса, скрылся в кустах в двадцати шагах от них. Модести почувствовала, как на нее накатила волна слепой ярости. Ей стоило огромных усилий взять себя в руки и попытаться приспособиться к новым обстоятельствам, но рука ее, отдирая пластырь и выбрасывая его прочь, дрожала. Да, дрожащая рука, конечно же, как нельзя кстати... Модести снова позволила ярости заклокотать в груди, потом нажала пальцами на уголки глаз. Показались слезы. Заставить их появляться было совсем нетрудно, пока она думала об идиотизме священника. Затем она услышала лязг металла, мужские голоса. Запахло кожей, ружейной смазкой, мужским потом... Модести ссутулилась, провела ладонью по пыльному автобусу и мазнула ей по щекам, закрыв лицо ладонями, начала рыдать. Ей начал вторить хор перепуганных школьниц. Солнце по-прежнему шпарило вовсю, а они шагали по узкой дороге, что вилась, уходя в горы. Спереди и сзади шли вооруженные люди, а между ними пленники, возглавляемые преподобным Джимсоном. Он распевал какой-то хорал, призывая девочек присоединиться, но поддержка ему оказывалась крайне слабая. За девочками, которые от усталости даже перестали плакать, спотыкаясь, ковыляла Модести Блейз, обмахиваясь от мух длинными листьями торкильи и довольная тем, что успешно сыграла роль самого безобидного члена этой безобидной компании. Сбоку шел человек, который был постарше остальных. Из-под соломенной шляпы выбивались седые пряди. На загорелом худом лице поблескивали внимательные холодные глаза. Время от времени он пристально смотрел на Модести. На груди у него висел автомат Калашникова, который он был готов в любой момент пустить в дело. Его звали Родольфо. Модести слышала, как это имя упоминали остальные. Он не командовал этим маленьким отрядом. Вожаком был Хасинто, крупный самоуверенный молодой человек в сомбреро. Модести сделала вывод, что Эль Мико плохо разбирается в людях. Ему следовало бы назначить главным Родольфо. Он явно был умнее остальных. Дважды Модести плаксиво спрашивала у Джимсона, долго ли им еще идти. Джимсон вступал в переговоры с налетчиками и дважды отвечал, что, по его мнению, они скоро придут. Она пыталась понять, что сейчас переживает Джимсон. Он не выказывал признаков испуга, и казалось, что он прежде всего заботится о том, чтобы девочки не волновались, а не силится предугадать их будущее. Прислушиваясь к репликам бандитов, Модести сделала вывод: это ударный отряд, высланный Эль Мико на горную дорогу, чтобы на двадцать четыре часа заблокировать по ней движение транспорта. Тем временем сам Мико проводил какую-то очень важную операцию южнее. Двадцать четыре часа уже прошли, и по дороге никто так и не проехал. Не считая злополучного автобуса... Обстрел автобуса, пришла к выводу Модести, скорее был продиктован желанием бандитов как-то развеять скуку, хотя сами налетчики пытались создать друг у друга впечатление, что это было продиктовано то ли военной необходимостью, то ли желанием поживиться. Но в любом случае результаты оказались ничтожными. Правда, в сумочке рыдающей иностранки они нашли четыреста долларов, но у священника и жалкой стайки школьниц были пустые карманы. Очень жаль, потому как операция была проведена блестяще. Но бандиты не собирались отпускать пленников. Решать будет сам Эль Мико, когда вернется. Может, за иностранную женщину удастся получить выкуп. Эль Мико, конечно, был мятежник и борец с угнетателями но захват заложников ради выкупа оставался давней традицией и вовсе ни к чему было поступаться полезными принципами. Джимсон перестал петь. Кто-то из шедших впереди бандитов обернулся и что-то сказал. Священник в свою очередь повернулся к девочкам и, указав рукой на склон высокой горы, произнес: - Мы почти пришли. Не бойтесь. Мы люди мирные, и нам нечего страшиться. Когда Эль Мико вернется, я поговорю с ним, и все станет на свои места... Модести Блейз полувсхлипнула-полуфыркнула, выражая большое сомнение. Кстати, сомнение было вполне искренним. Она бросила на землю оставшиеся листья торкильи. Когда они только начали свое путешествие, покинув дорогу, Модести уронила пару-тройку широких листьев на первой же сотне ярдов. После этого она всякий раз роняла лист, на случай если у человека, который отправился бы по их следам, могли возникнуть сомнения насчет того, куда они двинулись дальше. Вилли Гарвин прекрасно проследил бы даже в этих диких, заросших кустарником местах продвижение одного человека, не говоря уж о целой группе. Но листья помогли бы ему сделать это гораздо быстрее, не тратя лишнего времени. Особенно там, где горные тропы расходились. Опять-таки оставленный под ногами пучок служил предупреждением, что путешествие подходило к концу и двигаться дальше ему следует с большой осторожностью. Механики из гаража уверяли Вилли, что на починку у них уйдет часов семь, но, разумеется, Вилли ни за что не оставит их без надзора, а, скорее всего, вообще сам примет участие в ремонте и не даст им ни минуты покоя, а потому работа будет сделана без проволочек. Модести стала рассчитывать время и расстояние. Если все пойдет без срывов, то может случиться, что уже через четыре часа Вилли обнаружит автобус с мертвым водителем. Еще час уйдет на то, чтобы пройти по горной тропе. Поэтому его появления можно ждать часов через пять. Причем он появится не с пустыми руками. В "мерседесе" он привезет кое-что весьма полезное для таких вот разборок. Но за пять часов может произойти все что угодно. Эль Мико отнюдь не славился учтивым обращением с пленниками. Если бы в автобусе ехали мужчины, то, скорее всего, бандиты просто превратили бы их в живые мишени и потренировались в стрельбе из автоматов, винтовок и пистолетов. Бандиты были молоды, горячи, и у них руки чесались показать миру, кто тут настоящий хозяин. Впрочем, школьницы и она сама могли также быть использованы к удовольствию банды. Модести, правда, полагала, что ее предназначат лично для Эль Мико. Преподобному Джимсону оставалось только уповать на Всевышнего: шансы выжить были мизерными, и даже его сан тут ничем не мог помочь. Он вообще был чужаком... Еще через четверть мили маленькая процессия миновала узкий коридор между высоких каменистых склонов и оказалась в небольшой долине, окруженной невысокими горами. Когда-то она явно использовалась как пастбище, потому что на одном склоне Модести увидела каменное сооружение с узким лазом в стене. В дальнем конце долины желтело подобие лужайки. Там, похоже, имелась вода... Неподалеку от каменного загона находился лагерь, три стреноженных мула ковыляли вокруг палаток и скатанных спальников. Кроме того, там маячило еще двое мужчин. Всего тем самым в отряде было четырнадцать человек. Родольфо, не спуская глаз с Модести, сказал: - Лучше держать пленных подальше от оружия. Хасинто рассмеялся и, сдвинув на затылок сомбреро, спросил: - Этих? - Он посмотрел на жалкую группку задержанных и с усмешкой добавил: - Ты пуглив, как старуха, Родольфо. - И мне хотелось бы стать еще старше. - Делай что хочешь, - буркнул Хасинто, пожимая плечами. - И надо поставить часового, - гнул свое Родольфо, на что Хасинто отрезал: "Обязательно" - и отвернулся. Этот обмен репликами укрепил Модести в ее подозрениях. Только Родольфо обладал смекалкой и опытом, прочие же не имели никакого понятия о воинской дисциплине, были головорезами, играющими в мятежников. Родольфо огляделся, потом обратился к Джимсону, показав рукой влево. Там начинался подъем, переходивший в небольшое плато, над которым нависали голые скалы. - Вон туда, девочки, - сказал священник. - Прекрасно. Мы будем находиться в тени... Часы сменялись часами, но это не оказывало никакого воздействия на Родольфо. Он не ведал усталости и спокойно, но непреклонно нес свою вахту. Тем временем в лагере его товарищи приготовили еду, подкрепились, кто-то улегся спать, кто-то толковал о том о сем. Они прислали пленникам воды, а Родольфо - котелок бобов с мясом и кукурузные лепешки. На вершине напротив плато маячил часовой, который следил за подходами к лагерю. Часовые дважды успели смениться. Но Родольфо не собирался сменяться. Он не хотел спать. Он сидел у края плато. Опершись спиной на скалу и положив на колени автомат, зорко следил за каждым движением пленников. Однажды Модести встала и начала прохаживаться, словно разминая затекшие ноги, постепенно приближаясь к Родольфо. Но тот поднял автомат и резко заговорил. Модести сделала вид, что не понимает. - Мисс Блейз, он говорит, чтобы вы вернулись и сели, - тревожно сказал Леонард Джимсон. - Иначе он будет стрелять. Похоже, он выполнит свою угрозу. Модести изобразила на лице испуг и поспешно вернулась к Джимсону и его подопечным. Некоторые из них дремали. Проведенные здесь часы несколько успокоили девочек. Им казалось, что коль скоро за все это время ничего плохого не произошло, то и дальше ничего дурного не случится. Модести оставалось надеяться, что они правы, хотя особой уверенности в этом не было. Бандиты скучали. Они поели, многие из них успели прикорнуть, но впереди еще оставался почти целый день, а делать им было нечего. Часы у Модести отобрали сразу же, но по солнцу она могла определять время с точностью до десяти минут. По ее расчетам, через полтора часа можно ожидать появления Вилли. Если... Модести с горечью вспомнила о своем пистолете. Ведь сейчас она без труда могла бы застрелить Родольфо, а потом, сделав десяток шагов, оказаться рядом с трупом. Автомат Калашникова был надежным оружием. В обойме у него было тридцать патронов, а у Родольфо в патронной сумке лежало по крайней мере два запасных рожка. Модести быстро прокрутила в голове технические детали. У края плато было возвышение, похожее на бруствер. Кроме того, скала, у которой примостился Родольфо, также служила неплохим укрытием. Модести была уверена, что, завладев автоматом, могла бы с его помощью удерживать эту позицию достаточно долго, до тех пор, например, пока потери бандитов не сделались бы столь значительными, что им пришлось бы отступить. А потери Модести могла им гарантировать. До лагеря было ярдов сорок, а там единственным укрытием служил загон с каменной стеной в пять футов. Первые тридцать секунд стрельбы должны были сыграть решающую роль в тактическом отношении. Главное - не позволить большинству бандитов добежать до загона и отогнать их подальше, чтобы они не смогли воспользоваться гранатами. Потому как граната на этом плато могла натворить немало бед. Если вести огонь из "Калашникова" в автоматическом режиме, будет потрачено впустую слишком много патронов. Поэтому лучше воспользоваться полуавтоматическим режимом и стрелять одиночными выстрелами, прицельно, выбирая себе конкретную жертву. Но ее пистолет лежал в кустах у дороги в двух милях от лагеря, а Родольфо не спускал с нее глаз, видимо, чувствуя в ней опасного противника. Он ни за что не подпустит ее к себе так близко, чтобы она могла надеяться завладеть его автоматом. Вскоре из лагеря к ним подошли Хасинто и еще один бандит. Ухмыляясь, они стали оглядывать школьниц. Потом Хасинто перевел взгляд на Модести и с сожалением пожал плечами, после чего опять уставился на школьниц. Итак, она явно предназначалась Эль Мико. Хасинто и его подручным оставалось довольствоваться тем, что попроще. Модести была готова поспорить, что знает, кого именно из школьниц выберет Хасинто - Розу, пухленькую и с миловидным личиком, которая выглядела постарше остальных. - Как тебя зовут? - дружелюбно осведомился Хасинто, показав рукой именно на эту девочку. - Роза, - отозвалась та, нервно улыбаясь. - Хорошее имя. У нас есть вино - мы добыли его в доме, что попался нам по дороге. Пойдем, Роза, немного выпьем с нами. Роза испуганно покосилась на Джимсона. Тот встал и твердо произнес: - Эти девочки не пьют спиртных напитков. Я требую, чтобы они оставались со мной, так как находятся на моем попечении. У бандита, что стоял рядом с Хасинто, на плече висела винтовка. Он вскинул приклад и ударил им священника в челюсть. Девочки вскрикнули. Джимсон отлетел назад, упал, перевернулся с боку на бок. Затем встал на четвереньки и застыл в этой позе. Рот его был открыт, с шумом втягивая воздух. Он пытался что-то сказать, но не мог. Модести заметила, что Родольфо навел на нее свой автомат. Она не пошевелилась. Хасинто взял Розу за руку и, что-то тихо втолковывая ей, повел к лагерю. Глаза у девочки сделались как стеклянные, и она не сопротивлялась. Второй бандит двинулся следом. - Только немножко вина, - ухмыляясь, говорил он. - Это очень поднимает настроение. Джимсон тем временем стоял на коленях, прижимая руку к челюсти, где уже вспухла большая шишка. Взгляд у него был отсутствующий, рот оставался попрежнему открытым, и он все пытался что-то сказать, но не мог. Модести посмотрела на Родольфо, показала пальцем сначала на себя, потом на Джимсона. Родольфо поколебался, затем кивнул, пристально следя за ней. Она встала, подошла к Джимсону и сказала: - Не пытайтесь говорить. У вас вывихнута челюсть. Не шевелитесь, а когда я нажму, держите голову ровно. Ясно? Он кивнул. Его лицо было подернуто гримасой боли. Она сунула ему в рот большие пальцы, нащупав задние нижние зубы. - Готовы? Напрягите шею. Чуть выше... Поехали... Она надавила резко вниз, потом чуть в сторону. Что-то словно хрустнуло, это суставы оказались на прежнем месте. Джимсон покачнулся, прижал ладони к щекам. Модести поддерживала его некоторое время, пока он окончательно не пришел в себя. - Спасибо, - сказал он, задыхаясь. - Большое спасибо. Теперь мне надо пойти за Розой. Она надавила ему на плечи, не дав подняться на ноги. - Вы ничего не сможете сделать, мистер Джимсон. Они просто убьют вас... - Пусть убивают, - хрипло произнес он, отталкивая ее руки. - Сесть, - спокойно сказал Родольфо и чуть повел автоматом в сторону лагеря. - Они глупы, но я не хочу никаких неприятностей. Сидеть тихо. Оба. - Он показал подбородком на тощую некрасивую школьницу и сказал: - А то я буду стрелять. Не в вас, а в нее. А потом застрелю следующую. Джимсон остолбенело посмотрел на него, качая головой. - Но это же... - начал он. - Но это же... - И умолк. Он сел и закрыл лицо руками. Села и Модести. Родольфо несколько расслабился. Десять минут спустя они услышали смех Розы. Глупое хихиканье, которое смешивалось с голосами мужчин. Джимсон вздрогнул. Прошло еще пять минут, и Роза пронзительно взвизгнула. Джимсон дернулся, словно его огрели хлыстом. Лицо его сделалось бледным как мел. - Боже правый! - воскликнул он. - Что они делают?! - А что, по-вашему, они могут с ней делать? - грубо отозвалась Модести. Джимсона сотрясала дрожь. Запинаясь, он проговорил: - Мы... мы должны этому помешать. - Помешать? - переспросила Модести. - Как? Если мы только пошевелимся, человек с автоматом начнет убивать остальных девочек. Он прижал к ушам ладони, чтобы не слышать криков Розы, потом снова отнял их, сочтя тишину и вовсе непереносимой. - Но должен быть какой-то способ, - прошептал он. - Никакого способа нет, - оборвала его Модести, не собираясь щадить его чувства, и мрачно добавила: - Вы выбросили мой пистолет. Из принципа. Теперь будете платить за ваши принципы до Судного дня. А с вами заодно и все мы. Священник смотрел на нее несколько секунд, и, как ни странно, эти слова успокоили его. Взгляд у него вдруг сделался отсутствующим, и он устремил свой взор в пространство мимо Модести. - Мне ниспослано испытание, - молвил он глухим задумчивым голосом. Ярость заклокотала в Модести, но она взяла себя в руки и как ни в чем не бывало отозвалась: - Роза будет этим весьма польщена. Крики протеста перешли в рыдания, затем возобновились с новой силой. Из лагеря также доносился мужской гогот, одобрительные возгласы и некоторые полезные советы. Модести постаралась отключиться. На холме Модести заметила часового в большом сомбреро, как у Хасинто. Может, его брат?.. Плохой часовой. Как и все предыдущие. Торчит как перст на вершине на фоне ясного неба. Нет, так не несут караул. Внезапно ее ослепила вспышка света. Модести заморгала, чуть отвернулась, но вспышка повторилась. Возможно, солнце отражалось в бляхе узорчатого ремня на часовом... Внезапно у нее учащенно забилось сердце. Она подняла руки и дважды пригладила волосы. Зайчик исчез. Человек в сомбреро положил правую руку на бедро, уронил ее, потом снова вернул в первоначальное положение. Модести чуть опустила голову, исподлобья следя за ним, чувствуя, как ее охватывает радость. Вилли Гарвин! Неподражаемый Вилли Гарвин появился на час раньше, чем она предполагала. Вилли убрал часового, и теперь на нем были позаимствованные у того курткабезрукавка и сомбреро. А зайчики он посылал не с помощью пряжки, а маленьким зеркальцем, хранившимся за козырьком "мерседеса". Вилли проявил удивительную предусмотрительность. Он стоял, наклонив сомбреро так, чтобы оно скрывало его лицо, затем посмотрел по сторонам и медленно поднес правую руку к уху. Какие инструкции? Модести затаилась. Вилли спустился чуть ниже, и теперь его не было видно на фоне неба. Модести знала, что он находится в укрытии и будет смотреть на нее в бинокль. У нее ушло больше пяти минут на то, чтобы передать свое сообщение. Разумеется, их обычный код "тик-так" сократил бы время раза в четыре, но под неусыпным надзором Родольфо она была лишена свободы действий. Ей приходилось двигать руками и телом так, чтобы у него не возникало никаких подозрений, а это привело к значительным промежуткам между сигналами. Наконец она сложила руки на груди. Роза уже почти совсем затихла. Из лагеря доносились только долгие всхлипы, едва слышные на таком расстоянии. На холме снова возник Вилли Гарвин, коснулся рукой левого уха и исчез из вида. Этот жест означал: сигнал понят. Модести словно невзначай посмотрела на Родольфо. Хорошо, что Вилли пустит в ход винтовку. Если бы пришлось стрелять из пистолета, шансы на успех были бы незначительны Вилли любил повторять, что из пистолета он не попал бы в сарай, даже если бы находился в нем. Если жертва была близко он метал нож, и тут ему не было равных. Впрочем, и из винтовки он стрелял неплохо. Вилли должен был захватить карабин САР-15, идеальное оружие для ближнего боя, а также автоматическую винтовку М-14. Ее рожок вмещал двадцать расположенных в шахматном порядке патронов. Винтовка не могла действовать полностью автоматически. Зато в полуавтоматическом режиме она отличалась большой надежностью и точностью. Модести увидела, как в голове Родольфо появилось огромное выходное отверстие пули, за сотые доли секунды до того, как услышала звук выстрела. Не успел Родольфо повалиться набок, как Модести уже вскочила и бросилась к нему. Схватив автомат, она обратила внимание, что он настроен на автоматический режим, перевела его на полуавтоматический, быстро извлекла из окровавленных патронных сумок на груди Родольфо запасные рожки и перевернула труп так, чтобы он создавал дополнительное укрытие. Модести умышленно оставила небольшой зазор между телом убитого и скалой, чтобы не мешать обзору. Модести приняла положение для стрельбы, прижав деревянный приклад к плечу. Она услышала за собой перепуганный хор девичьих голосов. Школьницы сейчас находились, в общем-то, в безопасности, если, конечно, не будут вскакивать на ноги. Модести сперва решила напомнить им об этом, но забраковала идею как излишнюю. Тот, кому нужно о этом особо напоминать, вряд ли пострадает, если получит пулю в голову по причине отсутствия там мозгов. С момента выстрела прошло всего лишь десять секунд, а в лагере в сорока ярдах от плато бандиты стали поспешно вскакивать на ноги, озираться по сторонам. Они рассредоточились, хватая свои ружья и автоматы. Они были скорее удивлены, чем встревожены. В конце концов что такое одиночный выстрел? Они еще не знали, что Родольфо убит. Роза, раздетая донага, стояла на четвереньках на подстилке из нескольких одеял. Она смотрела в сторону плато. Модести подняла голову и махнула ей рукой. Роза, шатаясь, поднялась на ноги и, завернувшись в одеяло, неуверенно двинулась к ней. Бандиты возбужденно гомонили и задавали друг другу вопросы, на которые никто не мог дать вразумительного ответа. Роза была уже на полпути к плато, когда один из бандитов увидел ее и окликнул. Модести навела автомат на Хасинто и громко крикнула ему: - Хасинто, вели своим бандитам бросить оружие. Вы под перекрестным огнем. Ее окрик, как она и предполагала, действия не возымел, и Модести усмехнулась своей глупости, которая может стоить кому-то жизни. Скорее всего Розе, в первую очередь. Хасинто схватил свой автомат, попытался навести его на Розу, но Модести опередила его, уложив выстрелом в грудь, и нацелила автомат на второго бандита, целившегося с колена. Грянул еще один выстрел, и, словно вторя ему, с холма раздалось три выстрела подряд. Среди разбойников началась паника. Трое их товарищей застыли навсегда, четвертый полз, волоча за собой перебитую ногу. Бледная от ужаса Роза ринулась бегом к плато, таща за собой одеяло. Модести не стреляла, выискивая, не собирается ли кто-то из бандитов открыть огонь по Розе. Но они зигзагами, короткими перебежками неслись к загону. Вилли Гарвин стрелял с холма, не торопясь, аккуратно выбирая себе цели. На земле валялось уже шестеро горе-партизан. Модести подстрелила последнего, когда тот, казалось бы, уже достиг спасительного загона и перебирался через ограду. Роза уже была возле самого плато. В глазах ее стоял животный ужас. Джимсон стоял у каменной стены, прижав руку ко лбу, словно все это окончательно сбило его с толку. Вокруг него сгрудились школьницы - кто сидел, кто стоял на коленях. С воплем облегчения Роза бросилась к ним, и они приняли ее в свои ряды, бормоча слова сочувствия и утешения, к которым примешивалось и некоторое благоговение перед тем, что выпало на ее долю, позволив ей перейти в категорию Потерявших Невинность. Тихо, но свирепо Модести сказала: - Мистер Джимсон, в вас могут бросить гранату. Отведите девочек за камни, что справа от вас, и пусть все лягут плашмя. Тотчас же о камни, что создавали барьер, зацокали пули. Модести стала вглядываться в прогал между скалой и трупом Родольфо. С вершины холма послышалась канонада. Вилли поливал свинцом загон, и хотя вероятность попадания была минимальной, бандитам пришлось затаиться, что дало Модести возможность спокойно изучить и оценить обстановку. Итак, на земле лежало шестеро - они были убиты или тяжело ранены. Родольфо был мертв. Кроме того, Модести уложила еще одного, когда он уже было перелез через ограду. Получалось, что в загоне пряталось пятеро бандитов. Даже со своей верхотуры Вилли мог достать их - ограда была не слишком высокой. Защелкали выстрелы, и Модести почувствовала, как свинец терзает труп Родольфо. Снова послышались одиночные выстрелы с холма. Вилли опять переключился на М-14, метя в амбразуру и надеясь на удачный рикошет. Из-за спины Модести послышался отчаянный, срывающийся голос Джимсона: - Мисс Блейз... Прекратите! Прекратите человекоубийство! - Это вы им скажите, - злобно отозвалась Модести и выстрелила по амбразуре. - Мисс Блейз... прошу вас... - Голос звучал громче, ближе. Модести повернула голову и, к своему негодованию, увидела, что священник направляется к ней, оказавшись на открытой части плато. - Ложись, болван, - крикнула она. С холма последовало два выстрела один за другим. Модести резко повернулась и увидела, как человек в загоне дернулся и упал. Он сам подставил себя под пулю, вскочив на ноги. У Модести что-то сжалось внутри, когда она поняла причину такого поступка. В воздухе, как ей показалось, страшно медленно летела черная круглая осколочная граната. Бандит неплохо размахнулся, и Вилли никак не мог помешать ему. Граната должна была пролететь над лежавшей Модести в десяти футах. Нельзя было вскочить и попытаться поймать ее. Это означало подставить себя под пули сидящих в загоне. На сколько рассчитан запал? От четырех до семи секунд? Если граната взорвется в воздухе, Модести должно здорово повезти, чтобы уцелеть. Очень здорово. Если граната сначала ударится о землю, а потом уж взорвется, тогда у Модести появятся шансы выжить, если она, конечно, впечатается в землю. У нее, но не у Джимсона. Модести крикнула: "Граната" - и в тот же миг поняла, что тот и сам заметил ее. Преподобного словно подменили, он уверенно и ловко двинулся ей навстречу. Поймал гранату на лету, примерно в восемнадцати дюймах от земли. Рука чуть опустилась под весом добычи, потом согнулась и выпрямилась - последовал отменный бросок, после чего священник упал назад и сразу перевернулся набок. Граната пролетела в трех футах над Модести. Это был бросок опытного игрока в крикет, возвращающею шар по низкой траектории молниеносным движением кисти. Из загона послышались новые выстрелы, поскольку бандиты увидели Джимсона. Но поздно, он уже оказался на земле и был недосягаем для их пуль. Модести инстинктивно съежилась, снова увидев гранату над собой, но теперь она уже летела, вращаясь, туда, откуда ее прислали. Едва успев перелететь через каменную ограду, она взорвалась в шести футах от земли. После того как грохот и эхо от взрыва стихли, над долиной воцарилась почти что нереальная тишина. Ее нарушали только голос вопившего за каменной оградой бандита и топот ног Модести, ринувшейся вперед. За свою жизнь ей приходилось быть свидетельницей многих сюрпризов, но... Только опыт и интуиция помогли Модести быстро преодолеть потрясение и ринуться к загону еще до того, как окончательно стихли последние отголоски эха. Пять секунд спустя она была уже у загона с автоматом наизготовку. Надо довести дело до конца. Нельзя упускать такой удобный случай. Но все уже было кончено и без нее. У прохода в каменной ограде слабые стоны прекратились. То, что открылось взору Модести, поразило даже ее. Осколочная граната может понаделать немало бед с теми представителями рода человеческого, кого угораздило оказаться в месте взрыва. Модести быстро осмотрела бандитов на земле. Никто не шевелился. Она подняла автомат и махнула им Вилли. Затем послышался хруст мелких камешков под ногами и рядом с ней оказался преподобный Леонард Джимсон. Он заглянул в загон и отвернулся. Его сотрясали спазмы. Модести не стала смотреть на священника, но положила автомат и вошла в загон, чтобы окончательно удостовериться, что никто из прятавшихся там не выказывает признаков жизни. Минуту спустя она услышала срывающийся голос Джимсона: - Они все... умерли? Модести чуть приподняла одного из народных мстителей, затем опустила его на землю. - Да, умерли, - кивнула она Джимсону. - Когда над тобой в шести футах взрывается осколочная граната, немного шансов уцелеть. Ну, а в этом каменном загоне осколки рикошетировали от стен, как разъяренные шершни. - Боже мой! - только и произнес священник и опустился на колени. Вилли Гарвин между тем спускался с холма в долину. На краю плато появились школьницы. Модести крикнула им оставаться на месте, подобрала автомат и двинулась осматривать тех, кто был подстрелен в первые секунды сражения. Она заметила с удовлетворением, что мулы не пострадали. Трое из четверых бандитов были живы. Один без сознания, двое других лежали с перекошенными от боли и страха лицами и не думали ни о каком сопротивлении. Модести собрала их оружие, отнесла подальше и стала оценивать ситуацию. Двое ранены в плечо, один в ногу. Все в тяжелом состоянии. Она опустилась на колени возле того, кто лежал без сознания, и стала разрезать пропитанную кровью рубашку его же ножом. Появился и Вилли Гарвин. На плече у него была винтовка М-14, в руках карабин, за спиной рюкзак. Он внимательно оглядел Модести, пытаясь понять, не ранена ли она. - Со мной порядок, Вилли-солнышко, - сказала Модести. Он кивнул, снял со спины рюкзак, мрачно оглядел поле боя. - Тоже мне вояки, - буркнул он. - Армия Спасения и то повоевала бы лучше. Того, кто у них тут был за главного, надо расстрелять. - Я его уже застрелила, - кивнула Модести. Кожаная безрукавка Вилли была в крови. Судя по всему, не его, а прежнего владельца. Кровь уже успела высохнуть. Было бессмысленно спрашивать, жив часовой или нет. Вилли явно подкрался так, чтобы метнуть нож и успокоить его навсегда. Ставка была слишком велика, чтобы понапрасну рисковать. Вилли открыл рюкзак и вытащил большую жестянку - хорошо оснащенную аптечку первой помощи. Модести сказала: - Надо наложить повязку, подержи его, а я перевяжу. Десять минут спустя они сделали для этой троицы все, что могли. Раны их были перевязаны, и каждый получил инъекцию морфия. Модести выпрямилась и оглянулась. Джимсон по-прежнему коленопреклоненно молился. Школьницы сидели на краю плато, напоминая кур на насесте. - Сигареты не найдется? - спросила Модести Вилли. Вилли вытащил пачку, вынул сигарету, зажег и передал Модести. Потом стал осматривать поле боя с видом недовольного профессионала. - Насильники из них отменные, не то что солдаты, - буркнул он. - А что с девицей? Я видел, как с ней резвилось четверо, пока мы не начали палить. Модести обернулась к плато. Роза, укутанная одеялом, стояла и с интересом смотрела на поле битвы. Хорошо, что бандиты начали с Розы, подумала Модести. У нее была здоровая крестьянская натура и нервы крепкие. Пройдет еще немного времени и, кто знает, вдруг она будет вспоминать эпизод на одеялах в лагере с меньшей неприязнью, чем родительскую порку. - Она не пропадет, - сказала Модести. - А нам пора убираться. А то скоро сюда пожалует сам Эль Мико. - Эль Мико погиб, - сказал Вилли. - Я слышал выпуск новостей в машине еще до того, как обнаружил автобус. Большой триумф. Веселая музыка. Правительственные войска организовали его отряду, на перевале к югу от этих мест, засаду. Устроили там хорошую мясорубку. Когда бой закончился, нашли труп Эль Мико. Это меняло дело. Теперь они могли спокойно заняться ранеными. - Как ты думаешь, с автобусом все в порядке? - спросила вдруг Модести. - Я его бегло осмотрел. Погнулась выхлопная труба. Ну и лобовое стекло, конечно, вылетело. Я могу довести его со священником и его овечками, а ты садись в "мерседес". К закату попадем в Сан-Тремино. - В Сан-Тремино? - удивленно спросила Модести: она-то думала вернуться в Орситу. - Гарсия ждет, - отозвался Вилли. Тут Модести вспомнила, что ехала к умирающему Гарсия. Последние события заставили забыть о первоначальной цели путешествия. - Орсита ближе, - сказала она. - Для этих троих. До автобуса их можно доставить на мулах. Чем быстрее ими займутся врачи, тем лучше. - Они и после этого проживут недолго, Принцесса, - рассудительно заметил Вилли. - Нам ведь придется сообщить, кто они такие. А мятежников в этих местах вешают без разговоров. - Верно, - Модести протерла глаза тыльной стороной кисти. - Что-то я сегодня плохо соображаю. - Погода такая, - сказал Вилли, глядя на ясное небо. - Слишком большая влажность. Модести бросила сигарету. Теперь, когда опасность миновала, ее мозги требовали отдыха, отказываясь принимать решения так же стремительно, как недавно. Если оставить раненых здесь, они умрут. Если доставить их в городскую больницу, их повесят. - Как произошел этот фокус с гранатой, Принцесса? - осведомился Вилли. - Мне с холма было плохо видно, но вышло все лучше не придумаешь. Она кивнула в сторону Джимсона, по-прежнему стоявшего на коленях у загона. - Это поработал священник. Играл когда-то в крикет за Кембридж. В одну секунду поймал и вернул... Вилли удивленно присвистнул и сказал с ухмылкой: - Эль Мико не хватало таких вот, как он. - Сильно сомневаюсь, - отозвалась без тени юмора Модести. - До этого эпизода с гранатой он портил мне все подряд... Ладно, после расскажу. В сопровождении Вилли она подошла к загону. Джимсон поднял голову. Руки его были сложены, пальцы сцеплены. Он сказал тихим, срывающимся голосом: - В одном вы были правы... До этого я никогда не видел настоящего зла. Сегодня я познакомился с ним. Сегодня я заглянул в ад... Он медленно поднялся. Модести поглядела на кровавое месиво в загоне и устало произнесла: - Нет, мистер Джимсон. Эти люди как раз не очень опасны. Бедность, примитивное существование... Недалеко ушли от животных... Священник удивленно посмотрел на нее. - Я не имел их в виду. Модести посмотрела на Джимсона, затем на Вилли и спросила: - Тогда, может быть, вы про нас? Джимсон отрицательно покачал головой и, как человек, испытывающий мучения, надрывно сказал: - Я говорю о себе. Вилли и бровью не повел, а Модести попробовала его успокоить: - Вы избавились от гранаты, которая уничтожила бы всех нас. Просто она приземлилась не на плато, а в загоне... - Нет... - снова покачал головой Джимсон. - Я вполне мог бросить ее куда-то еще. На моих руках кровь пятерых. - Все лучше, чем если бы на их руках была ваша кровь, - беззаботно сказал Вилли. - То, как они обошлись с толстушкой, только цветочки. - Нет! - воскликнул Джимсон. - Нет. Я предал себя! Модести пожала плечами. Несмотря на малоприятное общение с Джимсоном, она не питала к нему никаких плохих чувств. Скорее наоборот. Он был псих, но разве можно винить его за это? Зато он был последователен. И не трус. И среди всех его завиральных идей, может, и таились зерна правды, которые когда-нибудь, может, в другом мире, дадут всходы... Но не сейчас. Не в этом мире... - Приведи мулов, Вилли-солнышко. Погрузим раненых. - Значит, ты их хочешь сдать? - Да, повезем в Сан-Тремино. Может, они и не доживут... Да и если тамошний доктор такой же, как механики в Орсите, то мы окажем им большую услугу. Ну, а если им суждено быть повешенными... В общем, умирать всегда лучше не сегодня, а завтра... Розе тоже, кстати, нужен доктор, а в Сан-Тремино есть больница. Вилли пошел за мулами, а она помахала рукой школьницам. Она очень надеялась, что застанет Гарсия в живых. Солнце было еще довольно высоко, и голова у Модести сильно болела. День выдался тяжелый. Она подошла к Вилли и стала помогать ему снимать путы с мулов. Питер О'Доннелл "Модести Блейз" Берлинский трюк (рассказ) "The Giggle-wrecker" 1972

Министр подчеркнул карандашом несколько слов в лежавшем перед ним отчете, затем посмотрел на сидевшего напротив сэра Джеральда Тарранта. - Мне сказали, что профессор Окуба - лучший бактериолог в мире, - заговорил он. - Это важный аспект сегодняшней военной стратегии, и, если он действительно так хорош, нам нужно заполучить его. Это необходимо. Таррант вздохнул. Он ценил Уэверли и относился к нему с симпатией. Но как и многие политики, тот порой позволял себе увлечься. В качестве министра обороны, например, Уэверли слишком увлекался научными исследованиями в военной области. Теперь он стал шефом Тарранта. - Если вам так хочется заполучить профессора Окубу, господин министр, надо обратиться к кому-то еще, - сказал Таррант. - Наша ячейка в Берлине не в состоянии обеспечить побег такого человека. Уэверли, плотный человек с маленькими умными глазками на тяжелом лице, стал набивать трубку. - Я убедил премьера, что это заслуживает наших усилий, - сказал он. Шестнадцать лет назад Окуба исчез из поля зрения американцев в Токио и появился в Москве. Еще тогда было известно, что это блестящий молодой исследователь, придерживающийся довольно странных политических взглядов. Но только когда он появился в Москве, выяснилось, что японец всегда был ярым коммунистом. Теперь, в возрасте сорока лет, он разочаровался в светлом коммунистическом будущем и совершил побег, который, впрочем, был крайне плохо организован. Тарранту это все сильно не нравилось. - Даже если удастся вывезти его, - сказал он, - сомневаюсь, что мы сумеем его удержать. Американцы запросто предложат Окубе лабораторию с дорогостоящим оборудованием. А чем можем увлечь его мы - бунзеновской горелкой и кусочками лакмуса? - Полно вам, - улыбнулся Уэверли. - Я выцарапал из министерства финансов кое-какие средства на научные исследования. Кроме того, Окуба выбрал именно нас. Ваша задача - вытащить его оттуда, а там уж мы сами разберемся. Первые сведения об исчезновении Окубы из Москвы Уэверли получил из британского посольства в советской столице. Затем в течение двух суток в газетах высказывались разные гипотезы, которые быстро опровергались. Тогда-то и обратились к Тарранту. Сэр Джеральд терпеть не мог расхлебывать кашу, заваренную другими, причем неумело, но на сей раз винить было некого, кроме самого Окубы. - Пока у вас все получалось очень неплохо, - заметил министр. - Пока у меня не было возможности ни победить, ни проиграть, - учтиво отозвался Таррант. - Вы только попросили меня собрать информацию об Окубе. - Да, - Уэверли посмотрел в отчет. - Но тут все изложено очень кратко. Как он перебрался из Москвы в Берлин? - Через Прагу. После того как начался спектакль, нашим людям в Праге удалось завербовать двух обиженных на режим чехов-коммунистов. Один из них - ученый, который был знаком с Окубой. Похоже, они сами и разработали этот дурацкий план побега. Окуба своим ходом добрался до Праги, а там ушел в подполье. Его друг связался с пражским контролером, и им удалось доставить Окубу в Берлин. В Восточный Берлин. По-моему, это было не самым лучшим решением, но, судя по имеющейся у меня информации, Окуба упрям как осел и любит все делать по-своему. Короче, у наших в Праге оказался на руках этот фрукт, и, признаться, трудно их винить за то, что они постарались его поскорее сплавить дальше. Если бы он как-то дал нам знать заранее о своем желании уйти, мы организовали бы все разумнее. Даже сейчас, будь на то моя воля, я вывез бы Окубу либо через побережье Балтики, либо через Чехословакию в Австрию. Но тот, кто сейчас присматривает за ним, докладывает, что Окуба продолжает упрямиться и не желает слушаться. - Его можно понять, - сказал, пожимая плечами, Уэверли. - Когда до свободы рукой подать, трудно заставить себя повернуться и двинуться обходным путем. Кроме того, ученые, и в особенности гениальные ученые, - люди со странностями. Это все нужно принимать во внимание. Ваша задача - переправить его из Восточного Берлина в Западный. - У меня, увы, нет на то никаких возможностей, - отрезал Таррант. - Если Окуба сумел добраться из Москвы до Берлина, - нахмурился министр, - можно исхитриться и переправить его через стену. Нужно преодолеть какие-то сто ярдов... - Это очень длинные сто ярдов, господин министр. Окуба - японец, его рост четыре фута десять дюймов. В европейской стране он выделяется так, словно носит значок со своей фамилией. Чтобы вывезти его, потребуется серьезная операция. Кроме того, не только мы одни знаем о том, что он в Восточном Берлине. КГБ, конечно, тоже в курсе. Уэверли собирался закурить трубку, но удивленно спросил: - Откуда вам это известно? Таррант заколебался. Он не любил без нужды выдавать ценную информацию, даже министрам Ее Величества. Но делать было нечего. - У нас уже семь лет в восточногерманской тайной полиции есть человек. - Ясно. Не волнуйтесь, я не буду распространяться об этом на коктейлях, - с легкой иронией сказал министр и, встав из-за стола, подошел к окну. - Если русские знают, что Окуба в Берлине, они наверняка переворачивают там все вверх тормашками. И как вы верно заметили, японца там спрятать непросто. Чем скорее мы его перетащим, тем лучше. - Русские пока ничего не предпринимают, - отозвался Таррант. - Они знают, что Окуба в надежном убежище, и просто ждут, когда мы сделаем ход... Тогда-то они и надеются его заарканить. Рыжков не дурак. - Это кто такой? - Генерал-майор КГБ. Он шеф советской безопасности в Берлине. Очень хитер. И я его опасаюсь. - Значит, по-вашему, тут требуется серьезная операция, - сказал Уэверли, возвращаясь к письменному столу. - Я вас понимаю. Но делать нечего. Нужно обязательно переправить Окубу. Таррант взял под контроль свои эмоции и сказал: - Нам понадобилось пятнадцать лет, чтобы создать нашу берлинскую ячейку. Нужно немало времени, чтобы завербовать надежных агентов и как следует их внедрить, но мы сплели неплохую сеть. Наши агенты пока ничего не делают. Это кроты, и они затаились до поры до времени. Мы разбудим их, только когда ситуация действительно накалится до предела. Как бы соблазнительно ни было использовать их для чего-то другого, приходится сдерживаться. Во всяком случае, ради Окубы рисковать не стоит. Это все равно что посылать летчика-камикадзе, чтобы потопить шлюпку. Какое-то время Уэверли смотрел в пространство, затем сказал: - А вы не могли бы нанять для этого люден со стороны? Деньги здесь не проблема. - Не проблема для кого, господин министр? Бюджет всех отделов Секретной службы был урезан в прошлом году и еще раз в нынешнем. У нас на все про все есть жалкие десять миллионов фунтов в год. ЦРУ этого не хватило бы даже оплатить свои телефонные счета. На это Уэверли только покачал головой и сказал: - Вы слишком опытный работник, чтобы сразу пасовать перед скаредностью правительства. Американцы могут позволить себе транжирить деньги, а мы нет. Но нам необязательно обращаться к бюджету. Для этого есть особый фонд. Надеюсь, вы в состоянии нанять профессионалов? В Западном Берлине, как мне кажется, таких мастеров куда больше, чем у нас, в Уайтхолле, чиновников. - Там примерно столько же разведок, - сухо парировал Таррант. - И все эти профессионалы уже плохо соображают, на кого именно работают. А поскольку связь запугана, они тратят много времени, убирая чужих. Кроме того, советская разведка успешно внедрилась всюду, куда только можно внедриться. Если добавить к этому вольных стрелков, двойных и тройных агентов, то возникает ситуация, которая позволяет русским спать спокойно и посмеиваться над всеми остальными. Уэверли улыбнулся, хотя и крайне сухо. - В таком случае вам имеет смысл использовать собственные ресурсы. - Мне кажется, я уже пояснил, как обстоят дела с нашими кадрами, господин министр. - Нет, - ответил министр, уставясь на Тарранта. - Вы лишь сказали, что не хотели бы жертвовать вашими людьми ради Окубы. Но ценность Окубы определяет министерство. Точнее, я. В комнате повисла долгая пауза. - Разумеется, - наконец сказал Таррант и встал. - Я буду держать вас в курсе всех событий, - добавил он.
      * * *

Модести Блейз вошла в вестибюль своего дома в сопровождении орехового комода эпохи королевы Анны. Причем комод этот передвигался на ногах. Вилли Гарвин поставил комод на пол и вытер лоб тыльной стороной ладони. Он держал его у себя на коленях на заднем сиденье открытого "роллс-ройса", пока Модести гнала машину с бешеной скоростью, чтобы поскорее преодолеть восемьдесят миль до загородного особняка, где проводился аукцион, до ее лондонской квартиры. В своем серо-голубом костюме она выглядела и смущенной, и привлекательной. - Извини, Вилли, - сказала она, глядя, как он потирает затекшие мускулы. - Мне надо было просто оставить комод у них и попросить доставить потом. - Может быть, - охотно согласился Вилли. - Но я вдруг вспомнила, что они сделали тогда с тем очаровательным столиком, который я купила в прошлом году. - Вот именно, - отозвался Вилли. - Поэтому я решила, что лучше уж от греха подальше захватить комод с собой. - Вот именно. Модести улыбнулась и, похлопав его по руке, сказала: - Почему бы тебе не рассердиться на меня, хотя бы в виде исключения? Ради моего же блага? - В другой раз. - Вилли глянул мимо Модести и с легким удивлением произнес: - Ты погляди, кто у нас. Из кресла поднялся человек и двинулся в их сторону. В одной руке у него был котелок, в другой зонтик. Это был Джек Фрейзер, помощник Тарранта, маленький человек в очках, с худым лицом и робкими манерами, являвший миру лик нервного, но ревностного служаки. Он так давно привык играть эту роль, что она буквально стала его второй натурой. Впрочем, иногда, в избранном кругу, он сбрасывал эту личину, и возникал истинный Джек Фрейзер, который ничего общего не имел с испуганным клерком, - это был другой, повидавший виды оперативник с пятнадцатилетним опытом работы, и репутация его была заслуженно высокой. Сейчас на его лице появилась нервная улыбка: - Надеюсь, мой визит... Я звонил... мисс Блейз, но... В общем, я решил прийти и подождать вас... - Прекрасно, - и бровью не повела Модести. - Я все равно собиралась еще раз просмотреть полис, прежде чем подписывать. - Затем, обернувшись к швейцару за конторкой, сказала: - Джордж, помогите мистеру Гарвину поставить эту штуку в лифт. Они втиснулись в лифт втроем плюс комод. Пока поднимались, Фрейзер сохранял свои подобострастные ужимки, рассуждая многословно, но со знанием дела о достоинствах комода. Вилли вытащил комод из лифта и поставил в фойе. Модести первой вошла в гостиную и, снимая жакет, осведомилась: - Что-то случилось, Джек? Фрейзер скорчил гримасу, бросил на кушетку шляпу и зонтик и мрачно сказал: - Таррант подал в отставку. - Отбросив свою личину, он добавил: - Черт знает что! Чем дольше живу, тем больше симпатий вызывает у меня Гай Фокс.* Хотя взорвать парламент - это еще слишком легкая смерть для его членов... Не дадите чего-нибудь выпить? * Гай Фокс стоял во главе так называемого Порохового заговора в 1605 г., целью которого было взорвать здание британского парламента. Модести кивнула Вилли, и тот, подойдя к бару, сделал гостю двойной бренди. - Почему Таррант это сделал? - спросила Модести. - Если я все расскажу, - отозвался Фрейзер, - то меня могут обвинить в разглашении государственной тайны. - И отхлебнул бренди. - Как здорово! Если кто-то пожелает испортить этот нектар, разбавляя имбирем, просто выбейте ему зубы. Модести и Вилли переглянулись. Фрейзер был не похож на себя. Это даже пугало. - Но черт с ними, с тайнами, - продолжал Фрейзер, прихлебывая бренди. - Какой-то японский бактериолог много лет трудился на русских. Профессор Окуба. Потом он решил дать деру. Теперь оказался в Восточном Берлине. Наш связник держит его в укромном месте. Наши боссы хотят его заполучить. Уэверли велел Тарранту переправить японца в Западный Берлин, хотя знает, что Рыжков уже об этом пронюхал. Мы не можем ничего сделать, не разбудив наших кротов. Таррант решительно против этого, но приказ есть приказ. - Фрейзер покачал головой. - У мужа моей сестры и то больше здравого смысла, чем у нашего начальства, а ведь он просто чурбан по сравнению со скотчтерьером... Вилли тихо присвистнул. Он заметил, что Модести огорчилась, как и Вилли, она подумала об агентах - о мужчинах и женщинах, которые жили нормальной, хоть и довольно бесцветной жизнью восточных берлинцев и должны были продолжать в том же духе, пока резкое обострение политической ситуации не призвало бы их к действиям... В лучшем случае они были обречены на долгое, унылое существование в сером мире восточногерманского социализма, в худшем - на пытки и смерть. Трудно сказать, почему они соглашались на подобную работу, но поскольку они все же принимали такое решение, то по крайней мере заслуживали того, чтобы ими по возможности дорожили и не приносили в жертву без надобности. - Если Таррант уйдет, - снова заговорил Фрейзер, - то наш департамент потеряет лучшего шефа. Это плохо, но нам не впервые наносить себе такие удары. Кроме того, если Таррант уйдет, на его место придет другой и спокойно выполнит этот приказ. Он будет из кожи вон лезть, чтобы чертов японский специалист по кори и коклюшу перебрался через стену, а что Рыжков сожрет всех наших - ему наплевать. - Фрейзер уставился в стакан и буркнул: - Я был там, приятного мало... - Хотите, чтобы мы что-то сделали? - спросила его Модести. Фрейзер отозвался кривой, мрачной улыбкой. Он вдруг почувствовал усталость. - Даже не знаю, что тут вообще можно сделать, - ответил он. - Я решил поделиться с вами случившимся - вдруг вы подскажете, как можно спасти этих несчастных доверчивых бедняг в Берлине... Наступило долгое молчание. Когда Фрейзер поднял взгляд, то увидел, что Вилли оперся на стену у камина и смотрит на Модести с каким-то комическим вопрошающим видом. Казалось, они молча обмениваются какими-то забавными репликами. Модести встала и подошла к телефону со словами: - Вы не знаете, где сейчас сэр Джеральд? - У себя, - отозвался Фрейзер, не смея надеяться на то, чего он в глубине души так ждал. - Наверное, сочиняет рапорт об отставке. Она набрала номер. - Это Модести. Тут возникла одна идея. Срочно. Вы не могли бы сейчас к нам заехать? Значит, через двадцать минут? Отлично. Она положила трубку, и Вилли посмотрел на Фрейзера с усмешкой и сказал: - Таррант поклялся, что никогда больше не впутает Принцессу ни во что такое... Как бы он не захотел вашей крови, старина... Когда явился Таррант, Вилли в комнате не было. Наличие в гостиной Фрейзера и его реплика "я все ей сказал" избавили всех от лишних объяснений. Только самообладание Тарранта не позволило ему дать волю своей ярости. Фрейзер попытался снова сыграть роль безответного робкого служаки, но потерпел неудачу и сидел, мрачно насупившись, пока Таррант холодно, но корректно отчитывал его. Модести дала ему возможность немного выпустить ледяной пар, затем быстро сказала: - Он пришел к нам, сэр Джеральд, потому что его волновала судьба ваших нелегалов. Давайте обсудим эту проблему. - Нет, моя дорогая. Я не собираюсь посылать в Берлин даже тех, кто состоит у нас на жалованье, не то что вас. Не сочтите меня неблагодарным. Я даже готов признать, что Фрейзер действовал из лучших побуждений. Но я не допущу, чтобы вы брались за невыполнимое задание. - Если сейчас не предпринять каких-то срочных действий то могут погибнуть те, кто вам доверяет. - Понимаю. - Лицо Тарранта посерело. - Если бы я был уверен, что у вас есть хотя бы мизерный шанс вытащить этого Окубу... - Он пожал плечами и продолжил: - Тогда я, глядишь, и нарушил бы свой же зарок и попросил бы у вас содействия. Но шансов на успех нет. Берлинская стена сейчас непреодолима. Да, раньше случались побеги. Люди пробовали перелезать через нее, сделать подкоп, устроить брешь. Но все это в далеком прошлом. Он машинально взял протянутый ему стакан и пробормотал "спасибо". - Это всегда было трудно, - продолжал Таррант. - А теперь попросту невозможно. Количество туннелей, прорытых под стеной за эти годы, описывается трехзначным числом, но не больше дюжины остались незамеченными. Теперь существуют приборы, которые фиксируют подкопы. Пользовались особыми беседками, скользившими по проводам. Проламывали стену паровыми катками. Шли на всякие ухищрения, но после очередной такой попытки восточногерманские власти предпринимали новые меры предосторожности. А жители Западного Берлина перестали оказывать беглецам содействие. Им надоели инциденты у стены. - Таррант устало улыбнулся Модести: - Я не могу вас туда послать. Там сотни охранников, овчарки, мины. Перед самой стеной запретная зона - тридцать ярдов, отгороженных колючей проволокой. Там-то в основном и погибают те, кто решил бежать. Там есть скрытые камеры, фотоэлементы, ловушки. И уж никто не пытается провезти тайком перебежчиков через пропускные пункты. Во всяком случае, к Окубе это уж точно неприменимо. Он допил стакан и поставил его на столик. - Я знаю вашу изобретательность и находчивость. Возможно, если вам дать время, вы что-нибудь придумали бы. Но даже попасть в Восточный Берлин нельзя сразу: чтобы сделать нужные документы и приготовить легенду, понадобятся месяцы. - Не надо сгущать краски, - улыбнулась Модести. - У меня есть знакомый, который может обеспечить мне въезд в Восточный Берлин. Не успел Таррант ответить, как услышал шум поднимавшегося лифта. Двери его открылись, и в фойе показался высокий человек в дорогом костюме. Его когда-то светлые волосы сильно поседели, причем, судя по лицу, это была несколько преждевременная седина. Лицо было круглым и загорелым. На носу у него были очки в роговой оправе, и талия утратила былую стройность. - А вот и вы! - воскликнула Модести и пошла ему навстречу. - Я рада, что вы смогли бросить дела и так быстро появиться здесь. Сэр Джеральд, позвольте вам представить Свена Юргенсона. Тот, обменявшись с Таррантом рукопожатием, сказал: - Рад познакомиться, сэр Джеральд. - Как поживаете? - отозвался Таррант. Он был несколько удивлен и даже огорчен. Ну с какой стати Модести понадобилось вовлекать чужака-иностранца в их секретные переговоры? Он, конечно, очень доверял ее чутью, и тем не менее... И почему этот самый Юргенсон продолжает трясти ему руку, так странно глядя в глаза? - Вы не сосредоточились, сэр Джи, - сказал иностранец голосом Вилли Гарвина. Таррант услышал, как Фрейзер восхищенно выругался и сделал над собой усилие, чтобы не показать собственного удивления. Да, теперь он видел все сам - так в детской головоломке, если хорошенько присмотреться, из сплетения узоров проступает человеческое лицо. Грим был довольно легкий. Имелся неплохой парик и подушечки за щеками, которые несколько меняли форму лица, но основное искусство перевоплощения заключалось в новой манере держаться, двигаться, говорить. - Привет, Вилли, - отозвался Таррант. - Да, вы правы. Я и впрямь несколько расслабился. - Мы прилетим из Швеции, - сказала Модести. - Вилли - герр Свен Юргенсон, который имеет антикварный магазин в Гетеборге и также интересуется редкими книгами. Я его секретарша. Пока не могу показать вам, как буду выглядеть, потому что для этого мне придется покрасить волосы, но уверяю вас, что вид у меня будет вполне убедительный. - Не сомневаюсь, - покачал головой Таррант. - Но все равно так дело не пойдет. Все иностранцы, в том числе и бизнесмены, автоматически попадают на заметку тайной полиции. Ваши номера в гостинице будут прослушиваться, ваши паспорта начнут проверять. Нет, этот номер не пройдет. - Эти номера проходили у нас из года в год, - отозвался Вилли голосом Юргенсона и вынул из кармана пачку шведских сигарет. - Мы посещали Восточный Берлин ежегодно последние пять лет и проводили там по десять-двенадцать дней. Антикварный магазин в Гетеборге реально существует и принадлежит нам. - Но зачем это вам было нужно? - удивленно спросил Фрейзер. - Мы начали все за пару лет до того, как отошли от прежних дел. Нам казалось любопытным узнать, что творится за "железным занавесом", и заодно войти в доверие к тамошним властям. И мы поддерживали легенду, потому что было жалко снимать с репертуара хороший спектакль. Полиция Восточного Берлина давно уже ведет досье на герра Юргенсона и фрекен Ослунд. За нами столько следили, подслушивали наши разговоры в номерах, приставляли к нам хвостов... Под разными предлогами и ненавязчиво допрашивали. Теперь к нам хвостов не приставляют. Возможно, наши номера по-прежнему прослушиваются. Мы не проверяли. В этом нет нужды. Потому что они всегда могут поставить жучки в чистый номер, пока мы уходим в город. Но это ничего не меняет. В помещении мы изъясняемся соответственно своим ролям. - Вы выезжали за пределы Берлина? - поинтересовался Таррант. - Да. Мы помещали в газетах объявления, и люди, у которых были какие-то старинные штучки, звонили нам в отель. Мы приезжали к потенциальным клиентам, смотрели, что у них имеется, и порой кое-что покупали, если они не заламывали непомерные цены. Мы бывали в Потсдаме, Дрездене, Франкфурте и разных маленьких городках. Мы делали все, как положено, покупали антиквариат, платили кронами или долларами и отправляли приобретения в Гетеборг. Никому и в голову не приходило, что мы не те, за кого себя выдаем. - Вы бываете там раз в год? - осведомился Фрейзер, и в его голосе было почтение. - Вы проводите по десять дней в этом чертовом городе, только чтобы не портить легенду? - Это работа, - сказала Модести, - но нам казалось, что наши труды принесут свои плоды. Как, например, теперь. Если их тайная полиция что-то и подозревает, так это то, что я любовница Вилли и он таскает меня с собой, чтобы немного порезвиться подальше от родного очага. - Она усмехнулась и сказала: - Жучки не дают им возможности утвердиться в своих подозрениях. Вилли закурил сигарету и двинулся к бару походкой Юргенсона. - Мы можем быть на месте через тридцать шесть часов, - сообщил он. Таррант прикрыл глаза и потер лоб, пытаясь собраться с мыслями. - Вам все равно придется поломать голову, чтобы найти способ вытащить оттуда Окубу, - медленно произнес он. Тут он почувствовал, как на запястье ему легла рука, и услышал голос Модести. Она-то знала, что его роль - ожидание результатов в безопасном лондонском офисе - самая тяжелая. - Не волнуйтесь, - сказала она. - Пока что мы всегда возвращались. - Пока что да, - сказал Таррант и, открыв глаза, посмотрел на Модести. Таррант был вдовец, а его сыновья погибли во время второй мировой. С неожиданной болью он вдруг осознал, что эта красивая молодая женщина, которая так ласково ему улыбалась, заполняла страшную пустоту, которую создала в нем жизнь. На какое-то мгновение он снова возненавидел свою работу, а потом и себя за то, что позволил сентиментальности взять его за горло своими бархатными пальцами. Тарранту казалось, что он бросает голодным волкам куски собственного мяса, когда сказал: - Только хотелось, чтобы на сей раз ваше возвращение состоялось без обычных осложнений. Она взяла его под руку и повела в фойе со словами: - Чем хмуриться, лучше полюбуйтесь на мой комод. Я купила его на аукционе в Ротли-Мэнор. Это был красивый комод, инкрустированный способом "интарсия", причем в отличном состоянии. От вида этого комода у Тарранта на какое-то время даже поднялось настроение. Он обратил внимание на то, что Модести очень гордилась приобретением - ее лицо светилось радостью. - И всего за пятнадцать фунтов, - с каким-то смущением добавила она. - Господи, да у "Кристи" за эту вещь с вас содрали бы по меньшей мере тысячу. Надо просто не иметь глаз... Куда смотрели дилеры... - Их там не было. Если поехать на аукцион подальше от Лондона, то никаких дилеров не встретите. Но я покупала не для перепродажи. Хочу оставить у себя. Буду смотреть и радоваться. Момент расслабления миновал, и Таррант почувствовал, как его сердце снова сжали тиски тревоги. - Бога ради, сделайте так, чтобы у вас не исчезла такая возможность - смотреть и радоваться, - пробормотал он.
      * * *

Типография находилась на узкой улочке неподалеку от Александерплац. Толлер, коренастый белокурый человек лет сорока с небольшим, сказал: - Уж не знаю, герр Юргенсон, имеют ли эти книги для вас ценность, но я прочитал ваше объявление и решил позвонить. Пожалуйста, сюда. Вилли Гарвин и Модести двинулись за ним через типографию, где работало человек десять. Теперь волосы Модести стали каштановыми, а "подушки" делали фигуру более плотной. Контактные линзы изменили цвет ее глаз, а прокладка под нижней десной изменила очертания лица. Небольшой станок в типографии вовсю изготовлял пропагандистские листовки для Запада. Впоследствии они будут помещены в специальные картонные контейнеры, которыми переоборудованные для этой цели минометы начнут обстрел по всей линии 850-мильной границы с ФРГ, перенося их через минные заграждения, дозорные вышки и колючую проволоку. У этих листовок имелись приложения в виде плакатов, изображавших счастливую жизнь в Восточной Германии. Если дул благоприятный ветер, то и западная сторона отвечала тем же: на воздушных шарах в сторону ГДР отправлялись контейнеры с пропагандистским грузом, и специальный механизм разбрасывал их над территорией. Обе стороны не жалели усилий, чтобы портить друг другу настроение. Они вышли из типографии и оказались в скудно обставленной комнате. Толлер прикрыл за собой дверь, и гул машин превратился в легкий шепот. - Здесь можно говорить спокойно, - сказал Толлер. Он держался уверенно, но Модести понимала, что за внешним спокойствием скрывается внутреннее напряжение. - Он тут? - спросила Модести. Разговор шел по-немецки. - Наверху, - кивнул Толлер. - Три дня назад я получил от курьера инструкции связаться с вами. Два дня назад я позвонил. - Пришлось проделать обычные движения, - сказала Модести. - Как связь с Западным Берлином? - Риск всегда есть. Курьеры должны быть иностранцами и могут действовать ограниченное время. Но поскольку вы сами иностранцы, то можете въезжать и выезжать без особых помех. - Мы не пойдем по этому пути. Мы никогда не пользовались им, и теперь это только навлечет лишние подозрения. Рыжков и так, наверное, лишился сна. - Еще бы, - буркнул Толлер. - Мы затаились. Рацией не пользуемся. У нас есть передатчики, но только для крайних случаев. А так контакты с контролером в Лондоне происходят через местного контролера в Западом Берлине. Теперь лондонский контролер - Таррант - перебрался в Западный Берлин. Но Модести не стала сообщать об этом. Разведчик, секретный агент не любит лишней информации. Только то, что необходимо для операции. - Для этой операции вводится новая система связи, - сказала Модести. - Я расскажу о ней позже, когда пообщаемся с Окубой. Мы заберем его у вас сегодня вечером. - Вот спасибо! - горячо отозвался Толлер. - А то с ним сплошная морока. За последние десять дней я натерпелся такого страха, какого не знал десять лет. Окуба находился наверху в маленькой комнате с окном, выходившим во внутренний двор. На окне были ставни. В комнате стояли кровать, стул, простой сосновый стол, а также обшарпанный комод. На комоде стояли тазик и кувшин с водой. Окуба лежал на кровати и курил. Он был невысокого роста, пропорционального сложения, блестящие черные волосы и зачатки усов; взгляд был надменный и сердитый. Он сел и быстро заговорил по-английски с легким американским акцентом. - Это и есть те самые люди, Толлер? Я уж подумал, а существуют ли они в природе. - У них есть свои проблемы, - отозвался Толлер. Похоже, он уже не первый раз произносил этот текст. Окуба посмотрел мимо Модести и уставился на Вилли. - Объясните ваш план, - сказал он. - План очень простой, - сказала Модести. - Я обращаюсь не к вам, - сказал Окуба, не поворачивая головы в ее сторону. Вилли Гарвин сунул руки в карманы, и Модести увидела, как его глаза за простыми стеклами очков вдруг сделались невидящими - он пытался потушить в себе пожар ярости, которая вспыхнула при общении с этим японцем. Профессор Окуба был знаменитый вирусолог, знания которого очень высоко ценились во всем мире, и он это прекрасно знал. К его индивидуальной надменности примешивалось и традиционное для японских мужчин пренебрежение к женщине. Окуба и в мыслях не держал, что руководить операцией может женщина. Модести посмотрела на Вилли. Тот взял себя в руки и сказал спокойным тоном, без признаков акцента кокни: - Мы хотим воспользоваться подвернувшейся оказией. Сейчас в Берлине де Соута. - Де Соута? Кто он такой? - Специальный представитель У Тана, генерального секретаря ООН. Он ведет переговоры по обе стороны стены, чтобы несколько снизить напряженность. Окуба презрительно скривил губы. Он был уверен, что это лишняя трата времени. Де Соута и сам прекрасно это понимал, но тем не менее упрямо продолжал свою миссию в разных уголках земного шара. - Он остановился в их посольстве, - продолжал Вилли, - и переговоры ведутся по устоявшемуся графику - утром Западный Берлин, днем - Восточный. Каждое утро ровно в девять он проезжает через КПП со своим личным шофером Охрана знает машину. Они только удостоверяются, де Соута ли это, и пропускают. Все прочие машины подвергаются досмотру. Завтра мы вывезем вас в багажнике. Это "даймлер" и там достаточно просторно. Окуба швырнул сигарету на пол, и Толлер поспешил затоптать ее. - Вы глупец! - фыркнул японец. - Представитель генсека ООН ни за что не станет впутываться в это. - Правильно, потому что ничего не узнает, - ответил Вилли. - Машина стоит в гараже у посольства, а мы наняли гараж по соседству. К восьми часам мы доставим вас в их гараж и спрячем в машину, поэтому вам придется ждать только восемь часов. Вчера я просверлил там несколько отверстий в полу. Машина останавливается у "Хилтона". Там де Соута беседует с бургомистром Клаусом Шютцем. Он хочет, чтобы переговоры проходили в неформальной обстановке. Подождите пять минут после остановки машины и вылезайте. Я немного поработал над замком, так что вы сможете открыть багажник изнутри. Наш человек будет вас там ждать. Окуба закурил еще одну сигарету и, холодно взглянув на Вилли, сказал: - Дурацкий план. Если я так нужен вашим, они должны были разработать что-то поизощреннее и использовать группу опытных профессионалов... - Никто не собирается начинать третью мировую, чтобы вывезти вас, - перебил его Вилли. - План прост и надежен. - И, не давая времени Окубе ответить, обратился к Толлеру: - Можете привезти его к стоянке в северной части Розенталерплац? В полночь? Тот кивнул. - Отлично. Мы будем там в серой "шкоде". Я подниму крышку капота и буду копаться в двигателе. Пусть Окуба наденет комбинезон. Он вылезает из вашей машины, садится в шкоду, и вы забываете о его существовании. Окуба явно разозлился. - Я же вам сказал, - начал он, но Вилли перебил его: - Помолчите. И не объясняйте нам, как вывозить людей из Восточного Берлина, а мы не станем рассказывать вам, как правильно кормить клопов. Нам надо знать одно: будете вы на указанном месте в полночь или нет? В глазах Окубы бушевало пламя уязвленного самолюбия. Он отвернулся и после долгой паузы сказал: - Вы принуждаете меня согласиться. Было слышно, как Толлер облегченно вздохнул. Он открыл дверь и вышел, а за ним Вилли и Модести. В комнате этажом ниже Вилли потер затылок ладонью. - Ты подала мне сигнал немножко поднажать, Принцесса, - сказал он. - Я не перестарался? - Нет, все правильно. Но он меня просто пугает. Толлер мрачно кивнул головой. - Пан хороший. Очень даже хороший. Но Окуба считает, что он пуп земли. Ему хотелось бы чего-то грандиозного, величественного. - Да, - Модести вынула из сумочки зеркальце и проверила, как выглядит: заметив на лице напряжение, она провела массаж, чтобы немного расслабиться. - Я не против хорошего сценария. Только вот мне не нравится, что "оскары" будет выдавать генерал-майор Рыжков. Днем они поехали на машине в деревушку, расположенную к северу от Халле, к фермеру, который, прочитав их объявление, позвонил им по телефону и сказал, что имеет пару дюжин резных из дерева животных - петушков, лошадок и страусов. Антикварный магазин в Гетеборге управлялся шведом, который следил за капризами покупательского спроса и сказал, что сейчас можно заработать до восьмидесяти фунтов за такой вот элемент старинной ярмарочной карусели. Приехав на ферму, они осмотрели три сарая, набитые разными цирковыми и ярмарочными штучками. В прошлом году венгр, владелец цирка шапито, в конце летнего сезона вдруг исчез, прихватив с собой выручку, не заплатив за аренду и оставив без жалованья за месяц всю труппу. Кое-кто из артистов забрал свой инвентарь и двинулся на поиски новых заработков, но другие, видно, сочтя свое ремесло умирающим в новые времена, просто оставили свою утварь и разбрелись кто куда. Поскольку владелец цирка сбежал с укротительницей хищников, то фермер оказался владельцем шестерки тощих львов, которых кормил, как мог, пока их не забрали в зоосад. Он поведал об этом подробно, с душераздирающими деталями. Вилли, который в свое время успел поработать в цирке, завороженно разглядывал яркие предметы, вдыхал их запахи. Там имелись порванные шатры, поломанные скамейки, секции карусели и спиральной горки, ржавеющие моторы, миниатюрная железная дорога, клетки, канаты, пушка, тележка с причудливо расписанными колесами, в которой выезжали клоуны, набор кривых зеркал с отколовшимся местами покрытием. Но только деревянные животные представляли собой какую-то ценность. Несмотря на пыль и облупившуюся краску, они были в неплохом состоянии, без признаков гнили. Со вкусом вырезанные и с деревянными глазами. После того как фермер, запинаясь, назначил свою цену, Вилли выразил готовность приобрести два десятка лучших образцов на тысячу восемьсот шведских крон, или за соответствующее количество долларов, и взять на себя все расходы по перевозке. Модести делала соответствующие пометки в блокноте. Она была довольна, что у них подвернулось реальное дело, которое лишний раз подтверждало их легенду. Они еще заехали в деревушку под Лейпцигом взглянуть на какие-то часы и вернулись в Берлин к семи вечера. Вилли поставил "шкоду" в арендованный гараж - за три двери от "даймлера". - Скорее бы все это кончилось. Принцесса, - сказал он, выключая мотор. - А то этот знаток микробов действует мне на нервы. Модести разделяла чувства Вилли. Операция была задумана неплохо - ив этом была заслуга Вилли. Но, как и Вилли, она понимала, что профессор Окуба - самое слабое звено, опасный элемент. И с этим они ничего не могли поделать. В полночь они без осложнений забрали японца. Окубе пришлось провести остаток ночи на заднем сиденье шкоды в гараже. Он не испытывал страха, но ворчал, давая понять, что все это не на том уровне, который, как он был уверен, соответствует его рангу. В восемь утра герр Юргенсон и его секретарша вышли из отеля и сели в шкоду. Но не успел Вилли вывести машину с Окубой на заднем сиденье из гаража, она остановилась у двери, где стоял "даймлер". Вилли сделал вид, что у него заглох мотор. Пока он поднимал капот и проверял проводку, Модести открыла дверь гаража "даймлера" ключом, который Вилли сделал два дня назад. Окуба выскользнул из шкоды и растворился в темноте гаража. Удивительно, но он не стал ворчать, как накануне, а послушно юркнул в багажник "даймлера" и свернулся там клубочком. - Не волнуйтесь, - прошептала Модести. - Мы будем наблюдать за вами всю дорогу. - Он молча кивнул, и Модести закрыла багажник. Минуту спустя они с Вилли уже ехали к Толлеру. Прошел час. Окуба находился в "даймлере" в полумиле от контрольнопропускного пункта и - свободы. Гарвин теперь уже сидел за рулем грязнокоричневого фургончика и следовал за "даймлером". Поверх юргенсоновского костюма на Вилли был комбинезон, а на голове красовался берет, надвинутый до бровей. Впереди была Лейпцигерштрассе. Вилли приготовился поворачивать. Он не мог ехать дальше - там уже было рукой подать до КПП. И тут его словно ударили в челюсть. "Даймлер" внезапно свернул к тротуару, чуть подпрыгивая на ходу. У него была спущена левая шина. Вилли прошиб холодный пот, ведь водителю придется открывать багажник и лезть за запасным колесом. Вилли вытянул в окошко руку, подав сигнал Модести остановиться. Когда "даймлер" замер у тротуара, фургон Вилли остановился сзади в пяти футах от заднего бампера дипломатической машины. Модести остановила "шкоду" так, что оказалась как раз между двух автомобилей. Она тоже увидела спущенную шину "даймлера". Вилли уже вышел из машины. Шофер "даймлера" тоже выбирался. Вилли мельком глянул на Модести, и она едва кивнула головой. Долгие годы совместной деятельности в сложных, порой смертельно опасных ситуациях привели к тому, что они понимали друг друга с полувзгляда. Ее кивок означал разрешение сделать тот единственный ход, который еще мог бы спасти Окубу от катастрофы. Вилли собирался встретить шофера "даймлера" у багажника и предложить помощь, а затем сразу сбить его с ног коротким ударом в солнечное сплетение. Модести же, трепеща от волнения, должна была постучать в окошко де Соуте и жестами дать понять, что его шофер внезапно потерял сознание, тем временем Вилли должен был перетащить Окубу из "даймлера" в свой фургон. Это, конечно, был рискованный ход: на всю операцию требовалось пять секунд, и выбирать было не из чего. Позади недовольно загудела машина и объехала "шкоду" Модести. Та развела руками и снова включила двигатель, как бы собираясь поехать дальше, но мотор снова заглох. Водитель "даймлера" что-то сказал своему шефу, выбрался из машины и двинулся к багажнику. Вилли спросил по-немецки, не желает ли тот, чтобы ему помогли. Водитель сообразил, что незнакомец исходит из вполне меркантильных побуждений, неохотно кивнул и поднял крышку багажника. Модести заметила, как весь напрягся готовый нанести удар и загораживавший водителя от прохожих Вилли; вдруг он замер. Модести увидела, что в багажнике пусто: Окубы там не было. Водитель стал вынимать запасное колесо. Вилли задумчиво потер подбородок и словно невзначай глянул на Модести, которая еле заметно качнула головой назад. Она завела "шкоду" и двинулась в сторону Лейпцигерштрассе. В ее голове отчаянно сражались между собой ярость, облегчение и недоумение. Спустя час Вилли въехал на фургоне во двор типографии Толлера. Модести ждала его в большом гараже. - Мы одни. Можно говорить. Стаскивая комбинезон, Вилли мрачно спросил: - Где этот чертов недомерок? - Там, где мы с ним познакомились. Наверху, у Толлера. - Ты нашла его в запертом гараже? - Да. Он в последний момент передумал. Когда шофер пришел за "даимлером", он спрятался под брезентом. - Передумал? Он хочет вернуться в Москву? - Нет, он решил отвергнуть наш план его переправки в Западный Берлин. Мне удалось незаметно усадить его в "шкоду" и снова доставить сюда. Толлер был готов растерзать японца. Движения Вилли были экономными и четкими, но Модести знала, что внутри у него бушует вулкан. Ее ярость успела уже поостыть. Она сказала: - Все могло кончиться куда хуже, Вилли-солнышко. Я понимаю, что лопнувшая шина - редкая неудача, но это произошло. Мы, конечно, могли бы без помех переложить Окубу из "даймлера" в "шкоду", но все равно привезли бы его сюда. Вилли тяжело вздохнул, неохотно кивнул и спросил: - Ты рассказала Окубе, что произошло? - Нет, конечно, - Модести скорчила гримаску. - Он и так невыносим. Еще не хватало услышать: "А что я вам говорил?" Я устроила ему нагоняй за то, что он испортил нашу операцию, но я ведь женщина, и потому он слушал меня вполуха. Его, впрочем, интересует, что мы теперь намерены предпринять. - Я и сам не прочь узнать это, - грустно ответил Вилли, надевая очки с простыми стеклами. - Я сказала ему, что мы проведем крупномасштабную операцию, но нам потребуется несколько дней, чтобы ее организовать. - Операцию с кадрами Тарранта? - удивленно спросил Вилли. - Ну да. Окуба хочет, чтобы все делалось по высшему разряду. Пусть у него создастся впечатление, что так оно и будет. Вилли расслабился, с любопытством посмотрел на Модести, пытаясь уловить ход ее мыслей. - Да, наверное, ты права, Принцесса. Теперь и его гнев угас. Какое-то время они стояли, погрузившись в молчание. - Таррант получил наш сигнал, - усмехнулся Вилли. - Представляешь, как он вспотеет, когда Окуба не появится из багажника. - Да, но ему это не впервой. - Модести пожала плечами. - Мы подадим ему еще один сигнал сегодня вечером. - Тем же способом? - Да. Я не хочу зря гонять курьеров. И вообще полагаться лучше на самих себя, И на Толлера. Будем использовать идею с листовками. Толлер говорит, они собираются вести свой пропагандистский обстрел еще пару недель. Вилли ухмыльнулся. Идею предложила Модести, и она ему очень понравилась. Толлер печатал листовки, паковал их в картонные "бомбы", которыми затем стреляли минометы. Он же доставлял свой бомбовый груз на позиции к югу от Берлина. Было нетрудно изготовить более прочную бомбу, контейнер, который не лопнул бы, чтобы разбросать содержимое повсюду. Вместо листовок там было бы особое наводящее устройство, включающееся при выстреле. Толлер доставит эту бомбу в обычное место, а Таррант будет нести вахту по ту сторону границы. В течение нескольких минут после приземления контейнер будет обнаружен с информацией, которую Модести сочтет необходимым послать. Толлер пришел в восторг. Ему тоже очень не хотелось использовать курьеров, а мысль о том, что восточногерманские артиллеристы сами в роли курьеров, придавала операции дополнительную пикантность. - Короче, всего-навсего остается придумать новый способ переправить Окубу, - сказал Вилли уже без улыбки. - Сущий пустяк. Вилли вздохнул и мрачно добавил: - В том, что произошло, есть один маленький плюс. Я заработал доллар от шофера "даймлера". Остаток дня они и не пытались сознательно сформулировать новый план, лишь предоставляя подсознанию шанс поработать самостоятельно. Таков был их метод, и именно так Вилли набрел на идею, которой, однако, не суждено было осуществиться. Наступил вечер, но похвастаться пока им было нечем. Модести лежала в кровати и думала не повторить ли первоначальный вариант, предварительно оглушив Окубу, чтобы он не смог им воспрепятствовать. Но, к сожалению, его содействие требовалось до последних мгновений. Было уже одиннадцать. Через час-другой любезные артиллеристы выстрелят контейнером с донесением, и Таррант по крайней мере будет знать, что, хотя их план и не удался, у них пока все в порядке. Внезапно в мозгу Модести начали очерчиваться смутные контуры нового плана. Модести быстро села. Да, идея, конечно, безумная, но может сработать... Особенно если за дело возьмется Вилли. Модести встала, накинула халат и прошла в его комнату жестом предложила ему выйти в ванную и пустила душ. Скорее всего, комнаты прослушивались, но вряд ли и ванная тоже... Но даже если там и стояли жучки, шум воды выступал в роли глушителя. Вилли присел рядом с ней на край ванной. Модести прижалась губами к его уху и начала нашептывать... Десять секунд спустя он вдруг сунул пальцы в рот и прикусил их, раскачиваясь из стороны в сторону и пытаясь удержаться от приступа смеха. Модести посмотрела на него негодующе и в знак упрека шлепнула его по руке. Он покачал головой, словно извиняясь, и снова согнулся пополам. Наконец Вилли справился с собой, хотя лицо его побагровело от сдерживаемого хохота. Потом он согласно закивал головой, а большой и указательный пальцы правой руки сложились в кружок. Потом Вилли охватил новый приступ беззвучного смеха, заразив весельем и Модести. Она прислонилась к нему плечом и, закрыв глаза, прижала руки к животу, чтобы не расхохотаться. По щекам ее потекли слезы. Таррант передал листок берлинскому контролеру, а сам стал теребить себя за ус. Берлинский контролер дважды перечитал донесение, и на лице его попеременно изобразилась широкая гамма чувств. - Они шутят, - наконец сказал он. - У меня тоже поначалу сложилось такое впечатление, - кивнул Таррант. - Но поскольку это исключено, то остается предположить, что мы имеем дело с типично неортодоксальным подходом. Поэтому надо согласиться с их предложением. Прошло уже два дня после появления донесения, где кратко сообщалось, что план не сработал и что будет придумано что-то другое. Теперь вот пришло еще одно донесение, в котором излагалась новая идея. Берлинский контролер еще раз прочитал текст и сказал: - Это непросто устроить. - Тем не менее наши трудности не идут ни в какое сравнение с тем, что собираются устроить они, - холодно парировал Таррант. - Но в нашем распоряжении только тридцать шесть часов. - Придется уложиться. - Таррант нахмурился, пытаясь припомнить то, что он видел или читал в последние дни. - Есть такой магнат в США - Джон Далл. Соедините-ка меня с ним. - Магнатов охраняют целые взводы секретарш. - Назовите мою фамилию. И скажите, что речь идет о Модести Блейз. И вы прорветесь через все заслоны быстрее, чем сам президент США. Час спустя - когда в Нью-Йорке было четыре утра - зазвонил телефон, и Таррант услышал голос Далла. - Извините, что беспокою вас в такое время, - сказал Таррант. - Ничего. Вы снова ее впутали в неприятности? - Ее можно было остановить только с помощью смирительной рубашки. Далл тяжело вздохнул, прекрасно понимая, что случилось. - Ладно, - мрачно сказал он. - Мне все ясно. Чем могу помочь? - У вас, кажется, вложены деньги в компанию, которая сейчас снимает фильм о берлинской стене. Они могли бы предоставить кое-что из того, что просила Модести. Воцарилось молчание. Таррант понимал, что Джон Далл хотел бы задать вопрос, не с восточной ли стороны стены сейчас действовала Модести, но не может сделать это по телефону. Чтобы внести в ситуацию полную ясность, Таррант сказал: - Да, она там. - Господи! - только и ответил Далл. - Да, я позвоню режиссеру прямо сейчас. Его зовут Джо Абрахамс. Он свяжется с вами через пару часов и будет в вашем распоряжении ровно столько, сколько понадобится. - Мне нужно тридцать шесть часов... - Хорошо. Где ему вас найти? Таррант дал адрес и телефон маленького туристического агентства. - Понятно, - сказал Далл. - А она пусть позвонит мне, как только сможет, ладно? - Хорошо. Спасибо. - Таррант положил трубку и, посмотрев на контролера, добавил: - Надо полагать, у них есть разрешение от местных властей снимать у стены. - Да. Хотите обратиться к людям Гелена? У них хорошие рычаги. - Нет. У нас будет крыша в виде съемочной группы. И чем меньше людей вовлечено, тем лучше. - Таррант показал на листок: - Изучите карту и цифры и отправляйтесь на место, чтобы все устроить. Окуба сидел рядом с Модести в коричневом фургоне, который стоял на стоянке у шоссе на Дрезден в пятнадцати милях к югу от Берлина. Было половина девятого вечера. - Будет совещание? - спросил Окуба. - Да. Никому не понравилась эта идея, но мне все же удалось убедить их, что требуется серьезная операция, чтобы вывезти вас. - А я о чем говорил! Каков же план? - Сегодня вечером мы все узнаем. - Я должен его одобрить. - Именно потому-то вы здесь и находитесь. Без прикрытия. Это большой риск для вас и лишние хлопоты для наших людей, но они согласились на это. Возле них остановился большой мебельный фургон и выключил фары. Из кабины вышел Вилли Гарвин в берете и комбинезоне и двинулся к фургону. Он кивнул Модести. Она сказала Окубе: - Теперь мы пересаживаемся в грузовик. Маленький японец проследовал за ней к огромному грузовику. Вилли открыл задний борт, помог Окубе забраться. Тот спросил: - Совещание будет в машине? - Контролер группы решил, что так безопаснее, - сказала Модести и последовала за Окубой. В фургоне не было ни души, но он был загружен каким-то громоздким предметом. Свободного места почти не оставалось. Японец стал напряженно всматриваться в странные очертания предмета. Это был большой цилиндр, под углом наклоненный к задней части грузовика. Цилиндр этот стоял то ли на подставке, то ли на тележке, наглухо прикрепленной к полу. Это была пушка. Или пародия на таковую. Орудие было из металла, и когда-то его раскрасили в яркие цвета с узорами, но теперь краска осыпалась. Жерло пушки казалось таким огромным, что там мог поместиться человек. Модести заметила, что Окуба на какое-то мгновение словно окаменел. Затем он обернулся и прыгнул прямо на нее. Он прыгнул высоко, выставив вперед ногу так, чтобы поразить Модести в область сердца. Окуба проявил завидную реакцию, но интуиция не подвела Модести и на сей раз, и потому она оказалась начеку. Молниеносным движением она увернулась от выпада каратиста, чей каблук только по касательной задел ее руку. Затем Модести блокировала рубящий удар его руки, подставив под запястье японца локоть. Затем, когда он уже оказался на полу, Модести угодила ему чуть ниже уха, и профессор потерял сознание. - Каратист, - послышался из-за ее плеча голос Вилли. - Резвый какой профессор! И смекалистый. Сразу все усек, но не одобрил. - Не самый респектабельный способ перебираться через стену. В нем хоть и есть драматизм, но нет величия, - согласилась Модести и взяла шприц, который протянул ей Вилли. - Ты, кстати, проверял пушку? - Трижды. Стрелял мешком с песком того веса, который соответствует массе профессора. Отклонения в пределах тридцати дюймов. Если Таррант расстановит сеть там, где мы просили, Окуба угодит прямо в центр. Причем размер сети позволяет нам допустить погрешность в шестнадцать футов в ширину и в тридцать с лишним в длину! Вилли Гарвин говорил со знанием дела. Цирк, в котором он когда-то работал, очень гордился номером Человек-Ядро, и в обязанности Вилли как раз входило готовить пушку к стрельбе и заряжать ее сжатым воздухом. Через два дня после того, как они посетили фермера, Вилли снова предстал перед ним уже без юргенсеновского грима и, представившись администратором русского цирка, приобрел пушку. Фермер был слегка удивлен, но этот немногословный человек представлял как-никак СССР, а спорить с гражданином дружественной державы не полагалось. Вилли провел там целый день, разбирая механизм и шлифуя внутреннюю поверхность ствола. После чего проверил пушку в деле и заказал фургон. Поскольку Окубе предстояло совершить полет в сонном состоянии, потребовался брезент, в который его нужно было завернуть, специальный жесткий воротник для шеи и шлем. Снаружи брезент был хорошо промаслен, чтобы ядро легко вылетало из ствола. Модести ввела японцу пентотал и выпрямилась. - Ладно, Вилли, давай заряжать, - сказала она. Вилли взял брезент, шлем, но, когда он начал работать, его тело вдруг затряслось от приступа беззвучного смеха. В пятнадцати милях от них, по ту сторону стены, Таррант стоял с Джо Абрахамсом в переулочке около Бруненштрассе. Абрахамс был высок, худощав и полон энергии. Поначалу он встретил в штыки вмешательство Далла, но когда Таррант растолковал ему что к чему, то пришел в восторг. Его огорчало лишь то, что в трех камерах, которые были установлены якобы для съемки, не было пленки. Абрахамс позвонил в Бонн и добился, чтобы ему прислали оттуда необходимую сеть. Она была сорок ярдов в длину и пятнадцать в ширину. Пока она лежала сложенной на трех грузовиках, стоявших на небольшой площадке у стены. Вокруг царила обычная для киносъемок суматоха. Устанавливались осветительные приборы, от которых к генераторам тянулись провода. Одни расположились на парусиновых складных стульях и попивали кофе, который готовили в фургонестоловой, другие отдавали громкие распоряжения или чертили мелом на асфальте круги и черточки, чтобы актеры знали, где им находиться, когда начнется съемка эпизода. Абрахамс запустил пятерню в шевелюру и сказал: - Ваши друзья с пушкой должны начать ровно в десять пятнадцать. Когда мы установим сеть, часовые на вышках ничего не увидят, потому что мы так поставим освещение, но минут через пять все равно появится местная полиция и заставит нас убрать сеть, потому как почует неладное. - Мои артиллеристы отличаются надежностью, - сказал Таррант. - Поставьте сеть в десять двенадцать. Я уверен, что семь-восемь минут в нашем распоряжении. Как только рыбка попадет в невод, мы сразу же извлечем ее, и никто не успеет сообразить, что случилось. И пусть ваша группа не боится - восточники не станут стрелять через стену. У себя они делают, что им вздумается, но все, что за стеной, для них запретная зона. Один край сети был прикреплен к пустовавшему зданию, фасадом выходившему на стену. По сигналу Абрахамса водители должны были одновременно двинуть вперед свои грузовики и затормозить у черты. Тогда сеть окажется натянутой ровно и туго. Берлинский контролер посмотрел на часы в двадцатый раз и сказал: - Еще восемь минут. По-моему, все равно это безумие. - Главное, чтобы вы как следует проверили карту и цифры, - отозвался Таррант. - Здесь главное точность. - Особенно для Окубы, - буркнул его собеседник. - Я проверил все три раза. Но только, ради Бога, не надо переправлять меня через стену таким вот образом - если вдруг возникнет такая необходимость. - Творческие люди, - ухмыльнулся Абрахамс. - Мне они нравятся. Я с ними не знаком, но я их люблю. Модеста свернула с Вайнбергштрассе, и фургон оказался в лабиринте улочек. Теперь она сидела за рулем машины, привозившей белье, которая была ею похищена со стоянки двадцать минут назад. На ней был большой свитер, скрывавший одежду, которая полагалась ей по роли секретарши Юргенсона. На голове у нее был платок. Вскоре в свете фар она увидела изгородь из колючей проволоки высотой в восемь футов, а за ней ту самую полосу смерти, по которой ходили только пограничники с собаками. Сзади показались фары мебельного фургона, который затем свернул. Модеста посмотрела на часы и сбавила скорость. Окубе предстояло преодолеть восемьдесят восемь ярдов по воздуху - тридцать один ярд до стены и пятьдесят семь после. Вилли утверждал, что Окуба ничем не рисковал, если, конечно, сеть будет натянута в нужное время и в нужном месте. Но этим занимался Таррант, и потому Модеста не волновалась. Модести еще раз повернула и поехала по улице, параллельной стене. За ней движение транспорта не разрешалось. Каждый перекресток упирался в проволочное ограждение. В, домах здесь никто не жил. Наконец она увидела нужный перекресток. Показался грузовик Вилли. Она остановила машину и выключила двигатель. Грузовик уже не мог проехать дальше. Он тоже остановился. Вилли начал что-то кричать Модести по-немецки, и это привлекло внимание отдельных посетителей небольшого кафе на углу. Она громко ответила ему, сообщив, что у нее заглох мотор и сел аккумулятор. Если он отъедет, то ей, может быть, удастся завестись, поскольку улица шла под уклон. Ворча себе под нос, Вилли Гарвин снова сел за руль и подал грузовик назад, за угол. Теперь уже ему было не до смеха. Он выровнял машину по центру улочки и продолжал подавать ее назад. Модести проехала немного вперед. Теперь она видела заднюю часть грузовика, оказавшегося в ярде от колючей проволоки. Она коротко свистнула. Грузовик остановился. Она откинула рукав свитера и посмотрела на секундомер. Десять четырнадцать. Еще шестьдесят секунд. Во рту у нее пересохло. До ближайшей вышки было ярдов семьдесят. Хотя находившиеся там часовые не могли видеть самого грузовика, они явно обратили внимание, как он проезжал по улице. Их пулеметы были нацелены на "зону смерти", и к тому же они всегда могли вызвать по рации подкрепление. Издалека, с той стороны стены, раздался голос в мегафоне. Говорил американец: - Ну, ребята, приготовились, начинаем. Все готовы? Поехали! Модести не стала гадать, что именно придумал Таррант, но возблагодарила Бого за его изобретательность. Она подняла руку, подавая сигнал Вилли. В кабине грузовика было два троса, тянувшиеся через отверстия в кузов. Вилли взял трос с деревянным прямоугольником на конце и потянул изо всех сил. Упал брезент, обнажив пушку, готовую к выстрелу. Ее было видно, только если стоять напротив грузовика сзади, но пока в полосе смерти не было охранников. С того момента, как грузовик начал пятиться, прошло лишь двадцать секунд. Вилли взялся за концы второго троса и дернул. Грузовик слегка завибрировал. Если бы дело происходило на цирковой сцене, то для вящего эффекта бабахнул бы оглушительный взрыв и вылетело облако дыма, но на сей раз шуму получилось немного. Раздался просто громкий хлопок. Из кабины своего фургончика Модести видела, как вверх взлетело нечто черное, похожее на сардельку, и, перелетев через полосу смерти и стену, стало опускаться, а потом исчезло из вида. Модести сильно сомневалась, что кто-нибудь из восточного сектора успел заметить этот полет. Она завела мотор. Вилли вышел из кабины и двинулся в ее сторону. Он не бежал, но и не мешкал. Модести распахнула ему переднюю дверцу и, когда он забирался, двинула машину вперед. Вдалеке голос в мегафоне произнес: "Есть! Отлично, ребята. Состоялось!" Модести завернула за угол, и машина стала удаляться от стены, опять же без особой спешки, постепенно набирая скорость. Сзади над стеной неуверенно заметался луч прожектора. Голос через динамик стал отдавать команды по-немецки. Пять минут спустя, когда отрезок стены, где уже начиналась бурная активность пограничников, остался позади, они оставили фургончик в плохо освещенном переулке. Вилли стащил комбинезон и снова стал герром Юргенсоном, а Модести, избавившись от свитера и платка, теперь выглядела его секретаршей. Они вышли на аллею Пренцлауэр и дошли до автостоянки у кинотеатра, где оставили серую "шкоду". Когда они оказались в машине и дверцы были надежно закрыты, Вилли положил руки на руль и довольно произнес: "Псалом восемнадцатый, стих четвертый. Да, он пролетел на крыльях ветра". Затем взял руку Модести и поднес к своей щеке. - Вам нравлюсь не я, герр Юргенсон, - со вздохом произнесла Модести. - Вы просто цените мои безумные идеи. - Безумная идея сработала... Это был шедевр. Уникум в двадцать два карата. - Затем его голос снизился до шепота, и он возвестил, изображая конферансье: - Дамы и господа, мы рады представить вам Бриллиант Бактериологии, Могучего Малыша профессора Окубу. Человека-Ядро... Он подался вперед и поперхнулся от смеха. Модести давно не видела его таким довольным. - Забудь об этом, Вилли. Теперь на двадцать четыре часа ты должен стать Свеном Юргенсоном. Он кивнул, с трудом беря себя в руки. - Да, Принцесса, поскорее бы вернуться. Мне нужно вволю посмеяться. Три дня спустя Таррант снова сидел в кабинете министра. Уэверли был в отличном настроении. Он сказал: - Фрейзер сообщил, что вы благополучно переправили Окубу, но он не уточнил, как именно. Поздравляю вас, Таррант. - Тогда он не мог рассказать о деталях, - отозвался Таррант. - А теперь, боюсь, вы будете разочарованы. Это не Окуба. - Простите, не понял? - Это не Окуба, - повторил Таррант. - Первым делом я провел опознание. На это ушло сорок восемь часов, потому что потребовалось участие того, кто знал Окубу лично. - И это оказался не он?.. Я не понимаю... - Уэверли был потрясен. - Окуба по-прежнему в СССР, он и не думал уезжать. Человек, изъявивший желание сбежать, был японским агентом Ясидой, работавшим на Рыжкова. Он решил построить игру на том, что все японцы выглядят для нас одинаково, как, впрочем, и мы в их глазах. Рыжков надеялся, что мы задействуем всех наших кротов. Ему нужно было использовать Ясиду как приманку. - Боже мой! - тихо произнес Уэверли. - Да. Тогда получился бы грандиозный провал. К счастью, я не активизировал нашу сеть. Мне удалось неофициально договориться с двумя моими друзьями, которые обладают неплохим опытом в таких делах... - Ваши друзья? - переспросил Уэверли. - У меня есть друзья, господин министр, - кивнул Таррант. - Я не об этом. Я имел в виду... - Я не могу раскрыть вам их имена. Они не работают на нас и проделали все это бесплатно. - Очень странно, - сказал Уэверли, недоверчиво глядя на Тарранта. - Никто не рискует головой просто так... - Это и впрямь необычно, - кивнул Таррант и сменил тему. - Они впервые заподозрили Окубу, когда провалился их первоначальный план. Насторожило, что он отказывался сотрудничать и требовал крупномасштабной операции. Если бы они тогда убедились, что Окуба не тот, за кого себя выдает, то сразу убили бы его, потому что наш связник и явка засветились. Но мои друзья не могли проверить свои подозрения и потому все же переправили его через стену. - Таррант ожидал, пока Уэверли не усвоит услышанное, и затем добавил: - К счастью, он отравился цианистым калием вскоре после того, как мы вывели его на чистую воду в Западном Берлине. Уэверли подумал, что на этот счет могут быть большие сомнения. Этого человека нельзя было держать до бесконечности, и пока он был жив, и агент Тарранта, и явка могли провалиться. Если Ясида и не покончил с собой, то ему в том помогли люди Тарранта. Уэверли почувствовал легкий озноб и впервые за это время понял, какое бремя возложил на плечи своего подчиненного. - Прошу вас меня извинить, - произнес он. - Я неверно оценил обстановку и дал вам плохие инструкции. - Таррант чуть наклонил голову, а Уэверли продолжал: - Но как, черт побери, тем двоим удалось все же его вывезти? Он ведь не желал сотрудничать, а без этого у них ничего не вышло бы. - Это люди изобретательные. Они усыпили его и выстрелили им из пушки, - сказал Таррант с непроницаемым лицом. Уэверли посмотрел на него с непониманием, затем с недоверием и наконец с неудовольствием. В конце концов Таррант напрасно так издевался над министром Ее Величества. - Я задал вам серьезный вопрос, - резко сказал Уэверли. - Они выстрелили им из пушки, - повторил Таррант. - Устроили номер Человек-Ядро, какие бывают порой в цирке. А мы поймали его в сеть. После паузы в двадцать секунд Уэверли захохотал. Таррант чуть потеплел, но все же решил провести до конца запланированную им операцию возмездия. - Представление вышло не совсем бесплатное, господин министр, - сказал он. - Есть расходы, а потому, как вы и обещали, мне потребуются суммы из специального фонда.
      * * *

Полчаса спустя у счетчика парковки на Уайтхолле Таррант сел в "дженсен" рядом с Модести Блейз. Он еще раз с удивлением отметил то странное обстоятельство, что по возвращении с опасного, очень опасного задания она выглядела удивительно юной. Он подумал, что, наверное, именно такой увидел ее Вилли в их первую встречу, когда ей было всего двадцать с небольшим. - Вилли благодарит за приглашение на ленч, - сказала Модести, - но просит его извинить. Он уехал, чтобы поскорее забыть свои горести. - Горести? - Он очень расстроился, - сказала Модести и по-детски хихикнула. - Он считал это самым смешным, самым остроумным планом, который когда-либо воплощал в жизнь, но Ясида все испортил. Погубил шутку. - Я не совсем понимаю. - Я, признаться, тоже. Но я не англичанка и не из кокни, а потому не всегда могу уловить тонкости юмора, как его понимает Вилли. Он убежден, что этот японец помешал моей ключевой реплике. - Я, кажется, понимаю, что он имел в виду. Бедняга Вилли. Она смотрела на него с загадочной улыбкой, и Таррант вдруг вспомнил про букетик фиалок, который держал в руке. - С лучшими чувствами, - сказал он, вручая цветы. - Какие красивые! Спасибо. - Это особенные цветы, - сказал Таррант. - Они оплачены из нашего специального фонда. Оттуда крайне трудно вынуть деньги, поскольку на то требуется одобрение премьер-министра, но двадцать тысяч фунтов получить легче, чем те два шиллинга, которые стоят эти фиалки. Уэверли пытался оплатить расходы из собственного кармана, но я проявил настойчивость. Жаль, вы не видели его лицо... Модести рассмеялась и чмокнула Тарранта в щеку. - А как Вилли забывает свои горести? - поинтересовался тот. - Он улетел с Мэвис на долгий уик-энд. - Кто такая Мэвис? - Я ее не видела. Но если верить Вилли, то у нее формы пышнее, чем у кого-либо на этой планете. Зато в интеллектуальном плане она как доска, хотя у нее веселый нрав. Вилли говорит, что это все равно что оказаться в постели с четырьмя девицами и баллоном веселящего газа. Лучший способ забыть неудачу. Таррант удивленно вздохнул. - Вы женщина, а Вилли - это часть вашей жизни. Вы не ревнуете? В ее глазах засветилась ирония. Она сказала: - Так уж сложилось... - Потом, внезапно улыбнувшись и не отрывая глаз от дороги, добавила: - Но если Мэвис и Вилли начнут совместно постреливать через берлинскую стену людьми, я, пожалуй, заставлю ее похудеть. Таррант рассмеялся. Он был в отличном настроении. Пошел дождь, но ему казалось, что светит солнце. Он улыбнулся и сказал: - Полагаю, до этого дело не дойдет. Питер О'Доннелл "Модести Блейз" Спасение Принцессы (рассказ) "I Had a Date with Lady Janet" 1972
В тот вечер работы на "Мельнице" было хоть отбавляй. По крайней мере так мне показалось. Но Дорис сказала, что ничего особенного, а ей, конечно, лучше знать. Я хоть и хозяин, но бываю на "Мельнице" довольно редко. У Чарли в тот вечер был отгул, вот я и решил немного пособить Дорис. Часов в десять появилась леди Джанет. На ней был светло-зеленый брючный костюм. Зеленое здорово сочеталось с ее коротко подстриженными каштановыми волосами. Она села на свое обычное место в конце стойки, я поставил два стакана и открыл бутылку кларета. В тот вечер у меня было свидание с ней, то бишь с леди Джанет Гиллам. Она шотландка, дочка графа, и в ее жилах течет древняя благородная кровь. Мы с ней крутим амуры, когда я бываю в этих краях. То, что она выбрала меня, само по себе большая загадка. Она как-никак аристократка, а я неотесанный кокни. Но мы отлично ладим. Ей тридцать лет, она очень даже ничего собой, у нее хорошая фигура и никаких признаков жира, потому как вкалывает она будь здоров. По словам людей сведущих, в том числе и по ее собственным словам, она произвела настоящий фурор, когда впервые появилась в большом свете. Разъезжала на гоночных автомобилях, летала на папиных самолетах, закатывала лихие вечеринки. А потом вышла замуж за типа по фамилии Гиллам, которому взбрела в башку бредовая идея сделаться богатым фермером. Ну, деньги-то у него поначалу водились, но через два года фермерства он остался на бобах, начал пить горькую, а потом и разбил свою машину к чертовой бабушке неподалеку от "Мельницы". Правда, тогда она мне еще не принадлежала. Джанет угораздило ехать вместе с ним. Гиллам отправился прямехонько на небеса, а Джанет - в больницу, где ей оттяпали ногу до колена, потому-то теперь она и ходит всегда в брюках. Тут-то и началось самое интересное. Когда она вышла из больницы на протезе, то не приковыляла к папочке-графу за деньгами или какой другой помощью. Нет, она стиснула зубы и принялась вкалывать на ферме, и в конце концов та стала приносить ей доход. Нет, мне нравятся такие женщины... Она, правда, напрочь забыла о мужчинах. Даже когда пару лет назад она тут появилась, мы с год, наверное, только вежливо здоровались. Потом-то она мне призналась, что просто списала себя как женщину в расход. Думала, что одноногую девицу потащит в постель или извращенец, или тот, кого волнуют прелести ее банковского счета. Теперь-то Джанет понимает, что ваш покорный слуга ни то и ни другое, но много воды утекло, пока до нее это дошло, признаюсь, те девяносто процентов, что остались от нее после автокатастрофы, нравятся мне больше, чем сто процентов от большинства прочих девиц. Если честно, то Джанет вызывает у меня восхищение, а потому не так уж и важно, какая у нее там нога - настоящая или искусственная. Только полные идиоты восхищаются лишь теми, кто не угодил в какой-то дурацкий переплет. Мы по-настоящему познакомились, когда в наших местах появились рэкетиры и начали выискивать себе легкую добычу. Леди Джанет сразу попалась им на глаза, а когда она уперлась рогом, то они пригрозили, что если она не станет им платить, то ферма снова сделается убыточной. Тут-то на арену вышел я. Посетил ее и сказал, что разберусь с этими молодцами. Мы как-никак добрые соседи. Джанет сперва только фыркала, но я чувствовал, что еще немного - и она сломается. Поняв, что я всерьез, минут пять она лила слезы и только потом взяла себя в руки. И тут же начала волноваться, что со мной из-за нее что-то случится. Пришлось втолковывать ей, что я в таких делах не новичок и напугать меня не просто. Ну, больших проблем у меня не возникло. Я навестил их главаря, который в тех бандах, что я успел повидать, не попал бы и в первую пятерку. Но я не сразу применил силу. Как-никак я не зря поработал под началом у Принцессы и научился всяким фокусам. Я просто велел ему отстать от Джанет во избежание... Ну, он, конечно, послал свою братву проучить меня. Заявилось трое, и после обмена любезностями этих бравых ребят увезли в больницу. Затем я снова заявился к их боссу, оглушил его и доставил на ферму в багажнике моей машины. Главарь был жирный, как боров, и я заставил его маленько порастрясти пузо - он у меня лопатил навоз с утра до вечера. И так целый месяц. А спал на соломе в сторожке, под замком. Он чуть было не отдал Богу душу. Но, во всяком случае, кое-каким манерам обучился, потому как через неделю после того, как я отпустил его на все четыре, зарядили дожди, и он прислал Джанет письмо, где просил извинения за беспокойство, но считал своим долгом напомнить, что дренажная труба в южной части долины легко засоряется. Так или иначе весь этот месяц я прожил на ферме, потому как приходилось присматривать за работничком. Сначала я поселился в одном из коттеджей, но к концу недели переехал в главный дом: оказалось, что мы с леди Джанет отлично ладим. Мы не связывали друг друга какими-то узами или путами. Это ни к чему. Когда-нибудь она перестанет так волноваться из-за своей ноги и встретит какогонибудь симпатичного человека, за которого и выйдет замуж. Мне, конечно, сильно будет ее не хватать, а потому дай Бог, чтобы это случилось не завтра. Но в тот вечер, о котором идет речь, я впервые увидел ее после приезда из Штатов, где провел некоторое время. Мы созвонились и условились встретиться в пивной, а потом, по ее закрытии, отправиться в город посмотреть фильм, а затем уже закатиться в ночной клуб. Я-то к этим клубам равнодушен, но для Джанет это развлечение. Мы немного поболтали насчет ее фермы и того, что я видел в Штатах. Минут за десять до закрытия ко мне подходит Дорис и говорит, что джентльмен, который сидит в углу бара, хочет со мной поговорить. Я извинился перед Джанет и пошел. Ему было лет тридцать восемь. Хороший костюм. Пальто не было. Серые глаза. Светлые, чуть редеющие волосы. У него была еще такая забавная манера улыбаться, опустив уголки губ. У меня вдруг по спине пробежал холодок. Я понял, что этот субъект может быть опасным. Я широко улыбнулся ему и спросил: - Чем могу быть полезен? - Я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз, мистер Гарвин, - ответил он. - Меня зовут Фитч. Говорил он с легким ирландским акцентом - и еще с такими интонациями, которые появляются у того, кто какое-то время жил в Америке. Я решил запомнить этот акцент - вдруг когда-нибудь пригодится. Я могу изобразить много разных вариантов английского - от стандарта Би-би-си до выговора уроженцев Нэшвилла, штат Теннеси. Порой это очень помогает в деле, но обычно я говорю на кокни. Потому как это мой родной выговор. С младых, как говорят, ногтей. - Тогда прошу в гостиную, - говорю я Фитчу. Я попросил Дорис закрыть пивную, а мы с Фитчем уединились в задней части бара. Когда я купил "Мельницу", то оборудовал в ней очень миленькую квартирку. Внизу кухня, офис, гостиная, а наверху две спальни с ванными и туалетными комнатами. Вторая спальня нужна, потому как иногда у меня гостит Принцесса. Я не стал задавать Фитчу вопрос, в чем дело, потому как с первого взгляда понял, что он не торгует открывалками или страховыми полисами. И я не ошибся. Не успел я закрыть дверь гостиной, как он наставил на меня "магнум" калибра 0,44. Я остался стоять, как стоял, только заметил: - Носить такие игрушки опасно для здоровья. - Давайте присядем, - отозвался тот как ни в чем не бывало. - А пушку я показал так, на всякий пожарный, чтобы вы не нервничали, когда я объясню вам что к чему, Гарвин. Я выбрал стул с прямой спинкой, потому как из него выбираться куда проще, чем из кресла. Фитч сделал то же самое. Он держался уверенно, но не самоуверенно. И не чувствовал себя королем только оттого, что у него в руке была пушка. Короче, это был профессионал, а пушка была его обычным рабочим инструментом. Я сразу решил, что он опасен, но теперь накинул ему еще пару очков. Опасный опасному рознь. Бывают опасные слизняки, и бывают опасные бойцы. Фитч был из последних. Отними у него пушку, он не поднимет лапки кверху. Переломай ему руки, он вцепится в тебя зубами. Такие попадаются не часто, и мне выпала честь лицезреть как раз такого молодца. - Я работаю на Роделя, - сказал боец негромко, чуть шепелявя. - Он послал меня за вами. На это я только рассмеялся и сказал: - Серьезно? Говоришь, Родель послал? Ну, значит, ты, парень, первый, кто нашел дорогу назад из ада. - Родель не умер, - возразил Фитч. - Во всяком случае, половина туловища у него действует. Хотя, говорят, грохнулся он тогда сильно. Тут я призадумался. Фитчу, в общем-то, не было резона врать. А если он говорит правду и Родель жив, то мне не было резона радоваться. Я много повидал разных мерзавцев, но Родель среди них занимал почетное место: торговал живым товаром, продавал девиц в Южную Америку, в Саудовскую Аравию и вообще куда угодно, лишь бы хорошо платили. Не думайте, что это все кануло в прошлое вместе с немым кино. Ремесло процветает вовсю. И прежде чем сделать из девушки проститутку для борделя, мастера-укротители проделывают с ними такое, отчего Калигула бы сблевал. За три года до того, как мы с Модести завязали, у нас вышел конфликт с Роделем. Он заграбастал девицу, которая работала на Сеть курьером - возила контрабандой бриллианты. Принцесса ненавидела Роделя и только и выжидала удобного случая, чтобы с ним поквитаться. Девочку мы вернули, и Модести решила, что настало время успокоить Роделя. Можете называть это убийством. А можете - основательной обработкой. Я слышал, что некоторые называли Модести Блейз хладнокровной убийцей. Она руководила, может, и не самой хитроумной организацией за всю историю преступности, но уж, без сомнения, самой разборчивой в средствах. Порой мне казалось, что мы тратим куда больше времени на борьбу с грязными шайками, чем на получение прибыли. Помню, мы как-то отказались от крайне выгодного дельца лишь потому, что никак нельзя было провернуть его, не повредив здоровью парочке легавых. Конечно, Принцессе случалось отправлять на тот свет людей, но чаще всего это были такие сволочи, от гибели которых становилось легче дышать всем без исключения. Родель был из их числа. Наши пути-дорожки скрестились за три года до того, как Принцесса отошла от дел. Мы отправились в Стамбул, чтобы угомонить его, - я и Принцесса. В таких случаях она не любила посылать других. Родель оказался малый не промах, и все кончилось небольшим сражением в помещении склада. Мы с одной стороны, и Родель с полудюжиной своих парней - с другой. Я лично всадил нож в Роделя с тридцати шагов, когда он вовсю стрелял по нам из пистолета. Он покатился по лестнице и с высоты пятьдесят футов грохнулся на бетонный пол. Мы решили, что его песенка спета, и благополучно убыли в Танжер. Шайка Роделя разбежалась, и на этом была поставлена точка. Но теперь вот напротив меня сидел Фитч и уверял, что Родель жив. Причем он знал о том самом падении. Он сидел и выжидательно смотрел на меня. Глаза у него были серые, и взгляд какой-то поверхностный, без глубины. - Да, грохнулся он тогда здорово, - сказал я. - Если он мертв только наполовину, ему сильно повезло. - У него теперь вся нижняя половина парализована, - уточнил Фитч. - Потомуто он так и жаждет повидаться с тобой, приятель. - Фитч снова криво улыбнулся. - Он все эти годы ни о чем другом и не думал. - Мог бы вспомнить и о тех поставках живого мяса, которыми он так увлекался, - буркнул я. - Ну ладно, где он? - Всему свое время, - покачал головой Фитч. - А то, если ты узнаешь об этом сейчас, приятель, у меня возникнут лишние проблемы. - Думаешь, я побегу за тобой, как собачка, только потому, что ты не поделился со мной секретом? - осведомился я. - Нет, - снова улыбнулся он. - Побежишь ты, потому что Родель поймал Модести Блейз. Мне показалось, что кто-то заехал мне ногой под дых. Но я улыбнулся. - Прямо так взял и поймал? - Это проще, когда тебя не ожидают. Мы и тебя могли бы захватить так же. Но Родель хочет, чтобы ты знал все еще до того, как явишься. Да, это было похоже на Роделя. Он никогда не всаживал в человека нож без того, чтобы не повернуть его в теле жертвы разок-другой. Фитч потянулся за телефоном. Набрал номер, причем не лондонский, потому как там были лишние цифры, и посмотрел на часы. - Они давно ждут моего звонка. - Потом через несколько секунд сказал уже в трубку: - Дайте Блейз. - Потом пихнул трубку по столу ко мне, я услышал, как Принцесса сказала: "Вилли?" Да, это был ее голос, без обмана. - Где? - задал я единственный интересовавший меня вопрос. - Не знаю, но не слушай их... - тут ее голос оборвался, и я услышал мужчину, который говорил с акцентом. Я сразу узнал Роделя. Давно я не слышал, чтобы человек говорил с такой ненавистью. Он медленно произнес: - Плохой совет. Фитч объяснит, что произойдет, если ты не явишься ко мне. - И на этом разговор окончился. Я положил трубку, и Фитч сказал: - Он ждет нас в установленное время. Если мы не появимся, Родель отдаст ее своим спецам. - Убедившись, что я усвоил смысл его слов, Фитч встал и спрятал пистолет в кобуру. Они все верно рассчитали, сволочи. Тот, кто знает нас с Принцессой, смело выложил бы миллион фунтов против одного, что я явлюсь - даже без сопровождения. - Я возьму пиджак, - сказал я, вставая. Я чувствовал себя прескверно да и, похоже, выглядел тоже так себе. Но я и не собирался скрывать этого - пусть Фитч маленько расслабится. Пиджак висел на спинке еще одного стула. Я снял его и резко бросил в лицо Фитчу. Я ударил его в солнечное сплетение, потом огрел ребром ладони по голове, за ухом и подхватил его, когда он стал падать, лишившись чувств. Я перебросил его через плечо и вышел через заднюю дверь. На улице было тихо и темно. От пивной к моему спортзалу вела тропинка, мощенная кирпичом. "Спортзал" представлял собой длинное низкое здание без окон, а вернее, с фальшивыми окнами и с тяжелой двойной дверью. Внутри тир для стрельбы из лука, тир для стрельбы из огнестрельного оружия, борцовский ковер, гимнастические снаряды, две душевые. Стены там звуконепроницаемые. В дальнем конце оборудована мастерская, где я тружусь над разными электронными и прочими игрушками. Я внес Фитча внутрь и запер внешнюю дверь, связал ему руки и отобрал пушку. Надо было выбить из него местонахождение Принцессы, причем как можно скорее. Если бы у меня было время, я бы угостил мерзавца скополамином, но у меня не было ни времени, ни скополамина. Вообще выбивать признания - не совсем по моей части. Да и Фитч был крепким орешком. Впрочем, если вспомнить слова Фитча насчет того, что Модести Блейз займутся спецы Роделя, можно было взяться за моего незваного гостя без особых угрызений. Но это все равно мало утешало. Я знаю, что такое допрос с пристрастием: меня самого однажды обрабатывали раскаленным железом. Можно терпеть боль, пока не потеряешь сознание. Фитч был явно из тех, кто будет держаться, пока не отключится. Или же он заговорит, но наврет с три короба, а времени на то, чтобы проверять его выдумки, нет. Нужно было укротить его боевой дух так, чтобы он заговорил, и правдиво. Я взял моток веревки, поднялся по гимнастическому канату и перебросил веревку через шкив на балке, которая шла через все помещение. Затем я съехал вниз, сделал на другом конце веревки петлю и надел ее на шею Фитчу, принес из мастерской стул и поставил его под шкивом. Фитч начал приходить в сознание. Я потянул за веревку. Он кое-как поднялся, и когда я убедился, что он может стоять и не падать, то снова натянул веревку. Поскольку стул стоял возле Фитча, тому ничего не оставалось делать, как взобраться на него. Он стоял, покачиваясь из стороны в сторону, а глаза у него чуть не вылезли из орбит, потому как Фитч понимал, что с ним случится, если он потеряет равновесие. Я же привязал свободный конец веревки за перекладину у стены и встал перед Фитчем, напустив на себя самый свирепый вид. - Ты болван и кретин, - процедил я сквозь зубы, - неужели и вправду подумал, что я настолько глуп, что дам отвезти себя на поводке к Роделю? Думаешь, я так и поверил, что от моего появления Модести Блейз станет легче? Я отыщу Роделя. Через двадцать минут я свяжусь с людьми в Лондоне, Ливерпуле, Глазго, Кардиффе. Он играет не на своем поле, и его живо найдут. Может, я не успею помочь Модести, но зато успею прикончить мерзавца. Ну, а ты, Фитч, до тех пор останешься здесь, покачайся маленько на веревке... Я чуть наклонил стул, и Фитч соскользнул с него. Потом я поставил стул чуть в стороне и направился к внутренней двери. Между двумя дверьми расстояние в четыре фута, и потому я мог притаиться и проследить в щелочку за Фитчем. От падения со стула он не сломал себе шею, да и петля была такой, что если на ней повиснешь, то задохнешься не сразу. Фитч чуть свесил голову, мышцы шеи напряглись до предела. Он качался, пытаясь дотянуться ногой до стула, который я умышленно оставил неподалеку. Я решил, что это у него получится, и потому закрыл вторую дверь и помчался по тропинке к автостоянке. Дорис уже закрыла пивную, и на стоянке находился лишь "ягуар". Машина была заперта, но это задержало меня на десять секунд. На заднем сиденье валялись наручники на короткой цепочке. Они предназначались для меня в конце пути. Я быстро вернулся в "спортзал", открыл внешнюю дверь, затем распахнул внутреннюю и пробежал мимо Фитча в мастерскую. Но в последний момент я вдруг резко затормозил и обернулся, глядя на него с большим удивлением. Он стоял на стуле на цыпочках, чуть наклонившись, и дышал с таким скрежетом, словно кто-то пилил фанеру. Лицо его распухло и стало багрово-синим. В его взгляде появилась странная глубина, и эти два колодца были заполнены ужасом. - Шалишь, Фитч, - сказал я и снова столкнул его со стула. Он прохрипел было: "Послушай", но веревка захлестнула ему горло, и он закачался, судорожно работая ртом, словно продолжал говорить. Я двинулся от него со стулом в руках, затем остановился, словно у меня возникли сомнения. "Ладно, - процедил я так, как будто меня распирала ненависть, - если хочешь помедленней, так хрен с тобой". И я снова поставил стул неподалеку от него. В мастерской я стал собирать вещички: положил в сумку пару-тройку ножей, кольт тридцать второго калибра, потому как это оружие очень уважает Принцесса, разные медицинские принадлежности, а также кое-что еще полезное в таких делах. Когда я вышел в зал, Фитч опять взобрался на стул, но весь дрожал и шатался, пытаясь сохранить равновесие. Я прошел мимо и буркнул: - Желаю приятно провести время. Он заговорил хрипло, словно человек, у которого хронический бронхит: - Гарвин... обожди... Она в замке Гленкрофт... - Он продолжал шевелить губами, но у него кончился воздух в легких. Я медленно подошел к нему, взялся рукой за спинку стула и сказал: - Хитрая сволочь. Он с шумом вдохнул воздух. Лицо его было в пятнах. Если можно завопить шепотом, то именно это он и сделал: - Святая правда... Замок Гленкрофт... Инвернесс. Я понимал, что он не врет. Он даже не пытался поторговаться, потому как понимал, что на это у него не будет времени. Он просто выложил все, что знал, и теперь смотрел на меня дикими глазами, надеясь на чудо. Я сказал недоверчиво: - Ты должен был, значит, отвезти меня в Инвернесс? Он кивнул, потом кое-как выдавил из себя: - Ехать всю ночь. Завтра к полудню... срок. Ну что ж... Я провел в уме подсчеты. По времени и расстоянию все совпадало. Ну, а Фитчу сейчас было трудно состряпать какую-нибудь убедительную небылицу. Я подошел к стене, отвязал веревку. Фитч свалился со стула и лежал на полу, тяжело дыша. Я открыл свою сумку, вынул шприц. Он не пытался сопротивляться. Я вколол ему дозу. Три грана фенобарбитонала. Это означает долгий крепкий сон. Обращение не из деликатных, но он проснется с головой на плечах и уже за это скажет мне спасибо. Затем я вернулся в мастерскую и оттуда позвонил Венгу, который вел хозяйство в доме Модести Блейз. Он сказал, что хозяйка в своем загородном коттедже в Уилтшире. Я сообщил ему свои новости. Он маленько одурел. Я коротко изложил ему суть и велел, не теряя времени даром, мчаться ко мне и заняться Фитчем. На Венга можно положиться. У него хватит ума отыскать ключи Принцессы от спортзала, он свяжет Фитча так, что будет виднеться только нос, и станет караулить его с пистолетом наготове целую неделю, если того потребуют обстоятельства. Я положил трубку, взял сумку и отправился в бар. Леди Джанет сидела в гостиной и смотрела журнал. Сначала она осведомилась своим мягким мурлыкающим голосом: - Ну, что случилось с твоим приятелем? - Потом взглянула на меня и вскочила так, что и не скажешь, что у нее протез: - Вилли, что стряслось с тобой? Я стал складывать в сумку карты и путеводители по Шотландии, успев только буркнуть: - Извини, Джен. Свидание откладывается. У меня неприятности. Я отыскал в путеводителе замок Гленкрофт. На него было отведено три строчки, и он описывался как укрепленный дом. Что ж, судя по всему, он не отличался размерами, просто старинный особняк с зубчатыми стенами. - Ее высочество? - осведомилась Джанет. Так она величает Модести. Поначалу в этом обращении хватало ехидства, но потом они познакомились - когда Принцесса гостила у меня, - и все стало на свои места. Джанет по-прежнему называла ее за глаза "ее высочество", но уже в шутку, без подначки. - Ее поймали, Джен, - сказал я. - Старые счеты. Ничего хорошего. Это люди, какие могут присниться только в кошмарном сне. Они увезли ее в замок Гленкрофт и завтра в полдень начнут резать ее на куски. У Джанет, понятно, возникли разные вопросы, но она не стала ничего спрашивать. Я подошел к телефону, а она, положив руку на плечо, сказала: - Но Принцесса ведь умеет за себя постоять. Так-то оно так, если бы только знать наперед, что случится. Я это и сказал Джанет, пока искал телефон Дейва Крейторпа. У него есть самолет "бигл-пап", который стоит неподалеку от "Мельницы". Он уже не раз возил нас с Принцессой в разные места, и я молил Бога, чтобы Дейв был дома и согласился лететь или по крайней мере одолжил мне самолет, чтобы я сам слетал в Глазго. Пока я ждал ответа, Джанет спросила: - Кого ты хочешь найти, Вилли? И зачем? Когда я объяснил ей, она разъединила телефон. - Господи, у отца есть "бичкрафт барон" в Хитроу. Он прилетел на нем во вторник и пока что находится в Лондоне. Я сама доставлю тебя в Глазго. Батюшки! Папочка-граф! Я не стал выяснять, позволит ли он ей такое, потому как подозревал, что она не станет утруждать себя просьбой. И в Хитроу никто не посмеет остановить ее, потому как она окинет их взглядом, в котором они сразу увидят десять поколений шотландских графов. К тому же "бичкрафт" развивает скорость до двухсот двадцати пяти миль в час, а "бигл" - в два раза меньше. Я обнял и поцеловал ее. Вполне искренне. Она была такая свежая и милая, что поцеловать ее было одно удовольствие. Тут я позвонил уже в Глазго и с ходу дозвонился. Я велел Малышу Джоку Миллеру, чтобы он подготовил мне машину в аэропорту Глазго с двух ночи. Он сказал "Угу", и я положил трубку. Джок получал пенсию от Принцессы, потому как, работая на нее, нарвался на пулю, которая лишила его глаза. Теперь у него был гараж в Глазго. Он говорил редко, но если уж, как сейчас, вы слышали его "Угу", то можно было не волноваться. - Однажды, еще девочкой, я была в замке Гленкрофт, - сказала Джен. - Это просто большой особняк к северу от Лох-Шила. А вокруг на многие мили ни души. Я сказал ей на это, что теперь там есть телефон и вроде бы в замке кто-то жил. Я говорил и ходил по комнате, открывая ящики, что-то вынимал из сумки, что-то туда укладывал. Джанет смотрела и не задавала лишних вопросов. Она уже кое-что поняла насчет нас с Принцессой, а чего не знала, то, похоже, вычислила. - Да, там жила семья, - кивнула она. - Но года три назад они уехали. Не знаю уж, удалось ли им продать Гленкрофт. Но они вполне могли сдать его. Я застегнул молнию на сумке и кивнул. Пока Джанет разбиралась с машиной, я сбегал наверх, надел черные брюки и куртку. С внутренней стороны куртки была прилажена сбруя, в которой имелись ножны, куда я и сунул свои ножи. Теперь я немножко поостыл. Не было необходимости гнать во весь опор в Хитроу. Фитч должен был притащить меня к полудню. И только после этого Родель собирался начать работать с Модести. Если не случится ничего непредвиденного, мы приземлимся в Глазго в половине третьего, а в половине пятого я уже буду в Гленкрофте. Стало быть, в моем распоряжении оставалось несколько часов темноты и все утро. В Хитроу нам удалось быстро получить разрешение на взлет. Джанет вывела "барона" на заданный курс, включила автопилот и попросила у меня сигарету. Она сообщила мне, что замок Гленкрофт обнесен стеной и выстроен в форме буквы Е с отсутствующей средней перекладинкой. Одно крыло уже много лет назад сделалось непригодным для жилья, и семья обитала в другой половине. Во время полета мы почти не разговаривали. Джанет, собственно, не знала, что и сказать, а я провел умственную гимнастику, которая помогает экономить нервную энергию. Только в какой-то момент она вдруг произнесла неуверенно, словно опасаясь, что я отреагирую не так: - Вилли, она для тебя так много значит... Ну, я не люблю распространяться на эту тему, потому как все равно не в словах дело. Но Джанет, конечно, имела право услышать что-то вразумительное. Это слишком долгая история, и я мог только передать ей самую суть, которая, если честно, мало что проясняла. Большую часть своей сознательной жизни я был мерзким, гадким, тупым подонком, который ненавидел всех и вся и постоянно попадал в неприятные истории. И вот тогда-то в моей жизни и возникла Принцесса. Ей было двадцать лет, но она уже два года возглавляла Сеть и развернулась на полную катушку. Она вытащила меня из канавы, а вернее, из тюрьмы, дала работу, а главное - поверила мне. Это все равно что тебя бросили в чан на переплавку и потом придали тебе совсем другую форму. Я сильно изменился... Раньше я копошился где-то на дне морском, а потом вдруг понял, что можно жить там, наверху, на свежем воздухе, под солнцем. Или все равно как всю жизнь ползать, а потом вдруг понять, что ты можешь летать, как птица... Какое-то время я говорил, путаясь в словах, потом умолк. Джанет посмотрела на меня и медленно произнесла: - Я понимаю тебя, Вилли. Ты единственный, кого я знаю, кто... всегда радуется жизни... Да, я понимаю, что она для тебя значит. Но, возможно, и ты для нее значишь не меньше. - Она улыбнулась и коснулась пальцами моей щеки со словами: - Отлично. Она Принцесса, ты ее верноподданный. Что ж, тут кое-что остается и для меня. Мы приземлились в два тридцать. Малыш, Джок Миллер, подогнал нам две машины на выбор. Я взял "ягуар", бросил в багажник сумку, потом представил Джанет Миллеру. Его сморщенная хитрая физиономия побагровела от удовольствия. Не то чтобы он был таким уж снобом, но всегда готов поднять свой шотландский меч за аристократа, если тот, конечно, шотландец. Я рассказал ему насчет Роделя, и в его глазах появилось опасное выражение. Он сказал, глядя на меня снизу вверх: - Погоди, Вилли, я захвачу бритву и поеду с вами. - Нет уж, Джок, - сказал я. - Тут нужно действовать по-тихому. Я обнял Джанет, поцеловал на прощание, сел в машину и поехал. В зеркальце было видно, как они стояли и смотрели мне вслед. Зимний снег успел сойти, и дорога была неплохой. Я промчался мимо ЛохЛемонда и не потерял темпа, когда шпарил через Грампианские горы. Я миновал Раннох-Мур, дал кругаля до Форта, потом свернул на дорогу, что вела на север. Еще через полчаса я свернул на проселок к замку Гленкрофт. До него было с милю, но я ехал, потушив фары. Через полмили я свернул с проселка, поставил машину в укромном местечке, вытащил свою сумку и двинулся дальше на своих двоих. Еще не было и четырех часов, а в этих северных краях рассветало не раньше восьми. Теперь я совсем успокоился. Я на месте, времени вагон и маленькая тележка, и опять же инициатива была у меня, а это, сами понимаете, уже полдела. Родель-то был уверен, что Фитч везет меня к нему в своей машине и мы еще где-то в Средней Англии. Гленкрофт был большим особняком, или маленьким замком. Он действительно был обнесен зубчатой стеной высотой в тридцать футов. Стена казалась несоразмерно высокой, потому что сам замок был всего в три этажа. Трудно сказать, зачем понадобилось возводить такую преграду, впрочем, эти шотландские кланы так жутко враждовали между собой, что, наверное, они знали, что делали. Я осмотрел стену. Главные ворота были украшены острыми зубцами. Они выглядели поновей, чем сам замок, - им было лет сто. Сделаны из прочного дерева и запирались на засов снаружи. Поверх зубцов была натянута колючая проволока. Она, понятно, выглядела новее ворот и даже не успела проржаветь. Ворота прятались в арке, созданной стеной, и свободное пространство было как раз заполнено зубцами и проволокой. В восточной части стены имелась небольшая дверь, тоже из массивного дерева и запиравшаяся изнутри. Я решил перелезть через стену, а потому извлек из сумки самое необходимое и переложил в маленький рюкзачок, который надел на спину. Затем я взял моток нейлоновой веревки с кошкой на конце. Зубья кошки были почти до самых кончиков обуты в резину, и потому, когда я забросил ее, она не пикнула. Подъем шел гладко. Но вдруг я почувствовал, что веревка поехала. Штукатурка, державшая большой камень, за который я зацепился кошкой, явно ослабла, и я увидел, что камень восемнадцать дюймов в длину и в фут толщиной вдруг зашатался и вылез из кладки. Потом мы оба, я и камень, полетели вниз. Я не хвастаюсь, когда говорю, что для меня нипочем падение с высоты двадцать пять футов на землю, но, хотя я и впрямь отлично умею падать, радоваться тут нечему. Радоваться имеют право те, кто не падает. Но это падение оказалось не из легких. Я не мог упасть на спину, потому как у меня был рюкзачок, а в нем много всякой всячины. Кроме того, мне вовсе ни к чему было, чтобы на меня упал еще и здоровенный камень, поэтому пришлось отбиваться от него всеми силами. Это было мое последнее воспоминание о падении. Когда я открыл глаза, то дрожал, словно кот в морозильнике. Только мое левое плечо горело огнем. Камень валялся в ярде от меня, и он меня не ушиб. И на спину я тоже, вопреки опасениям, не приземлился. Зато я вывихнул себе левое плечо. Когда я сел и стал его ощупывать, то сразу нашел то место, где сустав вышел из паза. Большая удача... Я кое-как встал и оперся на стену здоровым плечом, обдумывая ситуацию. В некоторых кругах мое имя полюбуется уважением. Трудно сказать почему. Лично я глубоко убежден в том, что Гарвин из тех, кто мог бы с помощью протекции кое-как добиться звания сумасшедшего. Я ничего не мог поделать с проклятым плечом, по крайней мере без посторонней помощи, а потому стоял и баюкал боль, завернув ее в черное бархатное покрывало, чтобы она там уснула и больше не терзала меня. Это один из того миллиона приемов, которым я обязан Принцессе. Ну, конечно, за час или за день этой премудрости не научишься. В пустыне Тар, к северу от Джодпура, например, жил старик Сиваджи, который уверял, что ему сто двадцать семь лет. Он явно сочинял, потому как было ему никак не меньше ста пятидесяти. В свое время Принцесса отправила меня к нему на стажировку, и я провел у него два самых чудных месяца в жизни - и научился разным полезным штучкам. Когда боль наконец забылась сном, я продвинулся еще немного по стене и забросил кошку. На этот раз я повисел на веревке минут пять и лишь потом начал подниматься. Нет ничего приятного в подъеме с помощью одной руки и двух ног, но это, похоже, вполне осуществимо, потому что лично мне удалось забраться на стену. Затем я перекинул веревку вниз и стал спускаться. Две минуты спустя я подкрался к окну в западной части замка, в котором горел свет. Занавеси не были задернуты, и я заглянул внутрь. Я увидел камин, который горел вовсю, и пятерых парней. Четверо сидели за столом и резались в карты. На столе были пепельницы, полные окурков, и полупустые стаканы. Пятый был Родель. Он сидел в кресле-каталке с бокалом бренди в руке и смотрел на огонь. Колени его были накрыты пледом. Я помнил его крупным мужчиной с жестким темным лицом. Он и сейчас сохранил свои габариты, но лицо его пожелтело, а кроме того, сильно исхудало. Казалось, изнутри его разъедала какая-то ржавчина. Скорее всего, так оно и было. Остальные соответствовали моим ожиданиям - нечто вроде Фитча. Такие ребята обходятся недешево, но у Роделя подобные траты окупаются. Меня не удивило, что в столь поздний час они не спят, а играют в карты. Родель всегда был совой. За оконным стеклом имелась решетка с частыми прутьями. Она не отличалась новизной, и я решил, что такие же решетки поставлены и на всех прочих окнах первого этажа, чтобы не забрались воры, когда в замке никто не живет. Я проверил свои догадки на прочих окнах и убедился в своей правоте. Возможно, верхние окна не имели таких украшений, но, прежде чем начать восхождение, я решил еще разок заглянуть в освещенное окно. К этому времени один из четверки принес и поставил на стол тарелки и большое блюдо с сандвичами. Родель не пошевелился в своем кресле и не стал ничего есть, зато остальные набросились на жратву. Затем дверь открылась, и появился еще один тип, толкая Принцессу пистолетом в спину. В животе у меня забилась какая-то рыбина. Руки Принцесса держала за спиной, на ней был свитер и брюки, в которых она обычно ездит верхом у себя в Бенилдоне. Волосы растрепаны, на лице синяк, но в остальном все было в порядке. Она вошла невозмутимая, словно манекенщица на показе мод, и даже в этой своей одежде выглядела так, словно сошла со страниц журнала "Вог". Вообще-то она не такая уж высокая, но мне показалось, что она на голову выше всех, кто собрался в той комнате. У меня немножко защемило в горле - так всегда бывает, когда я снова вижу ее после разлуки. Новый тип толкнул ее к стулу стола. Когда она повернулась, чтобы сесть, я увидел, что запястья у нее связаны проволокой. Колючей проволокой. Я увидел кровь на свитере и руках. Я судорожно сглотнул, запихивая ненависть подальше, но сделал зарубку, чтобы потом включить в счет и это. Перед ней поставили тарелку с большим сандвичем, и тот, кто привел ее, что-то произнес. Впервые за это время Родель зашевелился. Он обернулся, чтобы посмотреть, как пленница будет есть. Он охотник до таких зрелищ. Его забавляло, что Модести Блейз у него в гостях и ест, как собака. Но я отнесся к этому спокойно, потому что знал: Принцессу это не слишком огорчает. Еда - источник энергии, а это куда важнее, чем гордость, особенно когда ты в таком положении. Она наклонилась и укусила сандвич. Я решил, что сейчас, пожалуй, самое время попытать счастья с верхними окнами. Если удастся забраться внутрь, а потом тихо спуститься, то, глядишь, я узнаю, куда ее отведут после еды. Раз она не одурманена наркотиками, есть смысл поскорее освободить ее от колючей проволоки, а потом уж и потеху начать. Мое мнение о Гарвине отнюдь не изменил к лучшему тот факт, что этот остолоп забыл положить в сумку кусачки. Стало быть, понадобятся лишние секунды на распутывание проволоки. Пять минут спустя я забрал веревку с кошкой со стены и стоял в двадцати футах от освещенного окна. Со второй попытки мне удалось забросить кошку так, чтобы она зацепилась за подоконник на втором этаже. Я проверил, прочно ли она держится, и начал подъем. Время от времени боль в плече давала о себе знать, и рука, понятно, бездействовала, но я кое-как забрался. На окне я увидел что? Верно, решетку. Да, сегодня была явно не моя ночка! Я сидел на подоконнике и дрожал от холода. Потом меня вдруг стошнило. И тут же в окне вспыхнул свет. Я так быстро убрался с подоконника, что чуть было не полетел вниз. Я повис на одной руке, нащупывая ногами веревку. Похоже, я выбрал ту самую комнату, где держали Принцессу, и теперь охранник привел ее обратно. Я подтянулся и снова глянул в окошко. Охранник как раз вышел из комнаты и закрывал дверь. Я успел заметить, что он запирает ее снаружи на засов. Принцесса сидела на железной кровати без матраса. Кроме кровати, в комнате еще стоял деревянный стул. Я снова стал забираться на подоконник, и не прошло и года, как мне это удалось. Принцесса присела на корточках у кровати и сделала такое движение, будто собиралась перекувырнуться боком. Я понял, что она вставила закрученный плоскогубцами конец проволоки в щель в кровати, чтобы снова раскрутить проволоку обратно. Тут я понял, откуда у нее на руках кровь - она явно занималась этим уже давно. Я легонько стукнул в окно. Она подняла голову, затем встала и подошла к окну. Прижавшись лицом к решетке, она стала всматриваться в темноту. На ее лице вдруг появилась улыбка. Модести улыбается вот так очень редко, но, думаю, именно эта улыбка на лице Елены из Трои и привела к той самой войне. В такие моменты в глазах Принцессы прыгают озорные и веселые искорки и светит солнце. Улыбка исчезла, и Принцесса только подняла брови. Я извлек из кармана куртки алмаз и вырезал кусок стекла в нижней части окна. Она наклонилась, и я прошептал в щелку: - Как там решетка? - С одной стороны на петлях, с другой замок. У тебя есть отмычка? Я захватил с собой полдюжины отмычек, каковые и просунул в отверстие. Модести повернулась спиной, чтобы пустить в ход руки, затем остановила свой выбор на одной, наиболее, на ее взгляд, подходящей. Она подтащила к окну стул, залезла на него и, повернувшись спиной, начала работать над замком. Минуты через две слезла со стула и кивнула мне. Я просунул руку в отверстие и толкнул решетку. Она отошла внутрь. Принцесса встала на стул и опять же, повернувшись спиной, изловчилась открыть шпингалет окна. Десять секунд спустя я уже был в комнате. Теперь, когда она увидела меня при свете, ей стало не до улыбок. Она прошептала: - Ну и видок у тебя, Вилли! Что с твоим плечом? Я начал объяснять ей, но особо не преуспел. От радости, что застал ее живой, я, похоже, выпустил из-под контроля боль. Теперь плечо жгло как серной кислотой. В глазах все поплыло, посерело, и я кое-как успел добраться до кровати, где и отключился. Минуты через две я опять пришел в себя. Я лежал на спине, без рюкзачка. Руки у Принцессы по-прежнему были связаны, но она держала их перед собой: каким-то непостижимым образом ей удалось протиснуть в кольцо ноги и зад. Если вам кажется, что это раз плюнуть, займитесь этим на досуге, причем непременно завязав руки колючей проволокой. Она подошла к двери, прислушалась. Ее брюки были порваны, а на бедрах и на руках появилась свежая кровь. Увидев, что я очнулся, Модести шепнула: - Он скоро вернется. Они не оставляют меня одну больше, чем на десять минут. - Потом она подошла к кровати. - Надо вправить плечо, Вилли. Ну-ка еще немножко прикорни. Руки Принцессы ухватили меня за шею, а колючая проволока стала царапать грудь. Затем ее большие пальцы надавили на каротидные артерии, и я отключился. Я знал, что она собирается делать дальше, и был рад пробыть в отключке следующие полминуты. Она собиралась лечь рядом со мной - лицом к моим ногам, а потом упрется ногой в мою левую подмышку и, ухватив за запястье, дернет руку так, что плечевой сустав снова встанет на место. Так она и сделала. Когда я снова очнулся, то мне показалось, что я заново родился на свет Божий. Если вам когда-нибудь вправляли вывих, вы меня поймете. Плечо, конечно, болело, зато пожар угас и растянутые сухожилия отдыхали. Я снова получил возможность шевелить рукой. Принцесса сидела на кровати и смотрела на меня. Она чуть улыбалась, но в то же время поглядывала на меня с тревогой. Вообще-то я на восемь лет ее старше, но иногда мне кажется, что я подросток, который ушиб себе колено и хочет, чтобы мать поцеловала пострадавшее место. Я улыбнулся ей от души, она кивнула и в тот же момент вскочила и быстро подошла к двери. Я, видать, еще по-настоящему не очухался, потому что ничего не услышал. Дверь отворилась, и в комнату вошел человек - похоже, тот самый, который десять минут назад привел ее сюда. На нем не было пиджака, а пистолет был в кобуре на плече. Я потянулся рукой к ножу под курткой. Кроме умения падать, я еще неплохо вынимаю и швыряю ножички. На это у меня не уходит много времени - примерно три десятых секунды. На этот раз мое время нужно было засекать не по хронометру, а по календарю. Поэтому инициативу взяла на себя Принцесса, хотя ее руки были все еще связаны этой сволочной проволокой. То, что последовало, лишний раз показывает, как быстро она соображает. Она оттолкнулась от пола и прыгнула на парня ногами вперед. Но не стала сбивать его с ног, чтобы не поднимать лишнего шума. Он толком не успел понять, что происходит, как ее ноги уже обхватили его шею. Повернувшись в воздухе и оказавшись лицом вниз, она приземлилась на руки, отчего колючки впились в нее, и сделала кувырок вперед. Бандит пролетел в тисках ее захвата фута четыре и еще пять провел уже в свободном полете. Поскольку пролетал он неподалеку от кровати, то мой вклад в операцию ограничился тем, что я скинул ноги на пол и подставил их так, чтобы смягчить удар тела о пол, после того как летун врежется в стену головой. Могу лишь похвастаться тем, что шума не возникло. Затем я вытащил из-под бандита ноги и уставился на его башку. Она стала похожей на яйцо, конец которого обработали ложечкой, прежде чем приступить к трапезе. На пол стекала струйка крови. Пока Принцесса поднималась на ноги, я буркнул: - Может исполнять роль призрака, если в замке есть вакансия. - Это входило в план операции, - отозвалась Принцесса, села на кровати и протянула мне руки. Я посмотрел на них и испытал чувство глубокого удовлетворения от того, что она сделала со своим тюремщиком. Я занялся проволокой, которая была закручена от души, а потому мне пришлось повозиться. Я работал, и мы переговаривались шепотом. Они поджидали Модести в ее конюшне в Бенилдоне. Она вошла и увидела три ствола. Они привезли ее сюда в машине, предварительно вколов снотворное. Здесь она провела уже тридцать шесть часов. Наконец я открутил проволоку, потом взял аптечку, смазал ее запястья и забинтовал. Принцесса сняла свои порванные брюки и легла лицом вниз на кровать, чтобы я мог обработать и раны на бедрах. Мы отнюдь не тратили время даром, ведя такие разговоры. Вскоре нам предстояла серьезная работа. Мое плечо было вправлено, Принцесса развязана, и это придавало нам новые силы. Когда я закончил оказывать первую помощь, Модести снова надела брюки и сказала: - Подумай, что я могу сделать хорошее для твоей леди Джанет, Вилли-солнышко. Я пообещал, что подумаю, и спросил: - Что собирается сделать Родель? - Он хотел добраться до тебя, - глухо отозвалась Принцесса. - Тогда в Стамбуле нож не убил его, но от падения он стал калекой. С тех пор Роделя снедает жажда мести. Это придает ему силы жить. Пока она говорила, мы быстро разбирали предметы в рюкзачке. Принцесса сунула в карман конго и надела пояс с кольтом. Я проверил ножи. Это было заученное движение. - Он хотел, чтобы ты пришел сюда своим ходом, - продолжала Принцесса. - В замке есть подземелья. Он планировал заковать тебя в кандалы и продемонстрировать тебе, что делают его бандиты со мной. Он не хотел тебя убивать. Мертвым не больно. Он задумал причинить тебе такую боль, которая не отпускала бы тебя всю оставшуюся жизнь. Мне снова стало холодно. Только не так, как на подоконнике. Это был холод смерти. - Он хотел, чтобы ты видел, как забавляются со мной его молодцы, - говорила Принцесса. - А потом уже они должны были устроить мне порку и запороть до смерти. Я вытер пот со лба и встал на ноги. Нет большой доблести в том, чтобы отправить на тот свет человека, прикованного к креслу, но все равно я был намерен своими руками убить Роделя. - Ладно, давай с ними кончать, Принцесса, - сказал я. На мгновение мне вспомнилось, как повела себя Джанет после того случая с машиной. Она сражалась, чтобы жить полной жизнью. Родель затаился, лелея свою ненависть. Это делало его в моих глазах еще менее человекообразным. Я и не представлял, что такое возможно. Мы вышли из комнаты и двинулись по широкому коридору к лестнице. Нам хотелось поскорее оказаться в комнате на первом этаже и взяться за тех, кто там находился. Пятеро бандитов и Родель. Вооружившись кольтом, Принцесса могла вывести из строя троих за секунду. Я не мог еще свободно владеть левой рукой, но одной правой успокоил бы двоих примерно за то же время. Коридор был плохо освещен, и из-под двери, где находился Родель со своими головорезами, выбивалась более яркая полоска света. Мы уже спустились наполовину марша, когда вдруг что-то пошло не так, хотя почему, мы не могли взять в толк. Может, они услышали шум, может, кто-то вышел на улицу и увидел веревку, что свешивалась со второго этажа. Так или иначе, они поняли, что правила игры изменились. В холле погас свет. А также в комнате, где они сидели. Похоже, у них возникла идея устроить короткое замыкание. Потом дверь открылась, и кто-то начал палить из автомата. Стрельба велась, конечно, вслепую, но пули просвистели недалеко от нас. Мы брызнули вверх по лестнице, как зайцы от волков. Внизу Родель что-то кричал визгливым, пронзительным голосом. Затем на лестницу упал луч фонарика, но мы уже успели подняться на второй этаж. Сражение в помещении да еще в темноте требует сноровки. У тех, кто обладает большей огневой мощью, возникает дополнительное преимущество, а Родель как раз не мог пожаловаться на отсутствие оружия. Принцесса перегнулась через перила, пытаясь углядеть фонарик, чтобы уложить того, кто его держал. Но мы видели только свет, а не его источник. Снова раздалась автоматная очередь, и мы быстро отскочили. Теперь уже луч качнулся, двинулся к подножию лестницы. Они знали свое дело. Факелоносцы не высунутся, пока не загонят нас в угол или не уложат автоматной очередью. Стоило нам отступить, фонарики продвигались вперед. Автоматчик же таился в темноте, и мы не видели наши цели. Я уже подумал, не пустить ли в дело пару гранат, которые были у меня в рюкзачке, но сначала казалось, что они нам не пригодятся, а сейчас было некогда рыться в вещевом мешке. Автоматчик стал подниматься по лестнице, время от времени выпуская короткую очередь. Принцесса коснулась моей руки, и мы побежали. Она сказала: - Вниз и вверх. За ними, если отыщем лестницу. Она была права. Медленное отступление при медленном наступлении не сулит никаких преимуществ. Лучше и впрямь было бы быстро спуститься вниз и, пока они думали и гадали, где мы, ударить им в тыл. Я по-прежнему убежден, что идея была разумной, хотя план сработал так скверно, словно я сам его придумал. Да, вторая лестница там действительно имелась. Но если бы мне только удалось узнать, как звали того безумного шотландца, который ухитрился соорудить ее так, что она, миновав первый этаж, спускалась прямехонько в подвал, я бы с удовольствием сплясал на его могиле. Мы стали спускаться. Я вынул свой собственный фонарик, потому как вокруг была кромешная тьма. Судя по звукам выстрелов, наступление велось не так уж и медленно, как нам хотелось бы. Затем мы миновали дверной проем без двери и оказались в длинном сыром подвале, устланном толстым ковром пыли и со сводчатыми стенами, покрытыми плесенью. Вокруг валялись какие-то несусветные предметы, которые, похоже, производят исключительно для меблировки таких вот подвалов. Мы замедлили продвижение, пытаясь отыскать среди каменных выступов дверь, которая вела бы наверх. Безуспешно. Мы обошли все западное крыло до того места, где начинался переход в восточную часть, но двери так и не нашли. Я остановился и медленно посветил фонариком по сторонам. Стены в пятнах сырости. Своды с трещинами. Пыль. Паутина. Рухлядь. Но двери нет. Не видно даже люка. - Кто построил этот идиотский замок? - процедила сквозь зубы Принцесса. Она редко дает волю эмоциям, но сейчас была просто вне себя от ярости. Меня же в такие моменты начинает разбирать смех. Она держит себя в руках, когда спецы Роделя собираются взяться за нее, но вот такие мелочи способны свести ее с ума. Женщина!.. Ей, видите ли, не по душе, что тот осел, который триста лет назад соорудил замок Гленкрофт, не позаботился о тех потомках, которым приспичит выбраться из подземелья через запасной ход. Впрочем, я был тоже не в восторге от этого горе-архитектора. Тут мы услышали новую очередь и по звукам поняли, что ребята Роделя уже оказались у входа в подвал. У единственного входа. Им, конечно, еще нужно было два раза завернуть за угол, но на это у них не уйдет вечность. Я положил фонарик на пол и стал приводить в готовность гранаты. Принцесса опустилась на колено за моей спиной. Теперь она уже перестала беситься. Она только откинула со лба прядь и спокойно смотрела туда, откуда вот-вот должны были появиться бандиты. Я вдруг ощутил тот странный приступ веселья, который охватывает меня, когда мы с ней вместе оказываемся в переделке. И не раз пытался понять, в чем дело, но так ничего и не придумал. Я могу сказать одно: я не одержим жаждой смерти, совсем даже наоборот. Может, это потому, что я верю, что, раз рядом Принцесса, мы обязательно выйдем сухими из воды. Это не так уж и глупо, потому что у Принцессы великий талант выживать. Этому она выучилась еще с пеленок, и тут ей просто нет равных. Даже теперь я готов был поставить на то, что она ухитрится выиграть бой с автоматчиками Роделя, если дело дойдет до этого. Но пока до этого дело не дошло. Я успел привести в боевую готовность гранаты, но все было тихо. Только потом мы узнали, в чем дело, и в это трудно было поверить. Тогда мы только знали одно: они оставили нас в покое на столько, сколько мне потребовалось, чтобы разобраться с гранатами. Собственно, они дали нам куда больше времени, потому как на гранаты у меня ушли считанные секунды. Потом Принцесса кивнула, и я пополз вперед к повороту, а она прикрывала меня своим кольтом. Затем я осторожно заглянул за угол. Я увидел только темноту, подал знак Принцессе, и она присоединилась ко мне, прихватив и фонарик, но не включая его. Мы так прождали минут десять. Затем вдалеке, у другого поворота, мы увидели блики света. Ребята Роделя продвигались вперед медленно, прячась за контрфорсами. Принцесса стала отползать от меня. Я понял, что она задумала. Минуту спустя вспыхнул ее фонарик, осветив центральную часть погреба. Тотчас же началась неистовая стрельба, но Принцесса была далеко от фонарика, прячась за выступом стены. Ни одна пуля так и не задела фонарик, который Принцесса поставила то ли на ящик, то ли на старинную колоду для рубки голов. Впрочем, это не имело значения, потому что я сразу же увидел то, что хотел: трое прятались за каменными столбами, четвертый перебегал от столба к столбу. Я выдернул чеку, отсчитал "раз, два, три" и швырнул гранату так, чтобы она упала сзади тех, кто прятался, а сам снова скрылся за выступом. Граната разорвалась с приятным моему слуху грохотом, и секунд десять по всему подвалу летали осколки, весело рикошетируя от каменных стен и потолка. Впрочем, интереснее всего то, что случилось потом. Замок рухнул. Я, наверное, единственный в мире человек, которому удалось взорвать целый замок одной гранатой. Ну, не весь замок, конечно, но, во всяком случае, внутреннюю часть первого этажа, а также кое-что над ним. Когда эхо от взрыва гранаты стало стихать, внутренности замка начали со скрежетом оседать. Тут-то я смекнул, что мы как раз находились в той части, которая, по словам Джанет, была непригодна для жилья. Вслед за скрипом и скрежетом раздался грохот - рухнула какая-то огромная балка, оставив бездомными миллионы древесных червей. Ну, а потом все стало падать, словно карточный домик. Вокруг бушевала самая настоящая пыльная буря, и если бы не сырость, которая помогла как-то успокоить ее, мы наверняка задохнулись бы. Мое веселое настроение как ветром сдуло. Я порядком перепугался. После первого же обвала я вскочил и, завопив: "Принцесса!", вылетел из-за угла. Не спрашивайте, как я углядел ее - может, потому, что она ринулась к фонарику - лишний знак того, как она быстро соображает. Но когда я увидел, что она лежит, обхватив голову руками, я прыгнул и упал на нее. Потом я выяснил, что она вовсе не ушиблась - по крайней мере до моего идиотского приземления. Я слышал, как она тяжело дышит и как бьется ее сердце, и это сильно подняло мне настроение. Я прикрывал ее, прислушиваясь к тому, как обрушиваются балки и падают камни. Замок разваливался медленно, но верно. Это длилось минуты две. Затем все стихло, и мы по-прежнему были живы. Я услышал приглушенный голос Принцессы: - Вилли-солнышко, не хочу тебя беспокоить, но фонарь впился мне в ребра. Я скатился с нее, и с моей спины свалилось фунтов пять пыли. - Ты прямо как Принцесса на горошине, - хмыкнул я. - Она чувствовала ее через двадцать матрасов и перин. Она тоже усмехнулась и села. Пошарив вокруг себя, нашла меня, потрогала мое лицо и сказала: - Но все равно, огромное спасибо. Еще через мгновение щелкнул и загорелся фонарик. Мы стали осматриваться. Да, тот, кто объявил восточное крыло непригодным для жилья, был прав лишь наполовину. Нужно было закрыть и проход между крыльями. Груда обломков вокруг нас не поражала своими размерами, но зато в средней части выросла настоящая гора из камней и кусков балок. Похоже, на людей Роделя обрушилась крыша, что было приятно. Куда менее приятным было то, что мы, похоже, оказались замурованы в каменной гробнице. Принцесса выключила фонарик, и мы решили немного помолчать, пока глаза не привыкнут к темноте. Затем, минут через пять, она коснулась меня рукой и сказала: - Посмотри вон туда, Вилли. Я присмотрелся и увидел небольшую полоску света то ли от луны, то ли от звезд среди каменных обломков у поворота. Примерно час у меня ушел на то, чтобы понять, что это такое. И все это время мы работали с камнями, которые фараон Хеопс с удовольствием взял бы для своей пирамиды. Приходилось осторожно двигать эти глыбы, а потом выжидать, не обрушится ли что-нибудь на наши головы. Разумеется, когда одна рука действует елееле, это не ускоряет процесс, но Принцесса отличается большой физической силой, причем уму непостижимо, где эта сила у нее хранится, потому как она никак не поражает мускулатурой. Наконец мы убрали с пути балку, на которой громоздилась куча камней, а когда осела пыль, мы наконец увидели проход - извилистый путь среди руин, который вел на первый этаж. Ну, а свет, который мы увидели, возможно, попадал через незашторенное окно. Принцесса посмотрела на этот готовый в любой момент закрыться проход, потом сказала: - Все равно лучше не будет. Пошли. Мы не стали долго спорить, кому идти первому. Поскольку Принцесса гораздо легче меня, то, стало быть, имело смысл именно ей и рискнуть. Она только начала ползти, как вдруг голос неподалеку произнес: "Помогите". Слово прозвучало негромко, но четко, остальное доделало эхо, отчего у меня прошел мороз по коже. Мы замерли на мгновение, потом Принцесса показала рукой туда, где восточное крыло соединялось с центральной частью. Оказалось, что Родель был рядом с нами. Это и объяснило ту самую отсрочку в их продвижении. Они потратили лишнее время, когда сносили его в кресле по ступенькам в дальнем конце подвала. А когда они наступали, он двигался за ними в кресле по дальней южной стене. Похоже, он хотел лицезреть наш конец: пришлось отказаться от первоначального замысла и довольствоваться лишь зрелищем нашей смерти. Когда взорвалась граната, он был ближе остальных, за контрфорсом. Поначалу я решил, что Родель провалился с первого этажа. Но его пригвоздило к полу деревянной балкой, а потому, скорее всего, когда рухнула крыша, он уже был в погребе. Кресло спасло ему жизнь. Оно теперь лежало на боку, и бревно придавило колесо, но сам Родель уцелел. Выглядел он хреново, но и мы тоже были не в лучшем виде. Странная штука жизнь. Час назад он собирался устроить себе кровавую потеху за наш счет. Теперь надеялся, что мы спасем ему жизнь. Он посмотрел на нас безжизненными глазами, сверкавшими на черном от грязи лице, и повторил: "Помогите". - Может, ты попробуешь подползти под брус и чуть приподнять его... - сказала мне Принцесса. Я так и сделал, но чуть было не лопнул от натуги. Казалось, я приподнял весь чертов замок. Ей же удалось ухватить его за плечи и вытащить. Я снова опустил брус на те самые два дюйма, на которые до этого приподнял, и выбрался обратно. Секунду спустя тонны камней обрушились на то место, где я только что находился. - Боже! - только и смог произнести я. Принцесса наставила на Роделя фонарик в одной руке и кольт в другой. Никто ничего не говорил. Я обшарил его. Кобура на плече была пуста, и в карманах тоже оружия не было. Принцесса убрала кольт в карман, и мы еще раз уставились на этот чертов тоннель. У меня в рюкзаке был моток веревки, но нельзя было выбраться наверх и поднять Роделя, как ведро из колодца. Я не имел ничего против того, чтобы он попытал удачу, но этот проход был загроможден разными обломками и от неосторожного движения мог закупориться. Если попробовать протащить калеку по такому проходу, он будет застревать на каждом шагу. Если приложить больше силы, то его обязательно завалит. Я смотрел на Принцессу и ждал, что она скажет, хотя предполагал, каким будет ее решение, и от этого желудок у меня съежился, словно мяч для гольфа. Наконец она сказала с легким раздражением: - Ну, хватит мешкать, Вилли. Вперед. Сначала ты, потом я с ним. Буду помогать ему в трудных местах. Я хотел вступить в спор, но знал, что это без толку. Я сильней, и мне сподручнее тянуть веревку с живым грузом на конце. Я подтащил Роделя к началу подъема, обвязал конец веревки у него под мышками, другой конец обвязал вокруг себя и начал восхождение. Жуть, да и только... Все вокруг дрожало, в том числе и я сам. Но, слава Богу, обошлось без обвалов, и мне удалось добраться до дырки в полу комнаты первого этажа. Тогда я стал выбирать веревку. Снизу я услышал голос Принцессы: "Нормально, Вилли". Потом полминуты спустя она крикнула: "Стоп", и я перестал выбирать веревку. Потом я услышал шорох и падение камешков. Это длилось вечность, и меня разбирал такой страх, что я с трудом напоминал себе о необходимости дышать. Наконец она крикнула: "Давай". Так продолжалось долго - то я выбирал веревку, то она кричала "стоп" и начинались шорохи и звуки от падения камней, отчего я старел сразу на несколько лет. Но она медленно, но верно вытаскивала этого гада из ловушки. Наконец я увидел ее голову. Она лежала на спине, а туловище Роделя было у нее в ногах, Это был единственный способ протащить его через все сложные участки. Но она не торопилась, и мне пришлось сильно поработать над собой, чтобы продолжать действовать в прежнем темпе, без ускорений. На подъем ушло десять минут. Затем они оба оказались на прочном участке - разумеется, прочном по сравнению с тем, что было вокруг. - Малоприятное путешествие, - сказала Принцесса и вытерла грязный лоб грязным рукавом свитера. Я так обрадовался, что еле удержался от того, чтобы не стиснуть ее в объятьях. Я вынул отмычку, открыл замок решетки и распахнул окно. Потом мы выбрались наружу и, не останавливаясь, быстро преодолели расстояние от замка до внешней стены. Я прислонил Роделя к стене, а сам начал разбираться с воротами. Принцесса сказала: - Дай немножко передохнуть, Вилли. Она села, скрестив ноги, выложила руки на колени и выпрямила спину. Потом начала медленно вдыхать-выдыхать воздух. Глаза ее были открыты, но она ничего не видела. Это был прием Сиваджи для расслабления. Конечно, если бы мы были вдвоем, она просто поплакала бы минуту, это помогает ей привести себя в порядок, но такое она себе позволяет, лишь когда вокруг нет посторонних. Я отпер ворота, зажег сигарету, сделал несколько шагов в сторону замка. Снаружи он выглядел так, словно ничего не случилось. Внешние стены устояли. Светила полная низкая луна. Было шесть тридцать, и до рассвета оставалось еще далеко. Вдруг у меня зазвенело в ушах - верный признак надвигающейся беды. Я обернулся. У Роделя в руках появился маленький пистолет. Он сидел у стены и, положив пистолет на левую руку, целился в Принцессу. Уж не знаю, как я прозевал этот пистолет при обыске. Но Родель собирался, как и задумал раньше, убить ее на глазах у меня. И тем самым распять меня на всю оставшуюся жизнь. Я не мешкаю с холодным оружием, но никогда до этого я не вынимал и не метал нож с такой стремительностью, как сейчас. До Роделя было двадцать шагов: с такого расстояния я могу раздолбать спичечный коробок, но теперь нужно было действовать наверняка. Я не видел его грудь - он загораживал ее рукой. Зато над предплечьем белело его горло. Первый нож задел руку с пистолетом и вошел ему в шею. Родель дернул рукой, и грянул выстрел. Пуля полетела в сторону замка. Раздался звон разбитого стекла, и в этот момент второй нож вонзился ему в сердце. Родель упал набок, причем совершенно бесшумно. Принцесса медленно повернула голову, а я подошел к трупу Роделя. Его правая штанина была задрана почти до колена, и там в районе икры я увидел два слоя клейкой ленты. Принцесса уже стояла рядом со мной. Взгляд у нее был немножко странным, потому как это происшествие вдруг вырвало ее из восстановительной гимнастики. Я показал на труп и сказал: - Пистолет был у него приклеен пластырем к ноге. Извини, Принцесса, зевнул... - Думаешь, я бы его обнаружила? - отозвалась она. Я промолчал. Мы подняли Роделя и двинулись к замку. Снова проникли в него через окно. У той дыры, из которой мы его вытащили, я извлек из трупа оба ножа. Родель умер мгновенно, и крови практически не вытекло. Я пихнул труп в дыру головой вперед. Он проехал так футов шесть, потом застрял. Я стал прыгать по полу и топать, все вокруг скрипело и стонало, но нового обвала не получилось. Тогда я достал вторую гранату, выдернул чеку и бросил в дыру. Она ударилась о Роделя, потом проскочила дальше. Мы не стали мешкать, а стремглав выскочили из окна и побежали к воротам. Пять секунд спустя грянул взрыв, после чего снова послышался грохот обрушивающихся камней и балок. Мы вернулись и глянули в окно. Родель присоединился к своим дружкам, и, похоже, их еще долго никто не потревожит. Вряд ли найдется безумец, который пожелает восстанавливать замок Гленкрофт. Мы вышли из ворот. Там был большой камень. Модести сказала: - Вилли, - и повернулась ко мне. Я обнял Принцессу, сел на камень, посадил ее себе на колени, крепко прижал к груди. Она всегда плачет беззвучно. Я только чувствовал, как ее сотрясает дрожь, и на шее у меня появились теплые капли. Она плачет не часто, но это дельце оказалось и впрямь нелегким. Особенно для нее. Теперь я почувствовал себя полной противоположностью того мальчика, которому она вправляла плечо. Я вдруг ощутил себя великаном, исполином. Я нес какую-то чушь, шутил, пока она не успокоилась и не затихла в моих объятьях. Затем она села, взяла у меня платок, высморкалась и улыбнулась. - Венг сидит в спортзале на "Мельнице" и караулит Фитча, - сказал я. Мы встали и двинулись туда, где я оставил машину. Теперь там их было две. Мы увидели леди Джанет Гиллам с винтовкой и Малыша Джока Миллера. - Она собралась заявиться в замок на восходе, - сказал Джок. - Никак не мог ей помешать. Если бы она не вернулась через десять минут, мне нужно было звать полицию. Что ж, в Шотландии полиция быстро примчалась бы выручать леди Джанет Гиллам, только вряд ли они застали бы ее в живых. - Привет, Джанет! - сказала Принцесса. - Спасибо за помощь. - Ее интонации были куда красноречивее слов. Джанет улыбнулась и весело предложила: - У Джока в гараже есть душ. Поехали поскорее. - Я с Джоком, - сказала Принцесса и села в "ягуар", предоставив "ровер" в наше с Джанет распоряжение. - Ну, много у тебя под этой грязью синяков и шишек? - весело начала Джанет, но голос ее задрожал. Мне хотелось обнять ее и успокоить, но я был слишком уж грязный и потому сдержался, но Джанет сказала дрожащим голосом: - К черту грязь. Мы же не деревянные, и Принцесса видела, что я вот-вот разревусь, потому и оставила нас наедине. Обними меня, Вилли. Я так и сделал. Второй раз за эти десять минут я обнимал женщину. Но об этом я не стал рассказывать Джанет.

Закладка в соц.сетях