Жанр: Триллер
Рассказы
...,
что комната та мала, и стоят в ней платяной шкаф, кресло, торшер и кровать,
после чего совсем не остается места кому-нибудь еще жить.
Лидия Михайловна взяла Петину тетрадку и, мельком пробежав глазами по
написанным нотам, улыбнулась чему-то своему, отпила кофе и плавно взмахнула
рукой, показывая Пете на пианино. Он повернулся к нему на стуле, открыл
крышку, перевел дыхание и стал неуверенно играть, играть в то утро было
неловко, чем дальше он играл, тем неувереннее себя чувствовал, ошибок вроде
бы он совершал не так много, но ему самому не нравилось, как он играл, а
вскоре стало так неприятно, что захотелось прекратить, Лидия же Михайловна
особенно не волновалась, останавливала его не чаще, чем обычно, просила
переиграть короткие фрагменты, пила свой кофе, смотрела между раздвинутыми
шторами в окно, где чисто голубело подернутое облаками небо, негромкий,
ломающийся звук выходил из инструмента и катился в утренний воздух, Петины
друзья уже вышли на истоптанную траву футбольной площадки, Генка встал на
ворота, пришли противники - ребята из соседнего двора, а звук все ломался,
все не хотел жить на солнечном свету, как трудно было вдохнуть в него
певучую жизнь, в этот простой звук, наконец он окончился, Лидия Михайловна
придвинула второй стул и теплым, ласковым голосом стала объяснять Пете его
ошибки, он плохо слушал, она наигрывала отдельные места, небрежно, одной
рукой, и клавиши пели у нее, пели не все полностью, но напевали, как живые,
будто знали мелодию в точности, но ленились произносить каждый звук, Петя
не верил, что когда-нибудь сможет так, он чуть не плакал, следя за светлой
рукой Лидии Михайловны, за ее гибкими пальцами, на одном из которых сверкал
искоркой тонкий перстенек, она наигрывала и подпевала голосом, она смеялась
без смеха, она смеялась глазами, а потом вдруг остановилась на полуслове,
глядя на свою изогнувшуюся над клавишами руку, кисть была как птица,
заснятая быстрым фотоаппаратом в момент полета, разведенные в стороны
пальцы помнили последний звук, он таился в них, был нарисован ими, она
улыбнулась и сказала:
- Ты знаешь, Петя, я, кажется, забыла вчера купить соль.
Она отняла руку от пианино, встала со своего стула и ушла на кухню,
потом сразу вернулась.
- Да, так и есть, - грустно сказала она. - Забыла. Посиди минутку, я
схожу к соседке, попрошу у нее. Если хочешь, можешь выйти на балкон,
посмотреть, там у меня еще анютины глазки растут. Я сейчас вернусь.
Лидия Михайловна ушла, и в квартире наступила полная тишина, только
тихонько жужжали мелкие мушки под погашенной люстрой, видимо, люстра не
совсем еще остыла, и чуткие существа грелись ее потусторонним теплом, не
требуя большего. Петя тоже смирно сидел на отведенном ему стуле и смотрел в
окно, там небо становилось все прозрачнее, открывая в себе натуральную
синеву, освещенные солнцем деревья перед соседним домом шумели от
налетевшего ветра, небо отражалось также в элементе стекла, входящего в
книжный шкаф Лидии Михайловны, и теперь за стеклом Петя мог рассмотреть
идущие с запада облака, которых в окне еще не было видно. В шкафу стояло
множество книг, перед ними красовались порой маленькие вазочки или тонкие
бронзовые статуэтки, покрытые налетом пыли. Пете почему-то стало вдруг
страшно в чужой, заполненной солнцем квартире, эта прозрачность, эта
ясность показались ему вдруг признаками чего-то иного, чего он никогда не
знал. Небо входило в окна сквозь стекло, как вода, проникающая в тонущий
корабль, похоже было, что весь дом вот-вот накренится, птицы будут залетать
в комнаты, пианино станет играть без рук, нежно катя шлифованные клавиши,
откроются новые выходы в стенах, и за ними будут зеленеть юные рощи,
просвечивая белизной берез, и жить тогда надо будет совсем не так, совсем
по-иному, как жить Петю никто не учил.
Пете показалось, что оно уже началось, наплывание неба, и Лидия
Михайловна несомненно знала, что начнется, и потому именно ушла, он
оглянулся через плечо, где оставлена была открытой дверь в коридор, и
увидел, что Лидия Михайловна стоит на пороге и молча смотрит на него
обычным своим ласковым взглядом, но от ее молчания и от самой неожиданности
ее появления Петя чуть не вскрикнул, ему тут же стало стыдно, ведь он
испугался невесть чего, тем более, что Лидия Михайловна улыбнулась и вошла
в комнату, будто ничего и не произошло.
- Ни у кого соли не было, - весело пожаловалась она. - Пришлось на
первый этаж идти, к Песковым. Зато смотри, какую они мне дали, - она
присела на стул и развернула на коленях сложенный газетный листок. Внутри
была самая обычная поваренная соль, какой любила посыпать хлеб сестра
Генки, того, что стал на ворота, а еще такую соль Петя видел в школьной
столовой. Лидия Михайловна же нашла в этой соли нечто совершенно особенное,
она откровенно любовалась ею, проводила пальцем, оставляя бороздку, и
кристаллики с шорохом оползали с кучки на газету. - Совсем друг друга не
держится, - с какой-то светлой нежностью вымолвила Лидия Михайловна, - а
какая прозрачная, ты понимаешь, Петя, это же настоящая, это небесная соль.
В ней солнце задерживается, оттого она такая жгучая. А ты на балкон так и
не выходил? - вдруг отвлеклась она, и улыбнулась немного виновато. -
Пойдем, я тебе анютины глазки покажу. Сейчас, я леечку возьму, полью их
заодно.
Лидия Михайловна отправилась на кухню за леечкой, а Петя встал со
стула и подошел к балконной двери. В ящиках действительно росли лиловые
цветочки, да еще немного маргариток, а с дальней стороны балкон был закрыт
листьями винограда, среди которых розовели неразрывные таинственные
сухожилия лоз.
- Ручку вниз, - посоветовала сзади Лидия Михайловна. Петя отворил
балконную дверь и ступил на сухой бетонный пол, немного посторонившись,
чтобы Лидия Михайловна могла пройти к своим анютиным глазкам. В углу
балкона стояли еще какие-то ведра и обшарпанный низенький стул.
- А воздух сегодня какой! - мечтательно вздохнула Лидия Михайловна, -
Чудесно.
Она не прошла вперед, чтобы полить цветы, у нее вообще не было в руках
лейки, вместо этого она ласково обняла Петю сзади за шею и закрыла ему рот
и нос мягким платком, от которого сильно пахло лекарством. Петя хотел было
вырваться, но Лидия Михайловна прижала его затылком к своей теплой груди,
всем телом своим оттеснила его к балконной стене, и тут облака пошли в
Петю, как пена на выпиваемой воде, он потерял силы и сел на маленький стул,
а потом и вовсе перестал что-нибудь чувствовать или понимать. Глаза Пети,
не мигая, уставились в небо, и в них Лидия Михайловна сразу увидела две
своих крошечных тени, она положила платок на грудь мальчика и, развернув
пакетик с солью, посыпала ею его раскрытые светло-серые глаза. Потом она
склонилась над Петей, стирая ладонью волосы с его лба, и крепко прижалась
губами к его правому глазу, просто потому, что он был к ней ближе. Раскрыв
рот, она что было силы всосала глаз, он ушел с чмокающим звуком, и когда
уже был во рту Лидии Михайловны, она пустила вход зубы, чтобы перекусить
некие нити, связующие мертвое и живое, или, иначе, ощущения вкуса и любви,
на закинутое назад лицо мальчика тихо потекла мелко пузырящаяся светлая
кровь, Лидия Михайловна легко проглотила глаз и, чуть повернув Петину
голову, так что кровь пролилась через скулу и закапала на пол, натужно
всосала и второй, проглотила, облизнула губы и, осторожно подняв мальчика
под мышки, словно боясь разбудить, потащила в комнату, ноги Пети волочились
по коврам, в ванной Лидия Михайловна нагнула Петю капающим лицом в раковину
и быстро перерезала ему сбоку шею опасной бритвой.
Едва струя горячей крови ударила в дно раковины, Лидия Михайловна
подставила под нее выпрямленный указательный палец, чтобы попробовать
температуру, а убедившись, что она достаточна, помыла руки под струей,
пользуясь хорошим французским мылом, не от излишней жестокости, а просто
потому, что в доме уже пять дней как перекрыли горячую воду.
Илья Масодов
Там
Там, в полумраке, у непроницаемой шторы, вертикальной линией
открывающей узкое видение ночного пространства, неестественного,
безжизненного света белых фонарей, под которым не дышат листья, не
распускаются цветы, там, в полумраке, я прижал тебя к стене и взял рукой
сзади за волосы, я поцеловал тебя в лицо, покрытое серой тенью тюлевых
отметин, как будто пропаутиненной пылью, я поцеловал тебя в трепетную
мягкость лица, ведь ты все время боишься, даже смеясь, я взял тебя сзади
рукой за волосы, на ладони своей чувствуя теплую дыньку твоей головы, я
сжал пальцы, потянув твои волосы, мой волшебный шелк, и ты сразу открыла
рот, слабое, влажное дыхание коснулось меня, ты убрала руки за спину, о, я
целую вечность мог бы стоять на коленях перед тобой, если бы лишь она была
знакома тебе - вечность, но ты живешь в ином мире, потому взрослые и не
понимают детей, дети приходят с других планет, дети - посланцы
потустороннего, спящие в наших домах, у них совсем другие желания и
страсти, то, от чего я схожу с ума - тебе безразлично, и все же, и все же
когда-нибудь ты превратишься в маленького взрослого человека,
самовлюбленного и жадного, ты превратишься в вещественное, ясный свет
исчезнет из твоих глаз, растворится во влаге слез, ты захочешь обычного,
того, чего хочется мне, ты заговоришь на моем языке, ты сможешь понять
меня, сохранить мою тайну, но не жди тогда, не жди от меня любви, она
навеки заточена под водами ночных небес, там, где ты сейчас, там, куда ты
боишься войти, только стоишь на пороге, не зная даже, зачем пришла, вот я
сжал пальцы, стягивая твои волосы, тончайшие нити, и ты раскрыла рот, ты
дышишь на меня, потому что не можешь не дышать, смертельная жажда неведома
тебе, ты покорно терпишь свое детство, бледные ночные фонари светят в лицо,
ты убрала руки за спину, потому что ничего не можешь сделать, ты
беззащитна, бесправна, тебя постоянно мучает страх, и ты так хочешь, так
хочешь вырасти, чтобы самой открыть дверь м выйти на улицу, там будут ждать
тебя повзрослевшие подруги, и теплый рассветный ветер ударит в лицо, всем,
что есть счастливого на свете, Обещанием, и все вы пойдете в большой город,
чтобы жить там до смерти, и каждый день будет вставать солнце в твоем окне,
пока ты не поймешь, что этого нельзя изменить, пока не шепнешь ты солнцу:
хватит, брось издеваться надо мной, и тогда я вернусь к тебе во сне, ты
будешь лежать в кровати, я вернусь, подсуну руку тебе под голову, возьму
твои волосы, уже не такие тонкие, как раньше, и ты откроешь рот, но не
станешь дышать, потому что жажда смерти придет к тебе, и нельзя дышать,
когда глотаешь, сколько я тебя учил, ты откроешь рот и сомкнешь веки, чтобы
не видеть, так делают взрослые, дети не закрывают глаз, ты сомкнешь веки и
опустишь руки вниз, чтобы не мешать, но что мне тогда в тебе, что убивать
тебя, ведь ты уже давно будешь мертва, духи твои будут запахом смерти, и
лак на ногтях - радужным признаком разложения, а бусы на шее, кольцо на
безымянном пальце, заколка в голове - праздничными украшениями похорон, как
венки, красивая и мертвая станешь ты лежать в гробу, но это уже другая
история, ее я продолжу в другой раз, не стану никого утомлять, а сейчас я
хочу прижаться ухом к твоей груди, чтобы услышать, как бьется сердце, этот
тайный стук, неразгаданная пульсация жизни, что для тебя слова, ты не
различаешь их, глупо каяться, прощения просить, зачем оно тебе, ты
понимаешь только язык боли, язык слез, сладких конфет, разноцветных
фломастеров, всему остальному ты подражаешь, чтобы поддерживать контакт, я
прижму голову к твоей груди, к твоему животу, и ты залезешь мне босыми
ногами на плечи, ты всегда делаешь так, ты повиснешь в ночном воздухе,
между небом и твердью, не закрывая глаз, и это есть настоящее, то, что тебе
действительно нравится, висеть в темноте, это и есть твоя жизнь, висеть в
темноте, за вертикальной полосой фонарного света, не стоять, не лежать, не
летать, висеть, неподвижно, тайно стуча сердцем, тихонько, так, чтобы никто
не услышал, в шелесте ночной листвы, это и есть твоя жизнь, залитая вместо
воздуха тем, чего я боюсь, в существовании чего не могу себе признаться, а
ты ходишь там, по тягучим садовым лабиринтам моих кошмарных снов, ты видишь
там то, что стоит за моей спиной, но шея моя превратилась в кусок дерева,
чтобы я не обернулся, ты висишь в огромной зале, на твердой стене, в
шелесте ночной листвы, как маленькое древнее божество, снова и снова
начинающее жить, терпеливо доказывающее свое бессмертие.
Илья Масодов
Ларинголог
Я схватил девочку сзади за волосы и ударил головой в стену. Волосы у
нее были длинные, мягкие, голова мотнулась на лету к стене, как дыня в
сетке. Рванувшись вперед, она упала, глухо стукнула об пол сумка со
спортивными принадлежностями. Под мышки обхватив ее грудь, я поволок свою
добычу в темноту, за мусоропровод, а во мне все звучал тот волшебный,
исчезнувший звук, с каким ее голова встретила камень, звук, с которым ничто
не сравнить, в нем и шорох обсыпанной штукатурки, и короткий хрящевой хруст
детского черепа, и мягкий, нежный удар разбиваемого в кровь рта. Ударить
девочку головой в стену - это, скажу я вам, надо уметь, чтобы все
получилось как надо, а мне была важна скорость, у меня не было времени, она
готовилась вызвать лифт, загорелась бы кнопка, глаза ее привыкли бы к
темноте, она могла бы увидеть такое страшное, таинственное, то, что ей
запрещено видеть во веки вечные, то, отчего ни один луч света не должен
проникнуть в ее чуткие глаза, короче - меня. Подумать только, это маленькое
существо могло бы увидеть меня, и что бы она подумала при этом, кем бы
назвала, кто знает, да это и не так страшно, страшно же, что я отразился бы
внутри нее, а что отразится раз, останется навечно, и никакой кровью,
никакой зверской жестокостью, никакой низостью не стереть этого потом,
потому что отражение есть словно рисунок на сфере высшего бытия, видимость
его исчезает, но отпечаток хранится вечно где-то там, в запредельности,
откуда мы с тобой родом. Нельзя ей было увидеть меня, провести взглядом, но
никак не увидеть, никак не понять, что это такое - я, да и как можно сметь
это понять, осознать своим мозгом маленьким, чувствами своими
нераспустившимися коснуться, я тебе сейчас коснусь, шептал я за
мусоропроводом, прижимая к себе теплое, обморочное детское тело, я тебе
покажу, как плохо быть любопытной. Сумку ее я тоже притащил, чтобы не
валялась на дороге, и она постоянно била меня по ногам какими-то там кедами
или еще чем, теперь я ее опустил в угол, дышал тяжело, от смятения чувств,
прижимая девочку к себе спиной, трогал руками ее лицо, приоткрытый рот,
мокрый от крови, нос, веки, щеки, уши. На ушах были маленькие серьги, как
твердые металлические прыщики. Трогал я ей лицо и представлял, как оно
ударилось в стену, где ей было больно, штукатурку вытирал. Как она
мотнулась в моей руке, даже простая физика природы искусственно
невоспроизводима потом, за что не дергай, а все тебе не волосы с детской
головой, и ощущение не то, да и звук не тот. Об стену, о меловую стену,
белую, как луна, уходящую ввысь пустым колодцем желаний, нужно было ударить
тебя головой, вперед лицом, чтобы ты забыла о своей жизни и вспомнила о
моей любви. Налетев ртом на стену, ты стала моей, думал я там. Всегда
теперь ты будешь моей, думал я.
Пальцы мои улавливали мельчайшие топографические нюансы ее лица, я
углублял их в щеки девочки, деформировал ей носик, осторожно подтягивал
кверху веки, проводил подушечками по едва различимым бровям, ее же волосы
клал я ей на лицо, легкие шелковистые пряди неземного происхождения, иногда
отворачивал ухо, словно мог разглядеть самими руками в темноте написанные
на его обратной стороне знаки. Но особенно занимал меня ее рот, разнимая,
заворачивая ей губы, я нажимал на подбородок, чтобы его открыть, цеплялся
пальцами за зубы, она дышала, ничего не понимая, была без сознания, но
дыхание ведь находится выше сознания, ничто так не пугает меня, как
дыхание, оно подобно ходу живых часов, воплощению времени, медленно
съедающего обворожительное детское тело, оно не дает красоте застыть,
навсегда отпечататься в зрачке Вселенной, стать вечной, завершив тем самым
замысел Творца, оно существует помимо, за пределами, вовне, тебе вредно
дышать, воздух отравлен ароматом роз, ароматом чувственной любви и смерти,
ты не должна дышать, моя прелесть, если хочешь стать вечной. Я искал
пальцами у нее во рту источник жизни, язык, мягкий, как слива в теплом
компоте, небо и горло, дыхание шло оттуда, изнутри, как обычно, язык
пульсировал, висок пульсировал, какая электрическая была у тебя пульсация,
я нащупал твои гланды, два слизистых горячих бугорка, вот это мне и было
нужно, как опасался я, что какой-то другой, мерзкий врач уже, упаси Боже,
светлый, светлый Боже, взял их и выдрал своими щипцами, ааа, я знаю, как
это происходит, отвратительные демагоги, подлые развратники, ааа, я знаю,
что вы делаете с детьми, привязав их к стульям, взяв за голову цепкими
когтями, как хищные птицы, заглядываете вы внутрь, и даже обманутые
родители случается сами помогают вам держать собственных детей, "подержите
дочку за руки, крепче, крепче держите, она не должна дергаться!", не должна
дергаться, она не должна дергаться, несчастный ребенок, это должно быть ей
сделано, должно быть над ней произведено, держите ее крепче, пока я ей это
делаю, за руки, за плечи, головку ей подержите, шире рот, шире рот! Вот так
они, сволочи, лишают их девственности, невинных детей, которые и понятия ни
о чем не имеют, они не знают даже, что такое эти самые гланды, и зачем они
есть, а бывает, и под наркозом, в бесчувственном состоянии, и родители
присутствуют, дааа, это вдвойне сладостно, прямо у них на глазах! Прямо у
них на глазах войти с железом в мягкое лицо ребенка, войти через рот,
нагло, бесстыже, и вырвать из него кусок, с кровью, с болью, это вам не
перепонка какая-нибудь в заднице, из горла вырвать, из живого дыхания,
смотреть в эти детские, расширенные от ужаса, поведенные болью глаза,
нееет, те, кто делают это под наркозом - просто идиоты, нееет, без всякого
там наркоза! Я, собственно, рвал только у девочек, да так их запугивал, что
в обморок падали, а только она отвалится, только глазки заехали - тут и
рвать! Тут и рвать, настоятельно рекомендуется, тут и рвать, в этот самый
момент, когда гаснет от боли и ужаса детский разум, тут она моя, моя, а
родители стоят рядом, тупые скоты, за руки ее держат, а можно уже и не
держать, она уже не бьется, отвалилась, обмерла, а я ей уже делаю, что не
надо, прижал ее и делаю, впился ей в рот, и не видит никто, что же я там
творю, какой разврат, а когда кровь, кровь когда брызнет, в пальцы, тут уже
держись, зубы сцепишь бывало, а выть так хочется, зверем диким, это ж
невиданное, невыразимое, это ж божий дар! Дернешь, и все тело дернется, а
как орут бывает, взахлеб, и правильно, насилие ведь неприкрытое, и родители
помогают, не защитят свою доченьку от злого дяди, тупые скоты, терпи,
говорят, терпи, заинька, а заиньке больно, страшно, ой, как больно заиньке,
уж я-то знаю, уж я-то стараюсь побольнее сделать, а они ей - терпи,
заинька, а она уже, несчастная, и кричать не может, давится только, я в
такие моменты в глаза им, зайкам, гляжу, взгляд у меня жуткий, колодезный,
ох и боятся же они, несчастные, а помню, как жмутся, когда приводят, ой,
когда приводят, как жмутся, дрожат как, обманывают их, говорят: дядя только
посмотрит, дядя только в ротик посветит, кааак же, дядя посмотрит в глазки,
и после этого они уже понимают, все понимают, и спасенья им нет, и бывает,
потупится эдак и пойдет на кресло, на трон свой простенький, как на
электрический стул, бледная вся, сядет, на колени смотрит, поцеловать ее
хочется, юное еще создание, а какая отрешенность, как у взрослой женщины,
на мол, делай со мной, что хочешь. Но таких мало, а то все бьются, ножками
упираются, попкой толкаются, кусаются, верещат, не хочу, не хочу, пустите,
да кто ж тебя пустит, мышка ты моя ненаглядная, кто ж тебя пустит, нееет,
посадят, посадят на креслице, сколько не кривись, головой не мотай, и слезы
тебе не помогут, все лицо в слезах бывает, дрожит, задыхается, не знает,
что ей еще сделать, такая безысходность, плачь не плачь. А есть такие, что
верят, до последнего, несмотря ни на что, дурочки доверчивые, ах, как
сладко обмануть, успокаивающе так раздвинуть ротик, а потом кааак впиться
крючком, в самое горло, как рыбку подцепить, под жабры, и потащить, отдай,
отдай душу свою невинную, забейся, забейся, крошка, ты уже моя, моя, моя!
И вот, в темноте того забытого Богом парадного, за тем мусоропроводом,
от которого больше всего воняло раскисшими картофельными очистками, я
нащупывал у нее в глотке нетронутые нежные бородавочки, я трогал их, как
струны, маленькие образы вещества жизни, двухполюсной магнитик, батареечку
ее трогал, мимо проползали люди, шаркая туфлями по ступеням, с трудом
переставляя свои кривые ноги, цепляясь за перила, неразличимые в темноте,
гадко пахнущие духами женщины тащили наверх сумки с покупками, напрягаясь и
сдавленно дыша, хрипя, черными тенями проползали старики, пораженные
многочисленными болезнями, прогнившие, поросшие панцирной коростой, они
проползали, как раки, скребя руками о стены, они рвотно кашляли, задыхаясь,
а я в эти минуты прикасался к запретному, к прекрасному, к вечному, к тайне
мира я прикасался, там, за мусоропроводом, лифт выл, передергивая железные
канаты, стуча колесами, он перевозил тех, кто уже не мог идти, в его кабине
стояли мертвые, они поднимались вверх, хотя им давно пора под землю, но они
поднимались вверх, как всплывающие утопленники, чтобы существовать в своих
логовах, пугать живых, наводить ужас, смердеть, помадится, мазать рожи
кремом подобно отвратительным обезьянам, они всползали из-под земли, они
всползали из провалившихся могил, с дробным топотом проносились в темноте
их мертворожденные дети, за стеной кто-то выл, заунывно, с перерывами, там
кого-то истязали, он выл жутко, этот человек, но терпеливо, для него
начинался обычный вечер, начиналась обычная ночь, что повторяется каждый
день, изо дня в день, он давно привык, и выл уже не от боли, а только от
безысходной тоски. Этот жуткий вой был для меня музыкой, как плеск
набегающего на песок прибоя, он оттенял мой восторг, все вокруг оттеняло
мой восторг, все вокруг было черной бумагой, на которую я клеил тем
волшебным вечером цветные аппликации, а я что-то еще говорил, да-да, теперь
вспоминаю, я еще и разговаривал, неслышно, непонятно самому себе, слова
срывались с моих уст, как золотые, фольговые листья, я говорил с ней, и она
запоминала, я гладил ее, я трогал ее батарейку, я говорил с ней, и она
запоминала мои слова, все мои слова до единого, чтобы в точности их
передать.
Поділитися у соцмережах
