Жанр: Триллер
Следы огня
...ез иронии, он именует
Мюллера "своим покровителем", жалуется ему на своих бывших хозяев, которые -
подумать только! - "собирались его укокошить". "Укокошить" пустоту,
истребить небытие и в самом деле не под силу даже Исаис и её приспешникам, а вот
разглядеть подлинную природу Липотина, дотоле скрытую всевозможными
личинами, оказывается, доступно. В финале книги перед духовным взором Мюллера,
по всей вероятности, уже находящегося в инобытии или, по крайней мере, на
пороге посмертного состояния, предстает "седой, древний, ветхий" старик, а то и
"пустой, полупрозрачный" призрак, который "словно проваливается в себя, как
в могильную яму", продолжая, однако, изрекать свои парадоксальные афоризмы.
А какие трансформации происходят по ходу романа с Исаис-Асайей? Сначала она
является перед нами в облике очаровательной молодой особы, от которой,
однако, явственно разит пантерой, затем мы видим княгиню Шотокалунгину в более
соответствующем её сути обличье звероголовой богини; вместе с бароном
Мюллером мы наблюдаем, как постепенно спадает с неё иллюзорная оболочка,
"бледнеет, тускнеет, истончается, тает на глазах, становясь всё более ветхой,
всё
более призрачной и прозрачной, пока не распадается совсем, и вот...". И вот, на
последних страницах романа, описывающих посмертные приключения героя,
раскрывается наконец её истинная природа: "Передо мной повелительница мира сего
- коварная, лицемерная усмешка на украденном лике святой; одновременно
я вижу её со спины, и там она с головы до пят нагая, и в ней, как в разверстой
могиле, кишмя кишат гадюки, жабы, черви, пиявки и отвратительные насекомые. Да,
такова она: с лицевой стороны, с фасада - сама богиня, окутанная благовониями, с
обратной же от неё разит безнадежным могильным смрадом, здесь царят ужас и
смерть".
Но и этим образом, близким к фольклорным мотивам, не исчерпывается тайная суть
Исаис-Асайи. Мы сможем понять, кто же она такая, только обратившись к
тому эпизоду из "Серебряного башмачка", где её космическая ипостась описывается
в виде великанши в треугольнике, сотканном из чёрного дыма
жертвоприношений; держа в своих бесчисленных руках бешено крутящееся веретено,
она сучит пряжу из кровоточащей человеческой плоти. Источник этого
образа - то место из "Государства" Платона, где побывавший в потустороннем мире
воин Эр, вернувшись к жизни, повествует о своих загробных видениях, среди
которых выделяется исполинская фигура Ананки, то есть Судьбы, с чудовищным
веретеном в руках.
Стало быть, Исаис - это Ананка, Судьба или, выражаясь на буддийский лад, Карма,
беспощадная огненная стихия, из века в век пожирающая Вселенную. "Весь
мир объят пламенем, - читаем мы в древних священных текстах, - весь мир сгорает
в огне, весь мир содрогается". Карма всемогуща: даже Липотин, воплощение
небытия, опасается "кармического возмездия". И только овладевший тайнами
пиромагии герой романа, скромный "европейский литераторишка" Мюллер смело
идет навстречу судьбе, памятуя о том, что её пламя "облагораживает либо
испепеляет: каждому по природе его". Говорят, что лесной пожар можно погасить,
противопоставив ему встречный вал огня. Именно так и поступает Мюллер, гасящий
кармическое пламя, "чёрное пламя ненависти" силой внутреннего, духовного
жара. "Может ли одна только мысль породить огонь? На собственном примере я
убедился в могуществе пиромагии. Огненная стихия - скрытая, невидимая,
вездесущая - до поры до времени спит, но одно лишь тайное слово, и... в
мгновение ока проснется пламя и огненный потоп захлестнёт Вселенную".
Что же это за "тайное слово", пробуждающее к жизни очистительную огненную
стихию? Признаемся сразу же, что оно не только не принадлежит к лексикону
буддийской метафизики, но и вообще не вписывается в круг буддийских идей автора.
Тем не менее он вводит это слово и обозначаемое им понятие в самую
сердцевину таких своих произведений, как "Голем", "Белый доминиканец" и,
разумеется, "Ангел Западного окна". Слово это - "жертва", "жертвенная любовь",
олицетворяемая в последнем романе Майринка двойным образом Яны-Иоганны,
воплощением "вечной женственности" и "нечеловеческой, всепрощающей
кротости". "На мне, мне одной, вся вина! - восклицает фрау Фромм, увидев на лице
Мюллера стигматы потустороннего мира. - Я, только я, должна молить о
милости и отпущении... Только жертвой искуплю я мой грех". Кроткая Яна-Иоганна
дважды ценой своей жизни спасает и искупляет Ди-Мюллера, принимая на
себя его кармический груз, а в одной из финальных сцен романа беспощадно
расправляется с земным воплощением Кармы, всаживая в сердце княгини
Шотокалунгиной волшебный клинок Хоэла Дата. Примечательно, что в своем
посмертном состоянии эта скромная, ничем внешне не выдающаяся женщина
предстает "королевой роз в сокровенном саду адептов", высокой, величественной
дамой с короной на голове и неземным, словно идущим из глубины веков
взглядом.
Так, шаг за шагом, Майринк раскрывает перед нами подлинную суть своих диковинных
персонажей - и нам остается только как можно более пристально
вглядеться в каждую грань того волшебного словесного кристалла, которым является
его роман, чтобы отождествить самих себя с героями этой книги и вместе с
ними приобщиться к тайнам духовной пиромагии.
Ю. Стефанов
МОЙ НОВЫЙ РОМАН
["Книжный червь", ежемесячный журнал для библиофилов, Лейпциг, 1927, 6-й выпуск.
С. 236-238]
Sir John Dee of Gladhill! Имя, которое, по всей видимости, мало что скажет
современному читателю! С жизнеописанием Джона Ди я впервые познакомился около
25 лет назад и был потрясен этой невероятной, трагической и страшной судьбой;
она не вписывалась ни в какие привычные рамки, от её головокружительно
крутых поворотов захватывало дух... В то время достаточно юный и
впечатлительный, ночами, как лунатик, бродил я по Градчанам, и всякий раз в
переулке
Алхимиков меня охватывало странное чувство, в своих романтических грёзах я почти
видел это: вот открывается одна из покосившихся дверей низенького, едва ли
в человеческий рост домишка - и на облитую лунным мерцанием мостовую выходит он,
Джон Ди, и заводит со мной разговор о таинствах алхимии, - не той сугубо
практической алхимии, которая занята единственно превращением неблагородных
металлов в золото, а того сокровенного искусства королей, которое
трансмутирует самого человека, его тёмную, тленную природу, в вечное,
светоносное, уже никогда не теряющее сознание своего Я существо. Образ Джона Ди
то
покидал меня, то, чаще всего в снах, возвращался вновь - ясный, отчетливый,
неизбежный... Сновидения эти повторялись не часто, но регулярно, подобно 29
февраля високосного года, составленному из четырёх четвертей. Эта фатальная
регулярность, казалось, таила в себе какой-то скрытый упрек. Я уже тогда смутно
догадывался, чего хочет от меня призрак, но, только осознав себя писателем,
понял окончательно: умиротворить "Джона Ди" мне удастся лишь в том случае, если
я решусь - все мы рабы своих мыслей, но никак не творцы их! - превратить его
канувшую в Лету судьбу в живую ткань романа. Прошло почти два года, как я
"решился"... Однако каждый раз стоило мне только с самыми благими намерениями
сесть за письменный стол, как внутренний голос принимался издеваться надо
мной: да ты, брат, никак вознамерился осчастливить мир ещё одним историческим
романом?! Или не ведомо тебе, что все "историческое" отдает трупным
душком? Неужели ты думаешь, что этот отвратительный, сладковатый запах тлена
можно превратить в свежее, терпкое дыхание живой действительности?! И я
оставлял мысль о романе, но "Джон Ди" не отставал, и, как сильно я ни
сопротивлялся, побеждал всегда он. И все повторялось сначала... Наконец мне
пришла в
голову спасительная идея - связать судьбу "мёртвого" Джона Ди с судьбой какогонибудь
живого человека: иными словами, написать двойной роман...
Присутствуют ли в этой современной половине моего героя автобиографические
черты? И да, и нет. Когда художник пишет чей-нибудь портрет, он всегда
бессознательно наделяет его своими собственными чертами. Видимо, с литераторами
дело обстоит примерно так же.
Итак, кто он, сэр Джон Ди? Ответ на этот вопрос читатель найдет в романе. Здесь
же, думаю, будет вполне достаточно отметить, что он был фаворитом королевы
Елизаветы Английской. Это ему она обязана мудрым советом - подчинить английской
короне Гренландию и использовать её как плацдарм для захвата Северной
Америки. Проект был одобрен. Генералитет только ждал высочайшего приказа, чтобы
дать сигнал к отплытию эскадры. Однако в последнюю минуту капризная
королева передумала и отменила своё решение. Последуй она тогда совету Ди, и
политическая карта мира выглядела бы сегодня иначе! И вот, когда все его
честолюбивые планы потерпели крушение, Джон Ди понял, что неправильно проложил
курс, ибо, сам того не ведая, стремился не к земной "Гренландии", а совсем
к другой земле, именно её-то и надо завоевывать. Эта "другая земля", о поисках
которой и тогда помышляли лишь очень немногие, сегодня признана фикцией,
"заблуждением мрачного средневековья", и тот, кто верит в её существование,
будет предан осмеянию точно так же, как в свое время Колумб, грезивший об
"Америке". Однако плаванье Джона Ди было несравненно опасней, страшнее и
изнурительней, ведь его "Индия" находилась дальше, много дальше...
Даже те скучные сведения из жизни Ди, которые дошли до нас, необычайно
интересны, о нём с большим пиететом вспоминал, например, Лейбниц, - можно себе
только представить, сколь удивительна и богата приключениями была эта жизнь,
большая часть которой осталась за бортом истории! Осторожные историки почли
за лучшее не тревожить прах этого оригинала. Чего ещё от них ждать: всё
непонятное для нормальных людей выглядит в их глазах как "отклонение от нормы".
Низко склоняясь пред их благоразумием, я тем не менее осмелюсь предположить, что
Джон Ди был не просто отклонением от нормы, он был безумен, и безумен
безнадёжно...
Итак, факты: Джон Ди - несомненно один из величайших учёных своего времени,
самые блистательные дворы Европы оспаривали друг у друга честь принять его
у себя. По приглашению императора Рудольфа он посетил и Прагу; там, как
свидетельствуют исторические хроники, он в высочайшем присутствии превращал
свинец в золото. Но, как я уже подчеркивал, не к трансмутации металлов
стремилась душа его, а дальше, много дальше, совсем к... другой трансмутации.
Что это
за "другая трансмутация", я и постарался объяснить в моём романе.
Густав Майринк
Странное чувство: человек уже умер, а отправленный им пакет только сейчас
попадает ко мне в руки! Кажется, тончайшие невидимые нити исходят из этой
потусторонней посылки, наводя нежную, как паутина, связь с царством теней.
Невероятно аккуратные складки синей обёрточной бумаги, частые скрещения тугого
шпагата - каждая мелочь свидетельствует об особом, отмеченном знаком
смерти педантизме обреченного, исполняющего последний свой долг. Того, кто все
эти заметки, письма, пожелтевшие и увядшие, как и связанные с ними
воспоминания, шкатулки, наполненные чем-то важным когда-то и бесполезным теперь,
собирал, приводил в порядок, сосредоточенно паковал, а где-то на
периферии сознания в нём неотступно пульсировала мысль о будущем наследнике, обо
мне - далёком, почти чужом для него человеке, который узнает и
задумается о его кончине только тогда, когда запечатанный пакет, канувший в море
жизни, найдёт своего незнакомого адресата.
Пакет скрепляют большие красные печати с фамильным гербом моих предков по
материнской линии. Сколько я себя помню, образ племянника моей матери был
всегда окутан романтической дымкой. Кузины и родственницы, упоминая имя "Джон
Роджер", и без того уже экзотическое для меня, непременно добавляли:
"последний в роду", что звучало подобно какому-то пышному титулу, и с
непередаваемо потешной чопорностью поджимали тонкие высохшие губы, обреченные
раздувать своим старческим кашлем остаток жизни древнего угасающего рода.
Наше генеалогическое древо - в моей растревоженной фантазии возник зрительный
образ этого геральдического символа - широко простерло свои причудливо
узловатые ветви. Уйдя корнями в Шотландию, оно своей цветущей кроной осеняло
почти всю Англию, кровные узы связали его с одним из древнейших родов
Уэльса. Крепкие, полные жизненных сил отростки пустили корни на землях Швеции и
Америки, Штирии (@1) и Германии. Но пробил час - и иссох ствол в
Великобритании, а мертвые ветви поникли долу. И только здесь, в южной Австрии,
ещё зеленел последний росток: мой кузен Джон Роджер. Но Англия задушила
и этот последний!
Как свято чтил мой дед по материнской линии традиции и имена своих благородных
предков! Ничего, кроме своего лордства и наследственного поместья в
Штирии, Его светлость знать не желал! Однако мой кузен Джон Роджер пошёл по иной
стезе: изучал естественные науки, пробовал свои силы на поприще
современной психопатологии, много путешествовал, с величайшим усердием учился в
Вене и Цюрихе, в Алеппо и Мадрасе, в Александрии и Турине, постигая
тайны душевного мира у современных гуру, дипломированных и не совсем, покрытых
коростой восточной грязи либо закованных в крахмальную белизну
западных рубашек.
За несколько лет до войны он переселился в Англию. Намеревался посвятить себя
там исследованиям истоков и различных ответвлений нашего древнего рода. Что
побудило его к этому, я не знаю; поговаривали, будто бы он занят выяснением
каких-то загадочных эпизодов, странным образом связанных с одним из наших
предков. Война застала его врасплох. Офицер запаса австро-венгерской армии, он
был интернирован. Из лагеря для военнопленных он, совершенно больным,
вышел через пять лет, однако Канала так и не пересек и умер где-то в Лондоне,
оставив после себя скудное имущество, распределенное между родственниками.
Обрывки воспоминаний да этот прибывший сегодня пакет - моё имя написано прямым
чётким почерком - вот и всё, что досталось мне в наследство от моего
кузена.
Генеалогическое древо засохло, герб сломан!
Но что за плебейское легкомыслие, ведь, пока герольд не исполнил над печатью
этого сумрачно-торжественного ритуала, герб жив.
Сломан лишь красочный сургуч. И тем не менее печать сия уже никогда не оставит
оттиска.
А какой это был славный, могущественный герб! И вот я его - сломал. Сломал? И
мне опять становится стыдно, словно я сейчас пытаюсь обмануть самого себя.
Кто знает, быть может, преломив печать, я лишь освободил герб от оков векового
сна! Итак: трехпольный нессер щита, в правом лазоревом поле,
символизирующем наше родовое поместье Глэдхилл в Уорчестере, - серебряный меч,
вертикально вонзенный в зелёный холм. В левом серебряном поле,
удостоверяющем наши права на поместье Мортлейк в Мидлэссексе, - зеленеющее
древо, меж корней которого вьётся серебристая лента источника. А в среднем,
клиновидном зелёном поле над основанием щита - сияющий светильник, исполненный в
форме лампы первых христиан. Знак для герба необычный, у знатоков
геральдики он всегда вызывал удивление.
Я медлил, засмотревшись на последний, чрезвычайно чёткий гербовый оттиск. Но что
это? Над основанием щита изображен вовсе не светильник! Кристалл?
Правильный додекаэдр в сияющем нимбе! Не чадная масляная коптилка, а лучезарный
карбункул! И вновь странное чувство коснулось меня, словно какое-то
воспоминание, которое спало во мне в течение... в течение... да-да, в течение
веков, пытается пробиться в сознание.
Но каким образом в гербе оказался карбункул? Стоп, а что это за бисерные
буковки? Я беру лупу и читаю: "Lapis sacer sanctificatus et praecipuus
manifestationis"
[Сакральный камень священных и воистину чудесных манифестаций (лат.). - Здесь и
далее примечания переводчика].
Покачивая головой, рассматривал я своё загадочное открытие на древнем, хорошо
мне знакомом гербе. Такой резки печать я определенно раньше не видел! Либо у
моего кузена Джона Роджера была другая, вторая печать, либо - ах, ну конечно же:
чёткую совсем свежую гравировку спутать невозможно - Джон Роджер заказал
в Лондоне новую печать. Но зачем?.. Масляная лампа! Внезапно всё до смешного
просто встало на свои места: масляная лампа была не чем иным, как поздним
барочным искажением! Изначально же в гербе находился сияющий кристалл! Странно,
этот камень кажется мне почему-то знакомым, даже каким-то внутренне
близким. Горный кристалл! Сейчас я уже не могу вспомнить предание, которое
когда-то знал, - о таинственном карбункуле, сияющем где-то в недосягаемых
высотах.
Осторожно надламываю последнюю печать и разворачиваю пакет. На стол сыплются
связки писем, какие-то акты, свидетельства, выписки, пожелтевшие
пергаменты, испещренные розенкрейцерской тайнописью, дневники, полуистлевшие
гравюры с герметическими пантаклями, загадочные инкунабулы в
переплетах из свиной кожи с медными застежками, стопки сброшюрованных тетрадей;
далее пара шкатулок слоновой кости, набитых всевозможной антикварной
чепухой: монеты, кусочки дерева и какие-то косточки, оправленные в сусальное
серебро и золото, на дне матово отблескивают черные полированные грани -
пробы отборного графита из Девоншира. Сверху записка - твердым прямым почерком
Джона Роджера:
Читай или не читай! Сожги или сохрани! Прах к праху. Мы, из рода Хоэла Дата,
эрлов Уэльских, мертвы. - Mascee.
Кому предназначены эти строки? Видимо, всё же мне! Смысла их я не понимаю,
однако и не пытаюсь докопаться, почему-то уверенный, как в детстве: придёт
время - и всё само собой станет ясно. Но что означает "Mascee"? Любопытство
заставляет меня взять с полки словарь. "Mascee" (англо-китайск.), - читаю я, -
примерное значение: "пустяк, ерунда". В общем, что-то вроде "нитшёво".
Стояла глубокая ночь, когда я, после долгих размышлений о судьбе моего кузена
Джона Роджера придя к выводу о бренности всех надежд и радостей этого мира,
поднялся из-за стола и отправился спать, оставив более подробный осмотр
наследства на завтра. Едва моя голова коснулась подушки, я уснул.
Очевидно, мысль о горном кристалле с герба преследовала меня и во сне, во всяком
случае, я не припомню столь странного сна, как тот, что приснился мне в ту
ночь.
Сияющий карбункул парил где-то высоко надо мной, во мраке. Один из его бледных
лучей отвесно упал на мой лоб, и я с ужасом почувствовал, что между моей
головой и камнем установилась таинственная связь. Пытаясь уклониться, я
завертелся с боку на бок, однако спрятаться не удалось. И тут ошеломляющее
открытие
заставило меня замереть: луч карбункула падал на мой лоб даже тогда, когда я
лежал ничком, зарывшись лицом в подушки. И я совершенно отчетливо ощутил, как
мой затылок стал приобретать пластическую структуру лица: с обратной стороны
моего черепа прорастало второе лицо. Страх пропал; лишь слегка раздражало то,
что теперь мне уже никак не удастся избежать назойливого луча.
Двуликий Янус, успокаивал я себя, ничего особенного, просто образная
реминисценция школьной латинистики. Однако легче от этого не стало. Янус? Янус
так
Янус! Ну и что дальше? С какой-то маниакальной настойчивостью моё сонное
сознание цеплялось за это "Ну и что?..", совершенно не желая заниматься куда
более
закономерным вопросом: "Что со мной?"
Между тем карбункул стал медленно опускаться, неуклонно приближаясь к моему
затылку. Наш человеческий язык бессилен передать чувство инородности,
какой-то изначальной чуждости, которое рождало во мне это плавное,
гипнотизирующее нисхождение. Осколок метеорита с каких-нибудь неизвестных
созвездий
был бы мне менее чуждым. Не знаю почему, но сейчас, вспоминая этот сон, я
неотступно думаю о голубе, сошедшем с небес во время крещения Иисуса Иоанном
Предтечей. Карбункул уже совсем низко, над самой моей головой, его луч в упор
пронизывает мой затылок, точнее: линию сращения двух лиц. И вот ледяной ожог
разрезал мой череп пополам. Но боли не было, скорее наоборот: какое-то странное,
приятное ощущение проникло в меня и - разбудило.
Все утро я ломал голову над смыслом этого сна.
Наконец во мне шевельнулось смутное воспоминание из раннего детства о каком-то
не то разговоре, не то рассказе, а может, о собственной фантазии или истории,
вычитанной в книге, - во всяком случае, кристалл в нём фигурировал, и
присутствовал там ещё кто-то, только звали его совсем не Янус. И вот полузабытое
видение
всплыло из глубин памяти.
Когда я был ещё ребенком, мой дед сажал меня к себе на колени и негромко,
вполголоса рассказывал разные фантастические истории.
Всё, связанное в моих воспоминаниях со сказкой, сошло с коленей "Его светлости",
который сам по себе был почти сказкой. Однажды, когда я галопировал,
оседлав благородное колено, дед поведал мне о снах. "Сны, мой мальчик, - говорил
он, - наследство куда более весомое, чем титул лорда или родовые владения.
Запомни это, быть может, ты когда-нибудь станешь правомочным наследником, и
тогда я оставлю тебе по завещанию наш родовой сон - сон Хоэла Дата". А потом,
таинственно понизив голос, он зашептал мне в самое ухо так тихо, словно
опасался, что его подслушает воздух в комнате, о кристалле в одной далёкойдалёкой
стране, достичь которой не в состоянии ни один смертный, если только его не
сопровождает тот, кто победил смерть, и ещё о золотой короне с горным
кристаллом,
венчающей голову Двуликого... Мне кажется, он говорил, об этом Двуликом
хранителе сна как об основателе нашего рода или фамильном духе... И здесь моя
память уже бессильна; дальнейшее тонет в сплошном сером тумане.
Как бы то ни было, а ничего подобного до сегодняшней ночи мне не снилось! Был ли
это сон Хоэла Дата?
Ответить определенно на этот вопрос я не мог, а гадать не имело смысла, тем
более что явился с визитом мой знакомый Сергей Липотин, пожилой антиквар из
Верейского переулка.
Липотин - в городе его прозвали "Ничего" - был в свое время царским придворным
антикваром и, несмотря на свою злосчастную судьбу, всё ещё оставался
видным, представительным господином. Прежде миллионер, знаменитый специалист и
знаток азиатского искусства, он хоть и был теперь стар, неизлечимо болен
и торговал в своей убогой лавке предметами китайской старины, тем не менее весь
его облик по-прежнему пропитывало какое-то царственное достоинство.
Благодаря его всегда безошибочным советам я приобрел несколько довольно редких
безделушек. Но самое интересное: стоило моей страсти коллекционера
вспыхнуть при виде какой-нибудь недоступной редкости, как незамедлительно
являлся Липотин и приносил мне нечто подобное.
Сегодня, за неимением лучшего, я показал ему посылку моего кузена из Лондона.
Некоторые из старинных гравюр он похвалил и назвал их "rarissima" [Редчайшая
вещь (лат.)] Внимание его также привлекли кое-какие вещицы, оправленные на манер
медальонов, - прекрасный немецкий ренессанс, в котором чувствовалась
рука отнюдь не ремесленника. Наконец он заметил герб Джона Роджера и умолк на
полуслове... Когда я спросил, что его так взволновало, он пожал плечами,
закурил сигарету и - промолчал.
Потом мы болтали о всякой ерунде. А стоя уже на пороге, он сообщил:
- Да будет вам, почтеннейший, известно, что наш дорогой Михаил Арангелович
Строганов не переживёт своей последней пачки папирос. Такова суровая правда.
Вещей под заклад у него больше нет. Ничего не поделаешь. У всех у нас один
конец. Мы, русские, как солнце, восходим на Востоке, а заходим на Западе. Честь
имею!
После ухода Липотина я призадумался. Итак, настал черед Михаилу Строганову,
старому барону, с которым я познакомился в каком-то кафе, переселяться в
зелёное царство мёртвых, в изумрудную страну Персефоны. С тех пор как я его
знаю, он живёт лишь чаем и папиросами. Когда он, после бегства из России, прибыл
в наш город, всё его имущество было на нём. Правда, под верхней одеждой ему
удалось пронести сквозь большевистский кордон с полдюжины бриллиантовых
колец и золотых карманных часов. Эти не Бог весть какие драгоценности позволили
ему некоторое время вести беззаботную жизнь, не ущемляя себя в
аристократических привычках. Курил он только самые дорогие папиросы, которые
какими-то таинственными путями поставлялись ему с Востока. "Сокровища
земные дымом воскурить к небесам, - говаривал он, - по всей видимости,
единственная услуга, которую мы можем оказать Господу Богу". Потом он начал
голодать и если не сидел в лавчонке Липотина, то где-то на окраине города
замерзал в своей убогой мансарде.
Итак, барон Строганов, бывший императорский посол в Тегеране, лежит при смерти.
"Ничего не поделаешь. Такова суровая правда". Рассеянно вздохнув, я
занялся рукописями Джона Роджера.
Брал наудачу ту или иную книгу, перелистывал её, просматривал тетради...
Но чем дольше ворошил я бумаги моего кузена, тем отчетливей понимал, что
бессмысленно вносить какой-либо систематический порядок в эти разрозненные,
никому не нужные листки: из осколков уже не построишь здания! "Сожги или
сохрани, - шепнуло что-то во мне. - Прах к праху!"
Да и что мне за дело до какого-то Джона Ди? Почему, собственно, меня должна
занимать история этого баронета Глэдхилла? Только из-за того, что этот старый,
по
всей видимости подверженный приступам сплина англичанин был предком моей матери?
И всё же... Временами вещи имеют над нами большую власть, чем мы над ними;
возможно, в таких случаях они даже более живые или лишь притворяются
мёртвыми. Вот и сейчас я никак не могу заставить себя прервать чтение. С каждым
часом оно завораживает меня всё сильнее, сам не знаю почему. Из хаоса
разрозненных записей встает трагически величественный образ человека, чей
благородный дух высоко вознёсся над своим веком. Того, кто был так жестоко
обманут в своих надеждах! Вот его звезда сияет на восходе, но уже в полдень
тяжёлые тучи затягивают небосклон, и отважного первопроходца преследуют,
высмеивают, распинают на кресте, поят уксусом и желчью, и он нисходит в ад; но
именно он, вопреки всему, призван проникнуть в высочайшие таинства
небесные, доступные лишь самым благородным, самым несгибаемым, самым любящим
душам.
Нет, судьбу Джона Ди, позднего отпрыска одного из древн
...Закладка в соц.сетях
